Волшебное настроение

Наталья Нестерова. Двое, не считая призраков

Не стой над моею могилой в слезах.

Меня здесь нет, и я не прах.

Надпись на могильном камне

Часть первая

АНТОН СКРОБОВ

ПРЕДЫСТОРИЯ

Таня и Антон чистили зубы и полоскали рот. Час назад они уже совершили гигиенические процедуры — в плановом вечернем порядке. Теперь им пришлось делать это второй раз, в наказание за плохие слова и под строгим присмотром мамы, которой звук телевизора не помешал уловить, что в детской разгорелась подушечная война. Мама отложила вязанье и пришла к ним. Несколько секунд слушала обмен комплиментами: «дура — сам придурок, дебил — вонючка, гадина — червяк навозный»… Наблюдала за полетом постельных принадлежностей и игрушек, попадавших точно в цель, то есть в лицо сына и тут же в физиономию дочери, по причине близкого расстояния между кроватями. Мама встала на линию огня и противно-строгим голосом, когда строгий, ее голос всегда противный, крикнула:

— Прекратить! Это еще что такое!

Даже не разобравшись, кто зачинщик и виновный, сразу потащила деток в ванную сдирать с языков и зубов следы бранных слов.

Семилетняя Танька, дылда, на голову возвышается над раковиной. А пятилетний Антон подбородком елозит по мокрому холодному краю раковины. Танька незаметно пинает брата ногой и цедит, отвернувшись от мамы, белыми пенистыми губами:

— Кретин!

У Антона изо рта вырывается фонтан зубной пасты, обильно разбавленный слюной, и он вопит:

— Скотина гадская!

— Так, — сердится мама, — значит, не хотите успокоиться? Хотите, чтобы плохие слова навечно у вас во рту остались? Тогда будем их глотать. Рыбьим жиром запивать. Каждому по ложке!

— Она первая! — Голос у Антона дрожит от подступивших слез. — Танька первая обзывалась! Сволочь!

— Две ложки! — Мама неумолима.

Она поворачивается и успевает увидеть обидную рожу, которую Танька брату скорчила.

— А тебе, как старшей сестре, которая должна хороший пример показывать, — три ложки!

Антон шмыгает носом, втягивая не успевшие пролиться слезы. Теперь плакать нечего — справедливость восторжествовала, Таньке хуже досталось.

Рыбий жир — самая отвратительная вещь на свете. Проглотишь его — и уже ничего не хочется, даже Танькиной смерти. Антон часто думал: почему рыбий жир не используют как смертельное оружие? Им, например, армии противника можно поливать или секретные тайны у шпионов выпытывать. Однажды Антон с сестрой поделился, у них тогда мирный период был, кивнул на экран телевизора, где носились бойцы и стреляли.

— Я бы на плохих рыбьим жиром, из шланга. Вж-ж-ж… и готово.

— Тогда бы кино быстро кончилось, — разумно заметила Танька.

Она права. Рыбий жир в больших количествах способен убить жизнь на планете Земля в считаные мгновения.

Вот и сейчас, после тошнотворного наказания, ни у Антона, ни у Таньки нет настроения ругаться. С помощью мамы привели кровати в порядок, накрылись одеялами. Мама присела у Танькиного стола. Танька в школу ходит, ей стол полагается — предмет острой зависти и регулярных налетов Антона.

— Итак? — спрашивает мама. — Какова причина боевых действий?

— Как она, так мечтает, — бурчит Антон, — а как я, так — нет.

— Что делает? — не понимает мама.

— Мечтаю-у-у! — гордо и вызывающе нараспев тянет девчушка.

— Потому что ду… — Антону хочется сказать «дура», но рыбья отрыжка напоминает о каре за плохие слова, — ду… думать, — выкручивается он, — не умеет. Думать — это когда кто-то внутри твой головы твоим голосом говорит, — поясняет он.

— Ой, удивил! — ехидно кривится Танька. — Думать и мечтать совершенно по-разному надо.

— О чем же ты мечтаешь? — спрашивает мама дочь.

— Как будто я принцесса или королевна, — хвастается Танька. — У меня платьев много, и карета, и замок, озеро с лебедями и балы, балы!..

— Было бы странно, — мама ласково улыбается Антону, — если бы ты, сынок, тоже мечтал стать принцессой.

— А он танкистом не мечтает, водолазом не мечтает, даже космонавтом — никем! — доносит Танька. — Скажи, что не так?

Антон обреченно кивает и смотрит с надеждой на маму.

— Просто ты еще маленький, — успокаивает она.

— Я в его возрасте, — не унимается сестра, — мечтала участвовать в детском эстрадном конкурсе, как я на сцене пою с микрофоном, а все аплодируют, аплодируют…

— Гадина! — шепчет Антон, уткнувшись лицом в подушку.

Мама решила, что он плачет, подсела, гладит по спине:

— Не расстраивайся, мой хороший! Ты обязательно научишься мечтать. Подрастешь и будешь мечтать.

— А если не научусь? — допытывается Антон.

— Тогда в твоей жизни случится что-то совершенно необыкновенное и волшебное.

* * *

Мечтать Антон так и не научился. Сестра, в добром расположении духа, его жалела и пыталась обучить нехитрой науке.

— Допустим, летчик! — шептала она с соседней кровати. — Ты летчиком хочешь? Закрой глаза и представляй. Вот ты в костюме, весь кожаный, тебе дают шлем, ты идешь по аэродрому, ветер треплет твои волосы и приятно холодит мускулистую спину…

— Я же в шлеме и в коже?

— Не перебивай! Воображай дальше. Вот ты подходишь к винтокрылой машине, все вокруг отдают тебе честь, ты забираешься в кабину, крутишь баранку и взлетаешь в небо…

В самолете нет баранки, хочется сказать Антону, но он молчит, изо всех сил жмурится… Нет, ничего не видит!

— Получилось? — Танька приподнимается на локте. Антон качает головой.

— Урод! — Сестра падает на подушку. — Ну хоть что-то у тебя стоит перед глазами?

— Все темно и серо, как выключенный телевизор. — Антон делает вид, будто не услышал «урода». — Давай еще раз попробуем?

— Ладно, — великодушно соглашается Таня. — Теперь ты ниндзя, неуязвимый японский супермен, весь в черном…

Безуспешные попытки разбудить у него воображение они бросили, когда Антону исполнилось тринадцать лет, Татьяне соответственно пятнадцать. Антон прекрасно существовал и без воображения, а Танька теперь решительно отказывалась делиться своими мечтами. Пророческое предсказание мамы о волшебных событиях тоже стерлось в памяти.

Но они все-таки случились.

ГАЛЛЮЦИНАЦИИ

Антон старательно обходил лужи. Почему во всем мире асфальт защищает от грязи, а у нас распределяет ее по коварным ловушкам? Новые туфли, двести долларов пара, промажешь — плакали баксы. Ботинки намокнут, а высохнув, скорчатся, как горбушки бородинского хлеба. Хлеб он, кстати, забыл купить. Есть ли в доме еда? Кажется, в морозильнике сардельки завалялись и брикет фарша полгода каменеет. Еще столько же пролежит, размораживать его и лепить котлеты недосуг.

Освещение между домами только то, что льется из окон. Частоколы и зигзаги пятиэтажек, детские площадки, шеренги гаражей-ракушек — здесь ориентируются лишь аборигены. Пришлые могут часами кружить в поисках нужного дома. Лена, последняя пассия Антона, две недели назад, воскресным утром, вышла сигареты купить. И не вернулась. Он телефон отключил, чтобы не названивала и маршрут не выспрашивала. А без лоцмана и точного адреса найти его дом в силах только чемпион по ориентированию на урбанистической местности. Лена — не чемпион. Милая девушка, приятная во многих отношениях. Но уж больно серьезная и правильная. Пальчики и кончик носика холодные, губки строгой складочкой, любовью занимается сосредоточенно, будто диссертацию набело перепечатывает. В трусах и с голым пузом при ней не пошастаешь. Антону же хотелось воскресного расслабона — в семейных трусах на диване с газеткой, с глупым боевиком по телику и без умных речей о разнице аудиального и кинесетического типов восприятия вербальной информации. Словом, Леночка ушла и сгинула. Отыскивать ее, каяться, извиняться Антон не торопился.

Он долавировал до своего подъезда. Как обычно, рядом прогуливалась Ирина Сергеевна, соседка с первого этажа. Антон поздоровался.

— Поздно работаешь, — отозвалась соседка. — Деньги, наверно, гребешь?

— Лопатой, — подтвердил Антон.

— У порога яма, — предупредила соседка, — сантехники сегодня выкопали, а зароет Пушкин. Не провались!

— Спасибо! — поблагодарил Антон.

Пиликнул кодовый замок, железно звякнула за спиной Антона дверь, и он резко затормозил у почтовых ящиков.

Ирина Сергеевна полгода назад преставилась. Умерла то есть, деньги на похороны собирали. Перепутал! Хорошо, по имени не обратился! И голос как у нее! Впрочем, все старухи друг на друга похожи, как вялые помидоры.

Антон жил в родительской двухкомнатной квартире. Танька на втором курсе института выскочила замуж. После смерти отца мама к ней переехала, помогала внуков воспитывать. Антону исполнилось тридцать, когда мама погибла под колесами автомобиля пьяного подонка. Сейчас Антону тридцать пять. Пятилетка без маминых инспекторско-санитарных набегов, хозяйство немудреное и откровенно запущенное.

Но сейчас, едва открыв дверь, он унюхал запах, который бывал после маминых визитов. Хлорно-лимонный дух моющего средства, аппетитный аромат борща и запах… отсутствия запаха застарелой пыли.

Антон вошел в квартиру. Так и есть, чистота, порядок, постель убрана, подушки на диване в шеренгу, на плите кастрюли с едой, в ванной на веревках белье сушится. Ай да Танька! Что это на нее нашло?

Нажал кнопку автоответчика на телефоне. Леночка лениво-деловым тоном:

— Кажется, ты мне звонил? Прости, не могла ответить. Сделай еще одну попытку. Целую!

Хитрость белыми нитками шита. Женская гордость не позволяет завопить: «Ты меня бросил?», окольными путями добирается к его телу.

От Таньки сообщений не было. Антон набрал номер сестры.

— Милая! — с искренним чувством благодарности, замешенным на удивлении, проговорил он. — Ты настоящий друг, товарищ и брат! То есть брат — это я, и я люблю тебя всеми клетками своего истерзанного сердца.

— Денег надо? — осадила сестра. — Сколько?

— Не надо денег! Я хочу выплеснуть на тебя цистерну признательности. Танька! Спасибо!

— За что?

— За уборку, готовку и скромный сестринский подвиг. Танька, а как часто ты его можешь повторять?

— Пьешь? — ответила сестра вопросом на вопрос. — В алкоголика превращаешься? Не женился вовремя, теперь сопьешься.

— Трезв как младенец. Ты же у меня сегодня была? Порядок навела, квартиру вылизала, борщ и, — Антон поднял крышку над сковородкой, — и, пожалуйста, котлеты…

— Проспись! У меня дети гриппуют, третий день из дома не выхожу, хотя на работе завал.

— Хочешь сказать, ты ко мне не приезжала и… и ничего тут не делала?

— Докатился! Альфонс! Бабы с тобой стираными портками расплачиваются, а ты даже не догадываешься, кто именно!

Танька бросила трубку. Антон опасливо огляделся. Он, конечно, не альфонс, а также не монах и не эксплуататор женского труда. К попыткам обустроить его быт относится как к мягко накинутой на шею петле. Еще не дернули, не повесили на перекладине под названием ЗАГС, но петельку затягивают, стульчик из-под ног выпихивают.

Кто же здесь похозяйничал? Ключа ни у кого, кроме сестры, нет. Да и представить, что какая-нибудь из знакомых девушек пустилась в авантюру — сняла слепки с ключей, явилась сюда со швабрами и моющими средствами, невозможно. Нет среди его подружек такой тимуровской отличницы. А следы ее подвига есть! Вот под бутылкой с подсолнечным маслом еще утром жирное пятно толщиной в палец красовалось, а ныне отсутствует. И остальное…

Антон еще раз обошел квартиру, заглядывая во все углы. Ему стало нехорошо. На земле нет человека, который бы именно так подвязывал лентой занавески, расставлял фужеры в серванте, стирал полиэтиленовые пакеты и лепил их на кафель сушиться. Никто, кроме мамы… Танька пакеты давно не стирает…

Затренькал телефон, Антон ответил.

— Здорово, старик! Это Витек Федоров. Давно не виделись. Ты как? Нормально, — пролепетал Антон.

Витек поболтал о мелочах, вспомнил о книге, которую забыл вернуть. Сказал, что книга завалилась за другие на стеллаже, третья полка снизу. Пусть Антон к его маме наведается, она отдаст. Пожелал здравствовать и отключился.

Антон дико смотрел на телефонную трубку, потом отбросил ее, точно трубка раскалилась.

Витя Федоров утонул в речке, когда они закончили десятый класс. Сдал экзамены в институт, поступил и… На кладбище весь класс пришел, девчонки рыдали…

Почему он не осадил этого кретина? Не сказал: «Розыгрыш не удался!» Струхнул, а тут еще в квартире… Нет, не галлюцинации же это? Тогда что?

Антон бросился в комнату, дрожащими руками вытащил том энциклопедического словаря, мял листы, отыскивая статью «Галлюцинации».

«Обман чувств, ложное восприятие, возникающее без соответствующих внешних раздражителей. (Раздражителей навалом.) Обычно галлюцинации воспринимаются как реальные явления (реальнее не бывает), но возможно и критическое отношение к ним. (Не надо мне борщей! И книг пропавших не надо!) Различают слуховые (Витек!), зрительные (куда ни глянь!) и др. галлюцинации (еще и другие?!). Наблюдаются главным образом при психических заболеваниях».

Галстук давил шею, не хватало воздуха. Антон дернул за ворот рубашки, отскочила верхняя пуговица, покатилась в угол. Она ему тоже кажется? Или натурально катится?

Спокойно! Надо разобраться! «В чем разбираться? — визжал в голове панический ужас. — Шиза! Абсолютная шиза! Психическое заболевание», — идиотски прохихикал голос.

Два года назад, получая автомобильные права, Антон брал справку в психоневрологическом диспансере. Ему шлепнули печать «На учете не состоит». Теперь, значит, поставят?

— Не сдамся! — погрозил Антон пальцем книжному шкафу.

Бросился на кухню, стал со сковородки есть котлеты. Запихивал их в рот, хотя аппетит давно пропал. Котлеты были нормального котлетного вкуса. Как мама готовила, как он любил, с чесноком и перцем. Антон подавился, закашлялся от мысли: это и есть «др. галлюцинации»?

Распахнул дверцы навесного шкафа, чтобы достать чашку, выпить воды, и… попятился, спиной врезался в плиту. Волосы на голове вдруг словно ожили. Каждый превратился в червяка, задрожал, завибрировал и стал медленно подниматься перпендикулярно черепу.

Трубка! Пачка табака «Золотое руно» и курительная трубка. Антон узнал бы ее среди тысячи других — отцовскую трубку… Белесые следы зубов на кончике мундштука, маленький едва заметный сколок — это он, Антон, когда-то стянул трубку, раскуривал, отец его застукал. Антон, испугавшись, разинул рот, трубка упала, и кусочек отбился. Отец его крепко ругал тогда. Антону казалось, что папа более раздосадован порчей любимой трубки, чем фактом мальчишеской проказы.

Когда отец умер, видеть осиротевшую трубку, отполированную отцовскими пальцами, стало мучительно больно. Антон сам положил трубку в гроб, рядом с локтем одной из каменно твердых, по-покойницки сложенных на груди рук отца. Татьяна и мама, опухшие от слез, согласно закивали — пусть вместе с ним… Вместе с гробом трубка уплыла в печь крематория. А теперь нарисовалась в его кухонном шкафу, рядом с чашками, которые только мама (только она!) так расставляла — этажеркой: блюдце, перевернутая чашка, блюдце, чашка вверх дном…

Антон взвыл, схватился руками за голову, между пальцев противно шевелились волосы-черви. Сполз на пол. Господи! Как же не хотелось сходить с ума! Почему он? За что?

Взглядом уткнулся в сложенную газету и мамины очки. Они лежали на стуле. С позиции «на полу безумно сидя» их было отлично видно. Антон закрыл глаза — одной галлюцинацией больше, одной меньше — значения не имеет. Накатило тупое равнодушие. Пропал ни за грош. В голове что-то — тресь! — и получите шизофреника. Коту под хвост карьера, командировка в Италию… Теперь его карьера в психушке на больничной койке будет протекать. «Сестричка, дай утку, Антоша пи-пи хочет сделать…»

Нет! Ну за что? За что? Почему именно он? Звонить в «скорую» или повременить? Действовать или ждать, вдруг рассосется? Антон открыл глаза — декорации не изменились, не рассосались галлюцинации. Как действовать? Скажем, проверить всю эту хрень на ком-нибудь постороннем. «Хрень» вызвала отрыжку противного рыбьего жира. Антон не сквернословил, по причине глубоко утвердившего рефлекса — за плохие слова получишь рыбий жир. Давно канули в Лету те времена, когда мама наказывала, а мерзкий привкус остался. И сейчас не пропал. Значит, прежние условные рефлексы действуют. Будем считать это положительным моментом.

На четвереньках он пробрался к телефонному аппарату, стянул трубку, разговаривал сидя под столом.

— Леночка! Зайка, куколка, лапонька! Куда же ты пропала? — Истеричный тон давался Антону без труда. И лукавить в отношениях с женщинами он давно научился. Еще один старый рефлекс благополучно процветал. — Не нахожу себе места! Я тоскую, рыдаю и скулю, как бездомный пес!

Вот это точно, подумал Антон.

— Две недели скулишь? — Лена мумия мумией, а сразу усекла, что он на пузе ползает. Покаяния возжелала.

— Да, милая! В свободное от работы время. А работаю двадцать шесть часов в сутки. Леночка, сколько в сутках часов? Еще немножко осталось? Ты приедешь сейчас ко мне?

— Право, не знаю, — ломалась Лена, — уже поздно, да и добираться далеко.

— На такси, милая, на такси, я оплачу.

Если бы она в эту минуту потребовала жениться, Антон безропотно бы дал клятву. Хотя умалишенных, кажется, не расписывают.

— Ты доезжай до кинотеатра. А там я встречу, таксист не разберется в наших закоулках.

— Да уж! Я вышла за сигаретами и битых три часа блуждала.

— А почему не позвонила? — обиженно воскликнул Антон. — Я ждал, терзался. Думал, ты меня бросила. Лен, ты меня не бросила? Лен, приезжай, ладно?

— Хорошо.

Больше всего Антону хотелось проделать путь до выхода из квартиры на четвереньках или по-пластунски. Но он заставил себя подняться и бочком-бочком, по стеночке рванул к двери. Сдернул с вешалки пальто, выдрав с мясом петельку в виде цепочки. Оделся уже на площадке, затрусил по ступенькам вниз. У подъездной двери снизил скорость — отчаянно не хотелось сталкиваться с почившей в бозе Ириной Сергеевной. Чуть приоткрыл дверь — никого. Понесся пулей.

Он выкурил полпачки сигарет, маршируя у кинотеатра. Моросил дождь, углубления на асфальте сливались в одну большую лужу. Зонта у Антона не было, и что станет с дорогущими ботинками — его тоже не волновало. Антон промок, зато дождь прибил шевелящиеся волосы, и они более не совершали попыток встать дыбом.

Вот и Лена. Антон запрыгнул в машину и стал возбужденно, с излишним энтузиазмом подсказывать водителю дорогу. У своего подъезда расплатился и как бы галантно, а на самом деле позорно труся, пропустил Лену вперед. Вдруг там ошивается покойная соседка? Но они поднялись в квартиру без приключений.

— О! Какой порядок ты навел, — оценила Лена, когда он помог ей снять пальто и она прошествовала вперед.

— Правда? — возликовал Антон. — Ты видишь? Натурально видишь?

— Конечно. Персонально для меня?

— Да, да, да! — Он подскочил к ней и стал осыпать поцелуями. — Пойдем, пойдем дальше!

На кухне Антон поднял крышку сковородки:

— Леночка, что здесь?

— Котлеты.

— Ангел! Ты ангел во плоти! Теперь еще один вопрос. Он распахнул дверцу шкафа, сам оставаясь за ней, чтобы не видеть злополучной трубки.

— Ну? Что там лежит?

— Трубка и табак. Ты стал курить трубку?

Антон снова подскочил к ней, захватил лицо ладонями и обильно усеял поцелуями — при известной доле фантазии это можно было принять за любовную страсть. Но когда Лена стала послушно отзываться, Антон ослабил натиск. Никакого желания предаться сексуальным утехам он не испытывал. Напротив, похолодел от мысли, что Лена, возможно, сама чикчи-рикнутая, и его заразила.

— Лен, у тебя в роду больные по умственной части были? — спросил он подозрительно.

— Нет, что за странный вопрос, — пожала она плечами.

— А шизофрения воздушно-капельным или половым путем не передается?

— Бред!

— Ты точно знаешь?

— К твоему сведению, я вирусолог. Ни микробов, ни вирусов психических заболеваний в природе не существует.

Слава богу! — перевел Антон дух. — Тогда еще раз, чтобы точно удостовериться, играем в игру «найдите десять отличий». Леночка, какие отличия в моей квартире по сравнению с прежним визитом ты находишь?

Он таскал ее из комнаты в ванную, из ванной в туалет и в другую комнату. Лена методично перечисляла отличия — запущенного логова холостяка от квартиры, убранной заботливой рукой. Пробежка закончилась там, где началась, — на кухне.

— Мы видим одно и то же! — радостно подвел итог Антон.

— Естественно. Что вообще происходит? Ты какой-то сегодня странный.

— Я расскажу. Только тебе, по секрету. Ты умная, трезвая, как птица-секретарь. Это моя любимая с детства птичка, — спохватился Антон. — Садись! Осторожно, там мамины очки. Котлет хочешь? А борща? Не хочешь? Идея! Давай выпьем. У меня есть водка. Тебе коктейль, с соком?

Антон достал из морозильника бутылку. Он был готов поклясться — количество спиртного заметно уменьшилось. Была чуть початая бутылка, теперь половина. Кто отпил?

— Ты с таким интересом уже минуту рассматриваешь бутылку, — подала голос Лена. — Что в ней особенного?

— Ничего, чепуха. Мне водки не жалко. Подумаешь, пусть пьют, если борщи варят.

— Я тебя не понимаю. — Лена отхлебнула коктейля.

Антон опрокинул рюмку, шумно выдохнул и принялся рассказывать.

Он не мог говорить спокойно и взвешенно, пытался шутить, но юмор не давался. Метался по кухне и двадцать раз пересказывал случившееся за вечер, призывал Лену подтвердить, что доказательства потустороннего вмешательства она видит своими глазами.

Наконец он затих, рухнул на стул, пристально уставился на Лену:

— Что ты думаешь по этому поводу?

Она медленно достала из пачки очередную сигарету, прикурила и столбом пустила дым к потолку. Антон курил немного, от сегодняшней ударной дозы его мутило, и он внутренне испытывал брезгливость к курящим женщинам, от которых разило, как из пепельницы с бычками, залитыми духами. Он бы никогда не женился на курящей особе, не завел детей и не доверил заботу о своем драгоценном здоровье. Но в данный момент возьми Лена три сигареты в рот — он бы благословил и спичку поднес. Хотя раньше отмечал, что эта девушка, сделанная из гладкого непробиваемого гранита, имеет только одну трещину — наркотическое пристрастие к табаку.

— Итак? — поторопил Антон.

— Итак, — повторила Лена, — к тебе приходят покойники, звонят тебе, сталкиваются на улице?

— Да! Бред, но так получается.

— Ну и что?

— Как что? — оторопел Антон. — К тебе, скажем, не приходят, вообще ни к кому. А ко мне почему?

— Вопрос «почему?» может быть гносеологически запутан, и без дополнительной информации ответ невозможен. Пока мы способны анализировать факты.

— Анализируй, — кивнул Антон.

Никакого вреда, ущерба твоему здоровью или психике покойники не нанесли. Более того, они существенно улучшают твою жизнь. Сделали уборку, приготовили еду, выстирали белье, книгу обещали вернуть и предупреждают о вырытых канавах. Прямая польза твоему существованию.

— Лен, ты серьезно? — Антон смотрел на нее во все глаза.

— Абсолютно! — Лена выпустила очередную порцию дыма.

Антон молчал несколько секунд, потом усмехнулся:

— Я пошутил, разыграл тебя.

— Не очень остроумно, я сразу догадалась. Того, что не может быть, не бывает никогда!

— Умница. Матерьялистка. Пошли в койку диалектику метафизикой испытывать. Нет, пожалуй, я сперва борща с котлетами рубану.

РАБОЧИЙ ДЕНЬ

Антон любил девушек по вечерам и плохо переносил утром. Как по пословице: любовь не дров поленница, за ночку вся сгорит.

Женщины рушили его холостяцкие привычки, особо стойкие по утрам. Сидели в туалете, когда ему самому нужно, долго плескались в ванной. Выражение лица у них было капризно-покровительственное. Точно Антон накануне занял миллион долларов и теперь должник до конца дней. Будет за ними с опахалом бегать и каждый каприз исполнять. Всенепременно! Сейчас только битым кирпичом рыцарские доспехи почищу и брошусь служить прекрасной даме!

Он, конечно, не хамил. Напротив, мило улыбался и шутил. За свои галантные манеры, вынужденно демонстрируемые, ненавидел партнершу все больше и больше. Разве она догадывается, что ему хочется в тишине и в одиночестве с газеткой посидеть да чай пить, а не вести глупую беседу? Что ее идиотскую заколку, которую он полчаса на карачках ищет под диваном, он бы с большим удовольствием в помойное ведро отправил? Что все женщины, поодиночке и вместе взятые, кажутся ему с утра тяжкой обузой человечества?

Девять тридцать. Вчера за ужином добил остатки водки. Похмелье не жестокое, но голова трансформатором гудит. Он никогда не приходит на работу к девяти. После десяти — нормально. Может вообще не заявиться. Но тогда нужно предупредить, как и в случае, если решит прибыть к обеду. С какой стати ему сегодня отпрашиваться?

Туалет занят. Леночка! Из-под двери тянет табаком.

— Не куртуазно, — бурчит Антон.

Сидит баба на толчке и смолит сигарету. Не куртуазно. Постучать? Неудобно. Можно поторопить человека из ванной, но не из сортира.

Прошел на кухню, поставил чайник. Вчерашняя чертовщина и белиберда, помноженная на утреннее дурное настроение, уже не казалась особо страшной. В квартире все-таки Танька могла убраться. Не признается, ведет какую-то игру. Старушку спутал, по телефону разыграли. Трубка, очки мамины? Потом подумаю и наверняка найду разумное объяснение. Нет, ну дизентерия у Ленки, что ли? Прилипла к унитазу?

Дождавшись очереди в места сантехнических удобств, затем приняв душ и побрившись, Антон облачился в костюм, повязал галстук. Заявился на кухню при полном деловом параде, мол, тороплюсь на службу. А Леночка сидела в его сорочке, используемой как халатик. Тоже ход: петлю на шею еще не набросила, но уже лассо раскручивает. Курит, естественно.

— Малыш? — ласково поинтересовался Антон. — Не слишком ли много ты дымишь? И по утрам? Ведь вредно.

— Беспокоишься о моем здоровье?

Антон неопределенно повел рукой с бутербродом — считай как хочешь Сегодня рыцарские доспехи ему решительно жали, давили на все участки тела и вызывали зуд.

— Тебе не нравятся курящие женщины? — допытывалась Лена.

— Главное, что мне нравишься ты, — улыбнулся Антон с набитым ртом. — Вот только имидж… Твой имидж, по-моему, страдает.

— И каким тебе видится мой имидж?

«Кроме вопросительных предложений, других не знаем? — внутренне раздражился Антон. — Например, есть хорошее повествовательное: дорогой, я убегаю, позвони, когда сможешь!»

— Ленуся, ты идеальная женщина. Само совершенство, физическое и интеллектуальное. Сигарета в твоих чудных длинных пальчиках (вечно холодных сосульках) смотрится элегантно. Но когда ты смолишь одну за другой, это наводит на мысль об изъяне, глубоко спрятанном в недрах твой милой головки. Вроде психопатии или маниакальной истерии.

«Эх, вырвалось! Черт дернул за язык. Не мог потерпеть еще минут десять. Сейчас получу».

Лена достала новую сигарету. Прикурила ее и тут же стала торопливо тушить в пепельнице.

— Ты ведь совсем не знаешь меня, правда? — Она заглянула ему в глаза с напряженным ожиданием.

— У нас все впереди, — заверил Антон. — Малыш! Горю, как швед под Полтавой. Двинули?

— Хочешь, встречу тебя здесь после работы, приготовлю ужин?

Лассо кружилось непосредственно над его головой.

— Я бы с радостью, милая! Но не уверен, что сегодня придется ночевать дома. Запускаем новый контур, — Антон поднялся, — работы невпроворот. Я тебе обязательно позвоню.

— Нет, — она продолжала сидеть, — я чувствую, что не позвонишь. Мы видимся в последний раз.

«Первое повествовательное предложение, но какое по смыслу! Выяснять отношения за завтраком — ни в какие ворота! Это для женатых страдальцев, не для меня».

Антон шумно выдохнул и выразительно посмотрел на часы. Разубеждать ее и притворствовать, объясняясь в любви, — верных полчаса. Но Лена вдруг резко поднялась, молча протиснулась мимо. Оделась с солдатской быстротой, подхватила сумочку — все без слов. Антон, дабы не дразнить гусей, тоже не витийствовал.

Провел Лену до широкой магистрали.

— Тебе направо, к метро, а я на остановку троллейбуса. Пока, малыш! — чмокнул ее в щеку. — Ты славный человечек!

Удаляясь от нее, спиной чувствовал — смотрит вслед, дырку на макушке прожигает. Расстояние увеличивалось, лазерный луч терял мощность. Войдя в троллейбус, Антон уже не помнил о Лене.

* * *

Антон закончил автодорожный институт по специальности инженер туннельного строительства. Туннели его мало интересовали, в МАДИ поступил потому, что имел хорошие математические способности, папу-доцента на одной из кафедр института и полное отсутствие представления, кем бы ему хотелось стать в жизни. Значит — в инженеры. Как и тысячи юношей, пошел по накатанной мужской стезе, нисколько не беспокоясь о том, где эта стезя пройдет. Туннели, тепловозы, газопроводы, станки, дома, электровеники — один черт что строить. После института несколько лет трудился в пыльном НИИ. «Рыл» на бумаге, вполсилы и почти без зарплаты, туннели в разных точках необъятной родины, отлично понимая, что гений инженерной мысли никогда и никому не понадобится и воплощен на просторах не будет. Просторы скукоживались, братские советские республики отпадали от России, как ступени ракеты от космического корабля. Ржавый корабль крутился на орбите, капитан (он же президент) был вечно пьян, экипаж голодал и с завистью посматривал в иллюминаторы на соседнюю американскую станцию.

В ниишный период Антон сделал два приобретения — богатый сексуальный опыт и профессию.

Его скоротечные романы с девушкам (а также с замужними женщинами, вдовушками и не пойми кем) носили устойчивый характер погони за количеством при нетребовательном отношении к качеству. «Девушку своей мечты» он не встретил, поскольку мечты не имел, только зверский аппетит на телеса носителей подобной мечты.

Директор института путем несложной махинации — продал каким-то чучмекам проект туннеля — приобрел два компьютера. Один поставил у себя в кабинете — для декора и рассуждений о величии кибернетики. Второй достался лаборатории, где работал Антон. Примитивная по нынешним временам ай-биэмка прочно приклеила к себе молодых конструкторов. Выстраивались в очередь, по ночам сидели, спорили до хрипоты и увлеченно осваивали новые компьютерные языки для написания программ. Антон, у которого не было ни молодой, ни беременной жены, ни детей, ни проблем с жильем, находился в преимущественном положении и быстро приобрел навыки хорошего программиста.

Компьютеры посыпались в Россию как горох из бочки. Специалистов не хватало, и Антон без труда находил хорошо оплачиваемую работу по новой специальности. Разорится одна фирмешка, его уже в другую приглашают.

Это было время, когда его сверстники — не все, конечно, но многие — стремительно богатели, строили личные финансовые пирамиды, в отличие от народных, непотопляемые. Теперь они живут в этих золотых пирамидах, далекие, точно египетские фараоны, и такие же чванливо загадочные. Например, глава корпорации, в которой трудится Антон. Между ними дистанция как от Луны до Марса.

Антон не выбился в миллионеры, потому что не имел к тому двух основных показателей. Крепких номенклатурных или профессиональных связей и целеустремленности голодного волка. Антон мог просидеть сутки у монитора компьютера, осваивая новую игрушку, но потратить столько же времени на беготню, драку, интриги ему было лень.

В карьере за семь лет он добрался до предпоследней из верхних ступеней. Системный администратор в крупнейшей частной корпорации, отвечает за внутреннюю локальную сеть в головном офисе и курирует аналогичные в провинции. Выше него только замдиректора по всему компьютерному хозяйству. Понятно, что толстосумы хозяева относятся к ним как обслуживающему персоналу — вслед за сантехниками и врачами. Пусть их! У нас своя гордость! Гордость человека, который помнит значение числа «пи» до тринадцатого знака, по сравнению с теми, кто вообще не знает, что такое «пи».

Они там, наверху, жилы рвут за каждый миллион, киллеры их отстреливают, партнеры продают, жены с охранниками спят. А у меня, внизу, тишь и благодать. Две тысячи долларов в месяц плюс премии и бонусы… Более чем достаточно. Купил импортный автомобиль, в отпуск езжу за границу, на теплоходе по Америкам катаюсь. Мог бы поднапрячься и сделать хороший ремонт в квартире. Только зачем? Все равно замусорится.

* * *

«Не нанять ли мне домработницу? — рассуждал Антон, показывая пропуск охраннику и шествуя в свой кабинет. — Не велики деньги, а комфорт очевиден. Если покойнички перестанут чистоту поддерживать, — мысленно усмехнулся он, — надо найти какую-нибудь тетку надежную. Старенькую или молоденькую? Старенькую! Молоденькая полезет ко мне под одеяло. И прощай котлеты с пирогами и чистыми полами!»

Он поздоровался с коллегами, проверил почту — ничего срочного, рутина. У них случались авралы, но редко. Чтобы бегать по кабинетам и чинить машины недоумкам пользователям, у Антона в распоряжении имелось два сотрудника. Сейчас они мирно резались в «стрелялку» на компьютерах.

Звякнул внутренний телефон. Серега Афанасьев:

— Не занят? Покурить не хочешь?

— Иду, — поднялся Антон.

С Афанасьевым они дружили. Серега работал в службе безопасности компании. Бывший спецназовец, демобилизованный после ранения в Чечне, на гражданке он растерялся. Наврал в резюме, что владеет навыками оперативно-разыскной и агентурной работы, его приняли в корпорацию охранять внутренние секреты. То есть следить, чтобы сотрудники не вынесли за пазухой или в головах страшные тайны. За пазухой — ладно! Но как влезть в их головы? Вербовать агентов в подразделениях. Эта часть обязанностей Сергею решительно не удавалась. Он приобрел кличку Наш Главный Стукачок, но никого не мог соблазнить косноязычными призывами к корпоративному патриотизму и туманными намеками на карьерный рост.

Вызвал и Антона. Мямлил, ходил вокруг да около, вопросы про коллег дурацкие задавал. Антон ему прямо сказал, перейдя на «ты»:

— Слушай, не морочь мне голову! Я даже в закрытое КБ после института не пошел, хотя там зарплата в два раза больше была. От внешней, внутренней и межгалактический политики, с ее секретами и тайнами, держусь в стороне. Ясно?

— Во бля! — вдруг выругался Сергей. — Ладно, иди. Вылечу я отсюда, как клистир из задницы, — буркнул он сам себе.

Антон настроился на долгий разговор, шантаж, выкручивание рук. А все закончилось неожиданно быстро. Невольно спросил:

— Семья есть?

— Жена, две дочери, теща-мымра и кошка, сволочь, недавно окотилась. Восемь штук котят! Тебе, случайно, котенка не надо?

Восемь слепых котят в обузе почему-то растрогали Антона. Перекинулись еще парой слов, и он предложил Сергею простой и гениальный план наблюдения за сотрудниками без агентурной работы и прочей грязи. Проследить за внутренней электронной почтой, которой обменивается народ. Содержание посланий значения не имеет, важно — кто кому регулярно шлет. Идея в том, что приятели объединяются в неформальные группы, постоянно поддерживающие контакт. Вычислить неформального лидера тоже труда не составляет.

Через месяц Сергей положил на стол начальству объемный доклад, со схемами, графиками и аналитическими выводами. Триста сотрудников головного офиса были распределены по группкам и группам, неформальные лидеры выделены жирным шрифтом. Места пересечения групп отмечены, как уязвимые точки противника на боевой карте. Докладная записка произвела большое впечатление, ставки Сереги резко взметнулись вверх. Кадровое управление и штатные психологи смотрели на него, как на академика от современного менеджмента. Приятельские отношения Сергея и Антона перешли в фазу крепкой мужской дружбы.

Сергей оказался отличным парнем, без подлянки и гнили. Лишь одно нельзя было добавить к прочим его достоинствам — надежность. Он боялся начальства! В принципе все люди испытывают естественный трепет, общаясь с вышестоящими. Чем вышестоящее персона, тем трепет сильнее. Бастующие шахтеры могут полгода сидеть на рельсах, колотить касками, посылать президента далеко и нецензурно, но стоит им оказаться лицом к лицу с этим самым президентом, как они немеют от подобострастного восторга. Нормально! По-человечески объяснимо: ученик и директор школы, молодой композитор и прима эстрадная, нареченная невеста и будущая свекровь. Все дело в дозах. Скручивает тебя от страха в спираль, или ты находишь силы членораздельно говорить и связно мыслить. Серега не находил. Он боялся начальства патологически — до медвежьей болезни, до ступора, до деревянных коленей. И ничего не мог с собой поделать. «Старшим надо подчиняться» — усвоил он еще в колыбели или раньше, в утробе матери, на генном уровне.

Самое удивительное, Сергей Афанасьев был по-настоящему смелым и отважным человеком. Его бывшие сослуживцы рассказывали Антону, как Серега не гнулся под пулями, как исключительно благодаря его личному мужеству освободили в Грозном пятнадцать наших солдат. В подвале девятиэтажки чеченские боевики уже приготовили ребят к свежеванию. Серега поднял взвод — минометчики их поддержали, по крыше лупили — и рванул в пекло. В том бою его и ранило — до комиссования. Орден, конечно, тоже дали.

Да что там сослуживцы! Уже на памяти Антона этот донкихот трепетный ехал в автобусе, в окно увидел, как в темном парке плохие подростки девушку обижают. Автобус остановил, выскочил, побежал назад. Юной особе девственность сохранил, а сам заработал ножевое ранение. У него на теле столько шрамов и рубцов, что, когда на пляже раздевается, народ со своими ковриками и зонтиками в стороны отползает — подальше от бандита.

* * *

Они курили в давно выбранном Сергеем месте — в углу площадки запасной пожарной лестницы между седьмым и восьмым этажом. Антон как-то спросил друга:

— Это что? Единственное место, где нас не снимают и не подслушивают?

Спросил в шутку, увидел на лице Сереги борение — мол, ты меня не вынуждай служебные тайны выдавать — и поразился:

— Что, до такой степени дело поставлено? Сергей ушел от ответа.

Антона после вчерашнего еще мутило, он не затягивался, пускал дым. Серега жадно курил:

— Ты видел, в юридическое управление новую шмару взяли? Ты видел ее задницу? Вот так, — он зажал сигарету в зубах, ладони развел в стороны, повернул их параллельно земле, — вот так обопрешься! Совершенно африканская задница!

Кроме начальства, у Сереги имелся еще один объект постоянного страха — жена Люся. Миниатюрное создание, коренастому Сереге по брови, длинному Антону до подмышек не доходила. Тоненькая, хрупкая, неулыбчивая, с постоянной заботой-печалью на лице — о детях, о муже, о родителях, о приблудившихся кошках. Боялся ли Сергей эту печаль-заботу оскорбить, Антон не знал. Сергей не унизился бы обсуждать мать своих детей, Антон не выспрашивал.

Насколько опытным Антон был практиком-бабником, настолько Серега — вдохновенным бабником-теоретиком. Он не мог впасть во грех даже в естественном для мужика грехотребуемом состоянии, то есть в подпитии. После контузии напрочь лишился отличительного признака бравого солдата — крепко вмазать и бабу отъегорить. Выпивал два стакана пива или рюмку водки — и забывался крепчайшим сном. Десяти минут между стаканами слабого алкогольного напитка, не говоря уже о рюмке крепкого, было слишком мало для подвига. Пришлось бросить пить.

А трезвый он боялся жены. Люся, служившая в свое время шифровальщицей при штабе дивизии, в отличие от мужа, оперативно-разыскные методы знала прекрасно.

— Хочешь познакомиться? — спросил Антон. — Помочь?

Спросил для проформы. Серегу с дамами знакомить — что кастрированного кобеля по течным сучкам сводить.

— Оно, конечно, да… то есть нет… ну, ты знаешь, Люся и вообще, — горько вздохнул Серега.

— Зачем звал-то?

— Вырисовывается картина маслом, — Сергей перешел на шепот, — полотно художника БГ. Мастер живописи ББГ всецело поддерживает…

БГ — Борис Громов, непосредственный начальник Сереги и замгенерального по безопасности. ББГ — их святейшество, глава и владелец Корпорации, Борис Борисович Горлохватов, известный в народе также как Удав.

— Что нарисовали?

— БГ в каком-то долбаном журнале «Итоги», «Власть» или «Хрен для наших» вычитал, что шестьдесят процентов менеджеров крупных компаний сорок процентов рабочего времени проводят за компьютерными играми. Представляешь?

Антон представлял. Цифры, с его точки зрения, были сильно занижены. Не шестьдесят процентов менеджеров, а все девяносто пять играют. Секретарши пасьянсы «Косынка» раскладывают, а продвинутые ребята рубятся в сетевые игры. Если ты человек с компьютером кровеносной системой соединенный, если не лох дебильный, то не играть не можешь. Есть, конечно, исключения. Вот Серега — исключение. Порядочный человек, а примитивную бродилку от детской стрелялки отличить не может. Но ребята, которым слегка за двадцать, и даже Серегины дочки девяти и тринадцати лет от роду — это уже наша генерация. Забери у нас игры — и мы непредсказуемы. Мы мир обвалим! Финансовую систему, НАСА, Всемирный банк, Парижский клуб, доллар, евро — нам как плюнуть. Навалимся на Интернет — и плакали ваши денежки, выборы в Думу, в Конгресс и в Большой монгольский хурал. Без нас нефтяные трубы перекроются, алмазы на полустанке аборигены на бусы разворуют, мегаполисы во тьму погрузятся, а в сортирах дерьмо во всемирном масштабе смываться не будет. А мы же игроки тихие. Геймеры — это без достоевщины и литературных страстей. Нас не надо трогать! Самим хуже будет, когда наш интеллектуальный потенциал от игрушек к вашей долбаной политике перекинется.

— Ты чего? — насторожился Серега. — Ты чего нервничаешь?

Антон опомнился. Не иначе как странный вчерашний вечер подвиг его на революционные размышления. Впрочем, не ошибочные. Даже если брать в рамках данной процветающей компании. Но закуривать сигарету за сигаретой и яростно гасить их в банке от шпрот не следует.

— Антош, — теребил его Сергей, — вот мои девчонки играют! Но это же развивает?

— Как сказал один мудрый человек, игра в шахматы развивает ум для игры в шахматы. Следовательно, компьютерные игры развивают ум для игры в компьютерные игры.

Правильно! — обрадовался Сергей. — Я и сам так в глубине души думал! Со стороны посмотреть на ребят: морда красная, глазами в экран, как в половую щель, уставились. Это же ненатурально?

— Серега, а какое у тебя было лицо, когда ты девятиэтажку штурмовал?

— Не врубаюсь. Откуда такое сравнение?

— Забудь. К слову пришлось. Какие наши действия?

— Так все просто: выявляем, кто играет, сколько времени и прочее. Надо счетчик включить. Я тебя заранее хотел предупредить, что вызовут, задачу поставят.

— Спасибо!

— Слушай, а еще в той статье было, что некоторые на порносайты захаживают и балдеют. В рабочее время! Антош, ты мне слова спиши? Как туда влезть? Хоть не натурально, а виртуально, — Серега скабрезно хохотнул, — оттянусь.

— Легко, — пообещал Антон.

Без интриг и хитростей не прожить, как Антон ни старался. Он заглянул к парню, который отвечал за информационную безопасность компании. Коллега, они в равных званиях, два заместителя главного компьютерного начальника. Могут говорить на понятном им языке. Антон, нисколько не терзаясь тем, что друга Серегу закладывает, поведал о безумных планах БГ и ББГ.

— Дебилоиды! — заключил коллега.

— А то! — согласился Антон. — Слушай, а как у нас червем Сикватро?

Так назывался компьютерный вирус последнего поколения, который рушил корпоративные сети, как молоток орехи.

— Понял! Наступает. Я даже знаю, откуда он может влезть, чтобы адреса не увидеть.

И пояснил, что имеет в виду.

— Класс! — оценил смекалку коллеги Антон и не удержался от извинений: — Приходится работать с гениями мозолистого менеджерского труда, которые при операции более чем в три клика верещат, как гимназистки под биндюжником.

— Активируем?

— Всенепременно!

Так прошел рабочий день. Заработано n-долларов и состоялось два важных разговора.

АФЕРИСТКА

Антон прятался за деревом. Лет десять назад старые ясени возле их дома остригли бензопилой, спилив ветки толщиной в руку боксера. Уродливые стволы с культями смотрелись обездоленными лихом — как печи сгоревших от фашистского нашествия домов. Но в следующем году они дали буйные побеги и каждую весну стреляли ввысь на метр светло-зелеными ветками, а прошлогодние покрывались шоколадной овражистой корой. Сейчас следов экзекуции и вовсе не видать. Живучесть старых деревьев, их вызов, дружный ответ на человеческое издевательство вызывали у Антона уважение. Впрочем, сейчас он думал не об ясенях.

Так и есть! Прохаживается! Покойная Ирина Сергеевна. Нет, скажем правильно: женщина, похожая на Ирину Сергеевну. Ни с той ни с другой Антон встречаться не хотел. Он подождал, пока тетенька дошла до дальнего угла, и рванул в подъезд. Понимал, что поступает глупо, действуя, точно преступник, бегущий из тюрьмы, или — вариант красивее — мужественный десантник, обманывающий охранника и проникающий на секретную базу. Его дом — не тайный объект, и, если он каждый день будет подобным образом влетать в подъезд, психиатры скоро получат нового пациента.

Только сегодня, успокоил себя Антон и кому-то объяснил: «Сглупил, больше не буду, честное пионерское!»

Он вошел в квартиру, снял пальто с оторванной вешалкой. Пристраивал его на крючок, когда услышал звуки, совершенно невозможные в данном жилище. Курлыканье, мурлыканье, гуканье, счастливый смех — так сюсюкают с младенцем.

Забыл телевизор выключить? Вчера и не включал. Свет из приоткрытой двери гостиной. Утром люстра не горела.

Антон подкрался к гостиной. Обстановка в ней не менялась с родительских времен. Шеренга шкафов полированного ДСП — так называемая стенка — по одну сторону, диван, кресла и маленький столик — напротив. Старенький ковер на полу, в углу торшер, телевизор и небольшая этажерка-подставка для горшечных цветов. Цветы давно, по причине отсутствия полива, загнулись, горшки он отправил на помойку. Подставку Антон завалил газетами и журналами. Вчера чья-то заботливая рука уложила прессу аккуратными стопками.

Ни торшер, ни люстра не включены. Но комната светилась странным, золотистым, почти материальным светом. И лучился он будто от непрошеных гостей. На них Антон и уставился, забыв закрыть рот от удивления.

В центре комнаты на полу, ноги по-турецки, сидела девушка. Держала под мышки голого ребенка, который с веселыми гиканьем прыгал между ее коленей. Необыкновенно красивая девушка, и в то же время совершенно обыкновенная. Лицо без косметики, бархатистая бело-розовая кожа, маленький, точно стесняющийся вырасти носик задрался вверх, и две смешные дырочки смотрели вперед, как у Пятачка, высокие брови, под ними полусферы глаз с бутылочно-зеленым ореолом вокруг зрачков, форму губ определить трудно, потому что они находились в движении. Зато хорошо были видны фарфорово-белые, классической формы, закругленные по краю, зубки. Похоже, кроме мужской сорочки, точно такой, как на Антоне, другие предметы одежды на девушке отсутствовали.

— Ах, какой сильный! Ах, какой смелый! — восклицала и смеялась девушка в такт подпрыгиваниям карапуза.

Длинные русые волосы спадали на глаза, и она отбрасывала их движением головы, руки-то заняты ребенком.

Определять возраст младенцев Антон не умел. Этот находился в периоде, когда еще не ходят, но уже шустро ползают. Крепкий бутуз, кукольные ручки и ножки с перетяжками, слегка выкативший животик мальчик. Светлый пушок на голове, пухлые щечки — малыш точно сошел с коробки детского питания, на которых печатают фото исключительно здоровых и жизнерадостных детей.

Антон, незамеченный, несколько секунд наблюдал за ними. Причем глаза его вдруг обрели странную способность: он одновременно видел и общую картину, и крупный план. Рассмотрел носик-пятачок и аккуратные зубки девушки. И хрупкие, точно из мягкого коралла, ушные раковины ребенка увидел. Трогательные маленькие ушки. К младенцам с ушами и без оных Антон был равнодушен, и девушек без отклонения от стандартов тоже хватает.

Антон прокашлялся и подал голос:

— Привет!

Девушка повернулась к нему. Карапуз перестал прыгать, замер и тоже уставился на Антона.

— Привет! — радостно улыбнулась девушка. — С работы пришел?

Она ловким привычным движением посадила малыша себе на ноги.

— Я-то с работы. А вы, позвольте спросить, кто такие и что делаете в моей квартире?

Девушка снова улыбнулась, хитро подмигнула ребенку:

— Твой папа нас не узнает!

— Кто-кто? — оторопел Антон. — Папа?

Он лихорадочно перебирал в памяти женские лица. Этого лица в его базе данных не было.

— Представь себе! — колокольчато рассмеялась девушка. — Вот ваш наследник, сын вашего императорского величия!

Она подняла ребенка и протянула Антону. Карапуз весил немало. Было заметно, что держать его на вытянутых руках девушке тяжело. У нее лоб нахмурился, а плечи напряглись.

— Возьми его! Не бойся, он обыкновенный живой мальчик. Такой, я тебе доложу, проказник!

Антон инстинктивно сделал шаг навстречу, руки взметнулись вперед. Но тут же опомнился и дал задний ход.

— Что за бред! Не хотел бы вас разочаровывать, но пока ни брачными, ни внебрачными детьми не обладаю. К счастью! Повторяю свой вопрос. Как вы попали в квартиру?

— На метле прилетела! — нахально ответила девушка.

Она явно насмехалась над Антоном. Но при этом смотрела на него с неподдельным обожанием. Нет, одернул себя мысленно Антон: с мастерски поддельным обожанием. Актриса!

— Антон, не будь букой! — потребовала девушка с уверенностью, будто обладает правом приказывать ему. — Илюша, веди себя хорошо, не балуйся! — велела она ребенку и снова обратилась к Антону: — Я назвала нашего сына в честь твоего отца Ильей.

— Премного благодарен! — усмехнулся Антон.

— Я знала, что тебе будет приятно.

— Сейчас лопну от радости! Откуда вы знаете мое имя… отца… Разведка поставлена… Стоп! Я все понял! Догадался, как вы бабки заколачиваете! Хотите расскажу? Вы — из бандитской группы, преступного сообщества, которое в начале своего славного бизнеса шлялось по вагонам метро и электричкам и плакалось, как вас ограбили на вокзале, а ребеночку надо операцию дорогую делать. «Подайте копеечку, граждане дорогие!» — издевательски спародировал Антон попрошаек. — К вашему сведению, я аферистов не подкармливаю. А тех мамаш, которые эксплуатируют младенцев, судил бы по всей строгости.

Малыш скривил губы, задрыгал ножками — ему не нравилось висеть над полом. Девушка прижала его к себе, погладила по голове: «Тихо, тихо! Не надо плакать!»

Они похожи, отметил Антон, у которого снова включилась камера крупного плана. Разрез глаз — почти правильные полуовалы. Редкая и красивая форма. Пусть у нее будет хоть четыре глаза! Пусть она будет матерью-героиней! К нему, Антону, это не имеет решительно никакого отношения. Девушка так не считала.

Губы задрожали от обиды, уголки поползли вниз, словно перед плачем. Прерывистым голосом произнесла:

— Ты ерунду несешь! Но мне приятно слушать даже звук твоего голоса!

— Не надо! — погрозил пальцем Антон. — Не надо слез и представлений! Я вас раскусил! Тактика ваша понятна. Намечаете квартиру, где живет одинокий мужик, подбираете ключики. Узнаете факты биографии. Уборочка, борщи-котлетки, бельишко постиранное, а тут и девушка чудной красоты с готовым ребеночком, которого якобы я зачал, находясь в невменяемом состоянии в городе Конотоп в командировке. Правильно?

— Ребенка ты еще не зачал. И мы с тобой не виделись один год, пять месяцев и четыре дня.

— Девушка! — рассмеялся Антон. — Ваша легенда никуда не годится! Надо бы ее подправить с календарем в руках и заодно повторить арифметику.

Ребенок вырвался, встал на четвереньки и шустро двинул в сторону телевизора. Через несколько секунд карапуз врежется головой в этажерку, и на него полетят кипы журналов.

— Держите ребенка! — воскликнул Антон. — Куда он уползает?

Девушка встала, подошла к малышу, взяла его на руки. Когда она наклонилась (нисколько не смущаясь), предположение Антона подтвердилось: под сорочкой у нее ничего не надето. Девушка дьявольски хороша! Соблазнительна и предательски доступна! У Антона слегка закружилась голова. Он почувствовал себя рыбой, которая плывет на крючок, разевает пасть… Врете, не поймаете!

Девушка стояла на фоне окна, за которым творилось что-то непонятное. На улице сыпал нудный октябрьский дождь. Но, падая на стекло, капли светились неоновым лазурным светом, стекали, переливаясь цветами радуги. В давно не крашенных облупившихся рамах жила мозаика, играли краски, менявшиеся каждую секунду.

«Завтра в газете прочитаю, — подумал Антон, — что в Москве наблюдалось редкое для наших мест северное сияние».

Аферистка о чем-то спрашивала. Занятый борениями с невовремя вспыхнувшими желаниями, Антон услышал конец фразы:

— Я тебе нравлюсь?

— Это ничего не значит! — ответил он скорее себе, чем ей. — Свою судьбу с вашей связывать не собираюсь!

— И фигурка у меня отличная? — кокетливо поинтересовалась молодая мать.

— Отличная, — согласился Антон. — А уж актриса вы — каких поискать. Малый и прочие художественные театры отдыхают. Зачем вам криминальный бизнес? Идите на сцену. Любая прима, глядя на вас, от зависти съест свою шляпку.

Но девушка продолжала исполнять роль: поджала губы и обиженно заявила:

— Никогда бы не поверила, что ты можешь облить меня сарказмом, оттолкнуть. А я все равно тебя люблю!

Почему-то все девушки, включая талантливых аферисток, считают, что фраза «я тебя люблю» — вроде волшебного ключика, отпирающего мужское сердце. Глупое женское самомнение! Роковое заблуждение! Хотя… если рассмотреть конкретный вариант именно с этой самодеятельной актрисой… Ага! Потом усыновить ее отпрыска (симпатичный карапуз, надо признать…), потом заявятся еще двадцать пять родственников, в том числе настоящий муж и отец ребенка… На что люди только не идут ради московских площадей! Квартирный вопрос испортил нации и народности нашей прежде необъятной родины.

— Девушка, — устало проговорил Антон. — Еще раз повторяю: занавес упал, спектакль окончен, публика разошлась. Вас проводить до гардероба? Есть и второй вариант — звонок в милицию. Во всероссийском розыске пребываете? Еще нет? Перспектива очевидна.

Ребенок беспокоился, крутил головой, размахивал ручками. Мать его успокаивала, целовала в щечки и макушку. В ее обращении с младенцем было столько нежности, что сомнений не оставалось — это ее чадо, не чужое, навязанное по преступному сценарию. Одновременно девушка бросала на Антона взгляды, которые он бы назвал трогательно-беспомощными призывами родного человека о помощи, не будь особа абсолютно для него чужой.

Дальнейшие ее слова слегка напугали Антона: у девушки имелись явные проблемы с психикой.

— Ответь мне только на один вопрос! — взмолилась она и понесла бред: — Если живые держат в плену своей памяти мертвых, то и покойники могут не отпускать живых?

Приехали, в досаде подумал Антон, только приступа шизофрении не хватало! Или это у них эпилепсией называется? Сейчас на пол рухнет, пена изо рта пойдет. Ребенка покалечит.

— Сохраняем спокойствие! — миролюбиво произнес он. — Что нас интересует? Плен? Порядочный человек никого в плен брать не будет.

— Ты порядочный? — переспросила девушка.

— Клянусь! И прошу очистить помещение.

Он остался доволен тем, что нашел быстрое и верное объяснение афере, которую над ним собралась учинить шайка, использующая в преступных целях умственно неполноценную молодую женщину. И в то же время испытывал странную досаду, точнее — жалость к полуголой симпатичной дурочке с ребенком. Малышу не сиделось у мамы на руках, он хныкал, вырывался, вдруг уставился на Антона, на секунду замер и протянул к нему ручки, недвусмысленно предлагая себя:

— На! На-на-на!

Антон снова невольно дернулся навстречу, но быстро опомнился благодаря мысли: «Мошенники детей, как собачек, натаскивают, чтобы к чужим дядям тянулись. Сволочи!»

— Ну, хватит! — рявкнул Антон. — Немедленно убирайтесь!

Ребенок испугался, скривился обиженно и заревел. Басовитый голосок у него, не перекричишь. Девушка трясла мальчика, пытаясь успокоить, что-то говорила Антону. Слов он не разбирал, но, если бы у попрошаек в метро было такое выражение глаз — любящее и несчастное, Антон бы полез в карман за деньгами.

— Ты хочешь, чтобы я жила без тебя… — услышал Антон. И с готовностью ответил, перебил:

— Долго и счастливо! Большому кораблю большое плавание. Но запомните, девушка, порты приписки у нас разные!

— Это ты очень верно сказал.

Он двумя руками указал на дверь: прошу! «Нам пора?» — прочитал Антон по движению ее губ отчаянно горький вопрос.

— Выход показать?

В этот момент ребенок затих, и грубое предложение Антона прозвучало особенно хамски, громко.

— Ты уже показал выход, спасибо! Принеси, пожалуйста, сыну воды.

— Ладно, — кивнул Антон. — Воды, и точка! Пора и честь знать!

Он развернулся и вышел из комнаты. Краем уха услышал, что девушка опять завела пластинку про свою неземную любовь к нему. Антон счел за лучшее не реагировать и не оборачиваться.

На кухне он схватил стакан, плеснул в него из водопроводного крана. Стоп! Детям нельзя сырую, и стакан грязный. Открыл шкаф, не дотрагиваясь до отцовской трубки, вытащил из пирамидки (только мама так расставляла!) чашку. Утром воду кипятили, из чайника сойдет.

Вернулся в гостиную. Пусто. Ни девушки, ни ребенка. И темнота. Антон щелкнул выключателем. Свет люстры по сравнению с тем, что было здесь минуту назад, походил на освещение мертвецкой, куда Антон перенесся сразу из бальной залы. В чем дамочка ушла? В прихожей посторонней одежды не было, младенец вообще голый… Не пропадут. Подельники, наверное, дожидаются этажом выше.

С чашкой в руках Антон обошел квартиру. Никаких признаков постороннего присутствия. Входная дверь закрыта на внутреннюю щеколду. Как можно выйти из квартиры, оставив защелку закрытой? Ловкачи! Напоследок он еще раз заглянул в гостиную. По окнам и балконной двери лупил дождь, растекался по стеклам гнойного цвета жижей.

* * *

Телефонный звонок раздался, когда Антон строил баррикаду у входной двери на случай бандитского натиска сообщников молодой матери.

— Да? — ответил он, запыхавшись.

— Антошкин, привет! Витек Федоров. Чего дышишь как паровоз? Я грин скрибач с припеком нарушил? Прости!

«Грин скрибач с припеком» — этого выражения Антон не слышал лет двадцать. Пацанами они почему-то так называли половой акт — вожделенный и недоступный.

— У моих был? — продолжал голос. — Как они? Расскажи.

— Послушай ты, козел! — Антон от ярости кипел. — Розыгрыш мимо кассы! Усек? Еще раз сюда позвонишь, я тебя из-под земли достану, на куски порежу и снова закопаю!

— Да, из-под земли, — эхом откликнулся голос. — Значит, ты ничего не понял?

— Отлично понял! — ревел Антон. — Ваши уловки для придурков! Котлеты, девушки, борщи и младенцы — в гробу! В гробу я их видел!

— Не все, — задумчиво протянули на том конце, — не все, что ты видел в гробу, надо воспринимать доверчиво! — и положили трубку.

Какая наглость! Антон задохнулся от возмущения и несколько секунд тупо слушал равнодушные гудки «занято».

Надо выпить! Водки нет, а также вина, коньяка и даже пива. Минутку! Есть медицинский спирт. Полгода назад он валялся с бронхитом, Танька приезжала, ставила компрессы. Остатки спирта в кладовке рядом с окаменевшими емкостями с олифой и красками — печальными свидетелями нахлынувшего и быстро улетучившегося порыва сделать ремонт в квартире.

Прежде чем выпить разбавленного спирта (без закуски! Сами жрите свои котлеты!), Антон проверил надежность баррикады и шпингалеты на окнах.

Пусть попробуют влезть! Вставить ему в задницу паяльник и отобрать единственную недвижимость — квартиру.

— Выкусите! — показывал Антон кукиш кухонному шкафчику. — Не на того напали! Я буду сопро-жаться!

Он хотел одновременно произнести «сопротивляться» и «сражаться». Получилось ловко! И дальше говорил сам с собой, сокращая предложения до нескольких многозначных слогов. Как добрался до постели, не помнил.

РОДИТЕЛИ

В качестве дезинфицирующего средства спирт — полезная вещь, в виде напитка — порядочная дрянь. Всю ночь Антону снились несчастные, обездоленные и брошенные им девушки с выводками детей. Точнее, девушка и ребенок были одни и те же, но вариаций, в которых они страдали и рыдали горькими слезами, — в изобилии.

Медицинский спирт обладал единственным положительным качеством — отсутствием после него похмелья.

Утром Антон разобрал баррикаду, стараясь не думать о том, что столько мебели наворотить в прихожей мог только патологический трус. В газете нашел объявление фирмы, устанавливающей железные двери. Замерщики приехали быстро, Антон выбрал самые дорогие и прочные замки. Слесари сказали, что его дверь стандартная, на складе заготовки имеются, и если Антон доплатит за скорость, то ее через час привезут, а через три установят. Он согласился. Пока рабочие ездили за дверью, он получил в автомастерской свою «ауди» после ремонта, снял в банке деньги, купил продукты. В отделе спиртных напитков замешкался — каждый день поддавать не годится. А галлюцинации на него напускать и воровок подсовывать годится? Купил литровую бутылку водки.

После установки двери и отъезда монтажников подмел за ними мусор. Середина дня, ничего толком не делал, а чувствует разбитость. Из-за ночных кошмаров, наверное. Позвонил на работу — сегодня меня не будет — и завалился на диван в одежде подремать. Погружаясь в сон, думал о том, рискнут ли прохиндеи на вторую попытку. Смогут ли проникнуть через стальную дверь, и на какие новые уловки отважится симпатичная молодая мать. Почему-то хотелось снова ее увидеть и даже взяться за ее воспитание — увести с преступной дорожки на тропу чистой совести.

Дурные сны Антона не терзали, а радовали счастливые. Ему снились прочно забытые шорохи детства. Бывало, по утрам они проникают в твое сознание, еще одурманенное сном, и ты уже чувствуешь гармонию мира, знаешь — тебя любят, оберегают, жизнь интересна и прекрасна.

Шарканье домашних тапочек по коридору, негромкое хлопанье дверей, звяканье посуды на кухне, приглушенный рокот радиоприемника, мурлыкающие отголоски беседы родных…

Антон сел на диване, улыбнулся. Славный сон! Наверное, в жизни каждого человека были такие звуки, ведь у всех было детство. И звуки эти невоспроизводимы, как неповторимо детство.

Он сладко потянулся, хрустнули позвонки, встал на ноги. Что за чертовщина? Он проснулся, а милые звуки… никуда не пропали, уже не такие они милые… В квартире кто-то есть!

Антон оглянулся по сторонам, подыскивая орудие для рукопашного боя. Тихо отодвинул ящик в серванте, вытащил нож. Столовый мельхиоровый, из парадного набора приборов, доставаемых по праздникам. Оружие, конечно, пустяковое, но за неимением другого… Во вторую руку взял вилку и на цыпочках двинул в сторону кухни.

Он застыл в проеме. Что там застыл! Прирос! Не к полу, а к земле! От мгновенно отяжелевших ног побежали корни, пронзая этажи и перекрытия, вонзились в почву и помчались далее, к ядру Земли. И Антон превратился в дерево — не в нарядное лиственное, а в корявый ствол с пеньками обрубленных веток, как изуродованные ясени. Дерево имело сердце и глаза. То и другое рвалось наружу: сердце выпрыгивало от щемящей тоски и любви, глаза выкатывались от ужаса.

Родители! Мама и папа — в натуральную величину и как бы совершенно живые! Отец сидит на угловом диванчике, читает газету, курит трубку. Мама, в кухонном переднике, стоит у плиты и что-то перемешивает в кастрюле.

Антон не знал, сколько времени он простоял в жутком оцепенении. Наверное, минуту. Но если бы ему сказали, что на сто лет впал в кошмарный летаргический сон, — поверил.

Его заметила мама. Повернулась к нему.

— Проснулся? Кушать хочешь? — кивнула на столовые приборы в его руках. — Хорошо, продукты купил. А то я уже не знала, из чего готовить.

— По горизонтали. Житель европейской страны, хранившей нейтралитет во Второй мировой войне. Четыре буквы. — Отец разгадывал кроссворд в газете.

— Швед, — выдавил Антон.

— Ш-в-е-д, — проговорил отец по буквам и заполнил карандашом квадратики. — Правильно.

Швед Антона спас. Если бы у него автоматически не включился нужный участок в мозгу, то голову определенно замкнуло, и она перегорела бы полностью и бесповоротно. Теперь же стал потихоньку оживать. Деревянные ноги подогнулись в коленях, Антон упал на стул. Мама подсела к отцу, смотрела на сына со щемящей жалостью. Такое выражение лица было у нее, когда водила в детстве к зубному врачу. «Надо потерпеть, хотела бы, но не могу взять на себя твою боль и страх. Надо потерпеть». Отец продолжил изображать сцену «все как бы обычно, я вот тут кроссвордом балуюсь».

— Один из крупнейших японских островов. Четыре буквы, последняя «ю». Ну? — вопросительно посмотрел он на сына поверх очков. — Кюсю! — стал вписывать.

— У тебя трубка погасла, — пробормотал Антон. — Это вы? Откуда?

— Да ее что кури, что просто во рту держи! Отец явно уходил от ответа, и мама (или кто они?)

тоже. Принялась незлобиво бранить отца:

— Только продукты переводишь. Вот позавчера спиртное пил… Антоша, это он твою водку ополовинил. Зачем, спрашивается, если вкуса не чувствуешь?

— Привычка — та же натура.

— Откуда вы? — перебил Антон. — Отвечайте немедленно, или я сойду с ума!

— Известно откуда. — Мама развела руками. — Сам понимаешь.

— Нет! — крикнул Антон и почувствовал легкое дуновение уверенности от своего зычного голоса. — Я ничего не понимаю! Мои родители умерли! У-мер-ли! — раздельно повторил он. — Печь крематория — это не холодильник криогенный для миллиардеров. Пепел! Пепел моих родителей покоится на Хованском кладбище. Западное Хованское, седьмой ряд третьей линии, — зачем-то уточнил он.

— А помнишь прекрасную легенду, как нашли могилу шотландского воина? — спросил отец. — На ней было написано: «Не стой над моею могилой в слезах. Меня здесь нет, и я не прах!»

— Кто вы? — простонал Антон, едва не плача.

— Сыночек! — На мамином лице, точно в зеркале, отражались его эмоции. — Это мы, твои родители. Разве не узнаешь?

— Водки! — изрек отец. — Света, налей ему водки!

— Лучше валерьянки, — подхватилась мама.

Она накапала в рюмку лекарства, не протянула Антону, а поставила перед ним. Правильно сделала, потому что он смертельно боялся дотронуться до оживших родителей.

Антон залпом проглотил валерьянку. Лучше бы он был лошадью, а снадобье — каплей никотина. Но он был человеком, и лекарство оказало то же действие, что и на большое животное, то есть никакого.

— Убедительно прошу! — зло насупился Антон. — Объяснить мне ваше появление и происхождение. В выражениях, понятных с точки зрения физики, биологии или любой прочей материалистической науки. Я не позволю издеваться над памятью моих родителей! Если надо мной в последнее время ставят опыты, облучают неизвестно чем, вызывают дикие галлюцинации, то я заявляю протест! Это нарушение прав человека! Я не подопытная мартышка и не собираюсь служить экспериментальным мясом для гребаных эсэсовцев от науки!

Господи! Как же он без них соскучился! Даже не представлял — насколько. Отец (виртуальный) правдиво нервничает. Возьмет погасшую трубку в рот, вынет, переложит из одной руки в другую, в воздухе махнет. Он любил читать морали, готовился к ним, мысленно составляя нравоучительную проповедь, и жестикулировал с трубкой в руке. На мамином лице, родном до остановки сердца, целая гамма чувств: от «рыбий жир за плохие слова» и до «маленький мой страдает».

Антон застонал, грохнулся лбом об стол и застыл. Некоторое время молчали. Потом мама тихо подала голос:

— Если бы мы могли, разве не рассказали?

— Нет, ну если сын не хочет, — так же тихо ответил отец, и Антон отлично представил, как он сейчас жестикулирует трубкой. — Не признает нас, не понимает, что избранный, то, Света, уберемся отсюда? Со Светой на том свете, — горько скаламбурил отец, и по его тону Антон понял, что эту фразу батя произносил много-много раз.

— Подождите! — Антон поднял голову и выпрямился. — Значит, я избранный? В чем? Во что? По какой линии?

— Тошенька! — быстро заговорила мама. — Никто эксперименты над тобой не ставит. И твое здоровье нам дороже собственного, то есть у нас сейчас нет здоровья, а… — Она тоже запуталась и посмотрела на мужа, словно просила о поддержке.

— Мы тебя хотели подготовить, — заговорил отец. — Квартиру драили, Ирина Сергеевна согласилась по-старому у подъезда прогуляться, а Витя Федоров сам настоял. У него ведь мама сейчас тяжело болеет, хотел с твоей помощью облегчить…

— Не отвлекайся, — напомнила Светлана Владимировна.

— Да. Так вот. Что дальше говорить? — Он вопросительно посмотрел на жену.

— Ты же готовился, хотел пример про теорию относительности, — напомнила она.

Отец кивнул и сделал новый заход:

— Когда тебе было семь лет, ты просил меня объяснить теорию относительности. Я рассказывал три вечера, ты тогда что-нибудь понял?

Антон вспомнил ту историю. Отец начал издалека, чертил схемы, писал простейшие уравнения. Антону быстро надоело, он ничего не понимал, хотел убежать во двор к друзьям и не внимать нудным толкованиям, а отец несколько вечеров его мучил. Потом, много лет спустя, Антон услышал анекдот, точно описывающий ситуацию:

«Маленький сын спрашивает отца: „Папа, почему, когда яблоко кусаешь, оно темнеет?“ — „Видишь ли, мальчик, яблочный сок, находящийся в клетках этого плода, содержит много элемента под названием железо. Когда ты надкусываешь яблоко, железо в яблочном соке вступает в реакцию окисления с кислородом, который, в свою очередь, содержится в воздухе. В результате получается соединение, которое называется окись железа. Это соединение имеет характерный бурый цвет“. Мальчик помолчал некоторое время, а потом спросил: „Папа, а с кем ты сейчас разговаривал?“

— В теории относительности тогда, — признался Антон, — я не понял ни бельмеса, п… — У него едва не вырвалось «папа».

— Вот видишь! — обрадовался отец. — Значит, ты можешь признать, что существуют знания, которые твой ум, не обладающий соответствующим понятийным аппаратом, освоить не способен!

— А ужин остывает, — напомнила мама.

— Подожди! — хором сказали отец и сын.

— Хорошо, — кивнул Антон, — то есть нехорошо, но пока оставим. Вы сказали, что я избранный. Надеюсь, реалии этого, — он двумя указательными пальцами потыкал в пол, — этого мира мне доступны? В чем моя избранность?

— Ты же нас видишь, разговариваешь! — удивилась мама. — Можем тебе в хозяйстве помочь. Купи завтра фарш, пельменей налеплю. Только обязательно чтобы и свиной и говяжий.

— Куплю, — автоматически согласился Антон, ему очень не понравилось, что отец отвел взгляд. — Очень вас прошу, умоляю, если хотите, объясните мне, что происходит.

Отец вопросительно глянул на маму.

Они были удивительно гармоничной парой, подумал Антон. Только сейчас заметил или сформулировал: одно сознание на двоих. Не потому, что ущербное, а потому, что союз — настоящий, редкий и счастливый. Один поддерживает, подпитывает другого — руками, мыслями, самим существованием.

— Ты всегда был нормальный! — решительно заявила мама, словно до этого утверждалось, что ее сын дебил. — Читать научился в четыре года, математические способности — все учителя восхищались. Никаких отклонений!

— Но? — подтолкнул ее Антон.

— Но ты не умел мечтать, — выдавила мама как под пыткой. — Отсутствие воображения, мечтаний — это отклонение… это только с психически нездоровыми… Мы консультировались у специалистов… Они сказали… Холера их разбей! — выругалась мама и испуганно захлопнула рот ладошкой. — Ну в самом деле! — оправдывалась она. — Сказать молодой матери, что ее единственный сын без пяти минут умалишенный! А ты как раз олимпиаду республиканскую выиграл! Ничего, говорят, не меняет! — Чувствовалось, мама тревожила былые раны, так и не зажившие. — И все гении были с приветом. Но все, кто с приветом, не обязательно до гениев доживут.

— Сынок! — подхватил отец. — Не переживай, ты не гений, беспокоиться не надо. С другой стороны, я тебе скажу со знанием дела. Разговаривал я с Эйнштейном. Самовлюбленный тип! Вроде твоего дядюшки по материнской линии. Дядю Костю помнишь? Он всех видел, он все знает, выше него только…

— Илья, ты опять отвлекаешься! — напомнила Светлана Владимировна. — Мы говорили об Антоне.

— А что, собственно, об Антоне? Вот он, вот мы. Уникальная способность общаться с теми, кто покинул земной мир.

— Этой способностью, — желал уточнить Антон, — только я обладаю?

— Эгоизм — очень плохое качество, — попеняла мама.

Она была преподавателем в младших классах. Тридцать лет учила сопливых малышей водить ручкой, складывать в уме двузначные числа, заучивать великие пушкинские и тютчевские строки про раннее весеннее и позднее осеннее утро. Но главной своей задачей считала воспитать достойных граждан и патриотов родной страны. Если без иронии, то делала большое дело, хотя и нелепое по современным меркам. Эгоизм с гражданственностью и патриотизмом никак не сочетался. И он был вторым пороком после сквернословия.

— Кроме меня, есть и другие? — допытывался Антон. — Поймите, мне важно знать, чтобы не чувствовать себя свихнувшимся изгоем!

Мама и отец посмотрели друг на друга. Первой кивнула мама, вторым отец, согласившись.

— Есть и другие, — подтвердил отец. — Но ты не должен… не следует их искать. Здесь не может быть колхоза, компанейщины, бизнеса, выгоды — ничего по вашим, то есть нашим, меркам прибыльным и карьерным. Ты меня не понимаешь! Тогда поверь…— попросил с детской и одновременно стариковской искренностью.

Антон пожал плечами. Он желал, но с ходу разобраться в том, что услышал и что творилось в собственной голове, не получалось.

— Значит, вы — это точно вы? Мои родители?

— Да! — в унисон произнесли они.

— Только как бы не по-настоящему живые и прибыли с того света?

— Терминология груба и неточна, но за отсутствием иной можешь ею пользоваться, — позволил отец.

— Палата номер шесть, — пробормотал Антон.

— Ты всегда много читал, — похвалила мама, — а Чехов — мой любимый писатель.

— Как мы будем дальше существовать? — перебил Антон. — Жить втроем? Может, мне гостей созвать по случаю прибытия мамы и папы?

— Никто нас, кроме тебя, — вздохнула мама, — не увидит. Да и какой нормальный человек поверит? Лучше никому не рассказывай, а то за сумасшедшего примут. Вот девушке, Лене, рассказал, и как плохо все обернулось!

— Почему плохо?

— Потом узнаешь.

— Минуточку! — возмутился Антон. — Выходит, вы за мной следили? Шпионили? Подсматривали?

— В том, что нам небезразлична жизнь собственных детей, — отец тоже повысил голос, но потом взял себя в руки и заговорил спокойнее, — нет ничего предосудительного. Я тебе еще раз повторяю: земные понятия неприемлемы! Шпионили! На какое государство, скажи на милость?

— Ты не думай, — подхватила мама, — досаждать тебе не будем. Мы ведь понимаем, со стариками жить — не сахар.

«С живыми стариками, — мысленно уточнил Антон. — Каково существовать с покойниками, известного мне человеческого опыта не накоплено».

Ему показалось, что мысли его, как и вся предыдущая жизнь, прозрачны для родителей-возвращенцев. И сейчас они усиленно прячут обиду: сын не хочет принять, так скучали, а он — в штыки. Будто из другого города приехали, а не из загробного мира прилетели. Стало их жалко. В самом деле, ведь как настоящие, родные и любимые. Что ему, куска хлеба для них жалко или кровати лишней не найдется? Антон попробовал пошутить:

— Случайно, пенсии ваши тоже не нарисовались?

— Увы! — Отец развел руками.

Я давно замечаю у тебя меркантильные качества! — учительским тоном проговорила мама и тут же поправилась: — Нет, нет! Не думай, воспитывать мы тебя не собираемся, ты уже большой мальчик.

— М-мама! — Слово далось ему почти без труда. Он решился: — Мама, дай мне свою руку. — Антон протянул ладонь.

— Зачем же?.. Как же… мы ведь сейчас, — испугалась она и все-таки робко накрыла его руку.

Когда-то у Таньки была тряпичная кукла. Сестра мечтала в то время стать врачом-хирургом. Бритвой вскрыла кукле руки, ноги и живот, вытащила туго набитую желтую вату, на ее место засунула воздушный синтепон от старой куртки. Наложила «швы» — операция закончена. На ощупь кукла была как мамина рука теперь: ни температуры, ни живого биения плоти — мягкая равнодушная масса.

ЗАБЫТАЯ КНИГА

Жизнь Антона раскололась на две части — реальную и мистическую. Днем он общался с живыми людьми, вечером вел беседы с покойниками. Возвращаясь домой, останавливался поболтать с Ириной Сергеевной. Из доброты сердечной останавливался: тетке больше не с кем (из здравствующих) перекинуться парой слов. Если бы Антон точно не знал, что она преставилась, то сказал, что рассуждает Ирина Сергеевна живее всех живых. Клянет окрестных собачников, жэковских работников, собственного зятя-алкоголика и внука-хулигана — все как при жизни. Выговорившись, спохватывается:

— Иди, заболтала тебя. Но хоть душу отвела. У меня, кроме нее, ничего и не осталось.

Отец и мать первые дни пребывали в суетливом напряжении: не надоели мы тебе, не мешаем? Да и сам Антон нет-нет да и вздрагивал: форменная паранойя, с кем я общаюсь? Но потом привыкли. Мать с отцом — типичные пенсионеры, интеллигентные, ненавязчивые, гармоничному союзу которых не хватало только общей заботы об отпрыске. Они получили и заботу, и отпрыска.

Антона безумно интересовало все, что касалось того света и загробного мира. Есть ли там природа, здания, товарно-денежные отношения, мораль, любовь, языковые барьеры? Тысячи вопросов! Но ответы на них — табу. Причем и отец и мать имели слабинки, за которые журили друг друга. Отца подмывало рассказать о встречах с великими, а маме хотелось с помощью Антона вмешаться в земную жизнь во благо добрых людей.

— Ты, случайно, с Ферма не виделся? — спрашивал отца Антон, когда мама выходила из комнаты.

— Любитель! — заговорщицки шептал отец. — Гениальный, но любитель. Ни одного доказательства не оставил, только формулировки. Забавлялся, слава ему не нужна, а дразнить коллег — в удовольствие.

— А теорема? — подталкивал Антон. — Великая теорема?

Бедой отца (и при жизни тоже) была манера заходить издалека.

— Как ты знаешь, — начал он лекцию, — Ферма хотелось во что бы то ни стало понять свойства и отношения простых чисел. Как и Пифагору.

О чем вы говорите? — Подозрительно нахмурившись, появляется мама, садится рядом с вязаньем. — О Пифагоре? Будь он хоть тысячу раз гением, но не самодуром упрямым! Втемяшил себе в голову, что Вселенной управляют числа — только целые числа. А иррациональные, которые ни целыми, ни дробью не являются, видите ли, были ему отвратительны.

Мама почти тридцать лет прожила с математиком. Невольно была в курсе многих проблем, но подходила к ним с бытовой меркой:

— Его, Пифагора, ученик Гиппас. Такой славный юноша, семья достойная, невесту сосватали. Ну, забавлялся мальчик на досуге с числом «корень из двух», пытался найти эквивалентную дробь. Так ее же нет — только иррациональное число. Возликовал Гиппас, к учителю побежал. А Пифагор что? Гордыня обуяла, не желал признать новый источник чисел. Гиппаса велел убить, утопили бедняжку.

— Вообще-то мы говорили о Ферма, — с тоской напомнил Антон, подозревая, что новую информацию вряд ли удастся выпытать.

Отец открыл рот, но мама его быстро перебила:

— О Поле Ферма? У них с Луизой пятеро детей было, но только старший, Клеман Самуэль, удачненький. После смерти батюшки опубликовал его работы. Илюша? — повернулась она к мужу. — Как книжка-то называлась?

— «Диофантова Арифметика, содержащая примечания Поля де Ферма», — буркнул отец.

— Вот и Диофант, — подхватила мама, — тоже не завидная судьба. В Александрии древней жил, личного счастья никакого, только задачки собирал да свои придумывал. Труд выпустил. По тем временам с чудным названием «Арифметика». Из тринадцати томов только шесть пережили средневековое лихолетье. Бился Диофан, бился, а труды его коту под хвост, математику-то ко временам древних вавилонян отбросило.

Я же не прошу на бумажке доказательство теоремы Ферма написать! — обиженно пробурчал Антон. — Трудно вам сказать: есть оно или нет? Четыре века люди бьются!

— Да, — горько вздохнула мама, — некоторые так, сердешные, переживали, все доказывали… На дуэли бились и даже самоубийством жизнь заканчивали.

— И как Ферма им на том свете в глаза смотрел? — Антон чуть не подпрыгнул от любопытства. — Совесть его не мучила?

Но мама умела ловко уходить от ответа про «на том свете» к фактам «на этом».

— Совесть! — махнула она рукой. — Ведь Поль Ферма судьей был. Илюша, в каком городе? Правильно, в Тулузе. Карьеру сделал, но не потому, что особо на службе убивался, а чума тогда свирепствовала, вот он и продвинулся.

— Поль де Ферма величайший ученый! — гневно воскликнул отец.

— А кто спорит? — откатывает назад мама. — Я только хотела сказать, что священников провинившихся он на костер с удовольствием отправлял. Суд не затягивал, быстро приговор подписывал. Илюша, не нервничай. Тебе вредно нервничать. То есть уже не вредно, но…

— Папа! Одно слово! — умолял Антон. — Просто кивни. Ты видел доказательство?

— Илюша, помни, кому ты навредить можешь, — тихо напоминала мама.

Отец уже набрал воздуха, но горестный всхлип мамы отрезвил его. Отец нахмурился.

— Тебе никто не запрещает включить свой логический аппарат, — сказал он сыну. — Выводы, к которым может прийти один человек, не заказаны для другого.

Ферма ошибся? — быстро и настойчиво спрашивал Антон. — Выдвинул гипотезу и не удосужился ее доказать? Розыгрыш? Такой миленький розыгрыш всего лишь на четыреста лет? Старикашка чуть-чуть пошутил, а мы корячимся?

Отец взял газету и сделал вид, будто читает. Мама сочла нужным оправдать гения:

— Конечно, у Поля имелись недостатки. Но можно отметить и достоинства. Рене Декарт не совсем прав, называя Ферма хвастуном. Ведь все другие теоремы на полях «Арифметики» доказаны. Ферма и Паскаль вывели правила, которым подчиняются все азартные игры и заключаемые пари.

— То есть они, святые угодники, могли озолотиться при жизни? — продолжил мысль Антон. — Но благородно не стали этого делать. А теперь на небесах грызут от досады ногти и исходят желчью?

— Где ж там желчь? — хмыкнула мама, вновь настроившаяся на педагогическую волну. — Мой мальчик, ты должен понять, что ты не можешь понять, а то, что поймешь, будет вредно для твоего развития.

— Еще раз! — попросил Антон. — Чего вредно понять?

— Чтобы тебе стало ясно, — медленно произнесла мама, — я приведу пример. Ты, маленький мальчик, спрашиваешь, откуда берутся дети. Мы тебе правдиво, но конспективно объясняем суть. Ты же начинаешь выпытывать интимные подробности процесса. Их знание может нанести большой вред твоей психике, исковеркать дальнейшую жизнь.

— Мама! Я давно не маленький мальчик!

— А вот в этом мы позволим себе не согласиться. Правда, Илюша?

И принялась усиленно работать спицами — вязать вещь, которая, будто покрывало Пенелопы, не увеличивалась в размерах.

Иногда мама бормотала себе под нос:

— Особенно детишек маленьких жалко! То есть не их самих теперь, а родителей, особенно мамочек. Вот недалеко, на Третьей улице Октябрьского Поля, мальчонка от скарлатины умер. Мать второй месяц лежит безучастная. Отец, то есть муж, внешне как бы держится, а коронарная артерия у него не толще мизинца стала. Сердце в любой момент может отказать. Да и что надо? Просто прийти и сказать…

— Светлана Владимировна! — упрекает отец официальным тоном. — Не забывайтесь! Кто вы и кто ваш сын!

— Ой, молчу, молчу! — спохватывается мама.

— Значит, — допытывается Антон, — с того света можно легко устанавливать медицинские диагнозы и предсказывать будущее? Папа ребенка тоже скоро в ящик сыграет?

— Ты выражаешься вульгарно! — пеняет мама. — Следи за своей речью!

Словом, их разговоры ничем не отличались от прежних бесед, за исключением маленькой детали — главными фигурантами были покойники. Информацию, которую Антон получал от мамы и отца, была не уникальной, спрятанной за семью печатями, и легко отыскивалась в простых земных книгах.

* * *

К родителям Вити Федорова Антон пошел без маминой подсказки. На вопрос «Зачем?» Антон не смог бы внятно ответить. Не волю же покойника, по телефону названивавшего, хотел выполнить! Да и ни о чем конкретно погибший не просил.

Дом — близнец дома Антона. Даже пахнет так же — воспоминанием о стойких ароматах времен отсутствия кодовых замков. Теперь чисто, моют, но несет неистребимым старым кошачьим туалетом.

Антон медленно поднимался по ступенькам. Двадцать лет здесь не был. Детство! Вот на этой площадке они впервые презерватив исследовали. Брезгливо держали двумя пальцами и обсуждали этапы натягивания. Надпись на стене закрашена, но прочитать можно: «Антон плюс Даша равняется лав». Какая Даша? А ведь сам писал. В этом углу Витьку после кубинского рома так тошнило, чуть желудок наружу не выскакивал. Они, сами нетрезвые, до двери его дотащили, позвонили, хотели с рук на руки передать, а Витя шага не смог сделать, рухнул сломанной куклой под ноги мамы. Они почему-то испугались и бросились наутек вниз по лестнице.

Нет Витьки. Утонул. Глупая, нелепая смерть. Или есть в ней какой-то смысл? Посланцы с того света неплохо выглядят, на горемык и страдальцев не похожи.

Антон смутно помнил маму Витьки, но никогда бы не узнал ее в лежащем на кровати маленьком скелетике, обтянутом кожей. Антон присел на стул рядом, его колени упирались в столик, заставленный батареей пузырьков с лекарствами. В проеме двери маячила хмурая женщина, открывшая на его звонок. У нее Антон уточнил имя матери Витьки — Анна Викторовна. Конечно.

— Антошенька! — астматически задыхаясь, радовалась старушка. — Заглянул проведать! Вот спасибо! Сколько же мы не виделись? Наверное, года три?

Если быть точными — семнадцать лет, но Антон согласно кивнул.

— Я тебя помню совсем маленьким! Люда, Люда! — позвала она. — Принеси Витенькины школьные фото. Это невестка моя, жена старшего сына, — пояснила Анна Викторовна.

Она взяла дрожащими руками большую фотографию выпускного класса, где все они, ученики и учителя, были сняты по грудь и заключены в овалы (теперь Антону это напоминало снимки на кладбищенских памятниках), овалы шли в несколько рядов друг над другом.

— Вот ты! — Анна Викторовна показала на другого мальчика.

— Верно, — подтвердил Антон, чей портрет располагался тремя рядами ниже.

— А вот Витенька мой! — Анна Викторовна не ошиблась.

Костлявым пальчиком гладила снимок, хотела всплакнуть, поджала губы, но слезы не пролились. Слишком велика радость от нечаянного визитера.

Антон видел, что из нее вытекла почти вся жизнь. По капле, ручейком или прорвавшейся плотиной озеро теряло воду, и сейчас осталась небольшая лужа. Но и в этой луже заиграла вода, легкие волны пробежали по поверхности.

— Как ты? — спросила Анна Викторовна. — Семья, детки?

— Все как у людей.

— Родители живы-здоровы?

— Они в полном порядке. — Тут Антон, кажется, не соврал.

Он стал вспоминать детство, их проказы — невинные, не способные оскорбить материнское ухо. Анна Викторовна кивала, делала вид, что все помнит. Хотя на самом деле погибший сыночек жил в ее памяти беспомощным младенцем и крохой, делающей первые шаги. Антон терпеливо выслушал рассказы про то, как Витенька не любил ходить на горшок и до пяти лет требовал пустышку.

Невестку их мирная беседа, очевидно, успокоила, Антон уже не казался подозрительным типом. Она вошла в комнату, накапала в стаканчик лекарства, протянула свекрови:

— Вам, мама, вредно нервничать! Выпейте! Я в магазин пока схожу.

Удалилась она вовремя, Антон смог перейти к делу:

— Анна Викторовна! Со мной в последнее время такая петрушка… Словом, Витя мне снится… Почти каждую ночь.

— Правда? — обрадовалась, словно речь шла о телефонном общении. Впрочем, так ведь и было. — Что же он говорит, мой мальчик?

— Вспоминает о книге, роман Акутагавы, который я ему дал почитать перед… перед… — замялся Антон.

— Перед смертью, — легко подсказала старушка. — Дальше-то что?

Она не проявляла признаков удивления, подозрительности или участия: мол, мальчик, как у тебя с головкой? Напротив, подалась заинтересованно вперед, на локотках приподнялась.

Очевидно, подумал Антон, для людей, которые стоят одной ногой в могиле, граница между мирами размыта. Ты еще не нырнул, но уже раздет. Впереди океан (в него утекают твои жизненные силы?), позади шумный город. В купальном костюме или вовсе нагим можно зайти в воду, но нельзя заявиться на работу или в ресторан.

— Дальше… он хочет вернуть книгу. Говорит, она упала за другими книгами на третьей снизу полке.

— Это в другой комнате! — произнесла с отчаянием Анна Викторовна и упала на подушки. — Ты… ты иди посмотри, найди.

Антон понял, что ей очень хочется присутствовать при изъятии книги, а пройти пять метров туда и обратно сил нет.

— Давайте я вас отнесу? — вдруг услышал он свой голос.

Анна Викторовна с готовностью откинула край одеяла. Жест истинно женский, в сотнях фильмов обыгранный как эротический. А уж в реальной жизни сколько раз женщины вот так представляли взору свои прелести — не сосчитать. Теперь в действиях Анны Викторовны никакой эротики, естественно, не было. Но воробьиное худенькое ее тельце, покрытое ситцевой сорочкой в мелкий цветочек, отвращения не вызывало.

Мысли пронеслись в голове Антона за доли секунды: про истинно женский жест, про неощущение им брезгливости, про эту умирающую женщину, когда-то определенно сбрасывавшую одеяло с другой целью, про себя — идиота, который черт знает чем занимается.

Он наклонился, Анна Викторовна воробьиной лапкой захватила его за шею. Правую руку Антон подсунул под ее птичьи острые колени, левой обнял за спину и поднял с постели. Легко, но не сказать, что Анна Викторовна была совершенно невесомой.

— Прямо, направо, налево, — командовала старушка. — Открывай дверь, посади меня в кресло. Ищи, вон та полка!

Книга находилась, где и предсказывалось. Акутагава. Они увлекались его творчеством в десятом классе. Не столько из любви к мировой литературе, сколько из-за возможности сказать какой-нибудь девчонке: «В последнее время балдею от японского неореализма. Как тебе эссе Акутагавы?»

Антон держал книгу в руках. Анна Викторовна смотрела на томик с жадностью старика, которому очень хочется съесть фрукт. Но старик знает, что ему фрукт дней не продлит, а ребенку полезен.

— Вот и хорошо! — говорила она булькающим астматическим голосом. — Нашел свою книжку, Витенька вернул ее. Он всегда был очень честным мальчиком.

— Возьмите. — Антон протянул ей томик. — У меня есть такая, я давно новую купил.

Анна Викторовна прижала книгу к груди, словно дорогой подарок, отнекивалась, благодарила. Потом спросила с затаенной надеждой:

— Мне Витенька ничего не просил передать? В твоих снах меня не вспоминал?

— Как же, — прокашлялся Антон, прежде чем заговорить, — в том-то и дело, что он… как бы это… беспокоится о вас, переживает… Но в то же время, — Антон стал врать увереннее, — ждет встречи с нетерпением.

— Я тоже жду! — всхлипнула старушка.

— Просил передать: волноваться и отчаиваться не надо. Условия там комфортные и обстановка вполне благоприятная, — зачем-то добавил Антон.

— Спасибо! Спасибо тебе! — торопливо и взволнованно проговорила Анна Викторовна. — Какая радость! Какую радость ты мне принес, Антошенька! Я теперь спокойно свой последний час встречу.

Она целовала книгу, снова прижимала ее к груди, смотрела на Антона точно на ангела, посланца небес.

«В некотором роде таковым и выступаю», — подумал Антон не без бахвальства. И одернул себя — доморощенный ходячий хоспис! Будешь теперь шляться по умирающим и утешать их? Еще объявление подай в газету: облегчаю отход в мир иной лежащим на смертном одре. Не причастие, не священник. Качество гарантированно. Плата по таксе.

Он отнес Анну Викторовну на кровать. Старушка совсем обессилела от переживаний. Глаза закрыты, но книгу цепко у груди держит. Антон тихо попрощался и ушел.

Не видел, что Анна Викторовна приоткрыла глаза и перекрестила его спину: «Храни тебя Бог!»

СЕМЕЙНЫЙ УЖИН

Около своего подъезда, как уже повелось, Антон остановился поболтать с Ириной Сергеевной. Пока она перечисляла, собака из какой квартиры под каким кустом нагадила, Антон думал о том, что в его жизни появилось слишком много старушек. Они вытеснили молодых женщин — живых, полнокровных, в меру темпераментных, не отказавшихся, чтобы их носили на руках. Лена не звонит, характер выдерживает. И та девушка, с ребенком… Воспоминание о ней застряло в мозгу как смутное подозрение о большой ошибке. Точно сплоховал, редкий шанс не разглядел.

Нечто подобное, но с крепким меркантильным духом уже было в его биографии. С приятелем шли по улице. Тому вдруг пришла идея приобрести лотерейные билеты. Купил два билета, один протянул Антону. Антон сказал, что достаточно хорошо знает теорию вероятностей, чтобы рисковать полтинником. Билет Антона выиграл мотоцикл. К большой зависти Антона, приятель катался на «его» мотике.

Теперь предчувствие намекало не на материальную потерю, а нечто расплывчато судьбоносное. С другой стороны, успокаивал себя Антон, не жениться же ему на аферистке, которая на чистом глазу уверяет, что совершенно посторонний ребенок — его, Антона, сын! В общем-то симпатичный бутуз… здоровенький и потешный…

В пролетевшем мимо уха монологе Ирины Сергеевны Антон зацепил слово «девушки» и переспросил:

— Что девушки?

— Да одна срамота! Идут по улице, папиросу смолят и пиво из бутылки сосут! Каких они после этого детей будут рожать?

— Они, Ирина Сергеевна, детей не рожают. Из них исключительно пепельницы и банки джин-тоника выскакивают.

Старушка испуганно ахнула, потом махнула рукой:

— Шутишь! Ну, иди! Опять заболтала тебя.

Дома Антона встретила кромешная темнота и тишина. Не снимая пальто, он побежал по квартире, на ходу включая свет. Родителей не было! Остановился в кухне, покрутился вокруг своей оси — ужин на плите, а родители отсутствуют. Он взвыл от отчаяния:

— Да что же это! Так нельзя! Нервы живому человеку рвать!

Несколько лет назад он пережил горе, похоронив родителей. Оклемался. Едва не чокнулся, когда они вернулись. И снова потерял? Что за идиотская игра в прятки? Жестокая и грубая, ведь проигравший в ней заранее известен.

Верните моих стариков! Маму с вязаньем и морально-нравственным воспитанием. Отца, с его пространными рассуждениями и увлечением кроссвордами. Где они? Где люди, которые любят его пронзительно, иррационально? Пытаются загнать свою любовь в правильные рамки, а она ползет изо всех щелей. Хотят сделать как лучше, и усложняют ему жизнь. Никто никогда не любил и не будет любить его так, как отец с матерью. Подлость! Показать их и снова спрятать!

Антон услышал звук телевизора. Доплелся до гостиной. Сидят, смотрят «Новости». Живые (как бы) и невредимые. Три минуты назад их здесь не было.

Антон молча привалился к косяку двери. Мама сосредоточенно ковыряла спицами. Отец отвел взгляд от экрана и посмотрел на сына:

— Снова взрывы в Чечне. Почему мы не интересуемся историей образования своего государства?

— Все нормально, папа, — нервно рассмеялся Антон, — более всего сейчас меня заботит история России.

— Но на тех же самых территориях! Генерал Ермолов и прочие, — горячился отец. — Еще Грибоедов писал докладную записку в министерство иностранных дел…

— Грибоедов давно не бедствует, — перебила мама, — а ребенок с работы пришел, кушать хочет, про политику стародавнюю потом поговорите.

Она отложила вязанье и погнала всех на кухню. Перед ужином Антон с отцом выпили по рюмке водки. Сын с аппетитом уминал натуральные, политые сметаной, голубцы, родители тоже возили вилками по тарелкам и как бы ели.

Когда мама накрыла чай, поставила в центр стола пахнущую корицей, не горячую, но теплую, как Антон любил, шарлотку с яблоками, он заговорил о том, что его волновало. Старался не упрекать и неожиданно поймал себя на мысли: в старом, прижизненном, общении нередко уличал их в просчетах. Ты, мама, еще меня не дослушала, а уже решила, что я стекло выбил, когда в футбол играли. Ты, папа, сначала условие задачи посмотри, в ней же элементарная ошибка, а потом меня в неправильном применении формул сокращенного умножения обвиняй. Наверное, все дети после смерти родителей кусают локти: почему я не был с ними добр и ласков ежесекундно? Антону выпала редкая удача — исправить ошибки.

— Дорогие мои! — произнес он. — Вы не будете оспаривать тот факт, что я живой человек? Отлично. Идем далее. Мне большого усилия стоило принять ваше возвращение. Ваш спорадический, без предупреждения уход, а тем паче если подобное будет повторяться, обратит меня в руины. Согласны? Давайте выработаем правила: явки, пароли, ответы-отзывы. Только не так, как сегодня вечером.

— Что и требовалось доказать! — воскликнул отец и двинул рукой с трубкой.

На него посмотреть — они уже долгое время обсуждают проблему общения миров. Ничего подобного не было!

Как всегда, мама внесла простую бытовую ясность:

— У тебя старухи вытеснили молодых женщин! Умирающих на руках носить — не переносишься.

Почти дословно мысли Антона! Значит, и наблюдают, и диагнозы ставят, и мысли читают.

— Мы не хотели мешать, — продолжала мама. — Разве мы стали бы тебе во вред? Конечно, эгоизм наш родительский… Жены у тебя нет, а тараканов развел! Они от грязи. Мы все вымыли, порошок насыпали, три последних дня ни одного не видела!

— Света! — перебил отец. — При чем здесь тараканы? Тараканы — сопутствующее. Суть в другом.

— В чем? — спросила мама с вызовом.

— В том, что он не женится! — Отец тоже повысил голос. — В кого такой? Антон, довожу до твоего сведения, у нас в роду держателей гаремов не было! Все как люди, в положенное время женились, плодились и поднимали детей.

— А твой прадед, Илюша, купец симбирский, — встряла мама, — имел двух любовниц и пятерых детей от них, не считая семерых законных отпрысков.

— Вопрос с любовницами мы давно закрыли! — напомнил отец.

Так было и раньше со стариками — начнется разговор с озоновых дыр над Антарктидой, закончится проблемами урожайности картофеля. И Антон невольно поддавался смене тем.

— Кстати о детях и женитьбе. Симпатичная девушка, то есть женщина, молодая мать, которая сюда заявилась… Такая… вздернутый носик, как у Пятачка? И младенец-здоровяк при ней? Не по вашей части?

По тому, как переглянулись растерянно отец и мать, Антон понял, что им о странном визите ничего не известно. И похолодел от страшной догадки:

— Может, я сам того… Через некоторое время или уже? А на земле оставил вдову с ребенком?

— Не говори глупостей! — нахмурилась мама и «объяснила»: — Если бы так было, то мы бы не так были.

— Параллельные миры? — задумчиво проговорил отец. — Эта теория всегда вызывала у меня сомнения ввиду недостаточности доказательной базы. Хотя, надо признать, многие великие умы ее разделяют.

Забудьте! — Антон забеспокоился, что сейчас их уведет далеко в сторону. Девушка с ребенком все-таки больная на голову аферистка. А сейчас надо выяснить другое. — Объясните мне нелогичность следующего: где я был, что я делал и что думал, — вам известно. Не спорьте! От кого я не боюсь иметь секретов, так это от своих, извините, усопших родителей. В конце концов, даже приятно — перед кем-нибудь быть кристально прозрачным, обладая гарантией, что твои грешные мысли не будут использованы тебе же во вред. Итак, сканируя меня ежесекундно, как вы могли не знать, что я приду один, без дамы сердца? Что, загробная оптика тоже отказывает? Или на нашей лестнице барахлит?

Ответа Антон не добился. У родителей появилось на лице характерное выражение: наш мальчик задает неприличные вопросы. Обычно словоохотливые, тут они поджали губы, враз состарившись на добрых десять лет.

— Ладно, — сдался Антон. — Но хотя бы обещайте, что не будете исчезать без предупреждения.

— Ты просто позвони по телефону, — предложила мама, — если по каким-либо причинам наше присутствие будет нежелательно.

— И вы ответите? — удивился Антон.

— Если ты именно нам звонишь, — подтвердил отец, — почему же мы не ответим?

— Потому что количество «почему?», папа, переходит границы возможностей даже такого высокоорганизованного ума, как мой.

— Шарлотка совсем остыла, — с явной поспешностью увела разговор в сторону мама. — Будете есть или болтать?

* * *

Ведя двойную жизнь, Антон чувствовал себя приблудой в храме иноверцев. Естественно, хотелось найти братьев по разуму или родного православного попа.

Иными словами, поделиться с кем-нибудь обрушившимися на него новыми знаниями и бытием.

Как здоровый нормальный человек, Антон понимал, что лучшие подушки для слез — друзья и родные. Представил себе, как приходит к Татьяне и рассказывает, что опять живет с мамой и папой, они по-прежнему забавно препираются и досказывают друг за другом фразы… Или делится с Серегой Афанасьевым, который на лучших фильмах научной фантастики засыпал богатырским сном… Да! Их реакция просчитывается без вариантов. Искренняя печаль, санитары со смирительной рубашкой и регулярные передачки в психлечебницу.

Как человек образованный и культурный, Антон знал, что состоятельные современники, заведись у них тараканы в голове, бегут к психоаналитикам. Но к этой категории врачевателей он испытывал большое недоверие после того, как прочитал на одном сайте анализ деятельности некоторых успешных американских (самых прогрессивных) психоаналитиков. Среди прочих наглядных там описывался и такой случай.

Пышнотелая девица пришла к аналитику и посетовала, что никак не может завести амурной связи. Вместо того чтобы сказать ей: «Умерь аппетит, займись физкультурой, похудей и веди активный образ жизни!» — врач долго ее тестировал и нашел подсознательное отклонение. Она-де в каждом юноше подозревает недостатки собственного отца, которые так мучили ее в детстве. Ладно бы дело ограничилось несколькими месяцами или годом. Но терапия длилась пятнадцать лет! Девица жирнела и жирнела, врач находил в каждом парне, на которого падал ее вожделенный взгляд, сходство с покойным батюшкой. Все были довольны: старая дева питалась в свое удовольствие, на банковский счет врача капали доллары, на регулярных сеансах они обсуждали, какой из папочкиных недостатков стал роковым на этот раз, возможные претенденты на пышное тело и трепетное сердце не подозревали, что таковыми являются.

И все-таки, понимал Антон, хотя специалисты «по бзикам» не лишены меркантильных забот, да и строгой наукой их деятельность не назовешь, но именно они способны дать какие-то ориентиры. В силу множественности случаев, то есть диагнозов. Психиатр не знает, откуда у Тютькина-Пупкина стремление свить гнездо на березе и там ночевать. Что за процессы в мозгу, каков их химизм — мрак. Но таких гнездостроителей в истории психиатрии набралось несколько десятков. Их пороли розгами, жгли огнем, пропускали через мозг электрический ток, вызывали инсулиновый шок — безрезультатно. А потом кто-то догадался перетащить гнездо на семейное ложе, и человек-птица угомонился, зажил нормальной степенной жизнью. Пример образный, но по сути точный.

Итак, психоаналитики. Тоже люди. Не исключено, что, как священники-попы в советские времена доносили в партком на каждого родителя, крестившего ребенка, психоаналитики за мзду дают сведения на личностей с отклонениями в какую-нибудь базу, из которой черпают данные крупные работодатели. Антон считал одним из своих замечательных качеств способность предвидеть плачевные последствия. Перестраховка — не очень романтическое свойство, но не раз его выручавшее.

Чего мы хотим? Психоаналитика, он же психиатр, он же психолог, он же что угодно, начинающееся на «псих», — человек, обладающий суммой хотя бы конспективных знаний, накопленных в области его профессиональных интересов.

Чего требуется избежать? Личного общения, анкетных данных и ковыряния «любил ли ты маму, когда был маленьким, так, чтобы ненавидеть отца?». Маму Антон любил и любит. Папу готов был иногда расстрелять — большей частью, когда отец справедливо порол или, хуже того, читал нудные нотации. Отец у него — мировой мужик! Не о том речь. Задача поставлена, программа запущена. Ждем, появятся ли на мониторе варианты ответа.

Антону иногда казалось, что он сроднился с электронными машинами, потому что мозг у него устроен по аналогичному принципу. Загрузить программы: знания из книг, кино, телевидения, человеческого общения, Интернета — всего, что излучает информацию. Возникает проблема — «кликнуть мышкой» на нужную строчку, и пусть жесткий диск варит.

Есть! Телефон службы доверия. Когда-то глаз «зацепил» в телефонном справочнике: «Если вы испытываете душевный дискомфорт, если вам необходимо поделиться своими проблемами, позвоните в бесплатную службу срочной психиатрической помощи! Надейтесь на лучшее. Обратитесь к профессионалам!»

ЗВОНОК ВРАЧУ

Только в третьем интернет-кафе Антон нашел то, что нужно. Первые два предлагали культурный компьютерный отдых и развлечения. Провода и кабели от машин прятались в загородках, обслуживающий персонал бдительно следил, чтобы посетители не резвились на порносайтах. Третье кафе располагалось в подвале, отремонтированном на скорую руку. Сразу за входом за столиком принимал деньги парень с отрешенным лицом мученика хронического похмелья. Антон прошел мимо красноглазых подростков, уставившихся на мониторы с вожделением и возбуждением. Детки играли в компьютерные игры.

Антон занял столик в углу. Достал из портфеля тонкие кабели, поколдовал с телефонной розеткой и жестким диском. Запустил нужную программу со своего си-ди, подсоединил сотовый телефон. Набрал номер.

— Добрый вечер! — ответил приятный женский голос. — Вы позвонили в службу доверия. Слушаем вас!

Антон молчал. Он не продумал, с чего начать беседу, и чувствовал себя полным идиотом, готовым с ходу заявить: ко мне покойники зачастили.

— Не смущайтесь! Наша служба абсолютно анонимна. Меня зовут Елена Петровна. А как вас зовут?

— Ан… Глеб, — откашлялся Антон, сообразив, что настоящее имя выдавать не следует. — Глеб Егорович.

— Очень приятно. Глеб Егорович, какие проблемы вас волнуют?

Антон неопределенно промэкал и пробэкал.

— Но ведь если вы позвонили, — настаивала Елена Петровна, — значит, испытываете потребность с кем-то поделиться, не так ли? Ну, смелее!

— Вы, простите, кто по образованию или по профессии? — решился Антон.

— Социальный работник.

— А мне нужен психиатр или психолог, — заявил Антон и тут же предупредил: — Но я совершенно ментально здоров!

— Вы позвонили по адресу. По образованию я психолог. Итак?

Антон шумно выдохнул и проговорил:

— Я общаюсь с умершими людьми!

— Так, так, — без удивления и подбадривающе отреагировала психолог. — Расскажите подробнее. Как часто, в какой форме происходит общение?

— Ежедневно. Со мной теперь живут родители, умершие много лет назад. Еще приятель звонит, который утонул. И соседка, склочная тетка, поболтать любит, ее в прошлом году похоронили.

— Очень интересно! Скажите, а не призывают ли вас покойники отправиться вместе с ними? Не рассказывают о прелестях того мира?

Проверяет наличие у меня суицидальной направленности, подумал Антон. Точно! Когда-то читал, что все эти службы были задуманы, чтобы выявлять потенциальных самоубийц и быстренько их отлавливать.

— Ни в коей мере! — заверил он. — Напротив! Покойники никуда меня не зовут, да и сам я не собираюсь расставаться в ближайшее время с жизнью. А вы, — упрекнул он, — все-таки считаете меня психом!

— Напрасно вы так решили, Глеб Егорович.

«Кто такой Глеб Егорович? Вы с кем разговариваете?» — едва не воскликнул Антон, потом вспомнил, что это он сам.

— Элементарная логика, — усмехнулся Антон. — Если вы, Елена Петровна, по образованию психолог, а на самом деле наверняка психиатр — иначе в данной службе вам делать нечего, — так вот, если бы вы держали меня за нормального, то поинтересовались бы, какие они из себя, ожившие покойники. Согласитесь, тема крайне занимательная, для психически здоровых людей, естественно.

— Как раз об этом я и хотела расспросить. Ведь и вам не терпится поведать?

— Верно. Но прежде еще один вопрос. Встречались ли в вашей практике люди, подобные мне? Утверждавшие, что существуют в двух мирах?

— Неоднократно, — заверила она. — Это достаточно распространенный…

— Сдвиг по фазе? — подсказал Антон. — А также вы лечили наполеонов, александров македонских, гнездостроителей и чудиков, втемяшивших себе, что могут дышать под водой.

— Глеб Егорович! Вы мне позвонили, — напомнила врач, — а не я вам. Не исключено, что вместе мы сумеем разобраться в ваших проблемах, а одному не получается. Значит, вернулись умершие родители? Как они выглядят?

Как при жизни. Не такие, что были в гробу или во время болезни. Скажем — последний период нормального здравствования. Не постарели, не помолодели и взглядов не поменяли. Форма вполне материальная. Тело на ощупь — вроде ваты, такой же температуры и упругости. Дотрагиваться, признаюсь, удовольствия не доставляет. Что еще их отличает от живых? Не чувствуют вкуса пищи, табака или спиртного. Старики вместе со мной трапезничают, но только, что называется, отбывают номер, все проваливается как в черную дыру. Туалетом не пользуются — это точно. Мама прекрасно готовит и из тех продуктов, что покупаю. Отличные завтраки и ужины, перестал обедать на работе. В квартире убирают, но мусор не выносят. Телевизор смотрят, но клеточки в кроссворде, которые на моих глазах отец заполнял, утром оказываются пусты. Далее — не спят. В первый вечер я постелил им в гостиной, на подушках утром ни вмятинки, простыни в струнку. Потом вообще перестали тратить силы на раскладывание постели. Делаем вид, что все самой собой. Я могу им позвонить по телефону. Важная деталь — ответят, если хочу поговорить именно с ними. Звонки посторонних остаются без ответа. Витя, одноклассник утонувший, тоже мне звонил. Поблагодарил, что его маму проведал.

— Мама Вити покойница?

— Почти. Не сегодня завтра преставится. Обрадовалась приветам с того света, которые я передал.

— Продолжайте, Глеб Егорович.

Антон вошел в раж, слова сыпались из него легко — наконец-то выпал случай вслух выплеснуть накопившуюся информацию.

— Покойники решительно пресекают мои попытки выяснить реалии того света. Согласитесь, интересно узнать, каково нам будет после кончины. Мама к расспросам относится так, словно ее сынок пошел по кривой дорожке и хочет связаться с плохой компанией. Отец давит на полную несовместимость терминов и понятий этого мира и загробного. Как следствие — невозможность вербальной состыковки. Я пытался «расколоть» Ирину Сергеевну, покойную соседку. Она при жизни была недалекого ума и после смерти интеллекта не прибавилось. После моих вопросов уставилась на меня так, будто умоляю провести тайком в женскую баню. Подозреваю, что их боязнь открыться каким-то образом связана с моей безопасностью. Скажем, много буду знать, быстро в ящик сыграю.

Антон говорил, Елена Петровна подавала одобряющие «так-так, ага-ага» и при этом сопела как человек, одновременно выполняющий невидимую собеседнику работу. Подобные голоса бывают у телефонных распространителей товаров и услуг. Агитируют тебя и барабанят по клавишам компьютера.

— Вы пытаетесь выяснить номер телефона, с которого я звоню? — догадался Антон. — Напрасный труд. Определитель номера не сработал, а служба, в которую вы обращаетесь, получит интернет-провайдера с его несколькими тысячами абонентов. Чтобы меня вычислить, необходимы возможности ФСБ и часов пять работы. Бросьте! Мы же договорились, что будем считать меня нормальным человеком и поговорим как взрослые люди. Елена Петровна! Я понимаю: все, что изложил, отчаянно смахивает на бред. Но вы можете на несколько минут представить, будто все — правда?

— Странно, — пробормотала психиатр. — Простите, это я не вам.

Антон понял, что она получила подтверждение его слов — тысячи возможных телефонных номеров.

— Не тратьте время даром, — посоветовал он.

— Глеб Егорович, в чем ваши проблемы? Покойники есть не просят, давления на вас не оказывают.

— Но согласитесь! Это ненормально — видеть усопших и разговаривать с ними!

— Только что вы утверждали, что совершенно здоровы.

— Я-то здоров, а они… мертвые… были… раньше.

— Воскреснув, чего все-таки хотят от вас?

— Да ничего не хотят! Ничего выходящего за рамки обычного человеческого общения. Друг книгу вернул, соседка лясы точит, родители заботятся.

— Ситуация достаточно сложная, с кондачка ее не разрулить. Что, если нам встретиться? Конфиденциально, с глазу на глаз?

А за дверью будут медсестры наготове со шприцами и санитары с носилками, мысленно усмехнулся Антон.

— Нет уж, — вслух сказал он, — лучше давайте не с глазу на глаз, а с уха на ухо.

— Дяденька! — Его тронул за плечо красноглазый шатающийся геймер. — Займите сто рублей, пожалуйста!

Если бы парнишке сейчас вложили в руки нож и сказали: «Зарежь дядьку, получишь деньги, продолжишь игру», он бы, не задумываясь, всадил финку.

Антон достал бумажник, вытащил купюру и протянул мальчишке. Тот, не благодаря, удалился.

— Вы не один? — удивилась Елена Петровна. — Я слышала какой-то разговор.

Антон задумался, потом признался:

— Большого секрета не будет, если скажу, что звоню из интернет-кафе. Здесь отроки большей частью, но есть и отроковицы, под видом того, что пошли на дополнительные занятия по химии либо в спортивную секцию, режутся в стрелялки и бродилки.

Елена Петровна впервые за всю беседу проявила эмоцию, не профессионально выверенную, а простую человеческую, материнскую. Тяжко вздохнула.

— Сын или дочь? — спросил Антон. — Дома от компьютера не отлипает, деньги ворует, говорит, в кино пошел, а сам в интернет-кафе бегает?

Елена Петровна красноречиво молчала, подтверждая догадку.

— Но ведь было бы хуже, свяжись ваше чадо с наркотиками? — успокоил Антон. — Знаете что… дайте ему наиграться до умопомрачения. Мировой рекорд установил румынский парнишка. Пятьдесят три часа просидел за монитором, был отвезен в клинику с сильнейшим нервным и физическим истощением. У вас, скорее всего, подобной крайности не случится. Но от компьютера не отпускайте, пока не свалится. Никаких врачей и капельниц! Везите бесчувственного на природу, в дискотеку, на хоккей — вы лучше знаете своего ребенка и его зародышные пристрастия. Главное — показать прелесть других удовольствий и обязательно на пике перенасыщения компьютерными играми. Того, что окончательно вылечится, гарантировать не могу. Это как малярия — с регулярными приступами, но и с длительными периодами нормального здоровья. От страсти может вылечить только осознание мелкости этой страсти.

— Любопытно, — отозвалась психиатр, — такого метода в литературе не… Глеб Егорович! Давайте вернемся к вашим проблемам.

— Давайте! — весело согласился Егор. — Какой диагноз вы мне поставили? Вялотекущая шизофрения?

— По телефону диагнозы не ставятся! — строго возразила доктор.

— Но ведь есть экспресс-методы? Почему не попробовать? Пожалуйста? — канючил он, как мальчишка, почувствовавший слабые стороны взрослого и близкое удовлетворение желания.

Следующие несколько минут Антон активно работал: толковал пословицы и поговорки, решал логические задачи, объяснял метафоры и гиперболы.

— Удивительно! — призналась Елена Петровна. — Отстраненное мышление как у…

— Нормального человека, — договорил Антон.

— И ваши видения, фантазии, связанные с покойниками, выстраиваются в стройную систему. Она походит на фантастический роман — плод фантазии…

— Мимо цели, — перебил Антон. — Единственное, что меня отличает от остальных людей, — неумение мечтать.

— Этого не может быть. Невозможное отклонение.

— И тем не менее.

— Просто вы свои мечты не ассоциируете как мечты. Скажем, параноидальное сознание или шизофреническое — целиком фантастическое. Великие люди здоровы ментально, но имеют подобного богатства более среднего уровня, потому они и гении. На другом полюсе — нищие духом, мечтающие о примитивных удовольствиях. В центре — подавляющее большинство, которое в меру темперамента и честолюбивых амбиций грезит об удовольствиях, уже освоенных кем-то другим.

— Получается, что мое отклонение — от нормы в сторону еще большей нормы?

— Вы заблуждаетесь, Глеб Егорович!

— Кто?

— Я называю вас тем именем, которым вы представились.

— Верно. Извините. Представим схему. С одной стороны гении, с другой — вегетативные особи. Внизу — психически больные. Тогда, для равновесия системы, вверху должны быть такие, как я? Сверхнормальные?

— Вы очень примитивно толкуете. Человеческая психика не поддается арифметическим действиям сложения и вычитания. Пример с гениями, психически больными и нормальными я привела для наглядности. Давайте вспомним ваше детство. Вы мечтали стать разведчиком, космическим десантником или, скажем, парикмахером?

Нет! Не мечтал! Но пытался. Даже с помощью сестры. Она мне в красках живописала, как черный кожаный комбинезон холодит мое тело, как лазерным лучом направо и налево я превращаю в дым паукообразных, напавших на планету Земля. Все напрасно! Тужился, тужился — мрак, выключенный монитор.

— Хорошо! — не унималась Елена Петровна. — Но во взрослом возрасте, сейчас, чтобы решить какую-либо проблему, вы включаете свое воображение, и оно подсказывает варианты, рисует возможное развитие событий.

— Не рисует! В том-то и дело! Как же вам объяснить? Что такое интерфейс компьютерной программы, знаете? В виндоузе, например. Всякие иконки, картинки. А в Нортоне только таблица, заполненная словами и цифрами. Так вот, я — не виндоуз, я — Нортон, голая информация. Есть проблема, я ее принимаю, через некоторое время приходит решение. Может пройти секунда, час, тридцать дней — и выход отыщется безо всяких фантазий и мечтаний. И с покойниками я разберусь, будьте уверены. Конечно, случаются отклонения. Вдруг девушка с ребенком заявилась. Это как вирус. Одна программа тебе говорит: «В систему хочет влезть вирус». А три другие сигнализируют: «Исходя из непроверенных данных, вирус имеет большое позитивное значение». Елена Петровна, бывают полезные вирусы в медицине?

— Простите! Одну секунду! — Она зажала рукой микрофон, Антон услышал характерный шорох. Через минуту снова заговорила: — Глеб Егорович, моя смена закончилась. Будете говорить с другим психологом?

— Нет, благодарствуйте!

— Может, — задумчиво протянула она, — когда-нибудь еще раз позвоните?

— Хорошо, — согласился Антон. — А кого спросить?

Она тихо рассмеялась — вторая человеческая эмоция за всю беседу.

— Меня зовут Елена Петровна, забыли? По тому же телефону, по нечетным дням, с двух до десяти.

— Понял. Халтурка во вторую смену. Я позвоню.

— Буду ждать. Привет покойникам!

Снова простой женский смех, без всяких профессиональных выкрутасов.

— Передам! — заверил Антон.

Он выбрался из подвального интернет-кафе. Шел по улице и пребывал в самом благостном расположении духа. Черт побери! Не каждый день приходишь к заключению, что ты — избранный, ты — сверхчеловек! К тому же высок, строен и недурен лицом. Супермен! Живые современники должны быть счастливы, что живут в одно время со мной. Покойники уже счастливы.

Решение позвонить по телефону доверия было верным. Программа сбоев не дает. Что мама собиралась на ужин приготовить? Вареники с картошкой, посыпанные жареным луком. Вкуснотища!

СЛУЖБА ДОБРЫХ УСЛУГ

На работе который день был аврал. То, что тревога учебно-тренировочная, что вирус-червяк, атаковавший компьютеры Корпорации, был запущен своею собственной рукой, знали только Антон и его коллега. Остальные стояли на ушах, лихорадочно выясняли: хакер подурачился или конкуренты подсуропили. Ставили защиты, чистили базы, тестировали, грузили программы. Приходилось каждый день являться на службу и барабанить от звонка до звонка. Но своего они добились: руководство забыло про идею прижать к ногтю сотрудников, прожигавших рабочее время за играми.

Серега Афанасьев предупредил Антона:

— Много треплешься! Это ведь ты присказку про Главный Пенис и маленький член у ББГ пустил!

Новое здание Корпорации, двадцатиэтажная башня темного стекла с закругленной крышей и двумя флигелями по бокам, действительно смахивало на гигантский фаллос. Переехали в новый офис полгода назад. Антон в шутку дал имя новому зданию и заметил, что начальство выбрало этот проект не иначе как по причине лилипутских размеров гениталий. С легкой руки Антона главный офис за глаза именовали Главным Пенисом. К большому неудовольствию руководства.

— Ты кого-то завербовал? — поразился Антон. — Тебе кто-то стучит? Из нашего отдела? Серега! Строго между нами, на ушко — кто?

— Глупостей не говори! — прошептал Сергей и огляделся по сторонам.

— Намекни! Игорек? Прошкин? Валентина? Ну? У Сергея глаза забегали, он явно сожалел, что завел разговор.

— Строго говоря, — успокоил Антон, — про взаимосвязь маленького члена и любви к большим предметам не я первый придумал, а Фрейд.

— Это из какого управления? — оживился Сергей. — Из консалтинга?

— Нет, там Фрейдман. А Зигмунд Фрейд — великий австрийский психиатр, давно умерший.

Сергей разочарованно хмыкнул и перевел разговор на другое:

— В маркетинговое управление перевели из филиала новую референтку. Ты знаешь, я по должностной инструкции каждого нового сотрудника обязан…

— Отприходыватъ, — подсказал Антон.

— Верно. Она приходит… — Серега вожделенно заулыбался. — Юбка — во! — Он провел у себя чуть ниже живота. — Была бы мужиком, яйца бы светились. Так, говорю, девушка, и личное дело ее перелистываю, образование у вас отличное и послужной список впечатляет. Она не врубается, но трепещет. Тут я тест ей подсовываю. Бросаю на пол карандаш и командным голосом как рявкну: «Поднимите!» Не наклонилась, — уныло сморщился Серега, — присела и быстренько подняла. Но, Антон, она была готова! Зуб даю — готова отдаться!

— И ты? — заинтересованно спросил Антон.

— Что я? В служебных кабинетах у нас… Да ладно, не о том речь.

— Ты ее… или нет? — не понял Антон.

— Я ей лекцию прочитал, что она теперь работает в Главном Пенисе, тьфу ты, офисе, и длина юбки должна закрывать колени, чтобы не отвлекать сотрудников от производственных задач на посторонние мысли.

— Эх, Серега! — рассмеялся Антон. — Все-таки ты уникальный человек! Бывает платоническая любовь, а у тебя — платонический разврат. Старика Фрейда такой случай наверняка бы заинтересовал. Спросить его при случае?

— Он же помер! — удивился Сергей. — Разыгрываешь? Все тебе хиханьки да хаханьки.

— Нет, а если серьезно? Если бы я, например, мог общаться с умершими?

— Зачем?

— Для блага живущих. Ведь те, кто преставились, много тайн унесли и могут подсказать, как облегчить существование.

На лице Сергея отразился тугой мысленный процесс, который закончился приговором:

— Такого не может быть? Верно? Значит, и рассуждать нечего.

— Но все-таки, — настаивал Антон, — как бы ты отнесся, передай я тебе привет от прадедушки, погибшего в Гражданскую войну?

— Не советую! — Серега похлопал его по плечу. — Говорят, в психушках плохо кормят и медсестры там — сплошь каракатицы.

* * *

Антон не случайно спросил друга о благих посланиях с того света. В последнее время он, Антон, превратился в службу добрых услуг на границе двух миров.

Началось с того, что сел после работы в свою машину (предварительно отключив сигнализацию и запоры дверей) и обнаружил внутри здорового лысого детину. Террикон мышц и спичечная головка сверху, интеллект в зародышевом состоянии, как стало ясно из спотыкающейся речи:

— Того, мужик, я это… извиняюсь. Ты один… это… вот… можешь помочь.

— Вы? — Антон показал на крышу автомобиля. — Оттуда?

— Ясен пень, — кивнул детина. — Год назад коньки отбросил. Я Вася.

— Приятно познакомиться, — хмыкнул Антон.

— Ты… это, если… вообще, то не надо, конечно.

— А конкретно?

— Я же говорю: сплел лапти неожиданно, то есть в перестрелке. А жена Вика и сын два годика, у него церебере… больной, в общем, пацан. Они нуждаются. Массажи, врачи и вообще. Вика хочет квартиру продать, покупателей нашла. Понятно выражаюсь?

— Яснее некуда.

— Значит, сделаешь?

— Что именно?

— Так я же говорю: заначка у меня! В туалете, за унитазом, надо плитку кафеля поднять, там коробка, полная баксов. Коробка от кроссовок, — уточнил Вася.

— И что ты от меня хочешь? — разозлился Антон. — Чтобы я по твоим сортирам рыскал?

Вася на глазах скис, шмыгнул носом и обиженно забормотал:

— Оно конечно, если посмотреть… А в натуре, не заломало бы тебя позвонить… Вика, квартиру не продавай, возьми деньги, на первое время хватит…

— Диктуй телефон! — Антон достал ручку и блокнот.

Позвонив, он представился старым другом Василия и сообщил о кладе.

И дальше пошло-поехало.

Старенький профессор, естественно покойный, подкараулил Антона на пустынной улице, долго рассыпался в извинениях и сетовал, что дело его жизни последователь-ученик (талантливейший ученый!) вот-вот загубит на корню. Антон выслушал лекцию про какие-то рецепторы-ферменты, катализаторы-стабилизаторы и судьбоносность открытия.

— От меня-то чего хотите? — вздохнул Антон, очумев от молекулярной биологии.

— Голубчик! Проблема в том, что мой ученик невнимательно прочитал последнюю главу рукописи. Вернее, не обратил внимания на запись реакции, которую я зачеркнул. Но она абсолютно верна! Вот в чем трагедия! А выводы ошибочны, поэтому он идет неверным путем. Получит благословение академического начальства и станет разрабатывать тупиковую теорию! Вы же понимаете, голубчик, это катастрофа!

— Примерно, — согласился Антон, которого данные научные проблемы волновали не более чем погода на Марсе. — Профессор, встаньте на мое место.

— Ах, как хотелось бы!

«Это я, пожалуй, погорячился», — мысленно одернул себя Антон.

— Как, по-вашему, — продолжил он, — я могу сообщить об ошибке? Позвонить по телефону с информацией с того света или письмо написать от вашего имени?

— Голубчик! Я все продумал! Главное — ваша гражданская совесть и, скажу высокопарно, патриотический долг.

— Излагайте.

Усопший и вполне бодренький профессор поведал о том, что многие научные открытия, вернее — их предвестники, возникают в умах разных людей в разных точках мира. Так, один канадский исследователь подошел к проблеме с другой стороны, но не понял ценности своего труда. От Антона требовалось изъять из Интернета работы этого канадца и под видом веерной рассылки бросить в электронный ящик талантливого ученика-олуха. А уж тот не может не вспомнить о зачеркнутой реакции.

Антон просьбу выполнил. Отечественная молекулярная биология могла праздновать победу.

Покойники выбирали ситуацию, когда никого не было рядом. Материализовывались в закрытой машине, караулили на лестничной площадке или в пустынном дворе. Отличить их с первого взгляда от живых невозможно, щупать каждого постороннего человека не станешь. Поэтому несколько раз Антон промахивался.

Симпатичная молодая женщина сидит на скамейке в легком платьице под дождем со снегом. Рыдает горючими слезами. Антон подумал, что ее ограбили и раздели.

— Не волнуйтесь! — успокоил он и стал доставать сотовый телефон. — Сейчас я вызову милицию.

— Не-не надо! — заикается. — Не-не поможет! Он пьет! Он пьет каждый день!

— Бьет? — переспросил Антон. — Вас кто-то бьет? Муж, приятель?

И тут он заметил, что, несмотря на дождь, платье девушки остается сухим. Волосы белым созревшим одуванчиком топорщатся на голове — ни капли влаги. И вся она — точно невидимой пленкой защищена от непогоды.

— Простите! — Не дожидаясь ответа, Антон задал следующий вопрос: — Вы, случайно, не… как бы немножко… не умерли?

— Да, да! — подняла к нему несчастное лицо. — Два месяца назад. Погибла! Я была в том самолете, который упал! — Новый взрыв рыданий и отчаянная попытка взять себя в руки. — Саша! Мой муж! Он пьет! Ужасно, каждый день, хочет убить себя алкоголем!

Ага! — огрызнулся Антон. — Мне, как посланцу доброй воли, предлагается его утешить? Милая девушка! Неужели вы полагаете, что есть способ, при помощи которого один мужик другого может вытащить из пучины подобного горя? Если он не священник, конечно, а вдовец не ударился в религию. К вашему сведению, я — закоренелый атеист.

— Вы можете! — заверила девушка, плакать перестала и быстро заговорила: — Просто вам нужно послать ему на день рождения, у Саши через неделю день рождения, плюшевого медвежонка и записку.

— Медвежонка? Прекрасно! И записку. От вас, конечно. Обратный адрес прост — загробный мир. По секрету с того свету.

— Как же вы не поймете! — воскликнула погибшая. — Ведь человека спасать надо!

— Хотите, — скривился Антон, который не мог развернуться спиной к плачущей женщине, даже если она некоторое время назад преставилась, — за свои деньги я вызову к нему бригаду наркологов?

Он представил хлопоты и скривился еще больше.

— Нет! — Девушка помотала головой и молитвенно сложила руки. — Заклинаю! Хотите, на колени стану? Я сейчас… пустота… Но ведь у вас есть сердце? — И снова зарыдала.

— Все сначала, — тяжело вздохнул Антон, доставая записную книжку. — Итак, медвежонок плюшевый?

— Да! — возликовала покойница. — Это наш талисман… интимный, но, если вы хотите, я объясню.

— Не хочу! Размеры, цвет игрушки?

— Лучше маленький, — и, точно заправский рыбак, широко развела руки в стороны. — Цвет любой, но мне бы хотелось голубого.

Текст записки? Так. «Милый Саша! — повторял за ней Антон. — Я всегда буду рядом с тобой. Я хочу насладиться твоими успехами. Милый! Проживи жизнь так, чтобы я могла радоваться за тебя. Надя». Все?

— Вам кажется, надо что-то добавить? — спросила она озабоченно. — Я долго обдумывала каждое слово. Волновалась. Дело в том, что Саша…

Антона не интересовал Саша, а вот выпытать у девушки какую-нибудь информацию он попробовал:

— Значит, на том свете эмоции: тревога, волнение, возбужденные планы — все остается?

Девушка на секунду задумалась, а потом ушла от ответа, задав, в свою очередь, вопрос:

— Разве мы не жили?

Антон пообещал выполнить просьбу, развернулся и пошел прочь. Сделал три шага и оглянулся. На скамейке было пусто.

— Эй! — позвал он. — Куда бандероль-то слать? И вздрогнул, потому что девушка стояла под боком.

— Я всегда такой рассеянной была! — сообщила радостно. — Запишите, пожалуйста, адрес. Сначала индекс…

* * *

И происшествия противоположного свойства с Антоном теперь тоже случались. Как-то вечером его окружили ребятишки, человек пять:

— Дяденька, помогите нам…

— Нет! — закричал Антон в голос. — Только не дети! Если ко мне будут являться мертвые дети, я отказываюсь участвовать!

Ему захотелось, как паникующему страусу, зарыться головой в песок, но кругом был асфальт. И Антон потребовал:

— Сгиньте!

— Чокнутый? — высказался один из малышей.

— Крыша поехала, — согласился другой.

— Пошли отсюда, — позвал третий.

Антон ухватил ближайшего ребенка за плечо. Под курткой прощупывалось нормальное костлявое тельце.

— Дети? — спросил Антон. — Вы настоящие? Какого рожна вам надо?

— Мы заблудились. На день рождения идем. Дом семнадцать, корпус шесть по Третьей Пролетарской — где?

— По этой дорожке идете прямо, — перевел дух Антон, — за третьим домом поворачиваете налево, проходите еще два дома и поворачиваете направо у телефонной будки. Будка — ориентир, запомнили? Далее следуете прямым курсом, пока не упретесь в нужный вам дом.

То, что дети оказались вполне живыми и бодрыми, настолько обрадовало Антона, что он заставил их повторять лоцманский курс, пока не стали произносить правильно.

* * *

Покойники-челобитчики никогда не заявлялись, не имея заготовленной просьбы, которая большого труда для Антона не составляла и инкогнито его не нарушала. Точно существовало какое-то сито для умерших. У всех остались незавершенные дела, несказанные слова, невыполненные обещания. Но приходили только те, кому Антон с гарантией мог помочь. Он быстро понял, кто сидит на диспетчерском пункте.

— Мама? — спросил он однажды вечером. — Ведь это ты направляешь ко мне ходоков из загробного мира?

По тому, как смущенно затеребила она край кухонного фартука, как затараторила о плохом качестве импортного картофеля, стало абсолютно ясно — она.

— Мама! Не отпирайся! — с притворной строгостью насупился Антон. — Ты устраиваешь мне аудиенции с покойниками! По твоей милости я стал их поверенным. Хорошенькое дело!

Она присела на краешек стула и начала оправдываться:

— Ведь тебе не в тягость, а многим людям помог. Конечно, всех не облагодетельствуешь. Теория малых дел — ее только ленивый не обругал. А я не согласна! Вон и тираны у нас ногти грызут, а… Не о том. Конечно, если ты скажешь, что устал или противно, никто досаждать не будет. Но с другой стороны! Со стороны твоей пользы! Столько хорошего сделал, сколько за всю жизнь не совершить.

— Мне зачтется?

— Обязательно! — заверила мама.

— В какой форме?

Мама растерянно хлопнула глазами.

— Скажем, я попаду в рай, а не в ад, — подсказал Антон, — по совокупности добрых дел?

— Ты попадешь куда хочешь.

— На том свете есть свобода выбора? И кто-то добровольно жарится в котле со смолой? Вместо того чтобы нежиться в райских кущах?

— Смола, кущи, — скривилась мама. — Какие глупости лезут тебе в голову!

— Их авторство мне не принадлежит.

— Сыночек! — напомнила мама. — Ведь мы тебя просили! Ведь договорились!

Родители вырвали у Антона обещание не расспрашивать про жизнь после смерти. Но разве удержиться? Крупицы информации, которые он добыл, в стройную картину не укладывались. Не получалось сконструировать мир, в котором пребывают души умерших, понять его логику и реалии. Но Антон подозревал, что тот мир здорово смахивает на этот, как хорошо выполненный муляж яблока походит на настоящий фрукт, — внешне одинаковые, а по сути различные. Антон пробовал торговаться с родителями: только один вопрос, только один ответ — и я буду нем как рыба. Вопрос был такой: есть ли Бог? Родители переглянулись и ответили: для кого-то есть, для кого-то нет. Все как на земле.

— Пусть просители как-то обозначаются, — сдался Антон. — Например, говорят: «Мы от Светланы Владимировны».

— Договорились, — быстро согласилась мама и тут же развила успех: — Завтра мы с отцом вечером задержимся, а ты… ну, да сам поймешь.

Назавтра Антона ждало нашествие покойниц. Вошел в квартиру и увидел, как в гостиную промчались несколько женщин. Точно бродили по его апартаментам, с любопытством заглядывали во все уголки, а с его появлением юркнули в большую комнату.

Сколько их? Человек тридцать! Антон стоял в проеме гостиной. Девушки, женщины — разного возраста, внешности, социальных пластов, если судить по нарядам, — сидели, стояли, забрались на спинки дивана, оккупировали всю комнату! А мама обещала не перетруждать его! Если у каждой проблема, ему на полгода внештатная деятельность обеспечена. Тут о его маме и вспомнили.

— Мы от Светланы Владимировны! — пропел женский хор.

Оказалось, не множественность проблем, а одна на всех.

Выродок, сексуальный маньяк, работавший проводником поезда, всех их убил. Следователи не могли связать дела в одну линию, потому что происходили преступления в разных городах, а мразь поганая — проводник — не повторялся в методах. Эта сволочь развивалась в своих злодеяниях.

Антон записывал часа два. Хотя пострадавшие женщины подготовились (наставления мамы Антона отчетливо просматривались), они, как и всякий женский коллектив, которому дали право голоса, перебивали друг друга и засыпали несущественными подробностями.

Из детективной литературы Антон знал, что подробности могут иметь решающее значение. Но ни покойницы, ни Антон не ведали, какие детали пригодятся. Разброд прекратили, когда решили взять за основу временной принцип: говорят по очереди каждая изнасилованная и убитая.

Закончив «сбор показаний», Антон почувствовал, что готов лично найти проводника, кастрировать зверским способом и оставить истекать кровью где-нибудь под насыпью железнодорожного перегона Москва — Тверь. Подобным выродкам не место на земле! Они не должны дышать с ним одним воздухом и смотреть те же передачи по ящику! Но эта падаль продолжает свое черное дело! В данный момент, как сказали потерпевшие, в районе Курска он душит несмышленую девчонку…

Мама с отцом, как бы все время сидевшие на кухне, хотя там света не было, когда он пришел, его пыл остудили.

— Ты только письмо в прокуратуру напиши, — посоветовала мама.

— Море! — твердил отец. — Море горя и несчастья! Всем спасательный круг не бросишь! Море, омывающее побережья нескольких стран? — уткнулся в кроссворд. — Одиннадцать букв, третья «е»? Средиземное!

На следующий день, улучив свободную минуту на работе, Антон запустил редакторскую программу и печатал: «В Генеральную прокуратуру Российской Федерации. Считаю необходимым сообщить вам, что преступления, совершенные…»

Текст занял пять страниц.

Часть вторая

БОРИС ГОРЛОХВАТОВ

ПРЕДЫСТОРИЯ

Воспитательница группы продленного дня отчитывалась на педагогическом совете:

— Борю Горлохватова из первого «Д» класса считаю необходимым перевести в спецшколу для умственно отсталых. У мальчика абсолютно отсутствует воображение. Это верный признак психического отклонения, которое уже сейчас проявляется в неадекватном, социально неприемлемом поведении.

Она привела примеры. Играет с детьми в автобус. Выстраиваются в два ряда стулья, рассаживаются «пассажиры».

— А ты, Боря, — говорит воспитательница, — представь, что будешь водителем.

— Как это «представь»? — спрашивает мальчик.

— Разве ты никогда не мечтал быть шофером?

— Как это «мечтал»?

— Дети! — обращается воспитатель к первоклашкам. — Поднимите руки те, кто мечтает водить машину.

Все «пассажиры» взметнули руки вверх. Потом наперебой стали выкрикивать: «Я еще космонавтом хочу быть, стюардессой, клоуном, начальником, врачом, актрисой…»

Боря смотрит на мечтателей исподлобья, мрачнеет с каждой секундой и на вопрос воспитательницы «А ты, Боря, кем мечтаешь быть?» выпаливает:

— Пошли вы на…

Заклеймив всех нецензурным словом, забивается в угол, и его клещами оттуда не вытащишь даже для того, чтобы поставить в соседний угол для наказания.

Случай не единственный, воспитатель привела еще несколько примеров, характеризующих Борю как психического уродца.

В защиту мальчика выступила учительница первого «Д»:

— Да, ребенок сложный! Семья неблагополучная, хотя и полная. Мать и отец есть, но эти люди грубые, неразвитые и сильно пьющие. Трудно ожидать, чтобы в подобной обстановке вырос ангел. Боря плохо читает, не умеет пересказывать текст. Пишет с чудовищными ошибками. Но у него прекрасные математические способности! Он единственный, кто пришел в школу с навыками устного счета, а сейчас легко оперирует трехзначными числами. Разве это не свидетельство одаренного ума?

И вспомнила свой разговор с Борей, состоявшийся еще в первой четверти.

— Тебя родители учили арифметике? Боря неуверенно кивнул.

— Как же они тебя учили?

— Ну, — тянет Боря, глядя в сторону. — Ругались. Соседка пятерку заняла, а отдала трешку, два рубля замылила. Или вот еще: если на десятку купить две бутылки водки по три шестьдесят две и две бутылки красного крепкого по рубль двадцать две, то останется тридцать две копейки. Буханка хлеба — восемнадцать копеек, а четырнадцать копеек — это два фруктовых мороженых по семь копеек.

— Вы можете себе представить? — обвела учительница взглядом педагогический совет. — Я чуть не заплакала тогда! И этому несчастному мальчику… — Она остановила взгляд на воспитательнице, на секунду замешкалась, понимая, что приобретает злейшего врага, и все-таки продолжила: — Этому ребенку вы хотите навсегда исковеркать судьбу? Возможно, у него талант математический, а мы его к дебилам? Перед ним великое будущее может открыться, а мы сейчас все двери захлопнем? Педагогическая беспомощность — не основание для того, чтобы калечить человеку жизнь!

Борю в нормальной школе оставили, во второй класс перевели. Но директор вызвал родителей и провел с ними беседу. Говорил про математические способности сына, про трудный характер и необходимость пробудить образное воображение. Борины родители, в чьих неразвитых душах навсегда остался детский страх перед директором школы, очень нервничали. Про воображение ничего не поняли, но запомнили, что сын матерится и считает по арифметике на бутылки водки.

В итоге Борю хорошенько выпороли. По-другому и быть не могло: раз вызывали, значит, надо наказать.

— Ах ты, бля, сучий потрох! — стегал ремнем отец. — Ты… матюкаться… вздумал! — И сам после каждого слова вставлял непечатные выражения. — Я тебе… мозги через задницу вправлю!

— Про бутылки не забудь! — подсказывала мама.

— Тебе водку кто давал? — Отец удвоил силу удара. — Тебе вина кто предлагал? Позоришь нас, недоносок…

Боря экзекуцию переносил молча, губу закусил, но из глаз слезы ручьями бежали, как из сорванных кранов.

Изловчился и зыркнул на мать. Она испугалась выражения лютой ненависти, остановила отца:

— Ладно, хватит! Размахался! Как неродного лупишь, изверг!

И потом некоторое время, пока не напилась, испытывала угрызения совести. Заискивала перед сыном:

— Ты не обижайся, а выводы делай!

Боря хотел ответить привычным «Пошла ты!», но передумал, воспользовался моментом:

— Дай двадцать две копейки на эскимо!

— Что из тебя вырастет? — вздыхала мама, выуживая из кошелька монетки. — Мелким бандитом станешь!

Предсказала она правильно, только ошиблась в масштабах.

СЕМЕЙНОЕ ОБЩЕЖИТИЕ

Бориса Борисовича Горлохватова, всесильного главу Корпорации, за глаза величали ББГ и шепотом — Удавом. Прозвище ему подходило. Точно могучий удав, прятался он в листве дерева, сливаясь цветом с ветками, пройдешь — не заметишь. Удары наносил внезапные и смертельные. Резкий взмах хвоста — и противник понять не успеет, что его шандарахнуло по голове. Захват петлей за шею — удушен враг, не пикнул.

Имя Горлохватова иногда появлялось в печати. Один-два раза в год, когда иностранные статистики принимались подсчитывать российские капиталы и публиковали списки олигархов-миллиардеров. Наши газеты перепечатывали, однажды поместили фото Горлохватова. Начальник отдела по связям с общественностью Корпорации с треском вылетел с работы.

Задачей пиарщиков была не пропаганда светлого облика ББГ, а пресечение любых попыток подобраться к его биографии. Щедро платили газетам и журналам, отваливали телевизионщикам и радийщикам, чтобы те молчали, не ковырялись, не вынюхивали. Строптивые и настырные журналисты, мечтавшие о профессиональной славе и отказывающиеся от взяток, рисковали провести остаток жизни в инвалидном кресле с перебитым позвоночником и навечно перемешанными мозгами.

Хотя рыли они не напрасно — биография Горлохватова представляла собой увлекательный материал. Он бы мог стать гвоздем номера, появись под заголовком «Как человек себя сделал» или «Из грязи — в князи».

* * *

Родители Бори Горлохватова были лимитчиками. Мать в семнадцатилетнем возрасте уехала из заштатного рязанского поселка городского типа в столицу, поступила в строительное ПТУ на маляра. Отец родом с Вологодчины, на московские стройки его завербовали в армии. Он был шофером, на большом «КрАЗе» возил железобетонные панели. Познакомились они в общежитии на новогоднем «голубом огоньке», долго не гуляли, расписались на двадцать третье февраля. Через девять месяцев родился Бориска.

Им повезло — дали комнату в семейном общежитии в Капотне. Стать полноценными москвичами светило в очень отдаленном будущем. Прописка временная, только через семь лет работы на одном предприятии давали постоянную. Потом десять лет ждать, чтобы получить право стать в очередь на квартиру. А сколько ждут москвичи квартиру, известно — бывает, по двадцать лет.

Семейное общежитие — двухкомнатная квартира на две семьи с маленькой кухней, отдельные ванная и туалет — мало отличалось от коммуналок, где обитали полноценные москвичи. Кроме главного: уверенности собственника в принадлежащем тебе имуществе и в завтрашнем дне. Они были людьми второго сорта, и Борька это рано понял.

В первый класс поступил, мать рано будила, чтобы помыться успел и позавтракать, ей с отцом на стройку к восьми. Боря в окно смотрел и удивлялся. Из подъездов соседних домов выходили школьники с ранцами, топали к автобусной остановке. Куда они в такую рань? Школа под боком, звонок на первый урок через час.

Как-то днем он подловил во дворе одного такого странного. Боря давно из школы вернулся, а этот только топал с ранцем.

— Ты! — перегородил Боря дорогу пацану. — Откуда? Почему в школу не ходишь?

— Хожу! — гордо ответил мальчишка. — Моя школа специальная английская в центре Москвы находится. На автобусе надо ехать, а потом на метро. И еще я на музыку хожу и в изостудию.

Что такое «изостудия», Боря не знал, уточнять не стал, набрал в рот слюны и плюнул на землю:

— За каким чертом?

Мальчишка презрительно скривился, кивнув на Борину школу. Большое типовое здание на фоне вечно дымящих труб нефтеперерабатывающего завода отлично виднелось с их двора, и тоже спросил:

— Ты там учишься? У нас два первых класса «А» и «Б» по двадцать человек. Правда, что у вас пять первых? «А», «Б», «В», «Г», «Д». — Он стал загибать пальцы.

Боря как раз учился в первом «Д». И в классе было сорок учеников, сидели тесно, некоторые по трое за партами.

Мальчишка, наверное с родительских слов, принялся говорить, что в Бориной школе плохие образование и контингент (этого слова Боря тоже не знал), опять хвастался изостудией и музыкой.

«Музыканта» Боря побил. Не сильно, больше в грязи извалял, чтобы не задавался.

А вечером слышал, как мать отцу про родительское собрание рассказывала. Учительница жалуется, что дети неразвитые. Она попросила их назвать деревья, которые растут в лесу. Вспомнили только дуб, а как выглядит береза, не представляют, об осине или сосне не слышали. Бориным родителям сетования учительницы казались глупостью. Для чего школа? Чтобы учить! Мы вам привели ребенка — учите, зарплату отрабатывайте. И не морочьте нам голову всякими дубами и березами.

Боря с родителями мысленно согласился. Ему никогда не читали книг, не рассказывали сказок, игрушки покупали раз в год на день рождения. За семь лет жизни Боря один раз побывал в центре Москвы на Красной площади, когда приезжала мамина сестра со своим сыном, Борькиным двоюродным братом. Посещение Мавзолея запомнилось долгим и нудным стоянием в очереди, лысый Ленин под стеклом никакого трепета не вызвал. Поразила брусчатка на площади — надо же! Вместо асфальта приволокли кучу кирпичей и друг к дружке уложили. Зачем? Делать идиотам было нечего!

Родители считали своим долгом кормить и одевать сына. Как бывает по-другому, Боря не представлял. Единственное, чего он хотел от родителей, — чтобы меньше пили.

Пили они ежедневно: по будням просто напивались, в выходные надирались до поросячьего визга. А что еще было делать? Приходили с работы в свою-чужую постылую квартиру-общежитие. На стройке наломались физически — это не книжки в библиотеке выдавать. Садились ужинать с бутылкой. Принимали на грудь — и становилось как бы все краше и веселее. Куда им податься? Ни огорода, ни хозяйства, ни увлечения. Стремление изменить свою жизнь тоже отсутствовало. В кино идти? По телевизору лучше посмотреть. В театр? Скукотища! На концерт эстрадный, конечно, можно иногда. Чтобы хвастаться перед знакомыми: «На Леонтьева ходили. Он такой маленький! От горшка три вершка, а по телевизору незаметно». И опять-таки, по ящику концерт удобнее смотреть. Лицо артиста можно крупным планом рассмотреть, а на сцене он далеко, букашкой прыгает.

Пока ужинали-выпивали, вечер наступил. С соседями языками, а то и кулаками сцеплялись, за мировую еще принимали — пора на боковую, утром на работу рано вставать.

Соседи Горлохватовых, тетя Люба, крановщица и дядя Вася, сварщик, тоже пили. Вместе с родителями те составляли ближайший круг Бори, и ему казалось, что живут они естественной и нормальной жизнью.

Исключения, как и родители, он ненавидел. Например, по их длинному коридору общежития в двенадцать квартир находились такие, что не пили, учились, придурки, в вечерних институтах, читали книжки и ставили в коридоре горшки с цветами для красоты. Борька эти горшки пинал, как футбольные мячи. Земля рассыпалась, ее затаптывали и выносили на подошвах до лестницы. В гробу он видел красоту! А народ перессорится, кому вне очереди коридор мыть. Мать и тетя Люба правильно кричали: «Кто горшки ставил, тот пусть и грязь убирает!»

С люмпенской злобой и завистью относились они к тем, кому быстро давали квартиры. В институтах не обязательно было учиться: для крепкого малопьющего труженика и в СМУ, и в управлении, и в тресте имелись жилищные фонды. Счастливчики не парились десятки лет в очереди. Они были хорошими работниками, ценными кадрами, которые начальство стремилось удержать на производстве. Борька этого не понимал, он видел несправедливость: кому-то дают, а нам нет; они — сволочи, а мы — обиженные.

В общежитии задерживались семьи вроде Горлохватовых, да еще новенькие подселялись, среди которых также происходил естественный отбор. Постепенно общежитие превращалось в клоаку, к началу девяностых годов процесс закончился: общежитие стало девятиэтажным рассадником пьянства и хулиганства.

Комната у тети Любы и дяди Васи была на четыре квадратных метра больше — восемнадцать против четырнадцати у Горлохватовых. Эти четыре метра, якобы незаконно отхваченные, служили вечным поводом для ссор. Впрочем, и другие находились в изобилии: кто воду в туалете не спустил, кто мимо горшка надул, кто кран должен чинить или окна на кухне на зиму заклеивать, чья очередь лампочку покупать или общий коврик в прихожую стелить — было бы желание, а повод для ругани отыщется.

Начинались сражения всегда одинаково. Как правило — женщинами. Разморенные после выпивки, они выходили за чем-нибудь на кухню в благодушном настроении. Но слово за слово, упрек на упрек — и пошла писать губерния. На шум выскакивали мужики с целью утихомирить скандальных баб. Но вскоре тоже оказывались по разные стороны баррикад.

Иногда дальше взаимных оскорблений дело не заходило. Чаще — заканчивалось дракой, прибегал комендант, вызывали милицию. Случалось, после мордобоя примирялись и закрепляли мир водкой. Бывало — на недели и месяцы устанавливалась лютая вражда. Но когда их хотели расселить по разным квартирам, и та и другая семья решительно воспротивились.

Лора, дочь соседей, на год младше Бори, очень боялась скандалов. Он тоже боялся, но свой страх перед Лорой прятал, хорохорился. Боря был коренастым и крепким, как табуретка. Справиться с ним, даже с малышом, было непросто. Скрутит отец его по рукам и ногам, Борька извернется — зубами вцепится. Зубы у Борьки — редкие, короткие и острые, хватка — как у злого волчонка, не оторвешь.

Когда начинались драки, Боря и Лора прятались в ванной. Маленькими были — забьются под раковину, обнимутся и дрожат. Потом Борька придумал: одеяло захватить. Постелют его в ванну, заберутся, сверху накроются и шепчутся.

— Рассказывай про мечты, — просит Боря.

Он давно заметил, что, когда Лора говорит, перестает дрожать и расслабляется. Сам он мечтать не умел и поражался ее фантазии. Какие-то замки, принцы и принцессы на конях скачут, исключительно мороженым и лимонадом питаются.

— Я пельмени люблю! — вставляет он.

— Хорошо, — соглашается Лора и продолжает: — Тут слуги им принесли на пир огромное блюдо пельменей. Столько, что съесть невозможно и за три дня.

— Я бы съел! — не соглашается Боря.

— Еще повара приготовили много эклеров, жареных баранов и гусей, — уставляет Лора воображаемый стол яствами. — Оркестр играл музыку, кружились в длинных платьях дамы и кавалеры…

За дверью слышалась брань, звуки драки, а у них — в сырой ванной, под одеялом — свой сказочный мир, с поголовно благородными рыцарями, добрыми феями, счастливыми детьми, вкусной едой и множеством веселых желанных игрушек.

Когда Лора уставала говорить, она просила:

— Теперь ты мне посчитай.

— К двум прибавить семь — будет девять, — говорил Боря, — а к девяти пять — четырнадцать…

Он не помнил, когда научился считать. Цифры накапливались в его голове, собирались, как горох в мешок, а потом в какой-то момент обнаружилась между ними связь — они состояли друг из друга, могли складываться, отниматься и даже поедать друг друга партиями — называется умножение, и обратное возможно, когда одно число расстреливается на части другим — это деление.

Он считал, Лора засыпала под его бормотание. Потом и он отключался. Если после драки никому не требовалась ванная, они могли проспать до утра. На рассвете у Лоры в голове точно будильник включался — надо уходить по своим комнатам. Она предчувствовала родительский похмельный гнев, если их обнаружат в обнимку.

Ванная навсегда осталась для Бориса Горлохватова любимым местом в человеческом жилище. Как бы удивились все, узнай, что он, обладатель миллионов, поместий и роскошных квартир, иногда стелет в ванную плед, ложится в одежде, сворачивается клубочком и дремлет. Запах, конечно, не тот. Освежителями воздуха, парфюмерией дорогой несет. А прежде воняло замоченным бельем, хронической сыростью, невыветриваемым перегаром и дешевым отцовским одеколоном. Навороченное джакузи тоже не имеет ничего общего с чугунным корытом, ржавым и треснутым. Нет и Лоры. Нет и никогда не будет.

Она — лучшее в его жизни. Если бы не она, появляться на свет вообще не стоило.

Лора всегда была очень хрупкой и тоненькой. Родители: тетя Люба — сарделька упитанная на ножках, дядя Вася — жирный боров. А их дочь — тщедушное тельце. Если взять Лору за руку, поднести ладошку к лампе, то пальчики просвечивают, видно маленькие розовые косточки. Она часто болеет: то кашляет, то глотать не может, то сопли из маленького покрасневшего носика в три ручья.

Отец Бори называет Лору доходягой, мать злорадно напоминает: недоносок. Боре хочется их убить. Он сжимает кулаки, крепится. Ублюдки! Они не стоят ее мизинца! Ее мизинца — крохотного, с ноготочком как капелька росы.

Друзей у Бори не было. Не нужны, когда есть Лора. Она его понимает, словно живет с ним одной головой. А пацаны? В футбол поиграть можно, а в остальном… Станут они засыпать под его таблицу умножения? И Лора подружек не заводила. Зачем, когда есть Бориска? Да и привести кого-то домой — стыдно.

Однажды он упал и сломал руку в двух местах, в гипс заковали. Очень удивился — считал, что у него ничего сломаться не может. Другое дело Лора! Он видел, нутром чувствовал, какая она хрупкая и нежная. Сколько себя помнит — помнит и страх за нее. Тростинка, стебелек! От ветра согнется и шагу ступить не может.

Забота о слабой девчонке, зародившаяся, когда они пешком под стол ходили, стала главным тайным смыслом жизни мальчишки Бориса Горлохватова. Он не смог бы сформулировать ее словами, объяснить постороннему. Не было человека, которому бы он открылся. Да и не нужен такой человек. Никто, кроме Лоры, ему не нужен. Борис знал, что отличается от других ребят. У них не было Лоры! Но только через очень много лет он понял суть своего отличия: он стал мужчиной очень рано — раньше, чем научился читать, давить слезы обиды или понял значение такого оружия, как собственные зубы.

Они прятались в ванной долго, лет до десяти. Пьяные родители о детях не помнили. Не крутятся под ногами — и ладно.

Перед получкой, когда кончались деньги, тайком варили самогон. Всю квартиру завешивали мокрым бельем — считалось, что оно забирает запах. Но заправские алкаши унюхивали, ползли к ним, стучали в дверь, клянчили бутылку. Почему-то родители окончательно, до белой горячки, не спивались. Здоровьем были не обижены, и в башках сидела крепкая установка — на работу идти, хоть тресни! Жизнь их распадалась на две части, без примесей и оттенков, — работа и выпивка. Знали, если их погонят с работы, то совсем пропадут.

Выгнали самогон из какой-то дряни, напились, подрались, а к ночи обнаружилось у всех отравление. Женщин выворачивало на кухне в раковину. Отец Борин захватил унитаз, дядя Вася не мог попасть в ванную и вывалил содержимое желудка в коридоре. Свиньи! Свиньи в человеческом обличье! Они взломали дверь в ванную и увидели детей — мирно спящих в обнимку на боку в ванном корыте.

Может, и совесть взыграла от этой картины, но скорее — злое похмелье. Детей примерно наказали, то есть надавали оплеух и пригрозили спустить шкуру, если такое повторится — нечего лапаться в ванне, малы еще!

Боря давно замыслил побег. И знал, куда бежать — к Лориной бабушке на Урал. Подружка любила мечтать о своей далекой бабушке: какая она ласковая, добрая, непьющая. Им не приходило в голову: если бабушка такая хорошая, почему ни разу не приехала, пустякового леденца не подарила? Но ведь должно где-то быть место, в котором им будет чуть-чуть лучше? А хуже уже некуда! Для Бори и Лоры, никогда не имевших бабушек и дедушек, понятие «бабушка» было равносильно «волшебной фее».

Лора бежать боялась, но подчинилась Боре. Она всегда делала, как он решит. Борька собрал продукты в дорогу — смел из холодильников колбасу, сыр, консервы. Прихватил нож, алюминиевые кружки, хлеб, одежду, согласился, чтобы Лора затолкнула в сумку любимую куклу. Где лежат деньги у родителей и у соседей, он знал. Все выгреб — пятнадцать рублей. Хватит ли на билеты?

Сумка получилась тяжеленной, Борька тащил ее, перекладывая из руки в руку, чуть не по земле волок. Свободной рукой крепко держал Лору. С какого вокзала идут поезда на Урал, он не представлял. Удивился, однажды услышав, что в Москве несколько вокзалов. Спрашивать не хотел. Он редко обращался к людям с вопросами, только в крайнем случае.

Они ехали в метро по Кольцевой линии, когда услышали подсказку: «Станция „Комсомольская“. Выход к вокзалам Ярославскому, Казанскому и Ленинградскому». Борька потащил Лору на выход. Она опять плохо себя чувствовала, кашляла, а на бледных щеках пунцово горел румянец.

Борька посадил Лору на скамейку в зале ожидания, поставил рядом сумку. Денег было в обрез, но, чтобы ее немного развеселить, Борька купил в буфете пирожок с капустой и мороженое.

— Поешь, — протянул он ей гостинцы, — а я сбегаю, насчет билетов узнаю.

Лора покорно кивнула.

В расписании поездов на Урал не было. Мурманск, Архангельск, много Ленинграда, но ни одного Урала. Боря увидел стеклянную будку с надписью «Справочная», к ней тянулась очередь. Делать нечего — стал в хвост.

— Когда поезд на Урал? — спросил он, подойдя к окошку.

— Город? — устало переспросила тетка за стеклом.

— Какой?

— Какой город нужен?

— Урал!

— Нет такого города. Не балуйся, мальчик. Детям справок не даем. Следующий!

Борька долго отсутствовал. Вернувшись в зал ожидания, увидел неладное. Вокруг Лоры толпился народ. Какая-то женщина объясняла милиционеру:

— Ребенок совершенно болен, у нее температура. Спрашиваю, где родители, не отвечает.

Лора лежала на скамейке с закрытыми глазами. На полу валялся нетронутый пирожок, растеклась белая лужа мороженого.

— Девочка! — Милиционер присел на корточки. — Где твои родители? Куда вы едете? Или приехали?

— Боря! — тихо проговорила Лора, не открывая глаз. Он рванул вперед, расталкивая зевак.

— Лора! Лора! Ты чего?

— Ты ее брат? — спросил милиционер.

— Ну!

— Куда направляетесь?

— На Урал.

— Ясно! — красноречиво ухмыльнулся милиционер. Он перевидал много беглецов.

Лору отвезли в больницу, а Борьку из отделения забрал отец. Сначала Борька не хотел сознаваться, кто он и где живет. Но милиционер разумно заметил, что, пока он будет упрямиться, сидеть в детприемнике, сестричка одна в больнице мучается.

Отец был не сильно пьяный, напуган беседой с милиционером и немедленно бить сына не собирался. Сержант сказал отцу, что звонил в их районное отделение, Горлохватова там хорошо знают и плачет по нему сто первый километр. Будет над пацаном издеваться — вылетит из Москвы как пробка.

— Чего ты дуришь? — пыхтел отец с тяжелой сумкой. — Мы тебе в чем отказываем? Не кормим, не одеваем?

— Пошел ты! — сплюнул Борька.

У Лоры оказалось двухстороннее воспаление легких. В больницу к ней никого не пускали. Но Борька прорвался. Неделю разведывал путь, крутился в приемном покое. На стене висел список, из которого было понятно, что Лора в седьмой палате третьего отделения. Это на втором этаже, выяснил Борька, пробраться можно по двум лестницам, лучше — по запасной, вечером, когда студенты-практиканты толпой выкатывают. В кино он видел, что к больным приходят посетители в белых халатах. На их этаже жила буфетчица из стройтрестовской столовой. Борька украл с веревки ее постиранную белую куртку. Утонул в «маскхалате», но другого не было.

До палаты прошмыгнул без приключений. Открыл дверь, вошел и замер, сердце остановилось, и ноги окаменели.

Лора лежала на высокой кровати, волосы разметались по подушке. Совсем бледная, как простыня, худенькая — одеяло, которое ее накрывало, почти не топорщилось, будто и не было под ним ничего. В обе Лориных руки были воткнуты иголки, от которых шланги тянулись вверх, к подвешенным и перевернутым вниз горлышком бутылкам. Рядом стоял баллон, вроде газового, на столике лежала маска, как у летчиков реактивных самолетов. Кислород, догадался Борька. Ей кислорода не хватает!

— Боря! — Она открыла глаза, увидела его, слабо, но счастливо улыбнулась. — Ты пришел?

Впервые в жизни он был близок к обмороку. Голова на тяжелом теле стала легкой и кружилась, вызывая тошноту.

— Иди ко мне! — позвала Лора.

Он судорожно сглотнул набежавшую в рот слюну, шатаясь, добрел до кровати. Вытащил из кармана промасленный бумажный кулек. Лора любила халву. На деньги от школьных завтраков купил ей триста граммов.

— Ой, халва! — сморщила она радостно носик. — Спасибо! Тебя не ругали? — говорить ей было тяжело, задыхалась. — Не ругали, что мы убежали? Не били?

— Все нормально, путем! — Борька постарался говорить бодро, хотя его душили слезы.

— Садись на краешек. — Она шевельнула пальчиком, показывая на кровать. — Как хорошо, что ты пришел!

Он смотрел во все глаза на ее лицо, боясь опустить взгляд на иголки, воткнутые в вены. Какие толстые иголки! Изверги! Фашисты!

— Это еще что такое? — раздался за его спиной грозный голос.

В палату вошла медсестра. В руках она держала маленький поднос со шприцем, ватой и бутылочкой. Опять иголки и уколы!

— Ты как здесь оказался? Немедленно марш отсюда!

Борька, откуда силы взялись, вскочил, отпрыгнул в торец кровати, вцепился в поручни.

— Не уйду! Режьте! Не уйду!

Брызнули слезы, долго сдерживаемые, посыпались ругательства.

Сестра испугалась: плачущий мальчишка смотрел на нее с недетскими злобой и отчаянием.

— Безобразие! — проговорила она, пятясь к двери. — Сейчас врача позову!

Врач, здоровенный дядька в очках, появился вместе с сестрой через минуту. Борька успел ладошкой вытереть слезы. За поручень держался крепко — попробуйте оторвать!

— Что у нас здесь происходит? Это что за чудо-юдо? — спросил он, рассматривая Борьку поверх очков.

— Не дамся! Не уйду! — Губы у Борьки побелели от напряжения.

— Скажите пожалуйста! — весело воскликнул врач.

— Игорь Валентинович! — позвала Лора. — Это мой… Боря! Мой друг и… сосед. Я вас очень-очень… прошу! — От волнения она задыхалась еще больше. — Пожалуйста! Пусть… пусть он побудет!

— М-да! Ситуация… — Врач почесал затылок. — Ты, Ромео, как я вижу, готов зубами сражаться за право свидания с Джульеттой?

Про зубы он правильно догадался, отметил Борька и кивнул.

— Ситуация! — повторил врач. — Ладно. Даю вам десять минут. Отвернись, герой, Джульетте укол сделают.

Борька отвернулся и зажмурился с готовностью. Видеть, как сестра всаживает иголку в Лору, не мог. Но поручни на всякий случай не отпускал.

Сестра вышла, а врач напомнил:

— Десять минут! И, Ромео! Лорочка очень слаба, говорить ей много трудно и вредно. Ты уж тут сам исполни рулады. Договорились?

О руладах Борька понятия не имел, но человеку, который ласково, как, наверное, только бабушка-фея может, говорит «Лорочка», Борька доверял полностью.

Он не дал Лоре рта раскрыть. Не рулады пел, а считал — складывал, множил, делил, вычитал. И был абсолютно уверен: за числами и арифметическими действиями она точно прочитает, что творится в его душе.

— Ромео! На выход! — строго приказал врач, распахнув дверь. — Пойдем, я тебя провожу.

Борька подчинился. Они шли по коридору, спускались по лестнице, и врач разговаривал с ним, как со взрослым:

— Старик! Лорочке всякие потрясения не на пользу. Ты больше вылазок не совершай, пожалуйста. Ребенок одной ногой в могиле стоял.

— А сейчас? — затормозил Боря.

— Все будет хорошо. Слушай, а кто ее родители?

— Сволочи!

— М-да! — согласился Игорь Валентинович. — Если у ребенка такое запущенное малокровие, родители определенно сволочи.

— А что? — Борька не привык задавать вопросы, они давались ему с трудом. — Что надо, чтобы больше крови?

— Витамины, питание хорошее, фрукты, чистый воздух.

— Мы в Капотне живем.

— М-да! Чистый воздух отменяется. Вози свою Джульетту в сады и парки. В отношении питания и прочего я с ее родителями поговорю. Пришли. Снимай свой балахон. Где ты его раздобыл? М-да! Определенно стащил. Мужик! — Врач протянул ему руку. — Ну, бывай! Помни, что дал слово разведок боем не предпринимать!

Борька впервые в жизни пожал руку и впервые искренне сказал:

— Спасибо!

Ехал домой почти спокойный, уверенный, что оставил Лору в надежных руках. И какое-то странное чувство, он не знал, что называется оно ревностью, червяком, влезающим в яблоко, тыркалось в его сердце. О Лоре может заботиться только он! Другие им не нужны! Ну… пусть пока… временно… только бы уколов поменьше!

* * *

Зимой, оказывается, были фрукты! Навалом, то есть пирамидами на рыночных прилавках, за которыми стояли кавказцы, поголовно именуемые грузинами. Борька фрукты воровал — наловчился грушу, яблоко, гранат спереть. Три раза ловили, в милицию отводили, приводы записывали, родителям и в школу сообщали. Плевать! Лоре нужны фрукты! Она есть отказывается, если он хоть кусочек себе не возьмет. И тут придумал: внушил ей, что любит огрызки. Так и повелось: сидят в ванной, она яблоко грызет, Борьку от радости, что ее малокровие ликвидируется, аж распирает. Потом он огрызок хрумкает, Лора над ним смеется. За дверью — пьяный дебош.

Теперь они мало сидели дома. Кузьминки, Сокольники, Измайлово, Битцевский и Бирюлевский парки — Москва огромный красивый город. Капотня — зловонное пятно на нем. Лоре нужен чистый воздух! А еще в парках аттракционы, мороженое и катание на лодках. Деньги Борька воровал у родителей, своих и Лориных. У пьяных карманы вывернуть не проблема, главное — все не забирать, наутро не вспомнят, сколько было.

Проблему Лориного малокровия Борька воспринимал как главную задачу в жизни. Статьи в журнале «Здоровье» читал. Пошел в библиотеку и все подшивки перерыл. Разобрался в гемоглобине и эритроцитах. Покупал Лоре в аптеке (там не сопрешь) шоколадный гематоген, витамины и препараты железа. Гематоген Лора терпеть не могла, но послушно ела. И пучки петрушки, на базаре стибренные, как козочка, жевала. Это из «Здоровья» — там целая статья была о пользе петрушки при низком гемоглобине. В другой статье писалось о полезных свойствах черной икры. Как это чудо выглядит, Боря не представлял, ни разу не пробовал, да и в магазинах икра не продавалась. Черная икра для Борьки-мальчишки стала символом счастливой богатой жизни.

К семнадцати годам Лора уже не походила на заморыша. Она неожиданно вытянулась, на полголовы Борьку обогнала. Кожа на лице потеряла синюшность, а приобрела матовый бежевый оттенок. Губы стали цвета розового коралла. Борька однажды, как дурак, на уроке химии сидел, уставившись на стену с таблицей цветов, и определял, какого цвета у Лоры губы. Был указан «розовый» и «коралл». У Лоры между ними — розовый коралл. Ключицы, коленки и прочие угловые кости его подружки торчали как и прежде, но теперь торчали красиво закругленно. Двумя робкими грибочками приподнимали платье маленькие груди. Они в парках видели: опавшая листва бугорком выгнется, раскопаешь — а там грибок.

Даже Борина мать признала: «Девка-то разрослась! Была гадким утенком, а теперь товар».

Боря-подросток знал, кто из гадкого утенка создал лебедя. Олигарх Борис Борисович Горлохватов предпочитал американские фильмы, в которых играли актрисы с популярным в Голливуде типом внешности. Худенькие длинные узкокостные блондинки: Мерил Стрип, Гвинет Пэлтроу, Мэг Райан… В каждой из них был штришок от Лоры. Но все вместе они не годились ей в подметки. Борис Борисович хорошо представлял, какими были эти девчонки в школьные годы. Сопливые хрупкие создания, малокровные и незаметные.

В российском кинематографе такие тоже встречались, но редко. Борис Борисович любил, когда похожие на Лору актрисы были отстраненно-иностранными. Не переваривал говорящих по-русски. Заморские — только бледный образ, наши — болезненное воспоминание.

Первый раз попробовав черной икры, Боря поразился примитивности ее вкуса — ничего особенного, солоноватая рыбная каша. Он не полюбил черную икру, но требовал, чтобы холодильник был ею забит. Чтобы в его доме икры этой было как грязи.

СВАДЬБА И ПОХОРОНЫ

Борис не променял бы свое детство в вонючем общежитии на богатое поместье или пажеский корпус. Из-за Лоры. А то, что она подарила ему в юности, не имело цены. Ведь нельзя купить солнце, тайфун в океане или веселый летний дождик.

Ее тело для него, как и его собственное для Лоры, никогда не было загадкой. Они не лапали друг друга — просто росли единым организмом. Чем дальше росли — тем больше отличались. В четырнадцать лет она ему радостно сообщила:

— У меня пришли! У всех девчонок давно, а у меня только сейчас. Но пришли!

— Кто? — не понял Боря.

— Да месячные! — Она захихикала. — Мен-стру-а-ци-я! — по слогам проговорила.

Боря мысленно перевел: «вот сча-стье-то, я теперь боль-ша-я!»

— Представляешь? — Лора дергала его за рукав, призывая разделить радость. — Представляешь?

Борька представлял плохо. Слышал, но подробностей не знал. Подробности, сообщенные Лорой, его не порадовали. К их малокровию еще и ежемесячная потеря? Он снова вернулся к подшивкам «Здоровья» в библиотеке.

В журнале писали до обидного скудно о таком важном периоде. Помогла книжка «Девушка превращается в женщину», которую одноклассники-мальчишки зачитали до дыр. Все штудировали раздел про половые контакты. А Борю интересовали последствия менструаций для организма. Перевел дух — бить тревогу нужды не было. Природа веников не вяжет. Он, конечно, и остальные главы прочел. Про половые контакты — в жарком волнении. Согласился с главной идеей (точно голосом врача Игоря Валентиновича на ухо сказанной): к девичьему телу-организму относиться надо бережно.

Борька и оберегал. Появились охотники Лору в углу прижать, на чердак или в подвал затащить. Он дрался, в кровь носы квасил, пока не поняли: Лора — его! Не приближаться на пушечный выстрел!

Природа, с вениками и без веников, брала свое. Лору, вдруг ставшую кокетливо-веселой, ужасно забавляли его борения самого с собой.

— Ты чего отодвинулся? А если ты мне руку вот сюда положишь? Чего будет? Ну, не злись! Где, покажи? Боря! Дай посмотреть, так интересно!

Она была очень стеснительной и зажатой девушкой. Для всех, кроме него. Борю она провоцировала: щекотала, дурачилась, первой стала целоваться — прижимать губы к его губам и растерянно спрашивать:

— А дальше что делать?

Он знал, что делать. Не опытом, а инстинктами, раньше, чем у Лоры проснувшимися и железной клешней стиснутыми в кулак.

— Ты меня не любишь! — обижалась Лора. — Я для тебя как малокровная сестричка!

— «Любишь» нам не подходит, — отвечал Боря, усвоивший из советской книги, что до восемнадцати лет половая жизнь девушкам противопоказана. — Любят все другие. А у нас… у нас только наше. Уй, довела! Отвернись, я холодной водой обольюсь.

Они конечно же в ванной находились. Боря подходил к раковине, расстегивал брюки, подставлял бунтующую плоть под холодную воду.

Ни раньше, ни потом он не слышал, чтобы молодой парень — не опытный мужчина или мудрый старец — мог проявлять такую выдержку и силу воли. Впрочем, у них с Лорой не могло быть так, как у других.

Она нахально заглядывала ему через плечо:

— Как интересно! А тебе не мешает с ним ходить? А что под ним? Кошмар! Столько груза между ног! Бедный! Это ужасно неудобно, наверное!

— Лора! Заткнись! Отлипни!

— Хи-хи! Смотри! Холодная вода не помогает. Ты видишь? Видишь? — изумлялась Лора. — Ой, что с ним делается! Шевелится! Натурально растет! Как живой!

* * *

До восемнадцати ее лет не утерпел. Теория и воля рухнули. Не в одночасье, а постепенно. Думал: просто ее грудь посмотреть, потрогать, губами прикоснуться. Просто целовать. Целовать всю. Ей нравилось. Говорила, что всегда хотела ему что-то подарить, что-то очень ценное, сделать счастливым. Теперь чувствует, что дарит. А дарить, оказывается, приятнее, чем получать.

Лора! Скромница и тихоня! В другой жизни обязательно ставшая бы монахиней или строгой затворницей! Она пьянела от своего «дарения», кружила ему голову, превращала — не в животное, а в сверхчеловека.

У других именовалось «секс, занятие любовью». У них… нет такого слова! Две половины одного целого, всю жизнь шли друг к другу. Соединившись окончательно, не с первой попытки, из которых ни одна не была поражением, а только шагом на вершину, они потеряли дыхание и подумали об одном и том же: «Зачем дальше жить? Это — вершина!»

Новый день приносил новое открытие. И мощь прилива не уступала тихой прелести отлива. Они могли долго-долго исследовать и рассматривать знакомое и неизведанное любимое тело. Борису хотелось рассмотреть каждую лунку бледного волоска в ее подмышке. Он задирал Лорину руку, водил по волоскам пальцем. Ему казалось, что видит сказочный мир. Лора ползала по нему, на несколько минут уставшему, перебирала пальчиками по миллиметру его тело. Обнаружив малюхонькую родинку на Бориной щиколотке, радовалась, точно открыла Америку.

* * *

Борис после восьмого класса ушел в строительное ПТУ, которое в свое время окончила мать. В школе перекрестились, избавившись от хулигана. Лора хотела закончить десять классов, потом двухгодичное ПТУ и стать воспитателем в детском саду. Она очень любила маленьких.

Полгода у них было два часа каждый день. Два часа для счастья. Борька удирал с практики, Лора — с последних уроков. Два часа до прихода родителей с работы. Боря следил железно: убрать постель и смыться, пока предки не заявились. Он не мог допустить, чтобы их застукали, как тогда в ванной. И опять — волю в кулак! Задушил бы тех, кто мешает им остаться лежать нагишом, исследовать друг друга, но… Четверых родителей-пьяниц не передушишь. Поэтому: встаем — быстро! — одеваемся, посмотрели вокруг, все нормально. Сматываемся. В Измайлово или в Сокольники?

* * *

Крепкая оборона, возведенная Борей вокруг Лоры, дала трещину. И виноват был он сам. Положил все силы на то, чтобы защитить Лору от посторонних людей, а про себя забыл. Вылетела из головы такая простая истина: от их восхитительных слияний могут быть дети. Хоть и не дурак, а забыл!

И даже когда Лора ему испуганно сказала, что, кажется, немного беременная, он не отнесся с нужным вниманием. Бред! Зачем им это? Все его внутренние силы уходили на то, чтобы обуздать собственный темперамент и оберегать Лору от врагов, которыми были все люди без исключений.

— Мне, наверное, к врачу надо сходить? — спрашивала Лора неуверенно. — Ой, Боря! Я боюсь! Я ужасно боюсь! Нас, всех девчонок, водили в начале десятого класса к гинекологу. Там такое кресло! Вот так нужно ноги задирать, а в тебя лезут. Ой, как я боюсь!

— Ну и не ходи, — позволил Боря. — Еще не хватало, чтобы в тебя лазили! Как-нибудь само пройдет.

И они выкинули из головы досадное подозрение. Зажили как и прежде: тайно и счастливо.

Беременность обнаружила тетя Люба. Мерили платье, купленное на выпускной вечер, Лора стояла у зеркала в лифчике и трусиках, боком к матери. И та увидела выпирающий животик, похожий на половинку длинной самаркандской дыни, спрятанной под кожей.

— Да ты брюхатая! — ахнула тетя Люба. — Отец! Отец! — истошно завопила она. — Скорей сюда!

Дядя Вася на кухне пил вино с родителями Бориса, который мирно ужинал на краешке стола.

Прибежав на зов, получив информацию, врезав по лицу дочери, дядя Вася бросился к Борису.

— Ах ты! Сучок! — схватил его за грудки и подхватил со стула. — Девку забрюхатил, подонок!

Отец Бориса, вначале ринувшийся на подмогу сыну, услышав, в чем дело, присоединился к избиению. Мать Бориса пьяно причитала и призывала «показать мерзавцу, где раки зимуют». Они орали и ругались в три пьяные глотки.

Борис, вначале не понявший, почему они взбесились, растерялся. Отец воспользовался: держал его, вывернув руки за спину, чтобы дяде Васе сподручнее было наносить удары. Мать схватила разделочную доску и норовила огреть сына по голове. Боря решил, что они все вместе сошли с ума, допились до белой горячки. Он не прислушивался к их выкрикам, давно отвык обращать внимание на их алкогольный бред. Он стал вырываться и тут услышал, как в голос плачет Лора:

— Мамочка! Пожалуйста! Не бей меня!

Борис мгновенно озверел. Размахнулся ногой и врезал дяде Васе в пах. Задохнувшись от боли, тот свалился на пол. Борис вывернул шею под каким-то невероятным углом и вцепился зубами в голое отцовское плечо, ниже полоски майки. Отец заорал благим матом и отпустил руки. У матери Борис выхватил доску, швырнул в сторону, со стола полетели бутылки и стаканы.

— Уйди! — прорычал Борис. Она отскочила в угол.

Борис ворвался в комнату соседей. Тетя Люба хлестала раздетую Лору белым выпускным платьем:

— Шлюха! Проститутка! Девка подзаборная!

— Мамочка! Не надо! — рыдала Лора.

Краем глаза Боря отметил странное: Лора закрывает руками, точно оберегая самое ценное, живот. Руками обхватила себя за талию, а лицо подставляет.

Он подскочил к тете Любе и пятерней захватил ее волосы на макушке. Чуть не сорвал скальпель, отбрасывая женщину в сторону. Она полетела под стол, сметая все на своем пути, и затихла там, скуля, как паршивая собака, смелая на беззащитных, а против пинка — трусиха.

— Я с тобой, я с тобой! — быстро говорил Боря, обнимая дрожащую Лору. — Тихо, тихо, тихо! Не плачь! Где твоя одежда?

То, что ее били голую, Борю разозлило до умопомрачения. Ему хотелось втоптать обидчиков в землю — ногами, пока не превратятся в кашу. Он то уговаривал Лору успокоиться, то выл от невозможности немедленно выплеснуть ярость. Быстро натягивал на Лору юбку, суетился, разыскивая кофточку.

— Они знают, — твердила Лора, — мама увидела, что я беременная. Они все знают! Боря! Почему у тебя рот в крови? Они тебя ранили?

— Нет! Да! — путался он. — Где кофта? Это не моя кровь, отца схватил зубами.

Ему точно вогнали спицу в мозг — и все стало ясно. Лора беременна. Носит ребенка, чтоб он сдох! Что делать?

Тетя Люба вылезла из-под стола, когда в комнату протиснулись остальные побитые жильцы, присоединилась к ним.

Они стояли как две вражеские группы: четверо пьяных родителей и дети напротив. Боря закрывал спиной Лору. Она была выше ростом, в зеркале трюмо он видел ее испуганные глаза, растрепанные волосы и собственное неузнаваемое лицо — перекошенное от ярости, с кровавыми губами.

— Зверь! — обозвала его мать.

— Волчара! — подтвердил отец, зажимавший ладонью укушенное плечо.

— Ублюдок! — кипятился дядя Вася. — Как он мне врезал!

— И мне! — вставила тетя Люба. — Чуть не убил!

— Заткнитесь! — рявкнул Боря.

Он выставил вперед кулаки. Руки дрожали, и весь он сотрясался от злости.

— Только троньте Лору! Сволочи! Разорву на части! Ясно?

— Кобель бешеный! — истерически воскликнула тетя Люба. — Дочку испортил! Куда нам теперь с ней?

— Мы тебя, поганца, жениться заставим! — угрожал дядя Вася. — Женилка выросла? Девку оприходовал? Неси ответственность!

То, что он женится на Лоре, Борис знал всегда. С раннего детства Лора была для него и подругой, и сестрой, и невестой, и женой — единственной избранницей. Что еще прибавить к этому абсолюту, клокочущий мозг Бори понять не мог.

Его молчание было истолковано как позорное предательство. Родители Лоры наперебой, с пьяным вдохновением стали его обзывать и стыдить. Мать и отец Бориса не могли сообразить, что им выгоднее, женить сына или отказаться от всего, помалкивали.

— Скажи, что мы распишемся, — тихо подсказала Лора.

— Мы распишемся! — повторил он, перекрикивая ругань. — Закройте свои грязные пасти! Молчать, я сказал! Все, концерт окончен! Но напоминаю: если кто-то из вас пальцем до Лоры дотронется, в землю урою!

— Подарил бог зятька! — всхлипнула тетя Люба.

— Ну и невеста у нас не сказать чтоб завидная, — поспешно возразила мать Бориса.

Они ушли на кухню: обсуждать молодых, планировать свадьбу и, конечно, обмывать событие.

Боря с Лорой тоже говорили о женитьбе. Расписывают в ЗАГСе. До этого, кажется, надо подать заявление. А как его писать? Во многих отношениях они были наивными, не ведающими элементарных правил и реалий окружающего мира детьми. Грибы, выросшие на помойке. На помойке иногда вырастают хорошие съедобные грибы.

Лоре оставалось сдать два экзамена за среднюю школу, получить аттестат и сходить на выпускной вечер. Тетя Люба не нашла ничего лучше, как прийти в школу и растрепаться о состоянии дочери. Мать Бори не скупилась на рассказы соседкам и приятельницам: как-де сына, которому только восемнадцать стукнуло, окрутили и завлекли. Боре было плевать на общественное мнение. А Лора, превратившаяся в позорный объект насмешек и косых взглядов, боялась одна, без Бори, выходить на улицу.

Им, прежде никогда не сталкивавшимся с бюрократическими бумажными играми, пришлось пройти по кругам ада: объясняться с заведующей ЗАГСа, сидеть, как перед пыткой, в очереди в женской консультации, чтобы получить справку о беременности, потом в другой очереди в райсовете за разрешением на брак, ведь Лоре только через полгода исполнится восемнадцать, потом снова в ЗАГСе…

Счастливый кокон их мирка, из которого нужно было выползать, совершать идиотские и необходимые действия, разительно отличался от суетной и нервотрепной действительности. В очередной раз Боря убедился, что все кругом — кретины и дебилы, и только они с Лорой — нормальные и правильные.

Родители устроили свадьбу, «чтоб как у людей». Вынесли мебель из большой восемнадцатиметровой комнаты, заставили столами, наварили холодца, нарубили салатов, навертели голубцов, закупили водку и вино — на первые часы, для последующих — самогон.

Гости, такая же местная пьянь, как и родители, кричали «Горько!» и скабрезно шутили о скором потомстве. Лора, в выпускном платье, обернувшемся свадебным, с гипюровой фатой на голове, радостно улыбалась. Поэтому Борис терпел свадебку. Но когда дошло до пьяных песен и плясок, утащил жену в ванную — надежное их убежище.

— Нам никто не нужен! — в тысячный раз повторял он. — Почему какая-то толстая тетка имеет право сказать «Объявляю вас мужем и женой»? Пошли они к такой-то матери! Нам никто не указ! Чего они лезут? Ненавижу! Ты, я — все! Больше никого!

— И ребеночек, — напоминала Лора, — который родится. Ты его будешь любить?

Борис неопределенно мычал. Любить кого-то, кроме Лоры, он решительно не мог.

Свадьба для Бори, ненавидевшего водку, ни капли не берущего в рот, была очередной попойкой выродков. Лора, мечтавшая о красивом празднике, о воздушном подвенечном платье, сказочной фате, цветах, фейерверках и замках, даже это убогое застолье воспринимала как торжество. Пусть рангом ниже, чем в грезах, но единственным и неповторимым в жизни.

Она умела радоваться всякой мелочи, даже чепухе: первому весеннему цветку, счастливому финалу в кино, радуге после дождя, недоступному костюмчику в витрине магазина, победе советских фигуристов на Олимпийских играх.

Боря-подросток других девчонок, над пустяками трепещущих, считал недоумками. Борис Борисович в зрелых годах к наивно-восторженным женщинам относился как к глупым дурам. Умом понимал, что в природе человеческий характер лепится из одинакового материала, восторг душевный — он и в Африке восторг. Но сердце восприняло только Лорино щедрое жизнелюбие. Точно был этот орган у него отсутствующий, вроде ноги или глаза. Он родился одноногим или одноглазым. Она подарила ему свои. Пользоваться не мог, но чувствовал себя правильно укомплектованным.

Борис ушел из ПТУ, устроился на стройку помощником монтажника. Лора шила распашонки для младенца, училась вязать крючком чепчики. Ждала Борю с работы. Встречала — как после долгой разлуки. Своего угла не было. Спали на кухне, каждый вечер стелили на пол матрас. По углам возились мыши, заползали под одеяло невыводимые тараканы. Лора их боялась до судорожного отвращения, Боря давил тараканов пальцами. Заработать лишних тридцать рублей, чтобы снять комнату, — недостижимая мечта. Опять проблемы с малокровием, нехваткой витаминов и чистым воздухом. Родители после свадьбы в долгах, требуют половинить его скудную зарплату, а у Лоры зубы шатаются — чертов ребенок кальций сосет.

Королевны, принцы, бабушка-фея, так, кстати, и не объявившаяся, ушли в прошлое. Теперь Лора ему, засыпающему, шептала про ребеночка: если девочка, то Катя, как любимая кукла, а мальчик пусть тоже Боря, она их будет звать Боря Маленький и Боря Большой. Девочке можно косички плести с бантиками, а мальчику… ой, что же мальчику придумать? И сочиняла про шортики и матроску, как у пятилетнего Славика с третьего этажа.

Борис, любивший слушать ее грезы, никогда не относился к ним как к реальным фактам будущего. Никаких отцовских чувств у него не было в помине. Ребенок-помеха, раздувающий Лорин живот, ворующий у нее кальций и гемоглобин, должен был отпочковаться и куда-то сгинуть. Вроде болезненного зуба, который недавно Боре вырвали. Судьба гнилого зуба никого не интересует.

Наверное, Лора очень боялась родов. Соседки, молодые матери, с которыми она сошлась в последнее время, живописали процесс в самых мрачных красках. Но Лора ни разу не заикнулась о своих страхах. Боря живо реагировал на любую ее физическую боль, гораздо острее, чем на собственную. Поэтому Лора помалкивала.

Преждевременные роды начались в выходные. Боря батрачил на даче у коменданта общежития. Строил дом не за деньги, а за обещание (удача несказанная!) посодействовать в получении комнаты в общежитии.

Родилась девочка. Лора умерла.

Борис приехал поздно вечером, уставший как собака. На кухне сидели опухшие от слез и водки мамаши и серые лицом папаши.

— Сыно-о-о-чек! — заголосила мать. — У тебя девочка! А Лора умерла! Ой, горе-то како-о-о-е!

Выражения «Лора умерла» не существовало, Боря его не услышал. Понял, что жену увезли в больницу.

— Батя! — обратился он к отцу. — Займи до получки десятку. Хочу Лоре джинсы купить.

Джинсы были его главной заботой в последнее время. Потому что Лора как-то сказала, что ей нечего будет носить после родов, хорошо бы джинсы — в них и зимой и летом, в любую погоду. Он копил на джинсы, которые подарит жене, когда спадет ненавистный живот.

— Да ты спятил! — возмутился отец. — Кто в джинсах покойницу хоронит?

Точно магнитофонная пленка вернулась назад, Боря второй раз услышал: «Лора умерла. Какое горе. Покойницу хоронить» — и понял смысл.

Он потерял сознание. Не полностью, а наполовину. Не свалился на пол, а упал спиной на стену и съехал вниз. Не отключился, но предметы, звуки, запахи — все потеряло резкость, подернулось туманом и расплылось.

Туман не рассеивался и в последующие дни. Боря что-то делал, куда-то ездил, о чем-то договаривался, покупал продукты на идиотские, никому не нужные, такие же пошлые, как свадьба, поминки — все в мороке, в пелене, в дымке. Будто кто-то завладел его телом и распоряжался, как роботом. Он услышал злую сплетню соседки: «Вот молодежь! У него жена преставилась, а с него как с гуся вода!» — и не моргнул. Руку кипятком обварил, пузырями вздулась — ничего не почувствовал.

В гробу не его Лора, а какая-то восковая фигура с церковной бумажкой на лбу. Тетки воют-рыдают противными высокими голосами, хорошо, что далеко. Точно из-за гор — едва слышно. Толкают его в спину: иди, простись.

— Да пошли вы! — громко выругался Борис.

Народ ахнул возмущенно. Борис оттолкнул мать и тещу, вышел из зала крематория на улицу.

Октябрьский ветер срывал с деревьев оставшиеся редкие листья, поднимал и кружил те, что валялись на земле. Лора бы сказала: «Они танцуют! Ты видишь, что они танцуют? Почему ты не видишь? Как под музыку кружатся — та-та-та-та! Ведь это вальс! Вальс осенних листьев».

Борис развернулся и бросился обратно. Под звуки душераздирающей музыки (далеко-далеко) гроб уплывал вниз, под землю, в печь.

* * *

Девочка родилась маловесной и слабенькой. Ее месяц держали в больнице под колпаком. Выходили, откормили до двух килограммов ста пятидесяти граммов — сказали: забирайте. Боре выдали на руки сверток с пышным розовым бантом. Он поднял уголок одеяла, увидел сморщенное красное личико двухкилограммового головастика. Почему-то не хотелось шмякнуть головастика о землю, хотя из-за него погибла Лора. Вообще ничего не хотелось, в том числе — жить. Отдал матери сверток, равнодушно и брезгливо.

Боря пил. Ежедневно и упорно. Заливал в себя вино и водку. Стойкое отвращение, которое с детства испытывал к спиртному, давало о себе знать. Организм не принимал алкоголя, выплескивал его наружу, выворачивал желудок, выкатывал глаза из орбит, спиралью скручивал кишки. Но Боря упорно пил. Другого способа ухода от действительности он не знал. В тумане и мороке, как пришибленный, а выйти из них… Куда? Лоры нет!

Родители, тоже не мыслившие иного утешения в горе, как спиртное, вначале поощряли его возлияния. Потом, увидев нечеловеческое упорство Бори — пить, пить и пить, — стали возникать. Не давали денег, ругались. Он занимал у всех подряд, таскал из дома вещи и продавал за бесценок. Только бы купить водки!

Боря стремительно катился вниз.

ИСКУСИТЕЛЬ

Посланец с того света не удивил и не испугал Борю. Его вообще ничто не могло удивить, испугать, там паче обрадовать. Да хоть марсианин! Пошли вы все!

В горле саднило от частой рвоты, в животе плясали сабли и ножи. Чуть подождать и еще полстакана заглотить.

— Молодой человек! Ах, как вы расточительно обращаетесь с такой прекрасной физической формой!

Это проговорил старикашка, сморчок-боровичок, неизвестно когда вошедший и пристроившийся в кресле.

— Иди к черту! — послал Боря.

— Можно сказать: только от него! — весело сообщил старикашка. — Только от него, родимого!

Он говорил как добрый дедушка, а глаза, хитрые и злые, словно щупали Борю, бегали по телу, оценивали.

— Выбирать не приходится, — вздохнул боровичок. — Хоть не имбецил, и на том спасибо.

Боря выпил вино. Только опрокинул в рот, оно тут же ринулось наружу.

Его выворачивало в туалете. За спиной стоял старикашка и комментировал:

— Очень хорошо! Для надежности еще два пальчика в глотку, чтобы вся дрянь выскочила.

Без пальчиков Борю со свистом и стоном вывернуло до потрохов. Слюни и сопли повисли длинными вожжами.

— Прекрасненько! — радовался старикашка. — А теперь на кухню. Горячий сытный обед, крепкий чай — то, что нам, рефлексирующим идиотам, требуется.

Боря вытер ладонью лицо. С размаху, с разворота двинул старикашке в рыло. Тот должен был упасть, отбросить копыта. Но кулак провалился в пух, в мягкую пустую материю. Старик даже не покачнулся.

— Что за манеры! — осуждающе попенял голосом оскорбленного аристократа и мгновенно перешел на злой свист лагерного пахана. — Мразь! Шестерка! В мизире утоплю! — Усмехнулся и снова ласково заворковал: — Пойдем, голубчик, ам-ам делать. Добрый дядя приготовил. Из скудных запасов соорудил царский обед. Гречневая каша со шкварками и жареным луком. Наш секрет — капелька чеснока. Чуточка! На кончике ножа: не для вкуса и запаха, а для напоминания, неуловимого, как первый вздох пробудившейся ото сна девственницы. Прямо скажем, раз чеснок, то девственницы еврейской нации…

Боря невольно пошел за ним на кухню. Сел за стол, взял вилку и стал есть со сковородки гречневую кашу. Действительно вкусную.

Старикашка не закрывал рта. Его несло, как болтливого человека, долго и вынужденно молчавшего.

— В свое время, оно же время повального рабского дефицита, я, ваш покорный слуга, на серебре, на золоте едал. Крабы, лобстеры, угри копченые, артишоки, трюфеля… Ты, чурбан, поди, считаешь, что трюфеля — это конфеты… Впрочем, из конфет тебе только леденцы и карамельки доставались. Так вот, мои столы ломились от деликатесов! Поддаваясь снобистскому гонору, я их жрал! Но лучше гречневой каши со шкварками и жареным луком, с капелькой толченого чеснока ничего не бывает! Чувствуешь? Скажи! Ну?

Боря кивнул.

— Вот! — Старикашка сглотнул слюну. — Ты мне начинаешь нравиться. Хи-хи! Богатый импотент платит за подглядывание в публичном доме! Глухой композитор смотрит на оркестр и по движению смычков слышит музыку! Слепой художник кончиками пальцев… Я вижу, голубчик, аллегории вам недоступны. О чем бишь я? Издержки богатства! Оно подчиняет, диктует, управляет тобой! Но это диктат царской власти. Нет более несвободных людей, чем монархи. Когда тебе принадлежит мир и пространство, тебе не принадлежит время — ни секунды времени в личное пользование. Ты куплен, продан, ты родился в золотых оковах… Ай, как хорошо! Мы почти съели кашку. А у нас еще колбаска жареная! Дрянь, которая присвоила себе имя «Любительской». Знал бы ты, дитя подземелья, вкус настоящей «Любительской», из особого цеха, для кормушечной номенклатуры произведенной. То была не колбаса, то была песня из бычков солнечной Аргентины, убитых ласково, под музыку Вивальди и щекотание под брюхом. Запомни! Если убивать жертвенных животных в состоянии эйфории, то у них не свертывается кровь, в мышцы не выбрасываются ударные дозы адреналина, и мясо не становится жестким. Советская говядина последних десятилетий напоминала по вкусу подошву и будила злобу в организмах послушных граждан. Рядовые не подозревали, а командиры хранили секрет. Бык, убитый пошло и жестоко на всплеске агрессии, отдавал свои гормоны рядовым советским едокам, счастливым уже тем, что им достался килограмм костлявого мяса. Покушал борща — и жену поколотил, схарчил котлеты — и рекорд производительности поставил. Впрочем, мы не собираемся есть тех, кого принесем в жертву. Что колбаска? Слопал? Молодец! Теперь чай. Крепкий, свежий, заваренный из мусора, подметенного на вонючей китайской фабрике. Про настоящий чай я бы спел тебе "песню, да времени нет. Скоро придет твоя квашня теща, отправившаяся на детскую кухню за молоком для младенца. Давай знакомиться? Харитон Романович, без ложной скромности гений подпольного предпринимательства. Почил в бозе, то бишь был убиен конкурентами пять лет тому назад.

Боря нормально не питался больше месяца. Теперь, под гастрономические россказни старичка, набил желудок. От водки не пьянел, а от гречневой каши и жареной колбасы осоловел.

— Не понял! — усмехнулся Боря развязно. — Ты что же? Мертвый? С того света явился?

Совершенно верно! Ах, как приятно видеть вашу реакцию! Не обмороки трепетного гимназиста, а цинизм звереныша, выросшего в джунглях! Отличненько! Сработаемся! Молодой человек! Надежда наша! — пафосно воскликнул старичок. И без перехода ехидно прошипел: — Недоносок шлюхин! Кто бы выкобенивался! В дерьме захлебнешься! Сгниешь, как падаль, без нас!

У Бори не было воображения, он не умел мечтать и грезить. Но Боря знал! Знал, и точка! Знал, когда его сила и когда его бессилие. Старичок брал на понт. Боря ему очень нужен, а он Боре? Никогда и никто, кроме Лоры, для Бори ценности не имел. Он схватил старика, отвратительно подушечно мягкого, оторванного от земли и ни грамма не весившего, по-петушиному кукарекающего: «Бесполезно! Что вы, право! Мы благородные люди! Фраер меченый!» — и затолкал в открытую форточку.

Потеха! В эту стандартную форточку можно было протолкнуть небольшое животное вроде гуся, но не человека, пусть маленького и хрупкого. А старик, пинками упакованный, пролез и сгинул! Туда ему и дорога!

Запищал ребенок. Боря прошел в комнату и заглянул в кроватку. Два килограмма живого мяса, завернутого в пеленки. Лицо с Борин кулак. Хныкает, куксится. Щелчок по лбу — и всех делов. Или подушкой накрыть, чтобы не возникала.

— Иду, моя лапонька! Иду, моя куколка! — раздался в коридоре голос тещи. — Бабушка сейчас даст нашей девочке молочка!

С появлением в доме младенца мать Бори и тетю Любу точно подменили. Они стали меньше пить, наперебой ухаживали за внучкой, соревновались в своей любви и заботе о сиротке. Работали в разные смены, чтобы постоянно кто-то с малышкой находился.

Потом теща вовсе уволилась. Прежде, с похмелья, она из башенного крана не вываливалась. А после рождения внучки, с недосыпа, куняла на опасном производстве. Чуть не опустила плиту на голову прораба.

Блаженно улыбаясь, теща взяла на руки младенца, стала кормить из бутылочки с соской и приговаривать:

— Мы хорошо покушаем, поменяем пеленочки…

Боря вышел из комнаты. Делать ему было решительно нечего. Выпить вина? От одного вида бутылки его затошнило. Надел куртку и отправился на улицу.

Навязчивый покойный старикашка, вытолкнутый в форточку и нисколько не пострадавший после полета с третьего этажа, подскочил к Боре за углом дома.

— Прогуляемся, молодой человек, — предложил он. — Нам есть о чем побеседовать.

Он сыпал словами, не закрывая рта. Говорил, что с его помощью Боря станет очень богатым, купаться в золоте начнет и обретет большую власть над людьми.

— А мне по фигу, — равнодушно ответил Боря. — Чего ты ко мне прилепился?

Выбирать не приходится. А там, — он неопределенно взмахнул рукой, — скучно без живого, ха-ха… — слово его развеселило, — живого дела. Скучно. С твоей помощью, вернее — ты с моей, мы можем наворотить ой сколько интересного! Кстати, я не одинок. Подобралась теплая компания. Цеховики, директора магазинов, есть министры и партийные работники, выражаясь языком советской юриспруденции: расхитители социалистической собственности. Без бандитов и уголовников тоже не обойтись. Но и среди них встречаются любопытные типусы.

— Мне по фигу, — повторил Боря. — Катитесь к чертовой матери!

— Чертова мать, — ухмыльнулся покойник, — особа неприятная во многих отношениях.

Он вдруг насторожился и прислушался, точно собака.

— Навстречу идут люди, — сообщил дедок, — скроемся в подъезде.

Распахнул дверь и кивнул Боре, пропуская вперед. Боря вошел. Бродить по улицам, слушать покойника, торчать в чужом подъезде — большой разницы не было.

— Нуте-с! — Старикашка потер руки. — Зародился в твоей душонке пожар алчности, корыстолюбия и жажды богатства?

— Нет, — огрызнулся Боря. — Плевать на все хотел!

— Тяжелый случай! — задумчиво проговорил старик. — В душе его темно, как в бочке черной ваксы. В ней тонут естественные желания и порывы. Экий ты, братец, чурбан! Ладно! Попробуем зайти с другой стороны. Я тебе устрою свидание. Помни мою доброту! Оглянись!

Борис обернулся. По лестнице быстро спускалась Лора. Про бочку ваксы старик правильно сказал. Но как только Боря увидел жену, бочка взорвалась и разлетелась без остатка.

Он задохнулся от счастья, стиснул Лору в объятиях. Она была ненастоящей, тряпично-воздушной, сквозь ее тело Борис чувствовал собственные кости. Да какая разница! Главное — Лора, вот она, с ним!

— Ты! Моя! — твердил Борис. — Я тебя люблю! Я тебя безумно люблю!

Он целовал ее лицо — как подушку лобызал. Не важно!

— Не надо! — сопротивлялась Лора. — Боренька, не надо! Ведь я же… ты знаешь. Отпусти меня!

— Ни за что!

— Боря, у нас мало времени. Я должна тебе обязательно сказать! Боря! Береги Катеньку!

— Кого?

— Нашу дочь. Умоляю, заклинаю! Береги ее! И еще! Не слушай его! — Она показала на старикашку. — Поклянись, что не станешь делать так, как они предлагают.

— Милочка! — возмутился старик. — Мы так не договаривались! Вы ведете себя непорядочно!

Раздался какой-то хлопок, совпавший со звуком стукнувшей подъездной двери. Лора и старик исчезли. Борис крутился на месте, хватая руками воздух.

— Что вы тут делаете? — опасливо спросила вошедшая женщина с ребенком.

Боря бросился по ступенькам вверх. Он несколько раз пробежал по лестнице от первого этажа до последнего. Звал Лору. Бесполезно. Долго сидел под почтовыми ящиками, провожая злым взглядом входящих людей. Лора не появилась.

Вернувшись домой, он услышал, как его мать тихо причитает над ребенком:

— Вся в покойницу, пусть ей земля будет пухом. Копия! Такая же ледащенькая и слабенькая.

Ребенок — копия Лоры? Борю поразила эта мысль. Лора оставила вместо себя другую — маленькую и беспомощную? Умоляла заботиться. Все сначала? Он с самого начала увидит, как растет копия Лоры, ее ребенок? И его, между прочим, ребенок тоже. Смешение их с Лорой кровей, клеток, плоти — их общее будущее.

Отцовские чувства у Бориса не вспыхнули внезапно, не зацвели пышным цветом. Они пробивались из земли, из мрака медленно. Пускали прочные корни, более мощные, чем наземная часть. Так растет дерево, а не однолетний цветок.

На следующее утро после открытия, что ребенок — уменьшенная копия Лоры, Боря спросил мать и тещу, с трудом подбирая слова:

— Как она… Катя… вообще?

— Какая Катя? — удивилась мать.

— Моя… дочь.

— Сдурел! — оскорбилась теща. — Она ведь Мариночка! Мы ее Мариночкой назвали и зарегистрировали.

— Нет! — решительно возразил Борис. — Мою дочь зовут Катя! Так хотела… Лора. И я… хочу. Только Катя! Поняли?

Свидетельство о рождении менять не стали. Но девочку звали, как велел Боря. Отец все-таки.

* * *

Покойный старик Харитон Романович появлялся регулярно, агитировал за богатство. Боря твердил как заговоренный:

— Приведите Лору! Без нее шагу не сделаю! Хочу видеть свою жену!

— Милый мой! — кипятился Харитон Романович. — Толоконный лоб! С того света привести — это не родственницу из Мариуполя выписать. Невозможно!

— Но вы же приходите! — напоминал Боря.

— На «вы» перешел? Отличненько, культурка повышается. Зачем тебе покойница, когда кругом живых девок навалом?

— Не ваше дело! Хочу видеть Лору!

— И увидишь!

— Когда? — оживлялся Боря.

— Когда коньки отбросишь. Возможно, увидишь, но не факт. Ты, Бориска, уж извини, не вечен и не бессмертен. Лови момент, потому что впереди у тебя вечность. Удивляюсь нелюбопытное™ современной молодежи! Никогда не поинтересуешься обстановочкой в загробном мире, как мы там существуем-парим.

— Мне плевать. А что Лора там делает?

— Не владею информацией. Мы с ней, как бы это выразиться, на разных уровнях обитаем.

— Почему она не приходит?

— Опять двадцать пять! И не придет! Усвой, наконец! Не в твоих или моих силах пригласить эту даму на ужин при свечах.

— Но ведь один раз после… после ее смерти мы виделись? — стоял на своем Борис.

— Любая система дает сбои, даже самая совершенная. Отличие передовой системы от плохо организованной в том, что сбои не повторяются. Мгновенно возникает страховка от подобного в будущем. И потом! Я знаю женщин! Что вы мне говорите? Каждая дура может хоть раз сыграть натурально, переплюнуть великую актрису. Притворщицы! Они облапошат и господа и дьявола. Твоя тоже, как выяснилось, не лыком шита. Обвела меня, и не только меня, вокруг пальца. Но других сбоев в системе не будет!

— Лора в аду или в раю?

— Ага, любопытство проснулось? Голубчик! Заруби на носу: во-первых, земные понятия к неземной жизни не подходят; во-вторых, чем меньше будешь знать, тем крепче и, главное, дольше будешь спать на простынях. Чувствовать их крахмальную свежесть!

Завалиться после трудового дня с какой-нибудь умелой шлюшкой…

Харитона Романовича часто уводило в сторону, он пускал слюни о земных благах, для Бориса вовсе не привлекательных.

Подловил его покойник на Кате.

— Посмотри на свою жизнь со стороны! — призывал старикашка Бориса. — Что мы имеем? Через полгода из учеников тебя переведут в монтажники. Карьера головокружительная! Сам вырос в трущобах, и дочка здесь сгниет. Лет в четырнадцать за мусоропроводом ее оприходует какой-нибудь пьяный выродок. И пошло по новому кругу. Ты этого хочешь? У нас родительские чувства проснулись? Так ведь? Вершки к солнцу потянулись, корешки в землю зарылись. Как чадо зовут? Катя! Катенька, Катюшка, Котеночек, Котик, Котуля — сколько вариантов! А ты дочь зовешь, как подавальщицу в столовой, — Катя! — передразнил Харитон Романович. — И почему я «старикашка»? Что за вульгарность! В свои семьдесят лет я был мужчиной во всех отношениях! Заметь, не прошу тебя мстить той сволочи, которая заложила меня прокурору, из-за которой четырнадцать лет колонии впаяли, там заразился туберкулезом и…

Он был прав, радужных перспектив перед Борей и дочерью не просматривалось. Единственный плюс — в армию не заберут, как отца-одиночку. Может, на Север завербоваться?

— Север! — подхватил Харитон Романович, словно прочитав его мысли. — Суровый край мужественных мужчин! Десять лет горбатиться, чтобы заработать на кооператив. Дочку с собой не возьмешь — она там, в вечной мерзлоте, по причине слабого здоровья не выдержит. Значит — оставить здесь, с алкашами дедушками и бабушками. Уверяю тебя, как только пройдет эйфория жертвенности и умиления, бабули запьют, как прежде.

— Что же делать? — невольно вырвалось у Бори.

— О! Наконец! — воскликнул Харитон Романович. — Луч света в темном царстве!

— Что делать? — упорно повторил Боря.

— Учиться, мой друг! Науки юношей питают, ученье — свет, а ты тупой как сибирский валенок.

УНИВЕРСИТЕТЫ

Родителям и тестю с тещей Борис сказал, что поступил в вечерний техникум. Он действительно учился. Но не в техникуме, а брал уроки у покойников — казнокрадов, спекулянтов и бандитов.

За бесценок — квартплату в десять рублей — Борис снял однокомнатную квартиру неподалеку от дома. Это было до крайности запущенное жилище. В нем люди не обитали, а держали свору собак, которая плодилась на продажу. Малые деньги за аренду объяснялись тем, что Боря обещал через полгода привести квартиру в порядок, но держать слово не собирался. Приволок с помойки стол и несколько стульев — университет готов. Харитон Романович брезгливо сморщился:

— Дитя трущоб! Твоя бытовая нетребовательность граничит с дикостью. И здесь, наверное, запах как в свинарнике?

— Вам какое дело? — огрызнулся Борис. — Покойник, а выпендриваетесь. Дайте денег, сниму другую. Наверняка припрятали кубышку, прежде чем в ящик сыграть.

— Не исключено, — согласился Харитон Романович, — получишь капиталец. Но сначала покажи старательность в овладении бесценными знаниями. Эх, мне бы в свое время таких наставников! Счастливчик! У него конкурс преподавателей на одного ученика!

Наставники — мертвецы, в основном старичье, но были и матерые сорокалетние мужики — рьяно взялись за дело. При жизни они отличались бурной энергией, подчас спрятанной за хитрой ленцой, и после смерти, как понял Боря, коммерческо-воровских страстей не утратили. Передавая свой опыт здравствующему ученику, они походили на пенсионеров, задвинутых молодыми в угол, захлебывающихся желчью и пользующихся любой возможностью продемонстрировать свою значимость.

Наука, ни в одном из земных университетов не изучаемая, состояла из двух предметов: «как украсть у государства» и «как облапошить людей», то есть извращенного рода экономики и психологии.

Сухой, как вобла, дядька, в очках со стеклами в палец толщиной, посвящал Борю в бухгалтерские дебри. При жизни «вобла» трудился малоприметным бухгалтером на деревообрабатывающем комбинате и был подпольным миллионером. Семью держал на воде и хлебе, а деньги и золото в трехлитровых банках закапывал в погребе. Он так умело мухлевал с документами, что его не раскрыли, своей смертью умер в больнице.

— Мне скажете, где клад? — прямо спросил Боря.

— Ты что же думаешь? Я после смерти стал добряком и простаком?

— Так ведь пропадет все! Или случайно кто-нибудь наткнется.

— Подумаю, — через силу обещал старикашка. — Сегодня мы с тобой займемся неоприходованием товарно-материальных ценностей и денежной выручки в кассу. А пока домашнее задание. Как в документах готовое сырье отнести на издержки производства?..

Бывшего директора рыбного комбината на Каспии, чернявого азербайджанца, прокуратура арестовала, приговорили к высшей мере, но сгинул он на урановых рудниках. Дело засекретили из-за сокрушительных размеров воровства. Левая черная икра в банках под этикетками «Килька в томатном соусе» рассылалась тоннами. Азербайджанцу удалось просверлить дыры и в железном занавесе, и деликатесная «килька» пришла к потребителю в Европе, Америке. Лопали ее даже в Южной Африке. Мошенник в особо крупных размерах, вспоминая свой бизнес, хвастался с кавказской заносчивостью и неистребимым акцентом:

— Я биль гением! Клянусь! Такие людь на меня риботыли! Вертикаль и горизонталь, — он стучал по своему лбу, — воть этими руками построиль! Прокурор нэ знал, что дэлать! Вай! Два мыныстэрства в тюрьму сажать? Ныкто нэ обыжин, все замазаны.

У Бориса отношение к черной икре было особым, он стискивал зубы, бормотал ругательства и чертил схему: от браконьерского улова осетров до переклеивания ярлыков в Венгрии, возврата денег и размещения их в швейцарских банках. Схема была разветвленной, напоминала крону дерева без листьев. Слабые места таились в крайних маленьких веточках.

Икорный король попался случайно, когда партию икры направили как дешевые консервы в маленький городок на Ставрополье. В первый день продали пять банок, а на второй перед магазином выстроилась огромная очередь. Продавец и заведующая, не будь дурами, заявили, что «кильки» закончились. Народ, как и Боря, отродясь не пробовавший деликатеса, взбунтовался, принялся брать магазин штурмом. Приехала милиция, товар конфисковали. Для каспийского магната три ящика, не по адресу отправленные, — тьфу! Он и знать не знал, что за веревочку уцепились и клубок раскручивают. Почему? Потому что человек, отвечающий за экспедицию, побоялся признаться в ошибке. Два года следствие в строжайшей тайне велось. Потом арест и конфискация. Но все конфисковать, естественно, не могли.

Боря уже понял, что клянчить у прижимистых покойников — только пугать их. В отличие от лесопильного бухгалтера рыбный магнат о семье не забывал. Пообещал:

— Будышь хорошо умным быть, нэ обижу. Трэть дам. Остальное — моым детям и вунукам.

У литовского цеховика, баскетбольного роста увальня, тоже был акцент, Боре приходилось внимательно слушать и переспрашивать. Прибалт организовал подпольную фабрику трикотажа, которая по объему продукции могла соперничать с большим комбинатом. Идея заключалась в том, что цехи, в каждом не более двадцати работников, были разбросаны по трем республикам — Литве, Латвии и Эстонии. Действовали под вывеской ателье по художественному ремонту трикотажа. Сырье, станки, красители, упаковки для готового товара, лекала модных кофточек и прочие средства производства получали из России, Украины, Белоруссии и Казахстана. Как для нормального законного предприятия! То есть горячему литовскому парню удалось обмануть ни много ни мало — Госплан!

Когда Боря вник в прибалтийское подпольное чудо, невольно поразился:

— Как вам в голову пришло? Покойный цеховик вынужден был признать:

— Из русской литературы. Хорошая учительница была в школе. Роман Тынянова про поручика Киже. Не читал?

— Я в литературе не очень.

— Там одному нужно было написать «поручики же…», а он ошибся, получилось «поручик Киже…». И появилось новое лицо, на которое выписывались материальные ценности и делалась карьера. Если русский что-то сказал своему царю, то будет страшно бояться в правде признаться. Крест целовать, лбом о землю бить, врать в глаза, но не сознается.

— Психология! — скривился Боря. — А что у вас осталось тут, на земле, про черный день?

— Нуль! — впервые расплылся в улыбке литовец. Его прикончил конкурент из братской Эстонии.

Не поделили модные кофточки и свитера под названием «лапша» — вязанные трикотажной резинкой изделия. Эстонец утопил литовца на территории Латвии. Хутор, где они встречались, был отдаленный, хорошо оборудованный, после баньки ныряли в озеро. Литовца, который не вынырнул, до сих пор числят в пропавших без вести. Родные не особо печалятся. При жизни он накупил им домов, антиквариата, обеспечил безбедное существование. Ныне его сынишки учатся в американских университетах, чтобы потом вернуться подкованными капиталистическими премудростями на родину и добиваться политической власти на первых постах.

— Почему тогда со мной возитесь? — спросил Боря.

— Другого нет. Почти триста лет не было. А ты… ты много вреда России можешь принести.

Боря не был патриотом, но про себя подумал: «Фашистская морда! В войну не добили».

Наставники не жаловались на Борю. Он въедался в учебу, как чесоточный клещ в свежее тело. Утром работал на стройке, вечером по пять часов занимался. Физически выматывался, но это было хорошо — не оставалось сил на воспоминания о Лоре. Плохо, что не хватало элементарных географических знаний — в школе, как тогда казалось за ненужностью, пропущенных.

Архангельская область с ее лесными богатствами путалась с Астраханской, где водились белуги, осетры и вырастали горы никому не нужных помидоров и арбузов. Незамерзающий порт Мурманск на севере (кладезь для контрабандистов военной техники) и тихий Муром в центре России (обитель псевдонародных промыслов), месторождения апатитов на Урале и на северо-западе, золотые прииски дремучей Сибири и алмазные рудники Якутии, Курская магнитная и Карагандинский обогатительный, нефть бакинская и тюменская, уголь Донбасса, хлопок Узбекистана, природный газ Туркмении, хрустально чистый Байкал и реки, в которые прет для нереста реликтовая рыба…

Ну, страна! Куда ни плюнь — обогатишься! Вина Молдавии и Грузии, украинская и российско-черноземная пшеница плюс хилая, но из-за площадей немалая по количеству рожь Казахстана. Лесу — хоть всю планету застрой! Полезных ископаемых — завались! Точно Боженька отвалил неразумным, на золоте медякам радующимся… Насмехался?

Ответа у Бориных наставников — узбекского хлопкового эмира, таджикского наркобарона, первого секретаря Луганского обкома партии (учил иерархии в КПСС), крымского татарина, заведовавшего чумазыми столовыми и после каждого курортного сезона покупавшего по три «Волги», — не было. Они хватали, что плохо лежит. Щипали моськи от слона. Слон велик, но и мосек тьма.

Пользы от «психологии», второго изучаемого предмета, Боря поначалу не видел. Люди его не интересовали. То, что человек человеку враг, что люди — мусор, что надо использовать их для собственных целей, Боря знал безо всяких университетов. Зачем время терять? Но Харитон Романович, с энтузиазмом выполнявший функции «заведующего учебной частью» и подбиравший преподавателей, только усмехнулся:

— Шпана! Недоросль! Ты на балалайке пиликать не умеешь, а тебя оркестром дирижировать научат.

У Харитона Романовича была манера тыкать Боре в лицо плебейским происхождением и тут же рисовать фантастические перспективы.

— Кроме кулачного права, — говорил старик, — другого не знаешь. А рубильнички-кнопочки, которые человека в послушного муравья превращают, в головке, в мозгу находятся. — Он хотел постучать по Бориному лбу, на полпути рука остановилась (покойники не любили дотрагиваться до живого), и Харитон покрутил у собственного виска. — Вот мы черепушку-то поднимем и покажем тебе контактики-проводочки.

Харитон Романович любил занятия «психологией» еще и потому, что сам часто выступал на них переводчиком и толкователем. Покойников он приглашал занятных — из разных эпох и стран, одетых как на маскараде. Они оторопело оглядывались по сторонам и что-то бормотали на непонятных Борису языках. А с Харитоном Романовичем общались без слов, обмениваясь каким-то шипением-свистением.

— Сэр Роберт Гук! — показывал Харитон на длинноволосого горбуна в бархатном камзоле с большим белым отложным воротником. — Выдающийся естествоиспытатель, первый глава Английской академии наук и прочая, прочая. Годы жизни тысяча шестьсот тридцать пятый — тысяча семьсот третий. Вывел закон всемирного тяготения. Вы скажете, честь открытия принадлежит Ньютону. Дудки! Так осталось в истории. На самом деле Гук в письмах Ньютону излагал свои мысли. Исаак быстренько все раскумекал и тиснул в печати открытие. Закон всемирного тяготения, кстати, не единственный, который он «позаимствовал» у Гука. Ньютон прожил на двадцать пять лет дольше и не уставал чернить светлую память простофили, сидящего перед тобой, даже портреты его старался уничтожить. Впрочем, это только версия мастера Гука. Послушай мы Ньютона, и ситуация выглядела бы с точностью до наоборот.

Харитон Романович ласково улыбнулся покойному ученому и что-то чирикнул. Роберт Гук самодовольно закивал.

— Я ему сказал, — пояснил Харитон Романович Боре, — что в данный момент мы восхищаемся его открытием клеточного строения растительных тканей. Посмотри на этого гордого индюка! Его ободрали как липку. И поделом! На примере ученых, артистов, писателей отлично видно проявление такого важного человеческого свойства, как зависть.

Завидуют все, всем и всегда! Я — тебе, потому что ты жив, ты — мне, потому что я жил богато. Балерина из кордебалета подкладывает кнопки в пуанты приме-солистке. Графоман обвиняет успешного писателя в плагиате. Художники называют друг друга и малярами, и раскрашивателями фотографий, и бездарными рисовальщиками. Сосед втихую ночью спиливает плодовитую яблоню у соседа, мать завидует амурным успехам дочери, отец скрежещет зубами на сына, выигравшего в лотерею. Улыбнись, покивай дяде Гуку! Пусть думает, что мы осанну ему поем. Кретин!..

Итак, зависть! — продолжал Харитон Романович. — Величайший двигатель жизни! Энергия, которая запускает мотор честолюбия! Рассмотрим зависть в двух аспектах. Первый — ты завидуешь, второй — тебе завидуют. Объект своей зависти ты должен либо получить во владение: украсть, купить, захватить силой, либо оболгать, либо уничтожить. Понятно? В противном случае ты лопух, раззява, холоп и неудачник. Не думаешь же ты, в самом деле, что горшки обжигают боги? Простые смертные. А боги! Ой-ой-ой! — кривлялся Харитон Романович. — Посмотрел бы ты на них! Чванливые актеришки погорелого театра! А туда же! Судьи, раздери их в печенку! Но это я отвлекся.

Второй аспект — твои завистники. Их будут тьмы и толпы. С ними следует поступать как с гремучими змеями — вырывать жало. Без ядовитого языка гадюка — безобидный ужик, веревка, тряпка, которая боится всего на свете, включая букашек, которыми питается.

Для закрепления материала Харитон Романович еще раз повторил про зависть — двигатель прогресса и ее неотделимость от самой главной человеческой любви.

— Более, чем маму-папу, девочку-мальчика, мы любим кого? Себя родимых. Перманентно! Эта любовь не умирает с годами, не тухнет и не приедается. Самоубийца на краю крыши считает себя пупом земли. Герой, закрывающий грудью амбразуру, слышит песни, которые слагает народ о его подвиге. Любви без ревности не бывает. Зависть — это ревность в самолюбви. Понял? Ты, темная душа, тоже себя любишь. Правда, без взаимности!

Харитон Романович рассмеялся, довольный каламбуром.

Борис не слушал, отвлекся. Он вспомнил, как Лора писала дома сочинение в десятом классе. Две темы были по произведениям, но она выбрала свободную: «Какие качества я более всего ценю в людях». Лора писала, что больше всего ей нравятся люди, которые умеют радоваться чужому успеху, не завидуют счастливой удаче других, проявляют искреннее, а не показное великодушие. Й что все должны относиться друг к другу, будто ты воспитатель в детском саду, а твой товарищ — ребенок. Ведь воспитатель всегда радуется, когда малыш делает успехи, ему и в голову не придет завидовать или строить козни ребенку. «Я очень хочу приобрести профессию воспитателя, — писала Лора. — И постараюсь на всю жизнь сохранить в себе эти положительные качества, то есть развить».

— Не все такие, как вы! — невольно возразил Боря наставнику. — Есть и другие, независтливые.

Конечно! — Харитон Романович только обрадовался выпаду ученика. — В каждом поколении, давно подсчитано, пять-семь процентов тех, кто обладает коммерческой сметкой, предпринимательским даром и не отягощен моральными глупостями. Столько же — блаженных фанатиков. Они всю жизнь ползают на пузе, рассматривая козявок в лупу, за три копейки придумывают атомный реактор или строят самолеты. Интеллектуальная элита! — ехидно усмехнулся Харитон Романович. — Носки в дырках, на штанах заплаты, у жены один тюбик помады на два года, у детей авитаминоз. Пусть пашут, сердешные! Остальные девяносто процентов — быдло, пушечное мясо, смерды. Тебе, горе луковое, повезло, ты родился с задатками упыря-капиталиста. Слушай дядю Харитона и благодари меня в своих молитвах!

Взгляд на мир, людей, общество, который проповедовал и внушал дядя Харитон, разительно отличался от всего, что Боря слышал раньше. Было какое-то слово, точно характеризующее теории Харитона, но Борин словарный запас богатством не отличался. Спустя много лет он найдет определение — предельный цинизм. Правильная позиция! Тело людишки прикрывают одеждой, а эгоизм и зависть — болтовней о прекрасных чувствах. Сумей сорвать тряпки — и вот они перед тобой, нагие и послушные.

* * *

Харитон Романович сто раз сказал, что у Бори отсутствует воображение, но именно это несуществующее воображение стремился поразить, приводя экспонаты из другого мира.

Мужик с усами и бородкой в длинном, вроде женского, платье, расшитом золотом, на голове круглая шапка, тоже из парчи, отороченная мехом.

— Великий князь Святополк Владимирович по прозвищу Окаянный, — представил Харитон Романович. — Прошу любить и жаловать. Ваше величество! Снизойдите! Мы сегодня проходим животрепещущую тему под названием «нет таких средств, которые не подходят для достижения цели». Расскажите, ваше окаянство, как вы в борьбе за престол киевский двух братьев, не считая всякой мелочи, живота, то бишь жизни, лишили.

Боря во все глаза смотрел на великого князя. В убогой квартире тот выглядел как елочная игрушка, закатившаяся под пыльный диван. Князь встал, плечами повел и заговорил гордо:

— Не бе бо в неме лети, умом прост и некнижен. Видя же люди суща, радоваши душею и телом. Аще бо истина сущее есть, истины испадение сущаго отвержение есть…

— Что он несет? — спросил Борис.

— Оправдывается, как водится. Высокими целями братоубийство прикрывает. А дело-то было проще пареной репы. После смерти отца престол киевский захватил, братьям, Борису и Глебу, послал письма, мол, будем править в мире и дружбе, я вам лепший благодетель. Те уши развесили, дружины свои распустили, тепленькими их и прирезали. Правда, позднее канонизировали. Борис и Глеб — первые русские святые. Но это не по теме. Суть! Конкурентов давить, невзирая ни на какие узы. Еще неизвестно, как бы Глебушка с Бориской правили. Врать не буду, незнаком. Этот по шею в крови. Но ведь неплохо сохранился! Ишь, как вещает! Радиотрансляция «Слова о полку Игореве».

После великого князя Борис познакомился с современником — Алексеем Сударушкиным — «блестящим детским врачом, доктором наук, к которому мамаши с чадами в очередь выстраивались», как его охарактеризовал Харитон Романович. Доктор, ласковый Айболит, проговорил несколько общих фраз о необходимости внимательного отношения к детскому здоровью и по знаку Харитона удалился.

— Зачем он приходил? — удивился Боря.

— Ах, какая маскировочка! — восхищенно проговорил Харитон Романович. — Сейчас у вас какой год? Восемьдесят пятый? Значит, четыре года назад, в восемьдесят первом, его казнили. Джек Потрошитель! Девятерых деточек, как свиней, разделал. Маньяк, конечно. Но ты видишь личину? Видишь, как можно самый страшный порок спрятать за ангельской маской? Вывод! Доверять нельзя никому! Никогда! Нигде! Ни при каких обстоятельствах! Использовать, но не доверять!

Если бы Борис мог удивляться, он бы поразился не двуличию, а бесконечному многоличию главного наставника. Харитон отпускал комплименты остальным педагогам и смаковал их пороки, рассыпался в любезностях, кланялся и с лилейной улыбкой, обращенной к иностранцу, обзывал его кретином. Могло показаться, что Харитон — ярый русофил. Он говорил о грузинском чайном спекулянте — «наш кавказский брат по разуму», о еврейском ювелире — «пархатый жид пейсами сопли вытирает», об украинском председателе колхоза — «хохол свинье товарищ». Но когда однажды Борис заметил: «Русские, выходит, самые ловкие?» — Харитон рассмеялся:

— Русские? Стадо баранов! Баран — самое тупое из домашних животных. Ему нужно жрать, совокупляться и отдавать свою шерсть и мясо. При умелом пастухе баранье стадо приносит большой доход. Но благодаря великой русской литературе мы ловко задурили весь мир. Спасибо Федору Михайловичу, я имею в виду Достоевского. За границей всякий, кто мнит себя просвещенным интеллектуалом, усвоил про загадочную русскую душу. В чем ее загадочность? Не знаешь? С точки зрения реалий, про баранов, я тебе объяснил. А что они вычитали? Русский любит неожиданно убивать, вспомни Раскольникова, презирает деньги — священный для них идол, верит в Бога и черта, при этом оплевывает то, во что верит, а заодно и самого себя; любит каяться в публичном месте, целуя при этом землю; рассуждает о душе, пьянствует, плачет и через мгновение насилует юродивую, блаженную девочку…

— И вы такой? — перебил Боря.

— Конечно! И я, и ты, и твой отец, и тесть, и великий князь Владимир Красное Солнышко! Мы — баранье стадо! Но в стаде всегда есть пара-тройка баранов, которые покрывают самых красивых самок, которые жрут самую сочную траву, от одного рыка которых остальные самцы бредут прочь. Я прав?

— Прав, — соглашался Борис.

* * *

В калейдоскопе экзотических покойников Борису запомнился китаец, маленький, юркий, с куцей бороденкой и в пестром шелковом одеянии.

— После смерти императора Цинь Шихуана, это еще до нашей эры происходило, — рассказывал Харитон Романович, — сей мандарин по прозвищу Чжао Гао, будучи всего лишь придворным концертмейстером, организовал заговор и посадил на трон младшего сына Цинь Шихуана.

Китаец, услышав знакомые имена, одобрительно закивал. Харитон продолжал:

— Потом мальчишку он тоже скинул. Но предварительно интересное мероприятие провернул, на вшивость свиту придворную тестировал.

По словам Харитона, Чжао Гао подвел к императору оленя и сказал:

— Позвольте, ваше величество, преподнести вам этого коня.

— Я вижу перед собой оленя, — рассмеялся император. — Почему вы говорите о коне?

Однако Чжао Гао продолжал уверять, будто дарит лошадь. Тогда позвали придворных, спросили их мнение. Кое-кто насмешливо признал оленя, другие отмолчались, третьи согласились, что видят лошадь.

Впоследствии узурпатор Гао расправился со всеми, кроме третьих.

— Вывод? — спрашивал Харитон Романович Бориса.

— Уничтожать противников?

— Тепло, близко, но не точно. Твое окружение, соратники, ну? Какими они должны быть?

— Какая разница?

— Большая, олух! — возмущался Харитон. — Отметем детали, оставим два главных признака: самостоятельно мыслящие и лично тебе преданные. Каким должно быть процентное соотношение? Без умных дело не сделается, без преданных самого схарчат, ну?

— Пятьдесят на пятьдесят? — предположил Боря.

— Дурья башка! — возмутился Харитон. — Давай спросим императора. — И что-то прочирикал.

Чжао Гао, который до этого настороженно смотрел на них сквозь прорези узких азиатских глаз, оживился, замяукал: кау-мау-ау-яу.

— Послушай умного человека, — удовлетворенно кивнул Харитон Романович, — обезьяна желтая, а котелок хорошо варит.

— Что он сказал?

— Он сказал, что на тысячу преданных должно быть два умных, но предварительно кастрированных. Не обязательно натурально, можно и фигурально. Забрать любимого ребенка или жену, посадить в тюрьму и шантажировать хорошим обращением в темнице и угрозой казни. Парализовать волю обещанием сказочного богатства или возможностью опубликовать труд всей жизни. Словом — короткий поводок. Лично преданные могут гулять на длинном, умные — только на коротком. Их должно быть очень мало! Ты понял? Статистически незаметно!

Китаец продолжал мяукать. Харитон прислушался, перевел:

— Древняя притча? Нет, это он сейчас придумал. Они-то в простоте слова не могут сказать, все через аналогии. Значит, так. Дрессированные тигры. При чем здесь тигры? Ага! Тигр поддается воле укротителя либо если он целиком внутренне раздавлен, в домашнюю кошку превращен, либо если после представления получит самку, или шмат мяса, или просто ведро чистой воды. Мудро! Согласись, мудро. Строптивый умный тигр нужен в труппе только в том случае, если его трюки значительно превосходят актерские данные кошек.

* * *

Они занимались человеческой психологией, но очень часто вспоминали о животных. Поведение диких зверей было лучшим объяснением мотивов человеческого поведения.

Борис, от природы, воспитания и прожитых лет жадный, не мог согласиться с абсолютной необходимостью давать взятки. И Харитон Романович театрально вопил, руки вверх взметал:

— Жаба! Самый страшный зверь — жаба! Она стольких задушила!

И вдалбливал, вбуровливал, вбивал необходимость давать взятки. Они были смазкой, без которой от бюрократического трения механизм бизнеса скоро изнашивался, ломался и пропадал.

На «академической теме» взяток сидели два месяца, никакую другую прижимистый курсант Боря так долго не постигал. Не мораль, а примитивная жадность тормозила учебный процесс. В конце концов он принял термин «прививка».

Взятки — это прививка. Противно, когда в тебя иголками тыкают. Перетерпеть, зато потом не заболеешь и не сгинешь. Да и кто кого прививает? Он, Борис, пираний дрессирует!

Борис Горлохватов научился давать взятки. Не фунт изюма, а наука! Не подношение, а дьявольский крючок! Дать мзду можно по-разному. Христа ради с согбенной спиной или как монарший подарок. Дал усмехаясь, не прогнулся, значит — купил с потрохами. Те, кто берут, в душе рабы, свой грех желают чужой волей оправдать и подчиниться ей. За рубль охранник спит, когда кирпич вывозится ночью со стройки, за трешку бригадир «теряет» накладную, за червонец прораб закрывает глаза на вопиющую недостачу.

Через десяток лет Борис Борисович Горлохватов станет не за копейки, за стотысячные долларовые счета в зарубежных банках покупать депутатов и членов правительства. Но и они, как былые прорабы и охранники, будут смотреть на него точно на барина-покровителя.

КАРЬЕРА

Будь студент семи пядей во лбу, обучай его великие злодеи-педагоги, но, если он трудится рабочим на стройке, рассчитывать на карьеру большого воровского масштаба не приходится.

Пока Харитон Романович ломал голову, как вывести Борю в люди, тот самостоятельно сделал первый шаг. Случайно зашел в бытовку за схемой чердачных перекрытий, там прораб, брызгая слюной, разорялся, чихвостил бригадира, перепутавшего накладные.

Боря ждал, когда они закончат ругаться, согревал дыханием застывшие руки. Бросил взгляд на бумаги, присмотрелся, переложил несколько листов и хмыкнул:

— Чего тут сложного? Смотрите…

Он в уме сосчитал цифры в накладных, показал, где ошибка. Прораб с бригадиром переглянулись, схватили калькулятор, проверили. Все точно!

— Ну ты феномен! — воскликнул прораб. — Эйнштейн!

И перевел Борю в учетчики. Ребята из бывшей бригады насмехались: сидишь в тепле, бумажки перекладываешь, как баба на сносях, легкотрудница. Борис отвечал лаконичным и привычным: пошли вы…

Освоившись через две недели на новой должности, Борис провернул то, что Харитон Романович назвал «практические лабораторные работы». Сначала полтонны кирпича, потом сто листов стекла, десять унитазов со сливными бачками и прочий дефицит улетучились со стройки. К документам было не подкопаться, охранник, бригадир и прораб, купленные по дешевке, помалкивали. Отставной генерал, на дачу которого уплыли стройматериалы, и кавказский проныра-снабженец были очень довольны.

Стройка — это дойная корова махинаций. Недаром во всем мире мафиози держались рядом с нулевыми циклами и башенными кранами. Но бесконечно и, главное, тайно доить отдельно взятую стройку семнадцатиэтажного жилого дома невозможно. Боре требовалось подниматься по карьерной лестнице. Покойнички, имевшие компромат на всех живущих и почивших, пришли на помощь.

* * *

У начальника строительного управления был день приема по личным вопросам. Боря отсидел в очереди два часа. Вошел в кабинет, сел на стул, предложенный взмахом руки. Красномордый начальник управления, отгороженный от посетителей огромным письменным столом, недобрым голосом произнес:

— Слушаю!

— Вот мои документы. — Боря протянул паспорт и фиктивный диплом об окончании строительного института. — В данный момент работаю учетчиком, объект триста пятый в Бирюлеве.

— Ну? — Дядька листал паспорт, недоуменно хмурился, сравнивая с дипломом.

— Хочу перейти в управление на должность вашего заместителя по снабжению.

От его наглости начальник захлебнулся слюной, закашлялся:

— Во нахал! Ты откуда, чмо, взялся?

— Объект триста пятый, — повторил Боря. — А вам требуется заместитель.

Мальчишка! Аферист! Да я тебя! Посмотрите на него! — Начальник управления сотрясал в воздухе двумя книжицами. — Родился в шестьдесят шестом, а институт окончил в восьмидесятом! Прямо из детсада на студенческую скамью? Молокосос! Ты кого этими филькиными грамотами хотел обмануть? Я сейчас милицию вызову, и тебя под белые рученьки в каталажку уведут!

— Любая экспертиза, — спокойно ответил Боря, — подтвердит законность документов. Милиция? Вызывайте. Только у меня тоже есть что им сказать, — открыл блокнот и стал зачитывать: — Кустанайспец-монтаж, там вы работали с шестьдесят второго по шестьдесят седьмой. В степном Казахстане лес дорог. Двадцать кубометров бруса двенадцать на пятнадцать, обрезная доска десять кубометров, необрезная семь кубометров ушли налево, списаны как технологический брак, возникший после транспортировки. Далее Смоленскдомстрой, куда вас перевели. Плиты перекрытия, блоки бетонные, рамы оконные…

Борис читал и читал, начальник управления, и без того краснолицый, пунцовел до сизости. Да, он жух-лил: списывал, продавал, дарил государственное добро. Если бы он кустанайскому начальнику колонии лес не дал, тот бы зэков на горящие объекты не предоставил. И тюремный начальник не баню себе рубил, а для тех же заключенных летнюю столовую строил. Они летом, в пекло, от тепловых ударов валились как подкошенные.

Каждый пункт, который этот, неизвестно откуда взявший молокосос зачитывал, был правдой и неправдой одновременно. Потому что иначе нельзя было работать! Ну, не получалось как в прекрасном советском кино про социалистическое соревнование! Но он свято верил, что делает правое дело, что когда-нибудь партия ликвидирует перекосы и заживут его потомки честно и счастливо. А пока строить, строить и строить! Да, воровал, но не под задницу себе складывал, для дела старался. На пятидесятилетнем юбилее сотрудники подсчитали — город на миллион жителей за трудовую деятельность построил! Это вам не хрен с приветом! И разве он один такой? С секретарем Кадиевского горкома партии из Донбасса в одном номере гостиничном жил. Выпили, разговорились. Тот чемоданами взятки в Москву возил, чтобы в Кадиевке, сто тридцать тысяч жителей, запланировали открыть какое-нибудь производство, вроде швейной фабрики, чтобы женщин занять. Мужики на шахтах и заводах, а бабам некуда податься, за почтальонскую должность патлы друг другу рвут. Или коллега с БАМа! Списал па три сибирские магистрали! Иначе бы не построили… Кадиевский секретарь в тюрьму загудел, бамовца обвешали наградами…

Теперь его очередь? За что?

— Вам плохо? — Борис прервал чтение. — Выпейте воды, или лекарство, или чего вам надо. В мои планы не входит ваша скоропостижная кончина.

— А что входит в твои планы? — прохрипел начальник управления.

Он достал из стола бутылку коньяка и отхлебнул прямо из горлышка.

— Я уже объяснил, — отозвался Боря. — Вы назначаете меня на должность своего заместителя. Могу обещать, что никогда об этом не пожалеете. И ваши близкие, — прервался, перелистнул несколько страниц в блокноте, — сын Игорь двадцати семи лет от первого брака, из университета отчислен за неуспеваемость, дочери Ирина и Лена от второго брака, двенадцати и четырнадцати лет — все они не будут забыты. В положительном и в отрицательном смысле слова. Зависит от вас.

— Шантаж? — навалился грудью на стол начальник управления.

Он был близок к апоплексическому удару, разрыву сердца. В систему его, матерого жесткого производственника, координат не входили типусы вроде этого щенка Бориса Горлохватова. Одна фамилия чего стоит! Схватил, удав, за горло — лениво и равнодушно сжимает, кислород перекрывает, нечем дышать. Но были еще нюх и инстинкт, без которых начальниками столичных управлений не становятся. Инстинкт безоговорочно подсказывал: сдайся, это новые пришли, они тебя сожрут и не заметят!

Слов произнесено не было. Но по выражению лица начальника управления Борис понял, что договоренность достигнута. Все оказалось просто и легко, как и предсказывал Харитон.

— Завтра я выхожу на работу? — поднялся Борис. Не услышав ответа, добавил: — Распорядитесь насчет кабинета, оформления в кадрах и прочего. Вы знаете.

* * *

В строительном управлении легкий шок, вызванный назначением на высокую должность вчерашнего студента (Боря подправил документы и приписал себе лишние года), быстро прошел. Молодой специалист показывал чудеса работоспособности и отличался поразительным умением решать проблемы, долгое время числящиеся в неразрешимых. Начальник управления сменил гнев на милость, потом на уважение, потом на льстивое угодничество, потом вовсе стал лебезить и заглядывать Боре в рот. На шестом десятке у начальника иссяк романтический настрой, жизнь катилась к закату, а дети-внуки наследовали гулькин нос. Молодой зам помог исправить положение — щедро отваливал крупные суммы.

Боря воровал много, с размахом и так, что не подкопаешься. Точнее — копать надо было долго, Боря всегда успевал выстроить на пути «копателям» бетонную стену — грызите, или напустить болото — плывите, если можете. В крайнем случае подсовывал следователям жертвенного барана — мелкую сошку в сложной системе Бориных махинаций. Таким бараном стал и начальник управления. Надоел! Все ему мало! Раньше бил себя в грудь — я честный производственник, а теперь от жадности трясся — дай, еще дай, опять дай!

После суда в колонии у начальника случился инфаркт, помер старик. Боря ждал, что придет после смерти отношения выяснять или клянчить по привычке. Но тот не являлся. Боря даже поинтересовался у Харитона Романовича:

— Где начальничек? Крышкой гроба придавило? Харитон пожал плечами:

— Понятия не имею. Не в нашем секторе, так сказать, пребывает.

— Вроде как ад и рай, только больше делений?

— Много будешь знать, скоро рядом со мной очутишься. Раньше у тебя не наблюдалось интереса к… — Харитон покрутил рукой в воздухе, подыскивая слово, — к потустороннему миру.

— Да и сейчас мне на него плевать, — честно ответил Боря.

Он давно понял, что Лоры, даже ватно-ненастоящей, ему не видать. Откуда берутся остальные покойнички? Какая разница? Главное, что службу несут исправно, из кожи (или чего у них там вместо кожи) лезут, чтобы в Бориных шахер-махерах поучаствовать.

* * *

Хотя однажды (уже во времена современные, когда из щелей повылезали аферисты, целители и экстрасенсы всех мастей) он невольно притормозил (велел шоферу остановиться), увидев объявление на обшарпанной стене: «Кондратий чудотворец. Связь с усопшими. Контакт с покойными. Решение ваших проблем, ответы на ваши вопросы».

Борис вошел в офис чудотворца. Маленькая комнатка-приемная, стены окрашены в темно-кровавый цвет, разрисованы непонятными знаками. Освещение тусклое, за столом с вполне современным компьютером секретарша немолодых лет, с распущенными седыми волосами, на шее бусы в десять ниток, на костлявых руках браслеты чуть не до локтей, в ушах цыганские серьги — баба-яга на шабаш нарядилась. Она пыталась задурить голову Боре, рассказывая про необычные способности Кондратия.

— Сколько? — перебил Боря.

— Сколько времени длится сеанс? — уточнила баба-яга.

— Нет. Сколько он стоит?

— Видите ли, возможно погружение, когда вы почти осязаемо встречаетесь с усопшим…

— Максимальная ставка? — снова перебил Боря, который давно избавился от привычки терять время на пустые разговоры.

— Триста долларов!

Сказала и испугалась, что клиент с возмущением уйдет. Стала теребить бусы на плоской груди, говорить, что, если погружения не получится, часть денег обязательно вернут.

Боря швырнул на стол три купюры и показал на дверь за спиной бабы-яги:

— Сюда?

Не дожидаясь ответа, поняв, что он положительный, по алчному всплеску в глазах секретарши, Боря сделал несколько шагов и распахнул дверь.

В первые секунды ничего не увидел, в комнате было еще темнее, чем в приемной. Потом глаза привыкли. За маленьким столом сидел здоровый мужик — груда жира в черном балахоне и с большим крестом на груди. Кажется, он перекусывал: торопливо дожевывал, что-то прятал под столешницу и вытирал рот. На столе два канделябра со свечами, между ними хрустальный шар на подставке играет сотнями блесков. Все остальное черно — стены, пол, потолок.

— Присаживайтесь, друг мой! — пророкотал чудотворец.

Боря сел на стул. Крохотная надежда — если я с покойниками общаюсь, то, может, и этот толстяк тоже? В другом секторе, где такие, как Лора, чистые и невинные?

— С кем бы ты хотел встретиться, раб Божий? — спросил Кондратий.

— Я не раб! И не тыкай! Брось свои штучки! Мозги не пудри! Ты правда с… с покойными в контакте?

— Всенепременно! Смотрите на шар, пожалуйста, не отводите от него взгляда.

Тихо заиграла нежная музыка, очевидно, Кондратий нажал на потайную кнопку.

— Расслабьтесь, но глаз не закрывайте, — руководил чудотворец. — Смотрим только на шар. Хорошо! Вы легки, ваше тело невесомо… Смотрим на волшебный шар! Вы уходите из этой действительности, я переношу вас в другой мир… Вам хорошо, легко… С кем мы ждем встречи? Кто у вас умер?

— Жена, — трезво ответил Боря, которого ни музыка, ни бархатный голос, ни волшебный шар не трогали.

— Бедняжка, — говорил нараспев Кондратий. — Она погибла? — Он полуспрашивал, полуутверждал. — В катастрофе?

Для Бори смерть Лоры была самой страшной из катастроф, поэтому он коротко согласился:

— Да.

— Вижу… автомобильная авария… прелестная женщина в расцвете своей редкой красоты…

— Какая авария? Она при родах умерла!

— Я же и говорю! Смотрите на шар! В родах… и ребенок тоже… вы пережили страшную трагедию… Смотрите на шар! Сейчас я постараюсь установить между ней и вами контакт. Расслабьтесь! Только шар! В нем вы все увидите!

Несколько минут Боря послушно пялился на хрустальный шар. Ничего не происходило. Шар играл огнями, чудотворец вещал — говорил, что ангелы подведут Борину жену, пахло свечами, колбасой, еще какой-то едой, мужицким потом, замаскированным одеколоном.

— Ну? — не выдержал Боря. — Где Лора?

— Ее звали Лариса, все правильно. Смотрите на шар! Лариса в пути к вам. Но вы не хотите расслабиться!

Последнюю фразу чудотворец произнес с обидой и досадой.

Боря подождал еще несколько минут. Пусто! Схватил шар и запустил его в черный угол. Послышался звон разбитого стекла. Боря встал, взял канделябр со свечами и осветил стены. Нашел выключатель, щелкнул. Не черным шелком были задрапированы стены и потолок, а выкрашены копеечной краской-грунтовкой. Загадочная комната на поверку оказалась дешевкой.

— Фуфло! — обругал Боря и антураж, и чудотворца.

— Как вы себя ведете? Что вы себе позволяете? — фальцетом верещал толстяк, бархатного баритона как не бывало.

При нормальном освещении он выглядел болезненно жирным и неопрятным. Крест — медная подделка со стекляшками, балахон усыпан перхотью и крошками. Весь колышется в возмущении — от двойных подбородков до живота и ляжек.

— Фуфло! — повторил Боря.

Бросил подсвечник на пол и направился к выходу. Но перепутал дверь, оказался в маленьком помещении, в туалете и одновременно гардеробной — на плечиках висела цивильная одежда чудотворца гигантских размеров. В углу рядом с умывальником неестественно стиснутая стояла женщина. Из мертвяков, определил Боря. Потому что только мертвецы могли упаковать свое ватное тело в столь маленькое пространство.

— Умоляю! Заклинаю! Помогите! — быстро заговорила женщина. — Какое счастье, что ВЫ, ВЫ пришли!

— Ты кто? — спросил Борис.

— Жена Коли, то есть Кондратия, как он сейчас себя зовет. Вдова… то есть Коля вдовец, я умерла пять лет назад. А он! Вы же видите! Умоляю! Помогите! Скажите ему!

Покойники нередко обращались к Борису с просьбами. Чадолюбивые желали помочь деткам, любящие мужья — женам, почившие в бозе дамы мстили бывшим любовникам. У Бори был железный принцип — дашь на дашь. Хотите сыночку открыть, где кубышка зарыта? Договоримся, если восемьдесят процентов мои. Нищим просителям путь был заказан.

— Освоил примитивные методы гипноза и дурачит людей! — быстро говорила покойница. — Он связался с этой мерзавкой!

— Баба-яга в приемной?

— Да! Вы же ее видели! Старуха, ведьма, гадина! Она Колю кормит, закармливает! Он все время ест! Жирное, хлеб, сладости! Поправился на сорок килограммов! Представляете? Она убивает его, потому что у него аппетит как у собаки, пресыщения не бывает. Пока он ест, ничего не соображает. Я держала Колю на диете и упражнениях. Он у меня ластик жевал. Понимаете? Резиновый школьный ластик! Чтобы отвлечься и без калорий. Я его любила!

— Ластик?

— Колю! Кондратия!

— Жевать ластик? — усмехнулся Борис. — Это любовь!

— Вот видите! Вы понимаете! Мне так с вами повезло! Я же не могла просто к вам заявиться, меня бы не пустили…

— Короче! Чего хотите?

— Скажите Коле, только строго скажите, чтобы он прекратил есть, дурачить людей с покойниками и гипнозом… Ах, это я сама виновата… Научилась во снах к нему приходить… Знаете, это не у всех получается, только если очень большая любовь, а у живущего, извините, хорошее образное воображение.

Лора не снилась Боре ни разу. И он тут же остро невзлюбил эту женщину и ее мужа-проходимца с его больным воображением.

— Во сне уговорить не удалось?

— Нет, только хуже сделала, потому что Коля… Слушать про Колю Борис не желал.

— Значит, так! — перебил он. — Вы мне устраиваете свидание с Лорой, а я делаю так, как вы просите.

— Ах! — изумленно-испуганно всплеснула руками женщина. Звука шлепка не было, только едва слышный шелест. — Я не могу! Это не в моей власти!

— А в чьей?

Картина была отвратительной, но Боря уже такое видал. Когда покойники мечутся от крайних чувств, их корежит, как мягкую куклу гнет и плющит.

— Ой! Ну, пожалуйста! — хныкала женщина. — Помогите! Хотите, я для вас… гипнозу обучу?

— Чихал я на гипноз!

— Что вы там делаете? — в дверь просунулся Коля-Кондратий. — С кем разговариваете?

Борис на секунду отвлекся, а когда повернулся, покойница уже исчезла. Он рывком распахнул дверь, протиснулся мимо чудотворца, в ноздри ударил запах пота, разбавленного одеколоном.

— С твоей женой общался. Просила передать: жри побольше. А когда преставишься, будешь на небесах ластик жевать.

— Ластик? Откуда вы знаете…

Теперь Боря не ошибся дверью, вышел в приемную. Баба-яга вскочила, бренча бижутерией.

— Уже закончили? Надеюсь снова увидеть вас…

— Деньги!

— Что?

— Деньги назад!

— Если у вас не получилось полного контакта…

— Деньги, я сказал!

— Отдай ему, — послышался из-за спины голос Кондратия. — Все отдай!

— Но как же! — противилась баба-яга. — У нас за аренду…

— Еще две секунды, — предупредил Боря, — и вы заплатите в десятикратном размере. Завтра — в стократном, считая ваши органы, если они годятся для пересадки.

Секретарша выдвинула ящик и достала купюры. Не протянула их Боре, а испуганно положила на стол.

— Фуфло! — привычно выругался Боря. Забрал деньги, скомкал их и засунул в карман.

* * *

Вечером он лег в одежде в пустую ванну. Накрылся пледом с головой. «Лора, ты никогда не придешь, — бормотал. — Знаю, никогда! Я не могу вспомнить твоего лица, не могу увидеть! Но я помню прикосновение твоих рук. Давай как раньше? Я буду тебе считать… Трижды восемь двадцать четыре…»

Эротические фантазии Бориса Горлохватова были незамысловаты, не менялись во времени и удовлетворялись примитивным способом.

НАСЛЕДНИЦА МИЛЛИОНОВ

Когда умерла Лора, Борино сердце разорвало, в пыль разнесло. В груди образовалась большая черная дыра. Призыв покойника Харитона Романовича — о дочери подумай — нашел слабый отклик только потому, что мертвая Лора во время единственного свидания просила о том же.

Через месяц или три после рождения (он не помнил точно когда) младенец побелел, налился молочной пухлостью, однажды — вдруг! — улыбнулся Боре. Катя (он раньше просто не замечал) улыбалась всем — сюсюкающим бабушкам, пьяным дедушкам, телевизору, бутылочке с молоком, погремушке. Этот веселый, жизнерадостный малыш легко отзывался на гукание, ласку и щекотание. Боре неожиданно захотелось собрать ее улыбки, сфокусировать их только в одном направлении — на себя, на черную дыру в груди.

Лучик в темном царстве разгорался, увеличивался, заполняя черную дыру. Катя научилась сидеть, шлепать себя по губам, пускать пузыри, крутила поднятыми ручками с растопыренными крошечными пальчиками под бабушкино «А как у нас девочка танцует? Тра-ля-ля-ля!». Она безошибочно смотрела в сторону названного человека: «А где у нас деда Вася? А где баба Люба?» В восемь месяцев, это Боря точно запомнил, Катенька на вопрос «А где наш папа?» протянула к нему ладошки и громко сказала «ПА!». И потом, когда он приходил с работы, дочь его видела, заводила веселую пластинку: «Па-па-па-па-па…» — и улыбалась, и смеялась, и валилась на спину, дрыгая ножками.

— Прям выделяет тебя, — ревниво говорила теща. — И за что? Бирюк бирюком!! Слова доброго от тебя не слышали!

Боря работал как проклятый: днем на стройке, до поздней ночи в «частном университете» грыз гранит специальной науки. Боря похудел, почернел, крепкий костяк его тела был покрыт твердыми веревками мышц без грамма жира. Глаза под низкими бровями, в которых и прежде не было доброго света, смотрели прямо и жестко, словно бойницы. Боря нагружал себя, чтобы не продохнуть, не думать о Лоре. Но от воспоминаний деться некуда — живое их воплощение лежало в кроватке и пачкало пеленки. Боре не нужен был ребенок, он не мечтал о продолжении себя. Но Катя — это та же Лора, только еще маленькая. Ему, Боре, предстоит пройти все с самого начала, воспитать вторую Лору. В конце не будет свадьбы-женитьбы, не будет ласк и неги. До Кати вообще никто никогда с похабными желаниями не дотронется! Исключено! С божеством не совокупляются!

Он не любил, когда Катю брали на руки, ревновал. Но маленького ребенка не запретишь укачивать, пеленать, одевать, купать. Даже свои руки Боря считал недостойными обнимать малышку. Прижимал ее к груди и чувствовал себя вампиром, который питается, забирает тепло у дорогого существа.

Маленькая проказница не подозревала о своей сакральной сущности. Она тянула вверх ручонки и приказывала:

— Прыгай меня!

Это означало подбрасывать ее к потолку под счастливые визги.

В выходной, когда Боря мог поспать на час дольше, двухлетняя Катя забиралась к нему в кровать. Ныряла под одеяло, кусала за палец большой ноги — я пришла, просыпайся, — ползла по его телу к голове. Устраивалась на груди, захватывала в кулачки его уши и тянула в стороны:

— Жубы!

— Это не зубы, — мотал головой Боря, — это уши.

— Нет! Ухи тут! — Два маленьких пальчика вонзались в его ноздри.

Боря чихал, из глаз катились слезы.

— Папа плачет? Папе Бабай бо-бо сделал? Ой, сиротиночка! Ой, пожалею! — И принималась быстро целовать его лицо, шлепала мокрыми губками.

«Ухи, сиротиночка, Бабай» — это из лексикона бабушек. Они очень любили внучку, но как воспитатели никуда не годились. Еще больше, чем внучку, они любили выпить. Борис возвращался поздно, нередко заставал картину: ребенок в кроватке мокрый, холодный, ревет, а бабки пьяно храпят, ничего не слышат. Боря будил их грубо, ругался отчаянно. Да что возьмешь с пьяных дур?

Харитон Романович соблазнял Борю, рисовал перспективы: ты из своей дочери можешь принцессу, королеву сделать. Как воспитывать принцесс, Боря не знал, но уж точно не в капотненской клоаке девочка жить должна.

Он купил однокомнатную квартиру (по документам получил, тогда не покупали официально) и перевез в нее дочь и тещу тетю Любу в качестве няньки. Через месяц стало ясно, что проблема не решена. Тетя Люба пила, регулярно заявлялась мать Бори «сиротиночку проведать», квасили на пару. Боря выгнал обеих, нанял молодую женщину-лимитчицу смотреть за Катей. В отсутствие Бори бабушки и дедушки наведывались, Катя им радовалась и плакала, когда уходили. Боря родителей подкупил — вот вам деньги, но чтобы духу вашего не было. Старики возмутились, но деньги взяли, запили с новой силой. Кажется, потеряли работу. Боря не интересовался. Вскоре переехал в новую квартиру, большую, в тихом центре, адреса не оставил, родители сгинули. Боря никогда о них не вспоминал.

До пяти лет у Кати перебывало много нянек. Выбирать их Борис не умел, и ему решительно не везло.

Молодые девицы на первых порах клялись-божились, что за ребеночком будут ходить как за родным. Но вскоре оказывались ночью в постели Бориса. Он их не звал, не тянул, не сильничал, сами в койку прыгали. Для него все бабы — только бабы. Красивая, дурнушка, брюнетка, блондинка, худая, толстая, Таня, Валя — значения не имело. Для них же постельная прописка становилась правом собственности на Борю и на его кошелек. Купи мне шубу (кольцо, сережки), дай денег, своди в театр, поехали в санаторий. У Бори был один ответ: «Обойдешься!» Раздражение скупым любовником, который и не мыслил о женитьбе, перекидывалось на ребенка. Сыпались жалобы: девочка избалованная, непоседа, капризная, вредная. Следовала отставка няни-проститутки, появлялась новая. Боря стал приглашать старух. Внук одной из них чуть не ограбил его квартиру, а другую няню Боря выкинул с лестницы. Пришел домой, у Кати щечка красная. Почему? «Я хотела свою кашу кушать, а тетя Лиза говорила, чтоб из ее тарелки доедать. Она меня учила. Папа, когда я чего-то плохо делаю, меня всегда по лицу будут учить?»

Борис распахнул дверь на лестничную площадку, схватил «тетю Лизу» за шиворот, выволок и перебросил через перила.

— Катя! Никто до тебя не смеет пальцем дотронуться! Поняла? Он будет убит на месте! Мною!

Дочь поняла, что папа не шутит, но не испугалась, потому что в ее представлении «убит на месте» вовсе не означало абсолютную кончину. И она спросила:

— А ты можешь попросить тетю Лизу дочитать мне сказку про Карлсона?

Сказку читал сам Боря. Тетя Лиза осталась жива. Сломала обе ноги и три позвонка, пыталась подать в суд, но ей популярно объяснили, что инвалиды дышат кислородом, а покойникам сие не дано.

Харитон Романович, дожидавшийся Борю, который укладывал дочь (теперь их свидания происходили в кабинете), велел записать адрес новой няни:

— Троекуровское кладбище, колумбарий…

— Мою дочь мертвецы воспитывать не будут! — рявкнул Боря.

— Сие и невозможно, — задумчиво проговорил Харитон. — Хотя… странная девочка… нет, конечно, и боги ошибаются, а также в игры играют. Играют? — спросил он Борю, словно у того был ответ.

Общение с покойниками обернулось для Бори большой пользой. Но он решительно не желал, чтобы Катя зналась с мертвяками!

— У нее воображение! — Боря волновался и заикался. — Во-воо… Ну, ты, труп, понял? Она мечтает! Она это… сказку сочинила, сейчас мне рассказывала, как Чебурашка подружился с Карлсоном. Сейчас рассказывала! — повторил Боря.

— Не кипятитесь, юноша!

— На, выкуси, падаль! — Боря скрутил фигу, покрутил перед носом Харитона и ткнул в гуттаперчивое лицо. — Убил бы тебя!

— Опоздал. Фу, какие манеры! Учишь, учишь тебя… Быдло! В навозе родился, в гробу вонять будешь!

— Но ты-то свое отвонял. Тебя уже черви съели.

У них нередко случались подобные неаристократические беседы. Боря понимал, что кипятится понапрасну, что Харитону в удовольствие лишний раз исторгнуть желчь, но ничего поделать не мог, только давил на самое больное: ты труп, а я пью чай и баб имею.

— Хватит базара! — первым пришел в себя Боря. — Что с моей дочерью?

— Говорю же, не знаю! И никто не знает.

— А боги?

— Помолись им, спроси! — издевательски усмехнулся Харитон Романович.

— Слушай внимательно, покойник! Или ты сейчас мне объясняешь все про дочь, или я с тобой больше дела не имею.

— Без нас ты ноль!

— Уже не ноль! И неплохо проживу, знаю. А вы — к едрене фене! С феней на небесах или в кочегарке, где вы там обитаете, и ведите беседы.

Харитон Романович любил актерствовать, кривляться, от елейного тона переходить к черному мату, от благодушия к сарказму, от высоких размышлений к похабному цинизму. Наверное, настоящим (насколько настоящим мог быть мертвец), искренним он выступал в темной фазе, когда пульверизатором разбрызгивал вокруг яд. Но теперь испугался — увидел, что Боря не шутит. Заюлил, как трусливая собака, которой наступили на хвост.

— Не знаю, голубчик! И поклясться нечем. Ну не жизнью ведь, ха-ха. И слов не подобрать… вот, например, амфибия. Она и в воде и на суше дышит… нет, не то… Переводчик? Есть два народа, два языка, а третий как бы переводчик… нет, опять мимо! Ну, не знаю! — Харитон почти верещал.

— Поставим вопрос по-другому. Что угрожает моей дочери?

— Насколько я информирован, ничего, кроме детских инфекций, вроде ветрянки.

— Сколько она проживет?

— Понятия не имею. Биологически — за сотню лет, но пьяного водителя, который может задавить ее на улице, извини, остановить не могу.

— Пьяных водителей не будет, — решительно заявил Борис. — К Кате могут прийти покойники… даже… например… мама?

— Пока твою дочь не… пока она… слово забыл, вылетело, из-за редкого употребления. Девственна! Вот! Пока она в девах, бояться нечего.

— Такой она будет всегда.

— Ну да! — ухмыльнулся Харитон Романович. — Как же! Любящий папочка думает, что его доченька всю жизнь будет в куклы играть. Не зеленей, спокойно! Мы и так много времени потеряли, тебе скоро спать. Эх, что может быть лучше сна после тяжелого дня? Постельная утеха — это ведь не про баб или не только про них.

— Короче!

— Нам давно уже пора заняться валютными операциями, переводить рублики деревянные в зелененькие доллары. Два типуса, наш валютчик известный и американский брокер, ждут не дождутся встречи с тобой. Но вначале твои, кормящий отец, скорбные дела. Няня. Повторяю, Троекуровское кладбище, колумбарий. Да не мертвая! Нормальная живая тетка, не старая, образование педагогическое, морально кристально чистая, без вредных привычек и матримониальных планов, чадолюбива в последней степени. У нее ребенок умер, подробности опускаю. Каждый день приезжает на кладбище и стоит свечкой в колумбарии. Пока окончательно не свихнулась, бери ее. Лучшей няни не найдешь. А теперь к делу! Вопрос первый: чем доллары лучше рублей и других бумажек стран социалистического содружества?..

Боря приехал на кладбище, легко нашел колумбарий и сразу увидел женщину, о которой говорил Харитон Романович. Середина рабочего дня, кроме нее, никого у колумбария нет. В темном пальто, черном платке, руки по швам, стоит приклеившись взглядом к мраморному прямоугольнику на стене с детской фотографией и букетиком пластиковых цветов на маленькой полочке под плитой. Сама как памятник — будто вечно тут стоит и останется навсегда.

— Почему ребенка не хоронили, а сожгли и в стенку? — спросил Боря.

С таким же успехом он мог бы обращаться к статуе.

— Отвечайте, когда я вас спрашиваю! — Боря повысил голос.

Она повернулась к нему. Лицо сухое, без слез, взгляд совершенно отсутствующий, не из этого момента жизни, как пожелтевший снимок из старого альбома. Несколько секунд смотрела на Борю, но не видела и не слышала, понял он. Боря по себе подобное знал: Лора умерла, весь мир перешел в параллельную плоскость. Будто ты сидишь, а перед тобой, сзади, по бокам — мимо — несутся поезда. Люди в них беззвучно разевают рот, смеются, едят, пьют, стелют постели — живут своей, недоступной ему жизнью, да и не желанной.

Боря не испытывал сострадания к женщине, только подумал: «На могиле Лоры я ни разу не был. Наверное, там травы по пояс, все заросло. Ну и черт с ним!» Общаясь с покойниками, к земной кладбищенской атрибутике он относился с презрением.

— Пойдемте! — Борис взял женщину за руку и потянул за собой. — Вы мне нужны.

Она покорно подчинилась, не вырывалась, шагала рядом. Для нее не существовало опасностей. Если этот человек ее убьет, он только облегчит страдания.

Борис открыл заднюю дверцу служебной «Волги», посадил женщину, сам сел рядом с водителем и назвал домашний адрес. В машине не разговаривали. Борис злился, что снова вынужден отдавать дочь в руки чужой женщине. Без нянек не обойтись, как ни крути. Но ни одна из нянек недостойна прикасаться к Кате, поэтому в душе он их ненавидел. Эту рекомендовал Харитон Романович. Его характеристикам можно верить. Злобный мертвый старикашка ни разу не подводил.

Борис заговорил у входа в свою квартиру. Кивнул на дверь:

— Там девочка, Катя. Моя дочь, пять лет. Мать умерла. Вы будете при Кате нянькой или гувернанткой, как хотите называйтесь. Но с головы моей дочери ни один волос не должен упасть. Упадет — я сверну вам шею. Что еще? Зарплата. По школьной ставке, сто двадцать рублей в месяц.

— Я не могу, — с видимым усилием проговорила женщина. — Не могу видеть детей.

— Сможете! — твердо возразил Борис и открыл дверь.

В нос ударил запах больницы. Борис бросился в квартиру. С утра Катя одна дома, он трижды звонил, дочь отвечала, что жива-здорова. Ее нигде не видно. В детской на полу груда кукол и плюшевых игрушек, все перемазаны зеленым, светлый ворс ковра тоже в пятнах.

— Катя! Катя! Ты где? — звал Борис.

— Я не виноватая! — послышался глухой детский голосок. — Зиёнка сама разлилась. Я в больницу играла, а зиёнка кончилась, и пузыёк не закрывался.

Из платяного шкафа высунулась лохматая головка, лицо перемазано зеленкой.

— Ты не порезалась? — спросил Борис. — Выходи!

— Не-ка! Меня только Гена укусил. Вот! — Катя выбралась из шкафа и показала грязный пальчик. — Гена не хотел лечиться и уколы делать.

Геной звали плюшевого крокодила. Катя сморщилась, пытаясь выдавить слезу, дула на пальчик, хныкала, но слезы не катились — внимание отвлекала новая тетя.

— Вы опять новая за мной воспитывать? — спросила Катя.

Женщина не отвечала, пристально, с удивленным восхищением смотрела на девочку, словно впервые увидела ребенка (не Катю, а ребенка вообще, как существо).

— Я вам не понравилась, — шмыгнула носом девочка, и теперь на глаза навернулись настоящие слезы. — А если меня отмыть, я буду хорошо себя вести!

— Ты мне очень понравилась, — хрипло произнесла женщина.

— Тогда почему вы пальто не снимаете?

— Пойдем, — женщина протянула Кате руку, — покажешь, куда мне повесить пальто. И где у вас ванная, в которой можно отмыть зеленую девочку, чтобы она хорошо себя вела?

Перед уходом Борис заглянул в ванную. Голая Катя в мыльной пене, женщина стоит на коленях, трет девочку мочалкой и приговаривает:

— Моем, моем трубочиста! Чисто, чисто! Чисто, чисто!

— Как вас зовут? — спросил Боря.

Женщина повернулась к нему. Теперь ее лицо нельзя было назвать старым фото. Это было лицо живого человека, получившего неожиданный подарок.

— Алла.

— Вернусь поздно, укладывайте Катю, меня не ждите. До свидания, утром увидимся.

* * *

Борис не знал и никогда не интересовался, какую трагедию пережила Алла, сколько лет было ее погибшему ребенку, мальчик это был или девочка, замужем ли Алла. Привез ее с кладбища, и она осталась навсегда. Сказать, что Алла полюбила Катю, — значит сильно приуменьшить. Алла отдала его ребенку свою жизнь, отказалась от личных амбиций, собственной судьбы, от честолюбивых устремлений, от женских радостей — от всего. И при этом не потакала Кате, не баловала безумно. Алла была не только прекрасной матерью, но и замечательным педагогом. Не только санитарным уходом за ребенком была озабочена, но развитием Катиного ума, воображения, образования.

По субботним утрам, как и прежде, Катя забиралась отцу в кровать и сообщала:

— Мы начали заниматься биологией. Ты знаешь, что все организмы состоят из клеточек? Маленьких-маленьких? Алла говорит, что меньше клеточек ничего не бывает. Теперь смотри: берем клеточку и сажаем туда, например, мышонка. Кто будет меньше, клетка или мышонок? Вот! Я сама придумала.

В следующий раз она делилась новым «открытием»:

— Сложение проверяется вычитанием. Ты знаешь? Проверяется — это как бы все игрушки убрали по местам, а потом снова разбросали, чтобы их посчитать. Такое глупое занятие! Мне проверять не нравится! Только просто складывать и вычитать.

Дочь унаследовала от него способности к устному счету, но числа у нее ассоциировались с животными, предметами и буквами. Двойка — жираф, восьмерка — медвежонок, пятерка — буква «б», единица — инвалид с палочкой, девятка — воздушный шарик, а тройка — голая попа. Арифметические действия были окрашены в разные цвета. Сложение — желтое, вычитание — зеленое, умножение — синее, деление — красное. Боря не мог быстро решить задачу: «Два инвалида на воздушном шарике покрасились синим жирафом. Что получилось?»

— Ну, папа! — качала головой дочь. — Как ты долго думаешь! Сто девятнадцать умножить на два. Сколько получится?

— Двести тридцать восемь.

— Правильно, жираф голой попой сел на медвежонка!

* * *

И для Аллы, и для Бориса маленькая Катя была существом уникальным, единственным, юным божеством. Когда пришло время, они не могли отправить ее в простую советскую школу, пусть даже элитную, специальную с иностранными языками, где учились внуки партийных бонз и народных артистов. Божество не должно сидеть за партой в классе на тридцать человек. Алла выяснила, что при московских посольствах Англии и Соединенных Штатов есть специальные школы для детей дипломатов, где обучают по программам начальной школы этих стран. Но русскому ребенку путь туда заказан, даже внукам министров. Для Бориса слова «нет», если касается дочери, не существовало. Катю приняли.

И оказалась она в тяжелейшем положении — хуже, чем двоечница. Год занятий с репетитором английским языком дал скудные знания бытовой лексики, чего было совершенно недостаточно для учебы в первом классе. Катя выглядела глупой, тупой, немой в среде щебечущих на иностранном детей. На нее показывали пальцем, смеялись, учительница пожимала плечами. Катя, оранжерейный ребенок, впервые вышла на волю и получала болезненные удары один за другим. Первые две недели она ревела в школе и дома. Алла уговаривала потерпеть и упорно заниматься. Борис не знал, что делать. Не идти же Кате в простую школу в соседнем дворе?

Следующие две недели Катя рыдала только дома, а в школе стискивала зубы. Через месяц слезы прекратились. Репетитор, которая делала с девочкой домашние задания, потребовала дополнительной платы, потому что Катя не отпускала ее по четыре часа и выжимала как губку. Катя, не без грусти отмечал Борис, унаследовала от него железную волю. В Кате не было Лориной беспомощности и трогательной слабости. Вернее, казалось, что были. Внешне. Его дочь, с виду милый веселый ангел, обладала целеустремленностью и пробивной силой пистолетной пули. «Нежная, как зефир, — думала Алла. — Зефир в шоколаде. А попробуй ее укусить, внутри — камень».

Катя осталась на второй год, но этот второй год в первом классе окончила на отлично. И следующие четыре года была лучшей ученицей. Свободно, без акцента говорила по-английски, много читала и была первой в школе по математике.

Окруженная броней папиного и Аллиного обожания, Катя, однако, не росла избалованной, капризной или вздорной. У маленькой девочки был твердый характер, но все ее устремления были подчинены одной цели — радовать папу и Аллу. Катя до седьмого пота делала упражнения на растяжку, чтобы легко садиться на шпагат, — папа и Алла будут в восторге. Заучивала наизусть стихотворения на трех языках, декламировала, и награду получала достойную — счастливые восхищения папы и Аллы. Отдельный шкаф был выделен под маскарадные костюмы — Катя устраивала веселые моноспектакли: танцевала перед двумя зрителями в образе снежинки, скакала белым зайчиком, косолапила мишкой, Красной Шапочкой брела по воображаемому лесу. Катя росла, менялся размер костюмов, но увлечение домашним театром с одним актером оставалось, шкаф не пустовал.

Когда накануне каникул, которые, планировалось, Алла с девочкой проведут в Карлови-Вари, выяснилось, что с чужой тетей ребенка за границу вывезти нельзя или очень хлопотно, и подобные хлопоты обещали повторяться ежегодно, Борис (уже не сомневавшийся, что лучшая воспитательница для его дочери найдена) вступил с Аллой в брак. Их расписали, Алла стала Горлохватовой, но удочерять Катю Борис ей не позволил. В образе жизни ничего не изменилось. Алла никогда не переступала ночью порог Бориной спальни, он не ограничивал ее в тратах, потому что Алла тратила на себя мизер, годами ходила в одних и тех же черной юбке и черной кофте. С траурными нарядами она так и не рассталась.

Желая польстить Борису, подъехать к нему с традиционной взяткой, некоторые ловкачи подсовывали подарки:

— А вот колье для вашей жены!

— Какой жены? — удивлялся Борис. — А! Для Аллы. Нет, заберите, ей ничего не нужно.

Про Аллу ходили слухи один нелепее другого. Будто Горлохватов украл монашку из монастыря, обесчестил, ее от церкви отлучили, а он и рад, так и задумывал, чтобы воспитывала дочь от первого брака и боялась нос на улицу высунуть.

Ни Борису, ни Алле до слухов дела не было. Он работал как буйвол, она заботилась о ребенке. В их доме, в странной семье со странными отношениями, сохранялось душевное равновесие, центр которого обеспечивало маленькое божество.

Английская школа закончилась, и пять лет Катя училась дома с приходящими учителями по программе, разработанной Аллой. Программа была насыщенной, кроме школьных предметов, в нее входили бальные танцы, гимнастика, занятия живописью и музыкой, немецкий и французский языки, история искусств. В квартире оборудовали и художественную студию, и балетный зал. Чего девочка не умела совершенно, так это пришить пуговицу, постирать носочки или заварить чай. Нецарским заботам принцессу не обучали. И подруг у нее не было, отец и Алла не потерпели, чтобы внимание, улыбки Кати доставались еще кому-то. Девочку загрузили выше головы, свободное время — только на прогулки с Аллой и чтение, до которого Катя была большой охотницей. Катя очень старалась не разочаровать папу и Аллу, трудилась изо всех сил и даже не подозревала, что обделена простыми девчоночьими радостями своих сверстниц.

Когда Кате исполнилось шестнадцать, она отправилась на два года в Швейцарию, в пансионат, где окончательную шлифовку перед выездом в свет проходили принцессы крови и наследницы миллиардных состояний. Стоимость обучения была астрономической, одного годового взноса за одну воспитанницу хватило бы, чтобы позолотить все унитазы и дверные ручки в пансионе.

Катя не сошлась ни с чванливыми арабскими принцессами, ни со снобствующими американками. Единственной ее подругой была лошадь по кличке Салли, конная выездка стала любимым спортом.

Алла жила в доме рядом с пансионом. Катя приходила к ней в выходные и бегала в «самоволки».

Борис отчаянно скучал без дочери и утолял скуку новым увлечением — строительством для своей королевы дворцов. Как-то они путешествовали по США и посетили несколько загородных домов, построенных в начале прошлого века Рокфеллерами и Вандербильдами. Семейства, быстро и сказочно разбогатевшие, строили для себя дворцы вызывающе роскошные.

— Это пародия на королевские палаты восемнадцатого века, — пожала плечами Алла. — Но ни французские короли, ни русские цари не стали бы жить в окружении подобного китча.

А Борису понравилось. И бальные залы в три этажа высотой, и спальни, где можно кататься на велосипеде, и столовые, в которых над потолком висела люстра как из оперного театра, обитые шелком стены, и мрамор, и лепнина, и позолота — все это явное стремление втиснуть как можно богатства на квадратный метр Борису пришлось по душе. И он начал строить поместья для Кати. На Французской Ривьере, в Шотландии, в Подмосковье поднимались дворцы, обустраивались гектары газонов и насаживались английские парки. Архитекторы хватались за голову, и окончательные проекты никогда не выставляли на конкурсы, потому что заказчик отличался не просто дурным вкусом, а дурным вкусом нувориша — требовал как можно больше роскоши на единицу площади. В его представлении роскошь — это золото повсюду, бархатные портьеры на пятиметровых окнах, хрусталь, канделябры, мебель в мещанском стиле бидермайер, но обитая шелком и гобеленами, античные статуи и картины на религиозные темы в пышных рамах.

Подмосковный дворец Борис собирался подарить Кате на восемнадцатилетие. Ее день рождения — единственный, который отмечался. Свои Борис не праздновал, понятия не имел, когда родилась Алла, и за десять лет не подарил ей копеечной безделушки. Он был очень богат и очень жаден.

* * *

Реального богатства Бориса не знал никто. Корпорация состояла из сотен мелких предприятий с подставными директорами-собственниками (на самом деле единственным владельцем заводов и пароходов был Борис), за которыми нужно было следить. В покойниках-надзирателях недостатка не было, но не хватало времени в сутках.

За Борисом давно закрепилась специфическая репутация, которая четко укладывалась в формулировку «лучше не связываться». Еще говорили, что он заговоренный, что ему дьявол помогает. Горлохватов наводил ужас и страх, близкие к мистическим. Он всегда выигрывал тендеры. Знал о планах противников, точно присутствовал на их тайных совещаниях. Если его хотели надуть, даже по мелочи, он мстил по-крупному, подосланные киллеры вместе с заказчиками оказывались за решеткой, строптивые министры летели со своих постов, неуступчивые директора предприятий за-анчивали жизнь в нищете, у честных депутатов нахо-ились дурно пахнущие факты биографий. У Горлохва-ова не было проигрышей и промахов.

Простить, понять, принять покаяние, дать второй шанс — это не про Горлохватова. Люди были для него одноразовым материалом и повторно не использовались. Поэтому в ближайшем окружении собрались не просто лично преданные, а преданные со всеми потрохами, фанатично, как муллы живому Аллаху.

Начальник службы безопасности, в прошлом генерал КГБ, не мог не видеть, что Горлохватов параллельно корпоративной системе имеет свою, тайную и очень профессиональную шпионскую сеть. Например, вечером случилась проблема, а наутро ББГ подробно, с именами и фактами досье, рассказывает, как проблему решить. Откуда информация?

БГ, то есть Борис Громов, генерал, как-то предложил: хватит играть втемную, почему не объединить две службы или хотя бы установить между ними тесные контакты? Характерно, что ББГ не отрицал наличие второй системы. Но и откровенничать о ней не спешил. Сказал только:

— Ешь, что дают, и скажи спасибо.

Как, когда, где встречался Горлохватов со своими агентами? Уж точно не по телефону связывался и не пользовался электронной почтой. В компьютерах ББГ практически не разбирался. И по явочным квартирам не ездил, подметных писем не получал, домой к нему никто не приходил. Загадка. И вместо отгадки только идиотское мистическое заключение — рукой Горлохватова черт водит.

Никто не мог предположить, как это близко к истине.

Часть третья

ВРАГИ

ПРЕДЫСТОРИЯ

Антону было лет девять, когда он принялся ухлестывать за девочкой из соседнего двора. Про девочку-пятиклассницу ходили слухи, будто она «показывает и дает». Подробности сообщались самые невероятные и притягательные. Пацаны к ней липли, как мухи к меду. Антон всех оттеснил, «культурно» носил портфель девочки после школы, рассказывал эпизоды из прочитанных Жюля Верна и Стивенсона. Девочка на «давай дружить» ответила согласием. Но как только Антон попробовал развить успех, получил портфелем по голове, слезы и обвинения — «все вы гады». Слухи действительности не соответствовали, кто-то пустил сплетню, которая пошла гулять, а девочка оказалась самая нормальная и заурядная.

Антон нажил кровных врагов в соседнем дворе — простить ему заигрывания «с нашей» не могли. Официально было объявлено о «дуэли» — в среду после физкультуры, на огороженном пустыре, где новый дом будут строить. Мериться с Антоном силой выставили второгодника-переростка, тупого сильного болвана, который лбом кирпич расколачивал.

Соблазн избежать поединка был очень велик. Проще простого: вид сделать, что заболел, пожаловаться родителям, просто не явиться на пустырь. И страшно было отчаянно — казалось, смерти не избежать, очень болезненного и долгого умирания.

В ночь перед дуэлью Антон не спал. Чего только не передумал! Испариной покрывался от страха, проклинал себя: зачем с этой дурой связался, она мне сто лет не нужна. А потом вдруг понял! Подскочил на кровати от мысли простой и верной: я не за девчонку драться буду, а за себя! И все дуэли, книжные и киношные, не ради прекрасных дам, а за себя — за свою честь, лицо и гордое имя. А девчонки? При чем тут они? (Строго говоря, так он сформулировал свои настроения много позже, часто возвращаясь мысленно к тем событиям, радуясь и гордясь, что пацаном не оплошал, правильную стезю увидел.)

На пустырь Антон пришел вместе с секундантами — дюжиной друзей. С другой стороны не меньше выстроилось. Они сошлись с противником в центре площадки, покрытой рыжей глиной, схваченной первым морозцем, похожей на окаменевший ковер.

Ни один, ни другой размахивать кулаками с бухты-барахты не решался.

— Ну, ты чё, козел, к нашим девчонкам липнешь? — цвыркнув сквозь зубы на землю, спросил верзила.

— От козла слышу. Ваши девчонки мне дают, а вам — фиг!

Антон поразился своей смелости. И почувствовал сладостное ощущение безрассудной отваги.

— А-а-а! Гад! — Противник пошел на него, опрометчиво подняв два кулака и открыв живот.

Антон пригнулся, захватил его за талию и повалил на землю. Какое-то время они катались, не причиняя друг другу вреда. Секунданты не выдержали и пошли стенка на стенку.

Какая драка была! Песня! На всю жизнь воспоминание. Полгода обсуждали, как кто кого приложил. Разняли их взрослые. Телесный ущерб был (как им тогда казалось) очень велик: три расквашенных носа, несколько выбитых зубов и синяков без счета. Больше всех пострадал Витя Федоров (который после школы утонул) — фингалы под левым и правым глазом, выбитый передний зуб (отлично свистел через дыру) и вывих коленки. А кровищи больше всех пустил Антон — ему кто-то зубами надорвал мочку уха, пришивали потом в больнице.

Драка наделала много шума. Мама Антона, Светлана Владимировна, выступила на педсовете и заявила, что побоище — наглядное свидетельство ошибочности мнения, будто дети перегружены в школе. Срочно организовали спортивные секции, куда всех мальчишек сначала загнали насильно, а потом они сами с удовольствием ходили — отжимали штанги, били по баскетбольному кольцу, осваивали приемы самбо. В школе ввели добровольно-принудительные факультативы по математике, физике и литературе (для девочек).

Кулачные бои прекратились.

* * *

Боря был самым сильным из сверстников — и в школе, и в общежитии. Но против банды старших — допризывников, из которых только половина уходила в армию, а вторая садилась за решетку, — Боря оказывался бессилен. Старшие заставляли «мелких» воровать, отдавать им добычу, в награду «мелкие» получали сигарету или стакан вина. Боря не считал воровство плохим делом, но воровал он для Лоры, только для нее. А старшие несколько раз отбирали у него стыренные на рынке фрукты. Борю били незлобливо и потому оскорбительно. Ни вина, ни сигарет, ни похвалы старших Боре не требовалось, в шестерках ходить он не желал. Хотя, по общему мнению, Боре с его характером и наклонностями была прямая дорога в банду. Его гнули, учили, дрессировали, как норовистого жеребца, избивали практически ежедневно.

Глядя на его синяки, родители говорили: «Бандит», не уточняя, дрался сын или его побили. Лора плакала, предлагала заявить в милицию или рассказать директору и завучу школы об ужасном поведении старшеклассников. Боря отмахивался — сам справлюсь. Но как остановить травлю, он не знал. По вечерам затачивал кухонный нож, водил лезвием по бруску с тупым упорством. Лора тряслась от страха и говорила, что, если он кого-нибудь зарежет, его отправят в колонию, она останется одна и погибнет.

Только правда ее слов удерживала Борю от применения самодельной финки. Лора умоляла не носить финку с собой, заворачивала в тряпку и прятала под ванной. Уходя в школу, обязательно проверяла, не взял ли Боря оружие.

Главарь дворовой банды учился в последнем классе, во вторую смену, пятиклассник Боря — в первую. В день мести Боря удрал после первого урока, пришел домой, достал финку, спустился на второй этаж общежития, где жил его враг, позвонил в дверь. Враг был спросонья, в трусах и грязной майке, на две головы выше Бориса. Не дав опомниться, Борис приставил финку к его животу, почувствовав, как острие уперлось в тело. Борис шипел ругательства и подталкивал финкой своего врага, который испуганно отступал спиной в прихожую.

— Убью! Зарежу! — говорил Боря.

И враг видел: точно зарежет, глаза у «мелкого» как у бешеного пьяного мужика в беспамятстве. Пьяных буянов в общежитии водилось немало, и подобное выражение лица всем хорошо знакомо.

Они дотопали до комнаты, враг свалился на кровать, закрыл голову руками, подтянул к ней голые острые коленки и пронзительно закричал:

— Не надо! Не трожь! Мамочка!

На секунду Боря замер: решил, что враг зовет мать на помощь. Но в квартире никого, кроме них, не было. Трусы на парне вдруг потемнели, по простыне растеклась лужа — обмочился.

Боря понял, что победил, но бешеная энергия требовала выхода. На столе в большой миске лежал полосатый арбуз. Боря принялся бить арбуз финкой, с каждым ударом выкрикивая:

— Ты понял, сучок! Ты понял, гад!.. Остановился, когда от арбуза осталось мокрое крошево.

Боря вернулся домой, убрал на место финку, вымыл руки и пошел в школу.

Больше его не били, с ним не связывались. Главарь шайки, естественно не посвящая никого в подробности, сказал своим дружкам: Борька психический, себе дороже с уродом дело иметь.

Как его обзывали за спиной, Бориса никогда не волновало.

ЗАДАЧИ ДЛЯ ДЕТЕЙ И ВЗРОСЛЫХ

Борис Горлохватов внимательно читал пятистраничный документ — письмо одного из сотрудников Корпорации в прокуратуру, раскрывающее серийного убийцу и насильника, проводника в поездах дальнего следования.

Полчаса назад начальник службы безопасности, заканчивая доклад, заглянул в папку и захлопнул ее:

— В основном все, остались мелочи.

— Какие мелочи? — машинально спросил ББГ.

— Завелся у нас юный друг прокуратуры, накатал туда письмо на пяти страницах. К фирме это отношения не имеет, чистая уголовщина.

— Чистосердечное признание?

— В том-то и дело, что нет. Сам он вроде не подельник, но излагает так, будто со свечкой стоял. Откуда у парня информация, непонятно. Но, повторяю, промышленным шпионажем тут не пахнет.

— Дай мне письмо. — Борис протянул руку.

— С собой нет.

— Так принеси! — грубо приказал Горлохватов, которому неприятно было убирать пустую ладонь.

Дочитав письмо до конца, Борис остался равнодушен к душераздирающим подробностям преступлений, но надолго задумался. Письмо дурно пахло, и запах был знакомым — несло могилой, общением с загробным миром. Факты, изложенные в письме, могли знать только покойницы.

«Неужели этот тип… — Борис перевернул стопку первой страницей кверху и прочитал на маленьком листе, пришпиленном скрепкой: „Антон Ильич Скробов, системный администратор, департамент информационных технологий“. — Неужели он, как и я… Нет, не может быть. Покойники не раз подчеркивали, что я уникален, второго такого не имеется… Был бы, многие из мертвецов переметнулись, потому что в чем, в чем, а уж в пылкой любви ко мне их заподозрить нельзя. Дохляки! „Ты обращаешься с нами как с рабами!“ — вспомнил Боря упреки. — А как еще с вами обращаться? Падаль вековая! Спасибо скажите, что дело с вами имею».

Слово «рабы» увело мысль в сторону. Вспомнил, как дочь ходила по квартире и учила стихотворение… Никифорова? Некрасова?

— «Люди холопского званья сущие псы иногда, — повторяла Катя. — Чем тяжелей наказанье, тем им милей господа». Папа, холопское званье — это про военных?

Борис тогда не сразу ответил. Думал о том, что советчики с того света, да и помощники на этом — и есть псы, все.

Через неделю у Кати день рождения, восемнадцать лет. Совсем большая. Очень красивая, как мама… как Лора… Стоп! Не отвлекаться!

Борис нажал кнопку переговорного устройства. В другом конце коридора, в своем кабинете быстро поднял трубку начальник службы безопасности.

— Полную разработку на… — Борис еще раз прочитал фамилию на листочке, — Скробова. Быстро!

«Этот компьютерщик или может знаться, как и я, с покойниками, или не может. Скорее — второе. Аферист, вроде того великомученика?., чудотворца?., жирного с крестом, к которому по глупости заглянул несколько лет назад. Если афиширует свои „связи“ — точно шаромыжник. А если нет? Избранный? Рассматриваем этот вариант. Скробов может выступать либо моим соратником, либо противником. Был бы противником, я бы давно учуял, что под меня копают, и Харитон донес бы. Харитон молчит. Конспирирует, гад? Один умелый „связист“ с тем миром, вкупе с трупами, легко подложит под меня атомную бомбу, после взрыва молекул не останется. Значит, Скробова нужно немедленно убирать? Заранее, на всякий случай, пусть даже он ни сном ни духом.

А второй вариант? Помощник? Ах, как бы пригодился! Взять его в долю, швырнуть кусок… Каких дел наворочали бы!»

Борис посмотрел на часы. Задание БГ он дал пятнадцать минут назад, еще рано требовать ответа, через полчаса.

Как выяснить наличие особых способностей у Скробова? Не спрашивать же его, точно в сумасшедшем доме: «Вы с покойниками не видитесь?» Должны быть косвенные улики. Какие? Думай!

* * *

Задание Горлохватова БГ спустил своему подчиненному, тому, кто принес в клюве странное письмо в прокуратуру.

Сергей Афанасьев, друг и приятель Антона, переживал плохие минуты. Он заложил Антона, то есть передал начальнику письмо, вытащенное стукачком из компьютера Антона. Стукачок, девушка-программист, через плечо Антона, проходя мимо его стола, заглянула на монитор. Ее заинтересовала фраза «В прокуратуру Российской федерации…». Когда Антон ушел с работы, девушка забралась в его компьютер, и, хотя письмо было стерто, ловкачка вытащила его из «корзины». О наличии в компьютере корзин Сергей не подозревал. Но лучше бы они не существовали! Вот у них в отделе! По старой чекистской традиции все пишется от руки, потом отдается машинистке-секретчице, проверенной и надежной, как мама Сталина.

Сергей мучился предательством, но письмо начальнику отдал. В конце концов, ничего, компрометирующего Антона, в том письме не было!

И вот теперь новое задание. Разработка на Антона.

Сергей переписал на отдельный листок сведения из личного дела Антона. Число и место рождения, домашний адрес, в подозрительных связях не замечен… Дальше — ступор, затык. Доносить на друга… легче пытку выдержать — дыбу, каленое железо… или ранение, пусть самое тяжелое… Да пошли вы все!

Зазвонил телефон, Сергей снял трубку.

— Готово? — спросил начальник (которого минуту назад призвал к ответу Горлохватов).

— Да я, да только… — мямлил Сергей.

— Сопли жуешь? — рявкнул БГ. — Бумаги под мышку и пулей ко мне. Нет, встретимся у кабинета ББГ.

— Где? — опешил Сергей.

— В приемной Горлохватова. Что, в штаны наложил? Утрись и на ковер!

Сергей видел могущественного ББГ, Бориса Борисовича Горлохватова, только издалека, порога его кабинета никогда не переступал. Сергей почувствовал, как по спине течет предательский трусливый пот. В штаны не наложил, но близко. Страх перед начальством, природный, в крови живущий, набирал силу.

Сергей встал из-за стола и заплетающейся походкой двинул к выходу. Нестерпимо хотелось в туалет по-маленькому. Не утерпеть. Задержусь, но хотя бы не опозорюсь.

В туалете у писсуара стоял Антон.

— Привет! — весело поздоровался он и застегнул штаны. — Как дела? Ты чего-то в последние дни букой ходишь. Дома неприятности? Люся тебя, наконец, застукала с дамой?

Сергей тужился, глаза лезли на лоб, но ничего не текло.

— Извини! — Антон решил, что, находясь в непосредственной близости, мешает процессу.

Отошел к раковине, стал мыть руки. Продолжал балагурить:

— Кстати, если у тебя проблемы с испусканием мочи, могу порекомендовать свою сестру. Ха-ха-ха! Во ляпнул! Я имел в виду, что Танька фармацевт. У ее муженька тоже как-то трудности возникли, так она его лечила какой-то синькой, ну препарат такой. И на выходе наш Ваня, это Танькин супруг, давал нежно-фиолетовую струю. Представляешь? Мочится мужик фиолетовым! Улет! У кого кровь голубая, а у него…

Сергей кое-как справился, резко дернул замок на «молнии» брюк. Ни слова не говоря, глядя в сторону, не моя рук, быстро пошел к выходу.

— Ты чего? — слышался из-за спины голос Антона. — Обиделся?

«Почему, собственно, я его закладываю? — думал Сергей, поднимаясь на лифте. — Что я такого про Антона знаю? Ничего не знаю! Я выполняю свои должностные обязанности. Свой долг!»

В кабинете Горлохватова Б Г сел на стул, а Сергей стоял, по стойке «смирно» вытянулся.

— Афанасьев, — представил его БГ, — наш сотрудник, непосредственный куратор департамента, где работает Скробов.

БГ им прикрывался, ясно как божий день. Никто за полчаса не может сделать тщательную разработку на рядового, одного из тысяч, сотрудника. Сергея начальник двинул на передний край, чтобы тот основной залп принял на грудь. Убьют — не велика потеря. Сергей это понимал, но держал руки по швам.

— Докладывайте! — велел Горлохватов.

Хриплым от волнения голосом Сергей поведал анкетные данные Антона, личное дело которого лежало перед ББГ, и он листал его.

— Дальше!

У Сергея по спине снова побежал пот, заныла раненая нога, на исполосованном животе шрамы напряглись, точно их свело судорогой, и резиновая эластичность рубцов болезненно окаменела.

— Еще по личной жизни? — уточнил Сергей.

— Да, — ответил Горлохватов. — Скробов женат?

— Никогда не был. Связей множество, но ничего постоянного, женщин меняет часто.

— Близкие родственники?

— Сестра Татьяна, фармацевт, владеет небольшой компанией, производящей пищевые добавки, двое детей.

— У Скробова? — поднял голову ББГ.

— Нет, извините, неточно выразился. Это его племянники, дети сестры, мальчик четырнадцати лет, Петр, девочка двенадцати, Светлана.

Имена племянников Антон упоминал как-то раз, Сергей давно забыл. Но сейчас, в перенапряжении нервов, вдруг многое вспомнилось.

— Родители умерли, — докладывал он. — Отец был преподавателем института, мать школьной учительницей.

— Давно?

— Что?

— Давно умерли родители? — терпеливо повторил Борис. — И от чего?

— У отца был инфаркт десять лет назад, мать погибла в автомобильной катастрофе. Живет один, квартира двухкомнатная, без ремонта, кухня семь метров…

Услышав про кухню, ББГ усмехнулся и похвалил Сергея, но при этом смотрел на БГ:

— Неплохо!

Начальник Сергея приободрился и потребовал у подчиненного:

— Есть ли факты, свидетельствующие о неблагонадежности?

— Нет.

И один на букву «б» — БГ, и второй на две буквы — ББГ услышали сомнение в голосе Сергея.

— Колись! — велел БГ.

Судорога, сковавшая тело Сергея, доставляла такую боль, что он едва соображал. Где-то на дне души валялась раздавленная совесть и тихо просила: «Молчи! Не подличай!» Но заплетающийся язык не слушался:

— Про пенис ваш… то есть про наш главный офис… в общем, про это здание… Это Антон шутку пустил, и она пошла гулять.

— Таким шутникам самим надо пенис отрывать, — подобострастно глядя на Горлохватова, потряс указательным пальцем БГ.

— Значит, шутник, — задумчиво произнес ББГ (и подумал: «Мы еще посмотрим, кто кого перешутит!»).

Он велел начальнику службы безопасности идти, а Сергею Афанасьеву задержаться. По лицу БГ, выполнявшего распоряжение, быстро пробежала недовольная, опасливая гримаса.

— Садись! — показал Горлохватов на стул Сергею, когда БГ вышел.

Сергей не рухнул на стул. Словно зацементированное, тело подломилось в коленях, и он опустился на краешек сиденья, как гимназистка к роялю. Минуты, которые Горлохватов молчал, перелистывая личное дело Антона, показались Сергею годами, проведенными в адском пекле.

— У меня к тебе поручение. — ББГ заговорил на «ты», Сергей вспыхнул от радости. — Абсолютно конфиденциальное. Абсолютно! Ты понял? Никому ни слова! Ни одной живой или мертвой, — ББГ почему-то ухмыльнулся, — душе. Если справишься, премия в размере годового оклада. В уме посчитал сколько?

Сергей еще больше покраснел и кивнул.

— За скорость премию удваиваю. Скорость — это принести мне ответы завтра. Если их не будет через неделю, вылетаешь из Корпорации с волчьим билетом. Диспозиция ясна?

Сергей снова кивнул.

— Значит, так! Ты узнаешь: первое — о чем Скробов мечтал в детстве.

— Не понял! — беспомощно прошептал Сергей.

— Никто! От! Тебя! — ББГ будто рубил каждое слово. — Не требует понимания! И вопросы не ты здесь задаешь. Я повторять не люблю! Говорю последний раз. Кем Скробов мечтал стать, когда был пацаном? Космонавтом, шофером или сутенером? Его мечты как можно подробнее. Усек?

Голова Сергея привычно и испуганно дернулась, хотя он ничего не понял.

— Второе. Бери ручку, записывай. — ББГ достал листок, стал диктовать ахинею: — Двойка — жираф, восьмерка — медвежонок, пятерка — буква «б», семерка — дождик, единица — инвалид с палочкой, девятка — воздушный шарик, а тройка — голая попа. Арифметические действия: сложение — желтое, вычитание — зеленое, умножение — синее, деление — красное. Записал? Скробов, исходя из этих условий, должен быстро… скажем, за минуту, пусть за две, решить задачу. Снова записывай. Инвалид с палочкой на воздушном шарике зеленого жирафа скушал. Ответ семнадцать. Также годится, — ББГ сверился со своими записями, — инвалид мокнет под дождем.

Сергей послушно черкал авторучкой и чувствовал себя полным идиотом, кретином, свихнувшимся дебилом! Предположить, что ББГ тронулся умом, он не мог.

— Позвольте уточняющие вопросы? — просипел Сергей.

— Нет!

— Разрешите выполнять? — Сергей вскочил по-военному резко, но дернулся как от удара в спину.

— Выполняйте. И… — Борис отошел от правил, повторился: — И от вас, — снова на «вы», — требуются только ответы на эти вопросы, какими бы странными они ни казались.

— Разрешите идти?

— Идите.

Сергей удержал руку, которая дернулась к непокрытой голове отдать честь.

* * *

Антон играл в какую-то компьютерную игру, когда пришел Сергей.

— Развлекаешься? — спросил он.

— Тренирую ум.

— Компьютерные игры тренируют ум для игры в компьютерные игры, — напомнил Сергей когда-то сказанное Антоном. — У тебя какие планы на вечер? Пошли в кабак?

В последние дни Серега вел себя странно. Явно избегал общения, сегодня в туалете обиделся на невинный треп, хотя обычно они шутили грубо по-мужицки. И теперь не смотрит в глаза, в сторону косит. Но, по убеждению Антона, все женатики, и особенно верные супруги, не могут не иметь проблем с психикой. Сереге хочется исповедаться, рассказать, какая мегера его горячо любимая жена Люся. Допекла! У Антона были другие планы, но пришлось пойти навстречу. Друзей надо выручать, что в девяноста случаях из ста сводится к терпеливому выслушиванию их семейных проблем.

Они зашли в кафе недалеко от работы, выбрали столик в углу, сделали заказ официанту.

— Закажи выпить, — попросил Сергей.

— Не надо, — в сомнении покачал головой Антон, не желая выпивать в присутствии друга, которому спиртное запрещено.

— Надо! Двести грамм водки, — велел Сергей официанту.

Пока не принесли заказ, Антон пытался разговорить Сергея, задал десяток вопросов про Люсю, детей, про дела службы, про последний футбольный матч. Сергей отвечал односложно, сидел насупленный, будто мучила его какая-то мысль, а высказать ее не решался.

«Ну и черт с тобой! — подумал Антон. — Созревай. Созреешь — скажешь».

Сергей налил ему водку в рюмку, а сам принялся за салат. Ел он тупо, кажется, не чувствуя вкуса, заталкивая в рот овощи столовой ложкой. Антон хотел пошутить, мол, для культурных людей, которые уже с дерева спустились, вилка существует, но промолчал.

Сергей покончил с закусками, уставился на ложку недоуменно: что-то здесь не так, но не пойму, что именно. Не важно. Налил еще водки в пустую рюмку Антона и спросил:

— Ты кем в детстве мечтал быть?

— Никем.

— То есть как? — Сергей впервые за вечер взволновался, продемонстрировал признаки эмоций, смотрел прямо на друга. — Забыл? Вспомни, пожалуйста!

— Зачем?

— Ну… мне надо… сравнить.

— Все ясно! — рассмеялся Антон. — Вот почему киснешь! Пообщался с нашими психологами, которые навешали тебе лапшу на уши. Какая-нибудь ересь, вроде того, что если ты в детстве мечтал заглянуть двадцатилетней девице под юбку, то в преклонном возрасте начнешь старушек насиловать. Серега, выкинь из головы! Всякий нормальный пацан мечтает заглянуть под женскую юбку.

— Но все-таки? Кем ты мечтал? Охотником, моряком, генералом?

— Ты, конечно, генералом?

— Нет, водителем трамвая. Посадить в него нашу учительницу, разогнаться и на полной скорости врезаться в стенку, чтобы Мария Петровна в лепешку.

— С детства добрый мальчик.

— Я ее боялся до слез. И ничего не мог с собой поделать. Мария Петровна вызовет меня: «Сереженька Афанасьев, иди к доске!» А я — в слезы от страха. Антоша! Кем ты хотел быть? Космонавтом?

— На эту тему есть анекдот. «Мой брат всю жизнь мечтал стать космонавтом, а я мечтал стать доктором и вылечить его».

— Значит, доктором? — обрадовался Сергей. — Разве у тебя есть брат?

— Нет у меня брата, а у тебя — чувства юмора.

— Ну вспомни, очень тебя прошу! Как друга!

— Эк тебя разобрало! Да нечего мне вспоминать! И ни кем я не мечтал быть. Совершенно! Не мечтал, понимаешь? Не умею, как и на скрипке играть, а также на прочих музыкальных инструментах.

— Финдец! — обреченно буркнул Сергей и тяжело вздохнул.

Принесли горячее. Антон напомнил другу, что есть мясо удобнее с ножом и вилкой. Сергей с вожделением посмотрел на графинчик с водкой.

— Ни-ни! — предостерег Антон.

Покончив с горячим, Сергей достал из кармана листочек:

— У меня тут задача, помоги решить.

— Давай, — легко согласился Антон. Сергей зачитал условия.

— Это твоей дочери в школе задали? — спросил Антон. — Совсем учителя офанарели! После школы каждый второй квадратного уравнения решить не может, а у них как там? Тройка в виде попы? Кретины!

— Антон, ответ-то какой? За сколько ты задачу решишь? Минута, две?

— Этот ребус, не видя перед глазами условий, я решить не могу. Дай сюда листок!

Сергей не уточнил у ББГ, в уме надо решать или можно пользоваться подсказкой. Пока он раздумывал, Антон забрал листок.

— Так. Двойка, восьмерка, — бормотал он, — а у нас что? Инвалид с палочкой. По этой идиотской схеме — единица. На воздушном шарике, то есть восемь. Следовательно, восемнадцать? Но с таким же успехом может быть восемьдесят один. Далее, зеленый жираф. Зеленая двойка. Хотел бы я посмотреть на белую двойку. Арифметическое действие?..

Сергей не выдержал и подсказал:

— Ответ семнадцать.

— Вижу, у тебя здесь написано, — продолжал чиркать на листке Антон. — Но, видишь ли, в условии задачи слишком много данных, которые не участвуют в решении. В корректно сформулированной задаче так не бывает. Что мы пропустили? Пройдемся еще раз… Ну, я не знаю! — сдался Антон через некоторое время. — Мое решение: найти трамвай, посадить туда учительницу твоей дочери и пустить под откос.

Сергей понял, что пропал. Большущей премии (как бы Люся радовалась!) не видать, с работы вылетит под зад коленом… Эх, жизнь! Чтоб оно все горело!

Он схватил графинчик с остатками водки (Антон только беспомощно взмахнул рукой, желая отнять) и жадно выпил прямо из горлышка.

— Вот так! И сношайтесь, шарики, с жирафами! — сказал Сергей и вытер ладонью губы.

— До канадской границы добежать не успеем. — Антон поднялся и бросил деньги на стол. — Надо успеть хотя бы до машины. Рванули, алкоголик!

Домой Серегу Антон принес. В машине друг отключился окончательно и бесповоротно. Антон с трудом его вытащил, взвалил на плечо и донес до квартиры. Взмок, запыхавшимся голосом пояснил Люсе:

— Производственная травма. Не злись! Спутал человек! Думал, в стакане вода, а там водка. Куда складировать?

Ни слова не говоря, Люся показала на дверь спальни. Антон свалил друга на кровать, как есть, в пальто и ботинках. Люся наклонилась и стала развязывать шнурки. Антон пожал плечами: мило пообщались, и вышел.

Люся раздевала мужа, спящего мертвым сном. Хотелось по-бабьи поругать его, распилить на части, по-причитать над каждой и над своей горькой долей, чтоб было как у всех. Но Люся понимала, по сравнению со всеми или многими ей повезло: после контузии муж не мог брать в рот спиртного. Когда последний раз оказался в госпитале (хулиганы в парке Сережу порезали, он девушку спасал!), врачи голову ломали, какой наркоз давать. Люся подсказала: спирту граммов пятьдесят. Так и сделали. Сережа отключился, оперировали по живому. А потом хирурги говорили: «Ну, мужик! Сила!» И Люся была с ними полностью согласна.

КОШМАРНОЕ СВИДАНИЕ

Утром следующего дня Сергей шел в кабинет Б Б Г, как на заклание. Все складывалось хуже не придумаешь. Задание провалил, другу не заикнулся, что тот втянут в какие-то странные игры, с работы выгонят, премии не видать, голова трещит, раны ноют, сердце сдавило, будто в тисках, и вдобавок каждые три минуты хочется в туалет.

В приемной Горлохватова было много народа, но секретарша провела Сергея без очереди.

— Выяснил? — спросил ББГ, не здороваясь и предлагая присесть.

— Да, то есть нет.

— Точнее. Кем Скробов мечтал быть в детстве?

Сергея подмывало соврать. Что стоит сказать «космонавтом» или «врачом»? Но врать начальству Сергей не умел.

— Никем, — проговорил он, глядя в пол. — Не признался Скробов.

— Почему?

— Якобы вообще мечтать не умеет. Такая легенда.

Горлохватов не стал ругаться или выпытывать подробности. Кивнул, задумался на несколько минут и после паузы спросил:

— Задачу он решил?

— Практически нет. Запутался и… и все. Сергей не рискнул передать пожелание Антона тем, кто выдумывает подобные задачки.

— Иди! — попрощался ББГ.

Сергей открыл рот, хотел покаяться, извиниться, обещать, что исправится, поплакаться на тяжелое материальное положение, но так ничего и не произнес. Ожидать сочувствия от людей с такими глазами, как у Удава, бессмысленно.

— Свободен! — повторил ББГ и напомнил: — Никому ни слова!

Сергей шел к своему кабинету и прикидывал, как долго они смогут продержаться на его военную пенсию и крохотную зарплату жены. Дочка просила новые лыжи, сын из куртки вырос, теще операцию на глазах надо делать, они обещали оплатить, холодильник сломался, надо новый покупать. На какие шиши и как жить без холодильника?

У себя в кабинете он снял трубку телефона и набрал номер Антона, позвал покурить. Хоть одно доброе дело сделать напоследок, друга предостеречь.

Но Сергей задержался. Только положил трубку, звонок от непосредственного начальника БГ: зайди! То ли потому, что считал себя уже уволенным, то ли от нервотрепки последних суток, но Сергей привычного трепета, переступив порог БГ, не испытывал.

— Что за дело тебе Горлохватов поручал? — спросил начальник.

— Это вы у него можете узнать, — почти смело ответил Сергей.

— Я-то узнаю! А тебе хвост распускать не советую! По Скробову работал?

— Спрашивайте Горлохватова, — стоял на своем Сергей.

Несколько минут назад у БГ состоялся разговор с ББГ. Было поручено составить новую разработку на Скробова, уже без спешки, но очень тщательную. Конкретно не указано, что именно Афанасьев должен копать. Значит, его можно не задействовать, и так много воли взял — от командира секретничать.

Сергей не подозревал, как ему повезло, а следующие слова БГ повергли его в шок:

— Зайди в бухгалтерию, тебе премия выписана.

— Два оклада? — нервно глотнул Сергей. — Годовых?

— Ты же в курсе! Чего тут передо мной девочку корчишь?

На радостях Сергей забыл, что назначил Антону свидание. Но спускался он по той лестнице, где они обычно курили.

Антон увидел счастливое лицо друга и рассмеялся:

— Ну, Серега! Вчера был мрачнее тучи, а сегодня светишься, как медный чайник! Колись! Что все-таки произошло?

— Да так… вот премию получил…

— Здорово! Большую?

— Оклад… месячный, то есть два оклада, — постеснялся Сергей назвать сумму, заработанную на друге.

Ему хотелось поскорее распрощаться с Антоном, но тот допытывался:

— За что премия-то?

— За службу.

— «Ваша служба и опасна и трудна! И на первый взгляд, конечно, не видна!» — весело пропел Антон и перешел на нормальный язык: — В этом трогательном гимне правоохранников есть потрясающие слова: «Если кто-то кое-где у нас порой честно жить не хочет…» Класс! Кто-то, кое-где, порой… Благословенное общество! Ты чего? Обиделся?

— Просто тороплюсь.

— А меня зачем высвистал? — разумно спросил Антон.

— Хотел… хотел тебя поблагодарить за вчерашнее, что домой доставил.

— К вашим услугам, мадемуазель! — Антон шутливо раскланялся.

Желание каяться, предупреждать у Сергея начисто пропало, но он все-таки поинтересовался:

— Ты сам-то как? В последнее время и вообще?

— По-прежнему, ориентацию не поменял.

— Ну, бывай! — Сергей загасил в пепельнице только что прикуренную сигарету и быстро пошел вниз по ступенькам.

Контузии даром не проходят, подумал Антон, глядя ему в спину.

* * *

В приемной у Бориса томились люди. Но Борис никого не принимал. Стоял у окна, смотрел на оживленную московскую улицу, по которой беззвучно (стеклопакеты шума не пропускали) то неслись машины, то тормозили на светофоре, чихая синими облачками из выхлопных труб. Борис решал судьбу Антона Скробова и переживал непривычное волнение. Он уже давно не волновался перед встречей с живыми или мертвыми всех рангов и положений. Но здесь случай особый. Или Скробов станет союзником, или его необходимо ликвидировать. Реально ли его уничтожить? Живой ли он вообще? Может, покойник? Устроился на работу, получает зарплату, шуточки плоские отпускает, а сам давно коньки отбросил? Тогда черта с два его завалишь! Как проверить? Надо дотронуться, покойники все противно-ватные. Но не идти же самому лапать сотрудников! И никому не поручишь!

Борис подошел к столу, нажал кнопку переговорного устройства и велел секретарше соединить его с медпунктом. Главному врачу Борис приказал взять кровь на анализ у всех сотрудников главного офиса.

— На СПИД? — уточнил доктор. — На ВИЧ-инфекцию?

— Да, — усмехнулся подсказке Борис. — Начать с департамента информационных технологий.

— Видите ли, — мямлил главврач, — наша лаборатория не приспособлена…

— Что? — гаркнул Борис. — У тебя пробирок не хватает? Завтра сам их мыть будешь!

— Я только хотел сказать, что нам придется заключить договор со специальной лабораторией, в которой есть тесты…

— Заключай! И чтобы сегодня к вечеру у меня был список всех, сдавших кровь! — Борис бросил трубку.

Накричав на доктора, он немного успокоился, выпустил пар.

В списке, который появился на столе Бориса через несколько часов, Скробов стоял под номером пять. Значит, живой. Значит, пободаемся!

* * *

День выдался суматошный. Друг Серега чудил. В компьютерах финансового управления завелся вреднючий вирус. Бухгалтерши махали руками «мы не виноваты», словно их в прелюбодеянии уличали. Виновата была молоденькая сотрудница, которая в нарушение инструкции подключалась к Интернету. Антон ее не выдал, но прозрачно намекнул, что рискует собственной головой, покрывая преступницу. И весь из себя благородный пригласил девушку в ресторан. Она смешно и поспешно была готова отдаться, чуть не плакала и при этом шептала в затылок Антона:

— Только не сегодня, пожалуйста! У мамы день рождения!

— Родители — это святое! — согласился Антон. — Тогда завтра? И я тебя очень прошу, малыш (уже «ты» и «малыш»), забудь про Интернет на работе. У вас ведь тут все финансовые махинации, пардон, тайны Корпорации. Договорились? Держи модем, я его вытащил, спрячь подальше. Правильно, в лифчик! Дальше некуда.

Потом их вдруг погнали сдавать кровь на анализ, как выяснилось, на СПИД. Народ зароптал и вспомнил о правах человека. Антон выступил миротворцем: во-первых, никогда не мешает провериться, во-вторых, Корпорации нужна свежая кровь, иначе и быть не может за такую зарплату. Главное — чтоб в стерильных условиях. Пока нас не просят с кистенем на улицу выходить и паркет до зеркального блеска языками в кабинете ББГ натирать, жить можно.

Он позвонил домой спросить у мамы, что она приготовила на ужин. Телефон не отвечал. Это был признак появления визитеров с того света, у которых на этом свете остались неотложные дела. Мама продолжала (с молчаливого согласия и декларируемого протеста отца) подсовывать ему челобитчиков. Причем теперь они дожидались Антона дома (и на улице бы не замерзли). Из вежливости он поил их чаем (покойников страшно трогало) и выслушивал просьбы, обычно укутанные в нескончаемые: «я был бы вам крайне признателен», «не знаю, как благодарить», «извините за назойливость», «простите за беспокойство» — это у интеллигенции, а у тех, кто попроще: «мужик, я тебе по гроб жизни… то есть гроб уже был… ну, ты понял», «я на вас молиться буду… то есть молиться мне уже бесполезно».

Тайная игра в связника того света с этим Антону даже нравилась. Что-то в ней было от ожившей волшебной сказки: и чертовщина, и его могущество, и даже проблески мечтательного воображения, о котором когда-то страстно мечтал, но так и не добился.

Покойников не было. У подъезда его ожидала Лена, последняя, не обремененная его вниманием пассия. Антон ей обрадовался. Когда инициатива исходит не от тебя, получаешь фору: возможность легко сделать ручкой.

— Замерзла, малыш? — Антон хотел потрепать ее по щеке и поцеловать.

Но Лена неожиданно отпрянула, он поскользнулся, и лобызания не получилось.

— Окоченела! — Она рассмеялась, что случалось не часто. — Пошли скорее домой! Или ты против?

Кокетливости и веселости в Лене прежде не замечалось. Изменения в лучшую сторону. Антон набрал код и открыл дверь, пропуская даму вперед. Они зашли в квартиру, Лена быстро расстегнула дубленку и (опять-таки новым) жестом, поворотом плеч и взмахом рук бросила ее Антону. Избалованной веселой дамой она нравилась Антону больше, чем академической крыской.

В кастрюльках на плите стоял ужин, заботливо приготовленный мамой. Самих родителей, конечно, не было. Скрылись, обеспечивая сыну личную свободу. Все-таки в мертвых родителях, по сравнению с живыми, есть свои положительные моменты. Антон хотел поделиться этой мыслью с Леной, но вовремя прикусил язык. Она накрыла на стол, увернулась от его объятий с дежурным поцелуем:

— Ты же голоден! Давай ужинать!

— Как волк! — заверил Антон. — Ты не куришь? — вспомнил он пристрастие Лены.

— Но тебе ведь не нравятся курящие женщины! Она откинулась на спинку стула и расхохоталась.

Другой человек! Соблазнительная чертовка! Антон быстро расправился с маринованными овощами, рыбой и картофельным пюре. Лена только поковыряла вилкой в своей тарелке.

— Ну-с! — игриво потерла ладони Лена и хитро прищурилась. — В коечку?

Девушку просто не узнать, какая славная да понятливая!

— Если вы настаиваете, — включился в игру Антон и развел руками.

— Вот именно! Но все должно быть по справедливости! Ты стелишь постель и первым идешь в душ. Я мою посуду.

— Богиня! — Антон чмокнул губами, посылая ей воздушный поцелуй, и выбрался из-за стола.

Он лежал на тахте, откатившись к стеночке. Он с детства не любил спать на краю постели, предпочитал у стеночки. Но по негласному джентльменскому кодексу уступал лучший угол даме. Если Лена стала такой понятливой, то, возможно, не воспротивится перемене мест? Антону нравились эти минуты предвозбуждения, когда ты еще полностью не готов, нетерпеливо бьешь копытом на старте, предчувствуешь забег, кровь нагревается, скоро закипит, ты рванешь вперед, задохнешься, но перед финишем затормозишь, пропуская даму вперед (как в дверях — хочешь иметь славу таланта и сексуального удальца, не показывай женщинам спину), у тебя вырвется победный рык и ты выстрелишь в пространство. Залп будет содержать накопленные за день отрицательные эмоции, глупые или злые мысли, желания, томления, хотения. Все! Свобода!

Лена погасила настольную лампу. Антон секса в темноте не любил, но промолчал. Она скользнула под одеяло и прижалась к нему. Он автоматически ответил и в первую секунду не понял, что происходит не так. А потом ему стало дурно. Лена была ватной, как сухая губка, без костей и мышц, без температуры, как тряпка.

— Ну, пожалуйста! — шептала она и целовала его лицо (сухо, точно ватным тампоном гладила). — Люби меня! Давай, прошу тебя! Люби, как прежде!

Какое там «люби»! Антона замутило от отвращения. Он перекатился через Лену (как через диванный валик), вскочил. Хотел зажечь свет, но свалил настольную лампу, бросился в выключателю на стене, щелкнул, зажглась люстра на потолке.

Антон стоял посреди комнаты, голый, с вытаращенными глазами. Лена забилась в угол, натянула одеяло до подбородка, зажав его в кулачки.

— Ты!.. Ты! — заикался Антон. — Ты что? Умерла?

— Да.

— Тогда зачем?.. Какого черта ко мне?.. Я, конечно, очень сочувствую, в смысле соболезную… Но извините! Спать с покойницами? Это выше моих сил! Никогда!

— Я отравилась. Выпила смертельную дозу лекарства.

— Зачем?

— Потому что очень тебя любила.

— Здрасте! — возмутился Антон. — Я же и виноват! В чем, позвольте узнать?

Он дрожал то ли от холода, то ли от ужаса. Схватил покрывало, которым днем закрывалась тахта, и накинул на плечи.

— Мне было очень трудно жить с мыслью, — говорила Лена, — что я у тебя одна из многих. Проходной вариант, рутинная интрижка. Я-то любила тебя безумно, каждой клеточкой тела, болела тобой, как самой страшной неизлечимой болезнью. Я устала жить, зависнув над пропастью. Ведь ты бы столкнул меня в нее рано или поздно, не задумываясь. Я не выдержала и решила уйти сама. Было единственное место, где я надеялась найти спасение от тебя, — загробный мир.

— Нашла? — невольно спросил Антон.

— Отчасти.

— А как там вообще?

Там? — переспросила Лена. — Все есть, и все ненастоящее. Трудно объяснить. Представь себе гладь озера, в котором отражается лес, или зеркало и человека перед ним. Деревья в воде — это деревья, но ненастоящие, отражение в зеркале похоже на человека, но это не человек. Для полноты картины надо еще убрать и гладь озера, и зеркало, оставить только изображения… Нет, это невозможно объяснить привычными словами.

— И что вы там все делаете?

— То, что могут делать души, когда они не покоятся в телах.

— Туманно.

— Рано или поздно сам все узнаешь. Я искренне желаю, чтобы как можно позже.

— Спасибо, дорогая моя покойница! Извини! Просто я ошарашен и не знаю, что говорю. Мне тебя правда жаль! Уместно ли будет сказать, что ты поторопилась?

— А что, ты меня по-настоящему любил? — подалась вперед Лена.

Антон задумался. У него не было опыта разговоров на подобную тему с покойницами. Как ни крути, все получается не в масть. Сказать, что поторопилась, я в тебе души не чаю, — вызвать сожаления и страшную горечь неисправимой ошибки. Сказать: я тебя действительно не то чтобы очень… безумно любил — значит, признать, что она правильно покончила с собой.

— Вот видишь!

Лена растолковала его молчание по второму варианту. Антон счел деликатным ее разубедить по варианту первому:

— Если бы ты дала понять, что желаешь жить со мной под одной крышей… или даже в ЗАГС прогуляться…

— Не лги! Согласись, нелепо обманывать умершую девушку! ЗАГС! Ты не хотел, чтобы я задерживалась в твоей квартире лишние полчаса.

А ты, Лена, согласись, что абсурдно выяснять отношения, когда один из нас… ну, ты понимаешь. — Он взял со столика часы и демонстративно посмотрел на циферблат. — Первый час ночи. Мне завтра рано на работу.

— Знакомые интонации! Антон! Я не уйду.

— То есть как?! Совсем?! Никогда?!

— Испугался?

— Естественно! — зло проговорил Антон.

— Пожалуйста, не злись! У меня к тебе только одна просьба. Давай проведем эту ночь вместе? Последний раз?

— Лена, извини! У меня на покойников не… сама понимаешь… ничего не получится.

— И не надо по-настоящему. Просто полежи рядом со мной, а?

— Нет, очень сожалею!

— Даже приговоренному к смерти не отказывают в последней просьбе…

— Покурить, выпить чашечку кофе, написать письмо, — перечислял Антон раздраженно, — но если приговоренный попросит отпустить его на свободу? Просьба просьбе рознь. Лена, ты говоришь о совершенно невозможных вещах! Дать сигарету? Кофе? Водки?

— Разве тебе трудно?

— Не то слово!

«Меня легко стошнит, — подумал Антон. — Ты ничего не почувствуешь, а мне в блевотине с мертвечиной лежать? Фу, гадость! Она бы еще вместе с гробом заявилась и предложила вдвоем бочком устроиться!»

— Буду каждый день приходить!

Антон не испытывал острого раскаяния, которым обычно терзаются люди, ставшие виновниками самоубийства. Он слишком часто видел покойников, чтобы их жалеть. Лена поступила глупо, но это был ее выбор. А теперь угрожает:

— И просить, просить тебя!

— Только этого не хватало!

Антон выскочил в коридор и закричал:

— Мама! Папа! Где вы? Заберите от меня эту самоубийцу!

Родители не показывались. Антон забаррикадировался в большой комнате, воткнув в ручку двери зонтик-трость. Свалился на диван, через несколько минут почувствовал рядом кукольно-ватное тело. Так и есть! Приперлась! Антон вскочил с проклятиями.

Он ругался, Лена канючила. Он просил, и она просила. Он ее — уйти подобру-поздорову, она его — подарить одну ночь. Битых три часа длилась дискуссия. Антон уже не стеснялся в выражениях, которые, впрочем, звучали нелепо.

— Убил бы тебя!

— Поздно, — резонно отвечала Лена.

— Чтоб ты пропала!

— Уже.

Антон сначала носился по квартире, потом еле плелся из комнаты на кухню и обратно. Лена не отставала, намертво (вот уж точное слово!) приклеилась. Он выставлял ее за дверь, запирал в ванной, на балкон в сердцах вытолкнул. Но Лена как черт из табакерки появлялась снова и снова.

В конце концов, очумелый, отупевший и обессиленный Антон упал на тахту, откатился в угол, стараясь как можно сильнее втиснуться в ложбинку между стеной и матрасом, накрыл голову подушкой. И тут же почувствовал, как к его спине, ногам прижались другие подушки, не в пример первой, настоящей, отвратительные. Лена что-то шептала, тихо смеялась.

«Вурдалачка! Кикимора! Нечистая сила! — мысленно обзывал ее Антон. — За что мне такая напасть? Надо заснуть! Меня не тошнит! Не тошнит! Желудок, сиди на месте, не выпрыгивай! Мне хорошо! Куда уж лучше! Спать! Всем спать!»

Сны Антону снились редко и никогда — фантазийные. Только цитаты из недавнего или давнего прошлого: кадры из фильма, увиденного накануне, или сцены вроде сдачи экзамена по чужой шпаргалке.

Нынче сон был кинематографический. Фильм «Вий», Панночка (с лицом отдаленно напоминающим Ленино), стоя в гробу, растопырив руки, летала по церкви и жутко выла.

Первой мыслью проснувшегося Антона было: «Еще одна такая ночка, и о половом влечении будет забыто, начисто отрубит». Он нервно передернулся и повернул голову. Лены не было, подушка лежит рядом, не примята.

Ему решительно не хотелось становиться импотентом, как и иметь дело с виртуальными или в бозе почившими девушками.

Не только девушками, думал Антон, бреясь в ванной. Игры затянулись. Родители — это прекрасно. Но мама и папа давно умерли, отошли в мир иной. Будет лучше, если они там и останутся. Надо вернуться к нормальной жизни. Иначе дело кончится помешательством, на фоне которого импотенция покажется легким насморком. Хватит тимуровских героических поступков, хватит помогать умершим, то есть живым. «Вот! — Антон замер с бритвенным станком в руке. — Уже путаюсь! Нет, братцы мои! Наигрались, хватит!

С сегодняшнего дня живу нормальной человеческой жизнью. И никаких покойников!»

Он не знал, достаточно ли его желания, волевого усилия, чтобы прекратить связь с потусторонним. Где та кнопка, на которую нажать и выключить изображение на мониторе? Где бы она ни была, он ее найдет!

На работу, как обычно, Антон собирался явиться к одиннадцати. Но в девять раздался звонок: ты срочно нужен!

Оказалось, его вызывает ни много ни мало его святейшество ББГ. Зачем?

Неужели СПИД обнаружили? Только этого не хватало!

НЕУДАВШИЙСЯ РАЗГОВОР

Борису не хватило терпения ждать, пока на Скробова составят подробную разработку. Борис не был асом длительного тщательного планирования. Зато был мастером брать быка за рога, и никто из его рук еще не вырывался.

Бычок, который зашел в его кабинет, ничем особенным не выделялся. Тридцатилетний (35 по документам) хлюст, высокий, худощавый, в дорогом костюме, галстук стильный, ботинки тоже не за три копейки. Волнуется, но не паникует.

— Присаживайтесь! — Борис указал на кресло рядом со столом.

Точно в подтверждение его мысли про «без паники», Скробов не спеша расстегнул пуговицу на пиджаке (чтобы не помялся) и сел в кресло. На спинку не откинулся, но вполне вольготно расположился.

Борис молча смотрел на него. Молчал специально, хотел характером передавить, увидеть на лице Скробова беспокойство и трепет. Но Антон не трепетал. Несколько секунд также молча смотрел на ББГ, потом отвел взгляд и стал с любопытством рассматривать интерьер кабинета. Выходило, что и Борис — часть интерьера. Психологического прессинга не получилось.

— Ознакомьтесь! — ББГ протянул Антону несколько листков.

Он сразу узнал свое письмо в прокуратуру, но внимательно читал, выигрывая время. Как было? Письмо он стер, но могли в тот же день или на следующий достать из «корзины». Идиот! Расслабился, следы не уничтожил. Что было потом? Диск своего компьютера он форматировал два дня назад. Из отформатированного диска теоретически возможно выудить это письмо. Но требуется большой умелец, длительный доступ к диску и специальное оборудование. Если в данный момент не потрошат его машину, если у него будет несколько минут запустить программу «вайпинфо», которая на место прежней информации запишет нулики, то хрен они его поймают! Мысленно ругнувшись, Антон почувствовал отрыжку рыбьего жира и перевернул страницу. «Кто из наших может распотрошить диск? Только Стасик. А он болеет вторую неделю! Значит, здесь у них мимо. Рабочий компьютер не моя личная собственность. Почему я должен нести ответственность за уборщицу, которая, например, в ночи решила поделиться с прокуратурой своими сведениями? Не поймаете! Отпечатков пальцев сия информация не имеет».

— Можно подумать, — ухмыльнулся ББГ, — что ты это видишь в первый раз.

— Да, — покивал Антон и скорбную мину изобразил. — Жуткая история. Но я-то здесь при чем?

— Так ведь это ты писал!

— Маленькое уточнение: я или на моем компьютере? Уточняю — я это вижу в первый раз.

— Не хочешь колоться? Да и правильно. Мне-то на прокуратуру, насильника-проводника и его жертв — с высокой горки. Меня интересуешь ты.

— Польщен.

— Потому что! — Борису не понравилось, что его перебили. — По единственной причине: ты можешь общаться с покойниками.

— Простите, я не ослышался? — Антон умело сыграл изумление.

— Не ослышался. И не валяй передо мной ваньку!

— Ну-у-у! — протянул Антон и развел руками. — Это, знаете ли, из области эзотерики, а я специализируюсь на точной науке информатике.

Неизвестно, как бы повел себя Антон, случись этот разговор не после ночи, проведенной с покойной самоубийцей, не после твердого решения прекратить хиромантию. (Антон знал, что «хиромантия» обозначает гадание по руке. И напрасно! Ситуацию, в которую он влип, слово, по звучанию, описывало очень точно.) Да и сам этот разговор — лишнее свидетельство того, что он заигрался.

— Маскируешься? — ухмыльнулся Горлохватов. — Передо мной — напрасно. Я все про тебя знаю!

— А именно?

— Беседуешь с покойниками, а потом справедливость наводишь. Робин Гуд, Дон Кихот, мать твою ити!

Про мать ББГ вспомнил напрасно. Антон воспринял это как оскорбление своей мамы. На глазах у Бориса дурашливо-удивленная мина на лице Скробова сменилась на стальную маску.

— Борис Борисович! Я затрудняюсь дать оценку вашим словам. Скажу только, что в нашей стране отлично развита психиатрическая служба. А достижения мировой науки, которые, надеюсь, вам по карману, ушли далеко вперед.

«Пусть уволят меня, — думал Антон. — Что я, работу не найду? У меня семеро по лавкам не сидят. Главное — не расколоться!»

— Ты меня в дурдом, что ли, посылаешь? — вытаращил глаза Борис. — В умалишенные записал?

— Все под Богом ходим.

«Крепкий орешек! — мысленно усмехнулся Борис. — Даже интересно. Но я тебя с другой стороны. Куплю с потрохами, продашься и завопишь от восторга».

— Антон… — ББГ заглянул в бумажку, — Антон Ильич! Позвольте вам сделать предложение?

— Воля ваша.

— Как у вас, кстати, с иностранными языками?

— Сносно.

— Придется подучить. Итак. Речь идет об инсайдерской информации. Вы регистрируетесь на крупнейших мировых биржах. Вам сливают инсайдерскую информацию… Знаете, что это такое? Секретные сведения о внутренних изменениях в крупных компаниях. Мелочовку не берем. В упрощенном виде: вы узнаете о предстоящем поглощении фирмы «А» компанией «Б», я даю вам деньги, вы покупаете дешевые акции компании «Б», которые вскорости резко взлетят в цене. В натуре все выглядит немного сложнее. Сначала мы должны пустить в оборот мусорные, высокодоходные облигации и быстро их продать…

— Звучит как роман Драйзера «Финансист».

— Не читал. Но могу сказать: через месяц на вашем банковском счете будет десяток миллионов долларов, через год сотни миллионов. Как перспектива?

— Завораживает.

— Что и требовалось доказать!

— Одно маленькое замечание. Откуда я буду брать инсайдерскую информацию?

— Да от мертвых! Они к вам в очередь выстроятся!

— Борис Борисович! Мы снова вернулись к хиромантии. Повторяю: я к ней не имею ни малейшего отношения! Кстати, вы в курсе, что весь главный… офис, — Антон проговорил с заминкой, чтобы случайно «офис» не назвать «пенисом», — проверяют на СПИД?

Антон только хотел увести разговор в сторону, но Борис причину его заминки отлично понял и гневно вспыхнул. Тут, как назло, ожил интерком и голосом секретаря сообщал:

— Борис Борисович! Главный врач просит срочно соединить с вами.

Его дочь, Катю, наблюдали исключительно академики от медицины, педиатрии. Основной их задачей было следить, чтобы у девочки всегда был гемоглобин в норме. В этот момент Борис подумал именно о Кате и нажал кнопку.

— По вашему распоряжению, — голос главврача вибрировал от чинопочтительного волнения, — мы провели экспресс-анализы на ВИЧ-инфицированных, уже обнаружилось двое, в департаменте внешних связей и в кадровом управлении, оба мужчины.

Борис в досаде стукнул по кнопке кулаком, отключая доктора.

— Строго говоря, — задумчиво произнес Антон, — отечественная статистика показывает: могут заразить СПИДом в роддоме, а также в группе риска наркоманы и педики. О! Простите, Борис Борисович! Ничего личного!

Сначала он намекнул ему на короткий пенис! Советовал подлечиться в дурдоме! Потом обозвал педиком! Отказался от фантастических денег! Лицо у Бориса налилось кровью. Если бы он видел себя в эту минуту в зеркале, то вспомнил бы давнюю сцену, такое же апоплексически красное лицо начальника строительного управления, к которому пришел наниматься заместителем. Но Борис не помнил тех, кого подмял и уничтожил.

— Пошел вон! Щенок! — заорал Борис.

Антон встал, застегнул пиджак (на одну пуговицу, вторая у денди всегда расстегнута).

— Позвольте откланяться! — издевательски-шутливо склонил голову.

В спину ему неслись ругательства, незамысловатые и грубые.

* * *

Можно испытывать кураж, захмелеть, получив большие деньги. А можно испытать то же самое, отказавшись от них. Именно последнее удовольствие Антон сейчас и переживал. Он любил деньги, чего лукавить. И воспитавшие его родители почтительно относились к заработной плате. Но они пришли бы в страшное смятение, свались им в руки десятки миллионов. По давней традиции русские интеллигенты стыдились богатства. Сидеть на мешке золота, когда где-то умирают от голода дети, некультурно. О голодающих детях Африки Антон, конечно, не думал и от прибавки к жалованью не отказался бы. И с головной болью — лишними миллионами — как-нибудь справился. Но плата за богатство была недопустимой. Он точно знал — признайся он в необычных способностях, и жизнь его резко изменится. Захочется ли в новых обстоятельствах тех благ, что даруют деньги? Не уверен! Уже сейчас может сказать: никакой золотой дождь не окупит ночи, проведенной с девушкой-покойницей. А если они к нему пачками начнут ходить и пристраиваться под бок «просто полежать рядом»? Упаси господи!

Антон вернулся на рабочее место, включил компьютер и запустил нужные программы. Каждую минуту он ожидал сообщения об увольнении. Мысленно уговаривал себя: «Мальчик! Ты все сделал правильно. За исключением того, что не поставил крепкий пароль на доступ к файлам. Это мы сейчас исправим. Выгонят меня без выходного пособия или с оным?» Отказавшись от миллионов, Антон беспокоился о двух тысячах. До конца рабочего дня приказа о его увольнении так и не появилось.

* * *

Первым желанием Бориса, когда за Скробовым закрылась дверь, было отдать приказ на ликвидацию. Но что-то внутри протестовало. Убить Скробова означало признать свой проигрыш, причем на площадке, на которой только они двое могли играть. В том, что Скробов одного с ним поля ягода, Борис уже не сомневался. Скробов изображал удивление вопросами, но изображал театрально, отрепетированно. Он был заранее готов, просчитал ситуацию и собственную реакцию. С легкостью отказался от больших денег. Так бывает лишь в тех случаях, когда цена мала:

человек либо имеет столько же, либо еще больше собирается получить без посредников.

За многие годы Борис впервые встретил человека, который вызвал у него интерес, зацепил за живое. Если он не сломает Скробова через колено, то не будет себя уважать. Пусть живет. Скоро сам приползет, на карачках!

Антон и не подозревал, что обязан жизнью уязвленному самолюбию ББГ.

Затренькал сотовый телефон, номер которого знали только дочь и Алла.

— Папка! — радостно вопила Катя. — Спасибо! Я тебя обожаю! Я так счастлива!

— Ты где? — Борис улыбнулся.

— На конюшне. Тут Салли! Папочка, спасибо!

Борис выкупил любимую лошадь дочери из швейцарского пансиона. За кобылу заломили цену, как за конезавод. Катя скучала по лошадке, Катя получила лошадку. Дочь была единственным человеком, объектом, статьей расходов, на которую Борис не жалел денег и тратил их с размахом. Ему нравилось делать ей сюрпризы. Сейчас лошадь, потом дворец в Подмосковье на день рождения. В следующем году — дворец французский, потом британский, а потом… надо будет еще где-нибудь ей поместье отгрохать.

Катя поделилась своими планами: вымыть Салли, убрать в сеннике и, если тренер разрешит, покататься. Дочь трещала без умолку. Без нескольких дней восемнадцатилетняя девушка, прекрасно образованная, начитанная, спортивная, Катя оставалась, в сущности, ребенком.

— Алла с тобой? — спросил Борис.

— Конечно.

— Ну, играй!

— Папа! Я еще хотела тебя попросить…

— Давай!

— Тут котенок. Вообрази, я сидела на скамеечке, он запрыгнул мне на колени, свернулся калачиком и замурлыкал. Папочка, пожалуйста! Можно мне взять его домой? Алла не против, говорит, что кот проверит нашу квартиру на энергетику.

— Бери, — согласился Борис.

Катя очень любила животных. Но держать их в доме не было возможности. Борис виделся с покойником Харитоном Романовичем и прочими усопшими по вечерам, закрывшись в кабинете. Днем выкроить время на отлучки нереально. И как только к нему являлись мертвецы, животные начинали сходить с ума. Собаки дико выли, коты орали мерзкими голосами, носились по комнате или висли, как летучие мыши, на портьерах. Птички-попугайчики метались в клетках, хлопая крыльями и теряя перья. Даже рыбки в аквариуме начинали бешено кружить и через какое-то время всплывали брюхом кверху. Алла твердила, что в квартире плохая энергетика. Переезжали на новую квартиру, там все повторялось. Катя тащила в дом всякую тварь, которая сходила с ума. Они пять раз сменили жилье, правда каждый раз значительно улучшая его качество.

Он согласился на просьбу дочери, потому что отказать ей в чем-то выше его сил, но уже сожалел о слабости. Сегодня ему обязательно надо встретиться с Харитоном.

Когда Борис пришел домой, под ноги ему бросился здоровый полосатый котяра. Он терся о ноги Бориса, кружил восьмерками и вожделенно урчал.

— Это и есть котенок? Да в нем три нуда веса.

— Правда, хорошенький? — умилялась Катя. — А какой ласковый, видишь? Он всех безумно любит.

— Сомнительное достоинство.

— Для котика? Прелестное! Давай назовем его Тайгер? Он полосатый как тигр.

— Ты ведь уже решила.

— Да. Не обижаешься? Смотри, как он откликается. Тайгер, ко мне, миленький!

Кот послушно подошел, Катя схватила его на руки, стала тискать и целовать. В прихожую вышла Алла:

— Добрый вечер, Борис Борисович! Катя, отпусти кота! Мы еще не проверили его на болезни, и ты вся в кошачьей шерсти. Мы же в театр идем.

— Подумаешь, — беспечно отозвалась Катя, — другое платье надену, а это в химчистку. Ах ты, мой котик! Ах ты, мое золотце! Ты будешь себя хорошо вести, пока я не приду? Ты не будешь плакать? — приговаривала она по дороге в свою комнату.

Дочь и Алла уехали в театр. Борис зашел в кабинет, где уже расположился Харитон Романович. Тот успел произнести:

— Сегодня аудиенции дожидаются…

Раздался грохот, звон бьющегося стекла и дикий кошачий вопль.

Борис вышел из комнаты. Обезумевший кот опрокинул вазу с цветами. Шерсть на Тайгере стояла дыбом, и потому он заметно увеличился в объеме. Кот орал, прыгал по мебели, отталкиваясь сразу четырьмя лапами, совершал перевороты в воздухе, падал, вскакивал и снова носился.

— Ненавижу кошек! — сказал Харитон Романович, вышедший из кабинета вслед за Борей.

— Сгинь! Кто тебе разрешал ходить по квартире?

Борис снял пиджак, набросил его на пролетающего мимо кота, поймал. Куда его теперь?

— В мусоропровод, — подсказал Харитон.

— Заткнись!

— Тогда в стиральную машину, она герметично закрывается.

Этому совету Борис последовал. В большой комнате для хозяйственных нужд, вход в которую был из кухни, он затолкал кота в барабан стиральной машины и захлопнул дверцу. Не сдохнет за пару часов. Борис не видел, как за его спиной Харитон Романович, живодерски усмехаясь, нажал на кнопку центрифуги: «Быстрый отжим».

— Есть проблема, — сообщил Борис, когда они вернулись в кабинет.

— С землеотводом в Питере? Сейчас…

— Нет, с человеком, живым! — подчеркнул Борис. — Он, как я, общается с трупами.

— Не может быть! — всполошился Харитон (но одновременно обрадовался, заметил Боря, старикашка любит щекотание нервов). — Точно знаешь? Не может быть! Хотя… почему?

Харитон Романович ходил по комнате и ломал пальцы. Суставы на них щелкали бы, будь он живой.

— Вот именно! Почему не может быть второго, как я? Третьего, пятого, десятого?

— Не знаю! — истерично и в то же время театрально завопил старикашка. — Я что, Бог? Архангел?

— Так устрой мне встречу с Богом или архангелом!

— Кретин! О чем ты просишь!

— За «кретина» ответишь!

Случалось, и не раз, что Боря бил старикашку. Это было глупо, нелепо, бесполезно. Но давало выход Бориному отчаянию: я урод, с мертвяками разговариваю, без них не могу, и с ними тошно.

— Только не дерись! Не распускай руки! — Харитон Романович забился в кресло и съежился.

Хотя побои не доставляли ему вреда, он боялся их отчаянно. Зато потом долгое время был как шелковый, не ерничал и не обзывал Борю плохими словами.

— Антон Ильич Скробов. Тебе говорит о чем-нибудь это имя?

— Первый раз слышу. А с кем из… из наших он встречался?

— Было дело маньяка сексуального, проводника поездов…Да, да, знаю! До суда не дошло. Милейшего парня в тюрьме зэки порезали. Неужели выходит на контакт?

— Возможно, не он, а жертвы.

— Невинно убиенные — это не по нашей части, другой уровень.

— Ты, значит, не во все вхож?

— Юноша! Вы представляете себе, какое количество народа померло за историю цивилизаций? Миллиарды! Что ж мы, по-вашему, все друг с другом вась-вась? Поди, не горох в банке.

Иными словами, ты мне в этом деле не помощник? А если контингент Скробова окажется более интересным, чем мой? Например, мы займемся инсайдерскими делами? Чистая работа, никакой головной боли с производством, трудовыми коллективами и правительством. Стриги купоны и плюй в потолок. Харитон Романович явно нервничал, тряс коленом, грыз ногти — испугался.

— Поставлю вопрос по-другому, — гнул свое Боря. — Моя агентура — против Скробова. Если будет стычка, чья возьмет?

— Как ты себе это представляешь? Стенка на стенку души сражаются? Бред!

— Невозможно?

— Абсолютно. Тут даже не деревянные сабельки, не воздушные шарики, а ничто против ничего. Мы не властны действовать, пойми! Что-то реальное в реальности можешь сделать только ты, а мы — подсказать, направить, посоветовать. Но я очень сомневаюсь, что контингент Скробова может переплюнуть твой, Боренька!

— Ты все-таки разузнай, что можно. Переходим к текущим делам. Кто там первый? Пусть является.

* * *

Борис уже был в постели, когда вернулись из театра Катя и Алла. Дочь влетела в его спальню:

— Папа! Тайгер пропал! — и разразилась рыданиями.

Борис совсем забыл про кота, чтоб он сдох. Так, возможно, и случилось. Борис очень любил, когда Катя радовалась, и не признался бы даже самому себе, что в горе испытывает к ней еще большее умиление. Потому что только он мог ее утешить, убаюкать, снова сделать счастливой.

Он сидел возле ее кровати, Катя уже не плакала, но икала.

— Когда дверь открывали, он, наверное, и выскочил. Вазу разбил, испугался.

— Он нечаянно!

— Верю. Не переживай! Завтра объявим розыск, найдем твоего Тайгера. Если жив, он будет с тобой.

— А если умер?

— Хочешь, я в… на даче построю для твоей Салли конюшню? Еще можно завести козочку или как там его… барашка. Хоть полный скотный двор.

— Правда? Ой, папочка, какой ты добрый и хороший! Как я тебя люблю! А корову настоящую или… верблюда?

— Будет у тебя зоопарк! А сейчас спи.

Борис закрыл дверь Катиной спальни и пошел на кухню. Там стояла Алла, белее мела, с квадратными глазами:

— В сти… стиральной машине… такое…

— Знаю! Иди к себе. Кате ни слова.

Борис позвонил охранникам, чтобы приехали, забрали стиральную машину с кошмарным содержимым и выбросили.

ПОСЛЕ ПОЖАРА

Пришла беда и привела с собой подружек, — так назывался период невезения, в который вступил Антон. Вышел утром на улицу и обнаружил, что капот его автомобиля обнимает фонарный столб, зад авто тоже сплющен гармошкой. Мало того что кто-то ночью стукнул его машину, впечатал в столб, так они еще очистили бардачок. А там лежали бумаги по страховке. Без них страховая компания отказывается деньги выплачивать.

Приказ об увольнении Антона не появился, но выплату зарплаты ему прекратили. Деньги переводили на счет в банке. Пришел снимать, и, хотя день выплат миновал, у него на счете ноль, точнее — сто тридцать семь рублей, оставленные от предыдущей зарплаты.

Два дня носился по автомастерским, юридическим консультациям (хотел подать на страховщиков в суд), а на третий день новая напасть. В квартире выше над ним этажом случился пожар. Выгорело основательно, но перекрытия не рухнули. Зато отлично потрудились пожарные — так пролили квартиру, что Антона затопило. Вода хлестала из розеток, с потолка лил дождь пополам с побелкой, обои со стен упали, паркет вздыбился, мебель и вещи испорчены, основательно пострадал гардероб Антона. Прилично выглядело только то, в чем он ушел из дома.

Наутро пришел следователь. Антон думал — из-за пожара. Ничего подобного! Оказалось, в Первой градской больнице лежит пенсионер Сидоров, которого Антон якобы сбил три дня назад ночью, а потом врезался в столб и вообще был пьян вдрабадан. Антон выпил в тот вечер самую малость, и алиби у него имелось — сотрудница финансового управления Корпорации могла подтвердить, что провела вечер на одном диване с Антоном. Но она не стала этого делать, с возмущением отказывалась: у меня муж, не смейте меня позорить, я вас не знаю, ничего у нас не было, задержалась на работе, двадцать человек свидетели. «Раньше о муже надо было вспоминать!» — в сердцах брякнул Антон и пригрозил снять отпечатки пальцев, чем довел девушку до истерики. Сам же потом утешал, извинялся и обещал навсегда забыть об их романтическом свидании. Да и какие отпечатки пальцев в затопленной квартире?

С родителями он расстался. Ходил по разгромленной комнате, когда услышал за спиной причитания мамы:

— Ой, что наделали! Кошмар!

— Сыночек, — подал голос отец, — мы тут все приберем, но без ремонта не обойтись.

Антон не повернулся к ним, разговаривал, глядя в серую бетонную стенку, с которой упали обои.

— Спасибо! Ничего мне не нужно. И вообще… прошу вас больше… больше не приходить. Не обижайтесь! Я вас очень люблю… любил. И дело не только в вас. Пожалуйста, более никого с того света! Я живу на этом и хочу общаться только с живыми! Как нормальный человек. Извините!

«Пойдем, Света!» — услышал он голос отца и чуть не застонал от боли. Но даже тихие всхлипывания мамы не заставили его обернуться.

* * *

Антон поехал к сестре Татьяне занять денег. А там проблемы — почище его собственных.

По убеждению Антона, муж сестры Иван — отчаянный прохиндей. «Авантюристически настроенный», — более мягко характеризовала его мама Антона и Татьяны. В начале девяностых годов, в тяжелые голодные времена, Ваня как сыр в масле катался. Что-то покупал, что-то продавал, причем несуразное: соленые огурцы и бензин, цветной металл и женские колготки, гуманитарную помощь из Европы и китайские термосы. Он обналичивал, спекулировал валютой, давал кредиты, брал кредиты — словом, носился как угорелый. Татьяна сидела с детьми и была страшно горда тем, как муж ее обеспечивает.

К счастью, Татьяне хватило ума, когда Ваня, набравший высоту, стал со свистом с горы лететь (на рынок вышли акулы и мелкую рыбешку съели), часть денег припрятать, а потом открыть свое дело. По образованию Татьяна фармацевт, и бизнес ее — маленький цех по выпуску пищевой добавки, представляющей собой средство от утренней головной боли, проще говоря, опохмелочное снадобье, химический заменитель рассола. Основное содержимое средства витамины В, и С, аспирин и еще какой-то болеутоляющий препарат. Средство действительно помогало, было удобным в применении — высыпать порошок в стакан воды, размешать и медленно выпить, — стоило копейки и пользовалось спросом.

Ваня поначалу относился к бизнесу жены с большим скепсисом, но его собственные дела вскорости пришли в полный упадок. Слава богу, хоть жив остался и не угодил за решетку. Ване ничего не оставалось, как пойти в помощники жене. Назывался он громко — исполнительный директор, но реальной власти не имел. Помня ошибки молодости, Татьяна завиральные идеи мужа, как правило, давила на корню.

Сестра выглядела ужасно. Если бы Антон не отметил наличие живых и здоровых племянников, вполне упитанного Ивана, то решил бы, что Татьяна враз потеряла всю семью. Лицо у сестры опухло от слез. Они уже не лились, но Таня нервно вздрагивала, была вялой, апатичной, отупевшей.

— Успокоительными накачалась, — пояснил Иван.

Он тоже имел бледный вид, источал сильный запах спиртного, но был не пьян — не брало. Ваня рассказал Антону, что стряслось. Серия ударов-нокаутов. Во-первых, налоговая проверка. Вроде с проверяющими договорились, а потом им как шлея под хвост, выставили счета и штрафы, на мировую ни в какую идти не хотят. Во-вторых, комитет Минздрава по лекарствам. Много лет назад зарегистрировал пищевую добавку, а теперь говорят, что это, мол, никакая не пищевая добавка (раз содержит фармацевтические препараты), а лекарственное средство, которые вы не имели права выпускать, за что суд и астрономические штрафы. В-третьих, кредиторы. Татьяна долго не решалась, но все-таки взяла кредит под расширение производства. Сняли помещение, сделали ремонт, купили оборудование и материалы. А производство остановили санитарная и противопожарная инспекции — это в-четвертых. И в-пятых, нагрянули, насчитали сотню нарушений, вроде мешков с порошками витаминов на полу. А куда их еще ставить?

— Вот такая картина, — подвел итог Ваня.

— Дела… — покачал головой Антон. — Погодите! Давайте разбираться. Налоговая проверка. Вы что, налогов не платили?

— Платили, — тихо отозвалась Татьяна.

— Значит, правда на вашей стороне?

— Ты как с луны свалился! — возмутился Иван. — Кто же все платит? Тогда без штанов останешься. Это только декларируется поддержка малого бизнеса, а на практике…

— Погоди! — перебил Антон. — Все остальные претензии тоже законны и справедливы?

— Юридически да, — уныло подтвердила Таня.

— Хорошо, то есть очень плохо! Следующий вопрос: какие ближайшие и неотложные платы вам предстоят?

— Сто тысяч через три дня, — ответила сестра.

— Рублей?

— Каких рублей! — воскликнул Иван. — Зеленых, долларов! Но я что думаю? Продаем нашу машину, беру кредит под залог квартиры… а, нет! мы ведь уже ее заложили под первый кредит. Продаем хату! Вот! Сами переезжаем к Антону. Пустишь, надеюсь? И еще… не мог бы ты нам… ну, хотя бы машину продать? У тебя же тачка дорогая?

Антон был вынужден их разочаровать. Испытывал неловкость, словно сам разбил машину и испоганил квартиру. О том, что и на него заведено абсурдное, идиотское уголовное дело о наезде на пенсионера, говорить не стал, чтобы не добавлять печали.

— Сто тысяч, — пробормотал он. — Допустим, мы их найдем, хотя не представляю где, это решит проблему?

— Не решит, — покачала головой Таня. — Сто тысяч, потом сто пятьдесят, потом… мы оказались должны столько, сколько никогда не имели, не зарабатывали, в глаза не видели.

— Все ваш бизнес! — не удержался от упрека Антон. — Бизнесмены! Что бы вам не работать за зарплату? Хлеб наемного труженика скудным показался?

Таня и Иван молча посмотрели на него. И заплаканные глаза Татьянины, и пьяно-трезвые Ивана словно говорили: ты не поймешь!

«Танька на маму стала похожа, — подумал Антон. — Как давно сестра не видела нашу маму! А я — несколько дней назад. Танька бы никогда не выгнала родителей, живых или мертвых, а я…»

— Не время морали читать, — хмуро буркнул он и повинился: — Вырвалось, извините! Не со зла, от расстроенных чувств. Чем я могу вам, ребята, помочь?

— Сколько можешь занять? — спросила сестра. — Надо заткнуть рты пожарным и санэпидемнадзору. Две тысячи? Три?

— Долларов, — уточнил Иван.

Признаться, что сам приехал одалживаться, Антон не мог.

— Мне надо позвонить. — Он ушел в другую комнату.

Набрал номер домашнего телефона Сергея Афанасьева. Трубку взяла его жена Люся. Антон старался, чтобы голос не выдал его настроения, весело спросил:

— Говорят, вы теперь страшно богаты?

— Ой, правда здорово? Сорок тысяч! У нас никогда… а?., что?

Люся закрыла микрофон рукой, но Антон услышал, как она отвечает мужу, который, видно, махал на нее руками: «А разве он не знает? Что ты не предупредил?»

«Ну, Серега! — подумал Антон. — Секретчик! Постеснялся сказать, чтобы не вызывать зависть, не выглядеть капиталистом. Славно! Он мне точно займет».

— Алло! Люся! — позвал он. — На проводе попрошайки. Знаешь, когда кто-то стремительно богатеет, рядом обязательно оказывается народ с протянутой рукой. Люся, не откажите сирому и убогому! Займите десять тысяч!

— Десять? Занять? — переспросила она укоризненно.

И опять закрыла микрофон рукой, опять слышался какой-то спор, обмен упреками.

— Антон! — строго проговорила Люся. — Ты знаешь наши жилищные условия: в двухкомнатной квартире пять человек, мама тяжело больна.

И кошка внезапно окотилась, вспомнил Антон, как познакомился с Сергеем, чуть вслух не сказал.

— Мы внесли залог за новую квартиру, — продолжала Люся. — Пусть не внесли! — повысила голос и явно отвечала мужу. — Завтра внесем! Какая разница?

— Все ясно. Извини, что побеспокоил.

— Погоди, Антон, не обижайся!

— Да некогда мне обижаться, на паперть пора. Будьте здоровы! — И первым положил трубку.

Достал сотовый телефон и уставился на него. Ждал, что Серега перезвонит. Вправит жене мозги и перезвонит. Телефон молчал. Пришлось идти и разочаровывать ребят:

— Облом. Хотел перехватить, не получилось. Сам же я с работы уволенный. И беден как церковная мышь.

— Почему уволенный? — ахнула Таня. — За что?

— Склоки, подсидки, интриги.

— Гады! — Таня встрепенулась, апатии как не бывало. — Такие специалисты, как ты, на дороге не валяются!

— Верно, я вообще мало пью. Но сейчас бы не отказался.

— А кушать хочешь? Котлетки твои любимые, с чесночком?

— Разве в этом доме кормят? — дурашливо удивился Антон и еще раз подумал, что сестра очень похожа на маму.

Он уходил от Татьяны с подарком — комплектом постельного белья. В его собственном доме не осталось ни одной чистой простыни. Ехал в метро и ломал голову, как помочь сестре. Чуть не всплакнул, когда она, прощаясь, поцеловала его в щеку и прошептала на ухо:

— Если нас посадят, детей не бросишь? Неизвестно, кого первого посадят, чуть не вырвалось у Антона. Он легонько щелкнул сестру по носу:

— Не будь дурой!

* * *

У Антона мысли не мелькнуло, что все несчастья, обрушившиеся на него и семью сестры, — козни Горлохватова. Что его обложили, как волка флажками, оставив только один путь. От разговора с ББГ остался неприятный осадок, который бывает, когда твою тайну кто-то пытается вытащить на белый свет. Но потом навалилось столько бед, что Антон и думать забыл о ББГ. Два дня назад он получил служебную записку в конверте. «Передумаешь — позвони. Г.» и номер телефона. Антон расшифровал «Г.» как Галина, именно так звали верную жену-бухгалтершу. Она воспользовалась служебными каналами и прислала ему послание. Что, интересно, Антон должен передумать? Не приглашение ли это на новое свидание? Перебьется.

Возле подъезда прогуливалась покойная соседка Ирина Сергеевна. Поздоровалась и, не дожидаясь ответного приветствия, быстро заговорила:

— Пожар-то какой был! Только вот что тебе скажу, никакая это не проводка виновата, а самый настоящий поджог…

Антон не поздоровался, прошел мимо, не останавливаясь, не поворачивая головы, словно никакой Ирины Сергеевны не было. Ее и не было! Умерла? Лежи в могиле, нечего по улицам шляться!

Дома навалилась тоска. Ни одного сухого стула, диван тоже мокрый. Придется доставать из кладовки раскладушку, лучше бы у сестры остался. Нет, там обстановка стрессовая.

«А если Галина ошиблась? Хотела написать: „передумала — позвони“, но… Конечно, она передумала и согласна подтвердить мое алиби. У неверных жен совесть тоже имеется. Хоть одну проблему сброшу. Или это станет началом хорошего периода. Если беда не приходит одна, то почему бы и удаче в компании не заявиться? Куда я дел записку?»

Антон вывернул все карманы, нашел листочек, набрал номер. Ответил мужской голос, странно знакомый:

— Слушаю. Это кто?

«Дед Пихто!» — всегда хотелось ответить Антону на подобный вопрос. Но он молчал, прикидывал, как представиться мужу Галины.

— Скробов? — спросили на том конце.

Антон узнал голос. Горлохватов! Только его не хватало!

— Да, Борис Борисович! — пришлось сознаваться.

— Будь завтра дома, за тобой приедут.

ББГ отключился, Антон не успел слова вставить. Перезвонить? Сказать, что ошибся номером? Нелепо, детский сад!

Отчаянно хотелось сбежать. «Купить билет на самолет и улететь к теплому морю. На что купить? Да и Таньку не бросишь. Обдумаем ситуацию. Итак, Горлохватов. Не занять ли у него денег? Дядечка, одолжите миллиончик! Откуда ББГ стало известно про мои выдающиеся способности? Было письмо. Да, странное. Но сделать из него выводы, замешанные на чертовщине, мог только человек, который сам… допустим, не сам, но у него уже есть один чудик или рота паранормальных, которые благодаря покойникам деньжищи наваривают. Теперь меня рекрутируют в команду? Всегда мечтал! Нет, очень и очень сомнительно, чтобы такое прибыльное и необычное дело оставалось долго в тайне от всяких любителей сенсаций и писак. А я никогда ничего подобного не читал и не слышал, хотя долго искал. Могла информация исходить от меня? Нет! Да! Совсем забыл. Во-первых, говорил Лене, во-вторых, психологине по телефону. Лена преставилась, упокой ее душу! Покрепче упокой! Она никогда не заикалась, что знает кого-либо с моей работы. Психологиня могла меня вычислить? Как? Не будем ломать голову над техническими тонкостями. Примем за факт — вычислила и сдала Горлохватову. Как проверить?»

Антон взял записную книжку, перелистнул, нашел номер службы доверия и имя врача. Набрал номер и попросил соединить его с Еленой Петровной, если она сегодня дежурит.

— Я вас слушаю, — через некоторое время раздался в трубке голос. — Добрый вечер!

— Здравствуйте, Елена Петровна! Я бы хотел передать вам привет от Бориса Борисовича Горлохватова.

— Спасибо! Как он поживает?

Антон, не отвечая, нажал пальцем на рычаг, отключился.

Ларчик просто открывался! Ай да Горлохватов! До чего тяжела доля российского миллионера! Совсем мозги набекрень, коль поверил, что его сотрудник с тем светом якшается. До чего жажда богатства доводит! Все им мало! Хапают и хапают, не наедятся. Дьяволу душу продать готовы за лишний килограмм золота. То, что ББГ бил прямо в цель, принимать во внимание не следует. Могут нормальные люди с покойниками общаться? Не могут, и точка! А встретиться можно. Почему бы не поболтать с олигархом? И с паршивой овцы шерсти клок добывают, а тут целое стадо барашков в бумажках, и все в одном лице.

Психиатр Елена Петровна знать не знала Горлохватова. Ответила утвердительно, потому что в ее профессиональную задачу входило как можно дольше удерживать позвонившего на линии и по возможности не давать отрицательных ответов, которые добавляли негатива. Ведь звонили не жизнерадостные оптимисты, а стоящие на грани отчаяния несчастные и больные люди. Последний звонок сорвался, человек бросил трубку, номер его не успели засечь. Бывает.

Утром Антон, кое-как позавтракав, поймал себя на том, что ждет вестей, приглашения от ББГ. Это было унизительно.

— Стоять на задних лапках не собираюсь! — произнес Антон вслух.

И стал собирать вещи, чтобы отнести их в химчистку. Получилось два огромных пакета.

В химчистке он разыграл спектакль: мол, забыл дома кошелек, предоплату сделать не могу, но вы же меня знаете! Девушка-приемщица действительно давно знала Антона, посочувствовала ущербу от пожара, о котором вся округа наслышана. Против правил взяла вещи.

— Успею, после работы деньги занесу, — пообещал Антон и подумал: «Рано или поздно должен я их раздобыть!»

Пока же у него в кошельке гулял ветер, осталось в буквальном смысле на хлеб и соль. Антон вспомнил рекламу ломбарда у метро, решил снести туда часы. Время можно отслеживать и по дисплею сотового телефона. В ломбард стояла очередь. Люди, старые и молодые, плохо или сносно одетые — все имели печать неудачников на лице. Да и сам Антон чувствовал себя персонажем из романов Достоевского: еще хорохорится, еще надеется, а сам уже к старухе-процентщице тропку протоптал.

Антон вернулся домой и обнаружил там сестру, наводящую в квартире порядок. Помощь негаданная и приятная. Вместе обдирали с треском обои, решили заодно подготовиться к ремонту.

— Если мы к тебе переедем, — спросила Татьяна, — ты правда…

— Сестричка! Сии хоромы не только мое, но и твое родовое гнездо. Хоть сегодня заселяйтесь. Кстати, где твой муженек?

— Дачу срочно продает. Антош!

— А?

— Я тут шкафчик на кухне открыла… и сердце у меня, — всхлипнула Таня, — сжалось. Никогда не думала, что ты, как мама… чашки этажеркой складываешь… и пакеты полиэтиленовые стираешь… зачем? Можно новые купить…

— Не плачь! — обнял Антон сестру.

— Как они рано ушли! Мама и папа! Я часто думаю: вот жили бы сейчас, мы бы им все-все, пылинки бы сдували. Как несправедливо устроено, что родители уходят, когда еще сами отдают, а от детей ничего не получают.

— Им сейчас… неплохо… уверен, то есть я думаю. Отец кроссворды решает, трубку курит, а мама рядом с ним, что-нибудь на спицах вяжет…

— Какие кроссворды? — Таня отстранилась и вытерла ладошкой щеки. — Трубка и вязание на том свете? Скажешь тоже! Весной надо памятник на их могиле подправить и цветы посадить.

— Отец как-то вспомнил надпись на одном могильном камне. Дословно не помню, но что-то вроде: меня здесь нет, и я не прах.

— Ты это к чему? Увиливаешь? Как миленький перед Пасхой поедешь на кладбище.

— Конечно поеду.

— Живые должны заботиться о могилах умерших! — назидательно и твердо сказала Таня. — Память, не подкрепленная делами, заботой о клочке земли, в которой лежат умершие, — болтовня и фикция! Нашим родителям принадлежит — вдумайся! — маленький участок на планете. Если он бурьяном порастет…

— Не уговаривай, все понял!

— Антон, я еще тебя спросить хочу!

— Валяй.

— Почему ты не женишься?

— На ком?

— Вообще, — развела руками Таня. — Разве мало женщин и девушек?

— Много, — согласился Антон. — Я бы даже сказал, выбор настолько широк, что теряет смысл.

— Вот и возьми добрую, работящую девушку, красивую, здоровую, чтобы родила тебе хорошеньких деток…

— Уговорила.

— Что, женишься?

— Да.

— Когда? — растерялась Таня.

— В среду.

— В эту среду? — поразилась она.

— И в эту, и следующую, и через месяц… — хихикал Антон.

— Оболтус! — замахнулась Таня на брата тряпкой.

— Тебе не угодить! — увернулся Антон от шлепка. Зазвонил телефон. Водитель Горлохватова сообщил лаконично: «Я около вашего парадного. Жду!»

— На работу вызывают? — спросила Таня. — Иди, я сама управлюсь, потом Иван подойдет, мусор вынесет.

— Сестренка, сколько вам все-таки нужно бабок?

— Миллиончик не помешает, — усмехнулась Таня, чье отчаяние уже перешло в свою противоположность, в беспечность — будь что будет.

— Понял. Значит, я поехал за миллиончиком.

* * *

О семействе ББГ, естественно, ходили слухи, клубились сплетни. Про его жену, вечно в черном, бывшую монашку, говорили, будто обслугу она подбирает едва ли не среди глухонемых. То есть поварам, домработницам, охранникам рот без крайней надобности раскрывать не позволяется. Платят много, но требуют автоматизма как у роботов, и никаких личных отношений. Дочь свою (от первого вроде бы брака) Горлохватов держит взаперти, наверное, больная психически. С таким монстром, считали многие, поневоле с ума сойдешь и в ящик сыграешь.

Антон к сплетням не прислушивался. Но шофер, который его вез, точно подпадал под характеристику глухонемого по доброй воле. На вопрос Антона, куда они едут, буркнул что-то неразборчивое, вопрос — бронированный ли это «БМВ»? — вообще проигнорировал.

— Молчание — золото, — усмехнулся задетый Антон.

Они выехали за город, километров сорок двигались по Каширскому шоссе, потом свернули на боковую дорогу и скоро уткнулись в шлагбаум. Водитель опустил стекло со своей стороны, обменялся взглядами (без слов) с охранником (при автомате), и шлагбаум подняли.

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ ПРИНЦЕССЫ

Дорога, по которой они ехали к дому, была не асфальтированной, а насыпной. Ехали по немалым деньгам, по красной гранитной крошке. С обеих сторон дороги высажены голубые ели. Машина сделала полукруг вокруг фонтана и остановилась, Антон вышел и тихо присвистнул:

— Барокко-ро-ко-ко!

Сначала ему показалось, что дворец каким-то чудесным образом перенесся под Москву из средневековой Франции. Присмотрелся — никаких древностей, новодел. Но каков размах!

Поднялся по ступеням к входу, громадным резным дверям из светлого дуба. Там стоит человек (мажордом?) — точный слепок с немногословного водителя. Распахнул дверь, промолвил:

— Следуйте за мной.

Антон невольно затормозил в вестибюле, покрутил головой по сторонам. Каким вкусом надо обладать, как стремительно вырваться из грязи в князи, чтобы выстроить себе эти декорации к костюмированному фильму? Они здесь не в кринолинах и пижмах, случайно, разгуливают? Простите, сэр, я сегодня не в фраке!

У мажордома (дворецкого?) пиликнул телефон, он поднес трубку к уху:

— Понял, сейчас буду. — Повернулся к Антону: — Вам вверх по лестнице, направо, первый коридор, до конца, вас ждут в библиотеке.

Антону хотелось отвесить шутливый поклон, но он вовремя вспомнил, что с дворецкими не раскланиваются.

Устланная ковром, с желтыми (уж не золото ли?) металлическими перетяжками под ступеньками, лестница имела в ширину метров десять. На площадке (с античными статуями) она раздваивалась и двумя рукавами поднималась дальше вверх. Антон, как было предложено, пошел по правой стороне, оказался в анфиладе комнат. Гостиные, что ли? Одна, вторая, третья…

Было сказано про коридор и библиотеку (там наверняка муляжи старинных книг и рыцарские доспехи). Заблудился. Ни души, спросить некого. Вот, похоже, коридор. Тот ли?

В следующую минуту Антон споткнулся на ровном месте, чуть не растянулся, оторопело уставился на…

Да! Это была жаба, лягушка, зеленая, пухлая и невероятно большая. Сидела посреди коридора, слабо освещенного канделябрами на стенках, смотрела на него. Потом подпрыгнула, квакнула человеческим голосом и приземлилась на полметра ближе к Антону. Ему понадобились секунды, чтобы понять: перед ним субъект в маскарадном костюме, не галлюцинация и не бредовое видение. Но в следующие секунды на него обрушилось новое испытание.

Лягушка откинула маску, и за ней оказалось симпатичное девичье лицо.

— Извините! Я вас испугала?

— Дэ-э-э, мэ-э-э… — блеял Антон.

Та самая девушка! Курносая, пятачок, больная на голову аферистка. Только моложе. Когда она сидела в его комнате с младенцем, ей было… больше лет на… нет, не больше… Просто та (и она же) от материнства, женского опыта повзрослела, а в этой (и той же) девичьей беззаботности через край.

Антон не мечтал и не грезил о ней, потому что не умел этого делать. Но воспоминание о девушке, которая стояла сейчас перед ним, застряло в памяти, как птица, запертая в тесную клетку. Дверцу открыли, птичка вылетела. И хотя клетка стояла в темном чулане, откуда-то взялось небо, и восторг полета, и головокружительная высота.

«Сейчас закурлычу, — с ужасом подумал Антон, — или хуже того — начну токовать как тетерев».

— Испугались? — повторила девушка. — Вам плохо? Антон владел тысячью способами знакомства с женщинами, еще десять тысяч способов мог придумать, импровизируя по ходу дела. Но его умения вдруг полностью испарились. Он не знал, что сказать, как отлепить от нёба пересохший язык. Первый раз в жизни! В самый важный раз! Он чувствовал себя придурком, который впервые увидел существо противоположного пола, женщину, мгновенно влюбился, погиб, лишился речи, умственных и прочих способностей.

Оставалось только воспользоваться подсказкой, сыграть сердечный приступ. Как это делается? Предположим…

Он страдальчески нахмурился, закусил губу, прижал руки к груди, тихо застонал и жалобно попросил:

— Не могли бы вы дать мне воды?

Воды ему действительно хотелось, смочить горло, которое вдруг стало сухим и колким, как наждак.

Девушка подскочила к нему, шлепая ступнями-ластами, забралась под мышку, обхватила Антона за талию руками в перчатках лягушиных лапках.

— Сюда, пойдемте! Осторожно ступайте!

Она привела Антона в комнату — помесь детской, спальни и дамского будуара на сорока квадратных метрах. Обои, мебель бело-розовые в веселеньких розочках. Золота тоже предостаточно — на потолке, в обрамлении кровати-алькова, на гнутых ножках дивана и кушетки. В одном углу комнаты секретер со множеством ящичков, в другом — белый рояль, в третьем на стеллаже батарея кукол с фарфоровыми головами. Одетые в пышные наряды, кудрявые, разной величины, куклы напоминали замороженных девочек из позапрошлого века или персонажей мультфильма.

— Садитесь! Я сейчас!

Антон был аккуратно опущен на диван. Девушка сбросила перчатки-лапки, налила в стакан воды и протянула Антону. Он жадно выпил.

— У вас слабое сердце? — сочувственно спросила девушка.

— У меня сердце как у буйвола. Но не каждый день попадаются на пути царевны-лягушки. Никогда бы не подумал, что у них такие симпатичные лица при остальных болотных, — Антон показал рукой на пухлый лягушачий живот, — прелестях.

— Это же костюм! — рассмеялась девушка. — Я хотела папу и Аллу разыграть.

— Кто у нас папа?

— Борис Борисович Горлохватов.

— А-а-а! — только и мог произнести Антон.

— Алла? Моя мачеха. Она совершенно прекрасная. А папа мой добрый-добрый! Представляете, подарил мне этот дворец на день рождения. У меня сегодня день рождения!

— Поздравляю! Сколько же вам исполнилось?

— Целых восемнадцать!

«Внешне можно дать, — подумал Антон, — а по развитию мы еще в среднюю школу не поступили. Угораздило же меня втюриться в девушку по фамилии Горлохватова. В инфантильную принцессу и наследницу миллионов. Милая, лучше бы ты сироткой была!»

— Почему вы молчите?

— Любуюсь вами, — честно ответил Антон.

— Точнее, моим карнавальным костюмом! — Она крутанулась на месте, присела, разведя колени и поставив между ними на пол ладони — поза лягушки. — Правда, похоже? Я тренировалась.

— Лягушка, лягушка, как тебя зовут?

— Катя.

— Антон.

— А вы… — Девушка поднялась на ноги.

«Думает, не из обслуги ли новой я», — понял Антон.

— Здесь по приглашению вашего батюшки, — быстро сказал он.

— Гость?

Он развел руками: вроде того.

— Будете на нашем ужине? Я вас приглашаю.

— Весьма польщен.

— Хотите, я потом покажу вам дом? Вернее, сам дом… несколько… но рядом! Настоящий зверинец! Есть корова, козочка, лошадка моя любимая Салли, пони, еще три собаки, большая клетка с попугаями, и… и я хочу завести маленького медвежонка. Вот!

Она по-детски захлебывалась от восторга. Если бы обладательница дворца, единственная дочь олигарха сказала, что хочет аистов, потому что они детей приносят, это было бы в стиле ее речей и менталитета.

«Умственно отсталая? — думал Антон. — Пусть хоть трижды отсталая! Но как к ней подвалить? Катя, что вы делаете завтра вечером? — В куклы играю! — Не хотите ли со мной в кино сходить? — Папа не отпустит».

— Вы опять молчите! И смотрите на меня… знаете, вы очень странно на меня смотрите, как будто… я не могу сформулировать… как будто родственник. Между тем, кроме папы и Аллы, у меня никого нет. Как вы себя чувствуете?

— В американских фильмах меня всегда веселят моменты, когда по человеку проедет трактор или промчится стадо бизонов, валяется он едва живой, а какой-нибудь доброхот спрашивает, а ю о'кей, мол? С тобой все в порядке? Со мной все о'кей! Катя, мы с вами еще увидимся? Пожалуйста, давайте встретимся!

— Почему бы и нет? — пожала плечами. — Вот только не знаю, — хитро прищурилась, — в каком костюме мне в следующий раз предстать? Может, зайчиком нарядиться?

«Умалишенные чувства юмора не имеют, — с облегчением подумал Антон. — Психи не шутят. С девочкой все в порядке. Ее, наверное, как Маугли, изолировали от общества. Только вместо волчьей стаи были дворцы и золотые клетки. Отставание в развитии мы быстро поправим, дайте нам возможность и время».

— Катя! Вы уже большая! — серьезно ответил Антон. — Зайчики — это из детсадовских утренников. Вам подойдет наряд Спящей Красавицы.

— Договорились. Но не кажется ли вам, что всякая спящая девушка или просто молчащая — красавица? А бодрствуя, откроет рот — и уже не так прекрасна?

«Отлично! — мысленно восхитился Антон. — Про страшные диагнозы забыли».

— Нам есть что обсудить, — улыбнулся он и напомнил: — Вы обещали, что мы еще встретимся. С нетерпением буду ждать праздничный ужин. Ничего, что я не во фраке?

— Ничего! — улыбнулась Катя.

Она проводила Антона в коридор, который вел в библиотеку. Там все оказалось, как он и предполагал: шкафы под потолок, рыцарские доспехи, старинное оружие на стенах. Но Антона интерьер мало заботил. Поздоровался с ББГ, сел в предложенное кресло и не слышал, о чем хозяин говорит.

Встреча с Катей потрясла Антона. Он вспомнил фантастический роман, в котором обезвоженные герои жили на замкнутом цикле и брали влагу по трубочкам и сборникам пота с собственного тела. Если такого несчастного забросить в речку или в океан, с ним произойдет примерно то, что случилось с Антоном. Это была не влюбленность. Влюблялся он много раз, и физические ощущения повторялись: стеснение в груди, коловорот в паху, бьем копытом, несемся за лошадкой. Здесь же, с Катей, реакция произошла на клеточном, молекулярном уровне. Он вспомнил, как Лена говорила, что любит его каждой клеточкой. Понял, что она имела в виду, простил визит после смерти. И тут же забыл о Лене. Хотелось думать только о Кате, прекрасном лягушонке с носиком как у Пятачка. С Антоном что-то происходило, что-то в нем менялось, расцвечивалось.

«Я мечтаю! — с близким к ужасу восхищением понял он. — Вот как это бывает! Вижу! В цвете вижу картинки! Мы с Катей…»

* * *

Борис отнес потерянный вид Скробова к впечатлению, которое на того произвел дворец. Борис остался доволен собой. Он все рассчитал правильно — мальчик раздавлен, приполз на карачках. Не хотелось сюда привозить посторонних, но того стоило.

— Эй! — помахал Борис рукой перед лицом Скробова. — Ку-ку! Очнись! Я с кем разговариваю?

— Простите! — с трудом оторвался Антон от чудесных видений. — О чем вы говорили?

— О том, что ты должен всегда знать свое место, кто у нас главный. Кто у нас главный?

— Если можно, двумя абзацами выше, — попросил Антон.

— Какими абзацами? — не понял Борис.

— Что вы говорили раньше?

— Я говорил, — с редкой для него терпимостью и спокойствием принялся повторять Борис, — что ты и примкнувшие к тебе покойники должны…

— Простите! — снова извинился Антон, который не желал портить отношений с отцом любимой девушки. — Все, что вам донесла Елена Петровна, не более чем розыгрыш, возможно, не самая удачная шутка.

— Шутка? Кто такая Елена Петровна?

— Психолог, психиатр или нечто в этом роде. Борис Борисович! Я бы и рад вам помочь, так сказать, лишний миллиард в карман положить, но вы вдумайтесь! Какие покойники? Какая астральная с тем, извиняюсь, загробным миром связь? Мыслимо ли?

— Ты!.. Ты со мной… опять в кошки-мышки играть? — вспыхнул Борис.

Папаша побагровел, как бы удар не случился, подумал Антон. А и случился бы! Как бы славно все устроилось! Мы бы погоревали и зажили с Катей счастливо.

— Борис Борисович! Не волнуйтесь! Вам, наверное, вредно. Воды, что ли, попейте!

— Щенок! Сопля! Против кого прешь? (Против свекра? Тестя? Не силен в семейных терминах!)

— Думаешь, — продолжал кипятиться ББГ, — мне можно рожки строить? Тебе мало? Сестре твоей мало? Хочешь, чтобы твое хозяйство между ног отрезали и на подносе принесли? Чтобы ты видел: только я его обратно пришить позволю?!

— Погодите! — изменился в лице Антон. — Вы хотите сказать, что неприятности последних дней, мои и сестры, организованы вами?

Борис пожал плечами: а то кем же? Взял себя в руки, усмехаясь, спросил:

— Яйца отрезать тебе будем?

— Ваши манеры, — говорил Антон, лихорадочно думая о своем, — находятся в большом противоречии с интерьерами.

— Что?

— Вечер перестает быть томным, — вспомнил Антон фразу из популярного фильма.

Ему требовалось время, чтобы осмыслить ситуацию, которая была бы гораздо проще, не окажись Катя дочерью этой акулы капитализма. Впрочем, уже сейчас ясно, семейной идиллии не получится. Папаша в гости на блины к нам ходить не будет. О Кате подумаем потом (только о ней бы и мыслил), сейчас — как справиться с мерзавцем, который испортил им жизнь.

— Думаешь? Молчишь? — ухмыльнулся ББГ.

— Мыслю, потому и существую. Борис Борисович! Если я не ошибаюсь, в начале нашей теплой беседы вы вели речь о сделке. Всякий договор, как вам известно, сопряжен с условиями, выдвигаемыми сторонами. Так вот! Мое первое и серьезнейшее условие: преследования моей сестры немедленно прекращаются. О таких мелочах, как компенсация за разбитую машину, испорченную квартиру, ликвидация дутого уголовного дела, я уж и не говорю. Сумма возмещения морального ущерба пусть остается на вашей совести, если таковая имеется, — не удержался от сарказма Антон.

— А ты начинаешь работать под моим руководством?

— Я и пальцем не пошевелю, пока вы не выполните параграф первый.

— Смотрю на тебя и думаю: откуда столько наглости? Ты что же думаешь: твои сексуальным маньяком убитые бабы сильней моих мертвецов?

Второй раз в жизни Антон почувствовал шевеление волос на голове. Первый раз — когда осознал факт присутствия в его жизни загробных представителей. Всё вместе: встреча с Катей, раскрытие козней Горлохватова, его возможное общение с мертвыми — перегруз головы. Жесткий диск отказывается, не способен четко работать. В компьютерах так и происходит, а он привык мерить свой мозг на жесткий диск компьютера.

Антон демонстративно сложил руки на груди, отвернулся в сторону, смотрел на книжные шкафы, где покоились фолианты с золотым (как же не золотым!) тиснением на корешках.

Первым нарушил молчание Горлохватов:

— Ты должен встретиться… мы втроем встретимся… с одним… бывшим человеком. Дьявол! Сюда, сейчас позвать его не могу. Полно всякой живности, она взбесится.

«Любовь к животным — это у них семейное? — подумал Антон. — Почему „взбесится“? Стоп! Вопросов не задавать! Их очень много, и ответы могут быть некорректными».

— Ты остаешься здесь, — с видимым усилием постановил ББГ. — А завтра с Харитоном увидимся. Из комнаты, куда тебя определят, ни ногой! Понял?

— Свиданий, разговоров, договоров не будет, пока у моей сестры проблемы, — как заведенный повторил Антон.

Борису не понравилось, что Скробов говорит с тупым равнодушием. Держат человека двумя захватами: за глотку и за мошонку, — а он твердит про сестру.

— Распоряжусь, — вынужден был пообещать Борис. — Но ты, молокосос, крылья не распускай, чтобы ласты не склеить!

— Мило поговорили.

* * *

Катя обиделась на папу. Только заикнулась: пригласи на ужин гостя, как отец вспылил. Стал допытываться, откуда Кате об Антоне известно, приказал выгнать прислугу, которая оставляет чужого человека одного бродить по дому, велел Кате забыть об этом типе навсегда, чтобы даже речи о нем не было! Катя редко видела папу в подобном гневе, когда он бывал и меньше расстроен ее поведением, старалась исправиться, порадовать его. Но теперь вдруг обиделась. Она пригласила Антона (такой симпатичный, остроумный, смотрит странно, но приятно, не юноша, но и не дяденька, средне — молодой человек) на свой (!) день рождения, а ей запрещают. Как она теперь выглядит в глазах Антона?

Друзей у Кати никогда не было, папа говорил: «Зачем они нужны? Я прекрасно прожил жизнь без друзей». И Алла того же мнения: «Подруги всегда завистницы. На словах ангелы, а только зазеваешься — пнут, оттолкнут, захватят твое и будут злорадствовать. Нет подруг — нет и горя». В детстве Катя просила: родите мне братика или сестричку или возьмите в детдоме ничейного ребеночка. Папа мотал головой и предлагал новую дорогую игрушку. Алла пояснила: другого ребенка мы не сможем любить, как тебя, значит, он будет несчастлив. Ты хочешь, чтобы невинный ребенок страдал? Кошки, собаки и птички не приживались у них, сходили с ума, погибали. Алла говорила про отрицательную энергетику, но Катя втайне считала, что дело в ней, Кате, что-то в ней есть плохое и недоброе, раз животные гибнут. И старалась исправиться, быть очень-очень хорошей девочкой.

Свою «хорошесть» Катя могла демонстрировать только папе и Алле, контакты с прислугой не поощрялись. Своей главной задачей Катя считала создавать у папы и Аллы хорошее настроение, чтобы они улыбались и радовались. Больше всего они радовались, когда Катя болтала, шалила, дурачилась, как маленькая. Катя росла, развивалась и при этом оставалась маленьким шаловливым ребенком — как того желали родные.

Обычно во время ужина Катя теребила папу и Аллу глупыми или веселыми вопросами, рассказывала потешные истории — вела беседу, как массовик-затейник, с уклоном в детские проделки. Сегодня, во время праздничного ужина в честь ее совершеннолетия, обиженная Катя молчала.

Сияла люстра под потолком (две тонны бронзы и хрусталя), дубовый стол, покрытый белоснежной скатертью с ручными кружевами, уставлен позолоченными и серебряными блюдами с едой. Они втроем сидят в торце громадного стола, молча едят.

— Катя, тебе понравился папин подарок? — спросила Алла.

— Да, спасибо, папа!

— Твое здоровье, дочь! Поздравляем тебя! — Борис поднял фужер с шампанским.

Чокнулись, пригубили, поставили фужеры на стол, снова замолчали.

— Когда сюрприз? — тихо спросила Катю Алла, знавшая о маскарадном костюме.

Кате расхотелось наряжаться жабой.

— У меня болит голова, — сморщилась Катя. — С вашего позволения не буду дожидаться торта. Ладно? Пойду прилягу.

— Врача вызвать? — озабоченно поинтересовался Борис.

— Не надо. Выпью таблетку, посплю, и пройдет.

— Когда Катю последний раз смотрели доктора? — обратился Борис к Алле, когда дочь ушла.

За медицинское наблюдение дочери Борис платил большие деньги. Светила академики давно раскусили, что Горлохватова больше всего волнует состояние крови девушки, у которой отродясь не было малокровия. Поэтому светила первым делом совали бланк анализа: гемоглобин в норме.

— Неделю назад, — ответила Алла и отчиталась: — Гемоглобин сто пятнадцать. У Кати просто регулярные месячные недомогания.

Борис скривился. Как бы ему хотелось, чтобы в теле дочери никаких женских циклов не существовало! Пусть бы она оставалась стерильной и чистой, как ангел!

Аллу волновало другое. Московская квартира, загородный дом, теперь этот дворец… Чтобы все содержать в порядке, требовался большой штат прислуги. Чтобы прислуга хорошо работала, она должна находиться под постоянным контролем. Не говоря уже о хозяйственных проблемах, которые возникают каждый день. Все сваливалось на Аллу, ее оттирали от ребенка, от Кати. Между тем в экономки Алла никогда не нанималась, фиктивное замужество с Горлохватовым как подарок женской судьбы не рассматривала. Она, Алла, хотела только постоянно находиться рядом с Катей, жить ее проблемами, знать каждую мысль и отвечать на все вопросы ребенка.

— Борис Борисович! — нарушила молчание Алла. — Вы уволили дворецкого, между тем он человек в высшей степени ответственный, в прошлом работал заместителем директора крупного отеля по хозяйственной части. Он бы мог полностью взять на себя заботу об этом поместье.

— Ты же знаешь, я своих решений не меняю. Пусть уматывает, раз проштрафился.

— И все-таки я прошу…

— Уволен, и точка!

— Тогда рассмотрите вариант и о моем возможном увольнении.

— Что? Ты с этим официантом снюхалась?

— Нет, конечно! И не в нем дело. Тринадцать лет я живу в вашем доме, воспитываю Катю, ни о чем другом и не мечтаю. Но в последние годы все больше и больше времени мне приходится уделять заботам о ваших хоромах. Двадцать человек обслуживающего персонала, считая горничных, поваров, водителей и охранников. За ними нужен глаз. Почему мой? Я никогда не осмелюсь называть себя приемной матерью или мачехой Кати. Пусть гувернантка, воспитательница! Но мое, выбранное мной и вами, — подчеркнула Алла, — дело заботиться о девочке. Она в сложном переходном возрасте, как вы имели возможность сегодня увидеть. И вместо того, чтобы посвящать все время Кате, я вынуждена проверять счета кухарок, давать распоряжения дворникам, выслушивать скотников о том, сколько сена требуется корове и козе…

— Все понял. Что ты предлагаешь? Исключая: оставить типа, который пустил Скробова ходить по дому.

Кроме него, рекрутерское агентство предлагало еще одну кандидатуру, женщину. Не могу сказать, что дама мне понравилась, слишком вульгарная. Но определенно деловая, с хваткой, работала директором дома быта, коллектив держала в ежовых рукавицах, но не исключено, не чиста на руку…

— Фамилия?

— Ершова Амалия Робертовна.

— Завтра скажу, берем мы ее или нет. Твоя же забота — Катя, и только Катя. Ты правильно подняла этот разговор. Но больше не пытайся мне угрожать, шантажировать уходом. Поняла?

— Да, Борис Борисович! Спокойной ночи! — попрощалась Алла в спину поднявшегося из-за стола и что-то буркнувшего в ответ Горлохватова.

Она попросила принести ей чаю и тихо прошептала себе под нос: «Извращенец!»

Алла знала о привычке Бориса запираться в ванной, лежать там в одежде, стонать и подвывать. Извращенец! Все мужчины грязные похотливые подонки! И ее муж был таким. В первые годы после свадьбы носил на руках, а потом ушел к лучшей Аллиной подруге, которая презрительно бросила Алле в лицо: «Куриная слепота! Мы с ним первый раз переспали через неделю после вашей свадьбы!» Алла не хотела жить и годовалого сынишку не желала им оставить. Алла пребывала в каком-то мороке, наваждении, все чувства испарились, кроме ярого желания мести. Однажды на улице Алла взяла малыша на руки и пошла на красный свет светофора… Сын погиб, а она выжила. Первый раз очнулась после операций и услышала (или это было собственное внутреннее слово?): «Детоубийца!» Обида на мужа, сам он, подруга-разлучница — испарились. Осталось только — детоубийца! Второй раз покончить собой значило облегчить свою участь.

Служение Кате, милой веселой девочке, у которой умерла мать, а отец тяжелый и грубый человек, стало спасением. Не искуплением греха, которому не было прощения, но епитимьей. Чего лукавить, епитимьей радостной и приятной. Можно расстаться с лишним, но нельзя отринуть спасение. Алла почувствовала запоздалый страх, содрогнулась от ужаса: ведь Борис мог принять ее в пылу сказанное прошение об отставке.

Борис заглянул к дочери перед сном. Гордо обвел взглядом королевские апартаменты. В алькове на кровати, на кружевной подушке, под шелковым розовым одеялом лежала его девочка.

— Как твоя головка? — спросил он, подойдя.

— Спасибо, папа! Лучше. Очень спать хочется.

— Ну, спи! — поцеловал он дочь.

Уходя, невольно вздрогнул: в углу сидела батарея кукол с распахнутыми, в одну точку уставившимися глазами. Как умершие дети. Надо убрать, дизайнер перестарался.

Катя дождалась прихода Аллы, которая присела на кровать, задала те же вопросы, что и папа, спросила, не хочет Катенька, чтобы ей почитали на ночь.

— Спасибо! Но я уже сплю.

Еще один поцелуй и пожелание доброй ночи.

Дверь за Аллой закрылась, Катя выждала несколько минут, откинула одеяло и соскочила с кровати. У Кати был план. Надо только подождать, пока все уснут. Антона поселили в комнате для прислуги. Как стыдно!

УЗНИК В ЗАМКЕ

Его проводили на третий этаж и заперли в комнате с побеленными белой краской стенами, обставленной казенной дешевой мебелью: шкаф платяной, стол письменный, кресло, кровать. В правом углу дверь, за ней — душевая и туалет. Апартаменты определенно предназначены для прислуги, для черной кости. Роскошные гостевые комнаты Антону, выходит, не по чину, рылом не вышел. И на том спасибо Удаву, что за порог не выгнал. Благодарен без иронии, ведь сам желал бы находиться под одной крышей с Катей.

Несколько часов Антон просидел в кресле, блаженно улыбаясь, мечтая о Кате. Антон не анализировал свой разговор с Горлохватовым, потому что думать о Кате было гораздо приятнее. Антон ждал, когда его пригласят на праздничный ужин, тосты мысленно сочинял. Но никто за ним не пришел, и даже еды не принесли — ни объедков с барского стола, ни кормежки для прислуги.

После десяти вечера голодный Антон уже не улыбался, искал пути выхода из плена. Обследование темницы дало неутешительные результаты — никаких инструментов не обнаружилось. Да и найди Антон отвертки-крючки, вряд ли справился бы с замком, поскольку навыков работы с отмычками не имел.

Несколько раз Антону приходилось вскрывать дверь собственной квартиры (пока не поставил железную). Метод был чрезвычайно прост: поднял ногу, согнул в колене, резко распрямил и изо всех сил ударил пяткой в замок. С ним ничего не делается, но с третьей попытки деревянный наличник двери локально, в месте удара, разлетается на щепки, дверь распахивается. Наличник, естественно, потом надо ремонтировать. У этого метода есть единственный недостаток — слишком много шума.

Уменьшится ли звук, если обернуть ботинок одеялом? — размышлял Антон. Спуск из окна он отмел еще раньше. Внизу наверняка курсирует охрана с собаками. Да и как с улицы попасть обратно в дом? Ведь он твердо намерен разыскать комнату Кати и поговорить с ней.

Тук-тук. Катя? Это Антон. Вы не спите? Можно войти к вам на минутку?

А если спит? Если крик поднимет? Папу позовет? Сплошные вопросы.

В половине двенадцатого терпение Антона кончилось, он перевернул кресло, стал отдирать тканевую обивку. Вдруг на днище обнаружится стальная пластина, которую он сумеет отвинтить? Затем, используя пластину, попробует отжать язычок замка. Он почти закончил отдирать материю, когда раздался тихий стук в дверь.

Антон быстро поставил кресло в исходное положение, сел в него, сложил руки на груди, забросил ногу на ногу.

— Антон? Вы не спите? Это Катя. Можно войти? Он подскочил как ужаленный, рванул вперед, при этом забыв о скрещенных ногах, свалился, поднялся, в два шага допрыгнул до двери.

— Катя? Как славно!

— Я войду?

— Да, конечно, то есть… Случилась досадная неприятность, я захлопнул дверь, а ключ забыл попросить. («Так бы мне его и дали!»)

Антон не мог предстать перед Катей заложником — испугается, чего доброго.

— Где висят ключи, я знаю. Принести?

— Обязательно! Всенепременно! Я вас очень прошу! — Антон говорил, прижавшись носом и губами в дверной щели, поэтому голос его был невнятен, шепеляв, зато маскировалось бурное волнение.

— Сейчас! Я быстро!

Несколько минут, которые Катя отсутствовала, Антон пытался провести с пользой — утихомирить сердцебиение, унять волнение. Решил медленно сосчитать до ста, но числа вылетали автоматной очередью. Надо стих прочитать, из Пушкина, «Евгений Онегин» — мой дядя… наш дядя… как там про дядю? Проще! Идет бычок, шатается… Чего он шатается, пьяный, что ли? Пою песню, патриотическую. Антон хотел промурлыкать «По долинам и по взгорьям..», но поймал себя на том, что поет гимн «Боже, царя храни!», слов которого никогда не знал.

Катастрофа! Завал! Сейчас придет чудная девушка, а он будет экать и мэкать, как дебил. Срочно вспомнить веселые анекдоты! Ни один из анекдотов, которые лезли в голову, не годился для девичьих ушей.

«Успокоиться, расслабиться, — приказывал себе Антон. — Аутотренинг: я очень обаятельный и привлекательный мужчина. Какой к лешему обаятельный! Неврастеник! Эк меня разобрало!»

«Сел в кресло! — продолжал приказывать себе Антон. — Руки сложил на груди, нога на ногу, дышим глубоко и свободно. Не лопни!» — посоветовал он сам себе.

Раздался звук поворота ключа в замке, дверь приоткрылась, послышался Катин голос из-за нее:

— Вот и я.

Он встретил Катю, сидя в кресле, как самодовольный падишах. А она, точно рабыня-служанка, вкатила маленький сервировочный столик, бугристо накрытый салфетками. Встала рядом, сложив руки по швам. На ней был надет брючный костюм, ярко-желтый, разрисованный черными лопоухими зверюшками, не то Чебурашками, не то микки-маусами. На голове — корона, как у победительницы конкурса красоты.

— Я пришла, — покраснела от смущения Катя, — потому что вас пригласила, а… не получилось. Я верно оделась? Вот пижама. — Катя защипнула двумя пальцами брюки и развела в стороны. — Если царевна спящая, то не в купальнике же она почивает. Правильно? Диадема. — Катя пальцем другой руки ткнула в корону. — Настоящая, сотни бриллиантов. Стоит как самолет, папа подарил на шестнадцать лет. Я глупости говорю, да? Аэродром на голове получается. Ой, как все нелепо! Вы извините!

Она попятилась к двери. Антон испугался, ожил, вскочил, обогнал Катю, протянул руку:

— Ключ!

Девушка послушно вложила в его ладонь ключ. Антон закрыл дверь и убрал ключ в карман.

— Где вы его взяли?

— Стащила! — гордо ответила Катя.

— Умница! А может, вы и покушать что-нибудь захватили?

— Да! — обрадованно кивнула Катя.

Диадема сползла ей на лоб, Катя лихо, небрежным взмахом руки отправила сокровище назад на макушку. Взялась за край салфетки и жестом фокусника сдернула ее:

— Именинный торт, нетронутый. Вы любите сладкое?

— Обожаю!

— И шампанское! — Она сдернула вторую салфетку, которой была накрыта бутылка.

— Катя! Вы чудо!

Чудо-юдо? Подходит как второй вариант наименования спящей красавицы. А в детстве я думала, что чудо-юдо — это хороший еврей. Начнем пировать? Ой! — всплеснула руками, корона опять съехала, Катя толкнула ее назад. — Я забыла принести вилки, фужеры, и тарелки, и салфетки! Садовая голова! А ведь в пансионе получила высокую оценку на экзамене по сервировке стола. Правда, там был стол на пятьдесят персон, из которых пятеро принцы крови. Антон, вы…

— Не царских кровей, не переживайте и забудьте про этикет. Торт будем есть руками, а шампанское пить из горлышка.

— Как настоящие уличные алкоголики?

— Хотел бы я видеть, — усмехнулся Антон, рассматривая этикетку, — как алкаши распивают в подворотне «Мадам Клико».

Ему удалось аккуратно открыть бутылку, выпустить газ.

— Дорогая Катя! Поздравляю вас с днем рождения и желаю счастья в личной жизни! — Эти казенные слова точно соответствовали настроению Антона. Он бы только добавил: «в личной жизни со мной». — За вас! Пейте! — Антон протянул ей бутылку.

Катя улыбнулась, кивнула, поднесла бутылку к губам и чуть приподняла.

— Катя, когда пьешь газированные напитки из горла… — хотел предупредить Антон.

Не успел. Щеки у Кати раздулись, глаза испуганно выкатились, она опустила бутылку, еще секунду крепилась, а потом у нее изо рта, как из пульверизатора, под напряжением вырвался фонтан шампанского и окатил Антона.

— Какой ужас! — воскликнула Катя. — Извините! Схватила салфетку и стала промокать лицо и рубашку Антона.

— Мне страшно стыдно! — винилась девушка.

— Ничего, ничего, — успокаивал Антон. — Просто вы, наверное, давно не пили из горла.

Катя посмотрела на него недоуменно: вы шутите?

— Признаться, в жизни я выпила три глотка шампанского: на шестнадцать, семнадцать лет и вот сегодня. Папа не любит спиртного.

Замечание про папу Антон пропустил мимо ушей и стал объяснять методику: аккуратно, маленькими глоточками…

— За вас, Катя! — провозгласил он тост, отсалютовал бутылкой и приник к ней.

Первые несколько глотков успешно прокатились в пищевод, а со следующими что-то случилось — шампанское не глоталось и разбухало во рту стремительно. Как Антон ни крепился, но все-таки Катин «подвиг» повторил, даже голову не успел отвернуть, и забрызгал девушку основательно.

— Ура! — радовалась она, вытираясь второй салфеткой. — Справедливость восторжествовала! Мы друг друга взаимно вежливо оплевали с ног до головы!

«Милое начало романтического свидания!» — подумал Антон.

Они окончательно научились пить из горлышка, когда в бутылке осталось меньше половины. Ели руками торт, щеки измазали кремом и бисквитной крошкой.

Антону не приходилось напрягаться, развлекая Катю. Захмелевшая, она болтала без умолку, смеялась, дрыгала ногами. Рассказывала про папу, выстроившего этот дворец, в котором нет ни одной антикварной вещи. Папа знает, что старина высоко ценится, но рухлядь не любит, не доверяет ей, поэтому все скульптуры, картины, мебель — подделки, копии. Про лошадь Салли, такую послушную и умеющую — правда-правда — улыбаться. Про учебу в пансионе, где была одна классная дама, которая брила усы — настоящие, у нее под носом черные точки. Вот бедная! Лучше повеситься, чем каждый день бриться. Ой, вы же не повесились! И другие мужчины…

Катя облизывала пальцы, розовым язычком снимая с них крем. У Антона останавливалось дыхание.

— Определенно я вам кажусь глупым избалованным ребенком, — щебетала Катя. — Не возражайте! Разве я не слышу, что говорю? Но академически с моей головой все в порядке. Три языка в совершенстве, лингвистика и диссертация в перспективе, да и в математике никогда не отставала. Представьте, в детстве все арифметические действия у меня имели цвет, а числа как фигурки: единица — инвалид с палочкой, девятка — воздушный шарик… Что с вами? Глупо, да?

Катя всполошилась, потому что безоблачно счастливое лицо Антона вдруг переменилось. Он нахмурился.

«Потом разберусь с Серегой. Предатель!» Антон заставил себя улыбнуться и тут же забыл о Сергее.

— Попробовал представить логарифмическое уравнение с этой терминологий.

— Такая ерунда получится! — заверила Катя. — Антон, можно я задам вам нескромный вопрос?

— Да, если не боитесь получить нескромный ответ.

— Сколько вам лет?

— Тридцать три.

Антон почему-то сделал себя моложе на два года. Но и этот возраст поразил Катю.

— Так много? Мой папа всего на пять лет вас старше. Ой, я не то хотела сказать. Вы не старый! Папа — взрослый мужчина, а вы — молодой, как… как жених. Господи, что я несу! Антон, я опьянела?

— Нисколечки. Просто нам хорошо и весело вдвоем.

— Точно! Антон, у вас есть девушка? Или жена?

— Не женат. А девушка… была… одна, — соврал Антон. — Но погибла, несчастный случай.

— Как ее звали?

— Лена.

— Вы безумно горюете по Лене? — жалостливо вздохнула Катя. — Ах, как я вам сочувствую!

— Это все в прошлом.

— Правда? Антон, вы не обидитесь, если я скажу глупость? Вернее, если я буду говорить глупость, вы сразу меня остановите, ладно? Понимаете, вы так странно на меня смотрите! Не нахожу слов, чтобы описать, но внутри у меня, под кожей, — Катя поцарапала свой живот, — будто щекочет что-то. И еще вы часто останавливаете взгляд на моих губах, и вид у вас делается как у больного… нет, как на иконах с Богоматерью. Антон, я вовсе не Дева Мария! Вы хотите меня поцеловать? — спросила Катя и поразилась свой смелости, распахнула глаза, закусила кулачок, будто заткнула болтливый рот.

— Очень хочу! Более всего на свете я хочу вас поцеловать! — честно и серьезно ответил Антон.

Катя прыснула, хихикнула, а потом пьяно-смело махнула рукой:

— А давайте целоваться!

Встала с кресла, пересела на кровать к Антону, обняла его за шею, подставила губы, вытянув их трубочкой.

Антон усмехнулся, указательным пальцем мазнул снизу вверх по ее губам — не балуйся. Взял Катино лицо в ладони и стал легонько целовать. Намазанные кремом щеки скользили, крошки бисквита мешались на губах. Катя вдруг стала отвечать, целовать его в ответ.

— Читала, что поцелуи бывают сладкими, — отстранилась Катя и пьяно хихикнула, — но не до такой же степени! Или это кондитерские поцелуи?

Она упала спиной на подушку, захватила Антона за воротник сорочки и притянула к себе…

Когда-то давно, после крупой пьянки, Антон наутро обнаружил себя в постели с девушкой, с которой был едва знаком. Она тоже плохо помнила события прошлого вечера. Спросила: «Как я оказалась в твоей койке?» — «Пьяная женщина — легкая добыча», — не очень галантно ответил Антон. И получил в ответ справедливое заключение: «Пьяный мужик — вовсе не добыча».

Казалось бы, как он может сейчас вспоминать дела давно минувших дней? Он вспоминал намеренно, чтобы не поддаться влечению, не потерять волю, не торопить события. Легкая добыча сегодня завтра обернется пирровой победой.

Катя не ведала, что творит. Она маленькая, неопытная и пьяненькая. Ей нравилось целоваться, она упивается новыми ощущениями и не думает, чем они могут закончиться.

Из них двоих думать обязан Антон.

— Тебе пора! — прошептал он.

— Уже? — разочарованно скривилась Катя.

— Да!

Он взял ее за талию, тонкую, осиную, трепетную, и поставил на ноги. Повел Катю к двери, достал ключ, с трудом дрожащими руками попал в замок, открыл. Катя хныкала, как обиженный ребенок.

— Слушай меня внимательно! — велел Антон. — Завтра в три часа дня буду ждать тебя у памятника Пушкину. Знаешь, где это? На Тверской, перед кинотеатром. Ты обязательно придешь! Хорошо?

Катя хлопала ресницами, Антон повторял про памятник и три часа дня. С трудом остановился, как пластинку сорвал с проигрывателя. Прижал к себе Катю и поцеловал по-настоящему. Новая волна возбуждения (девятый вал!) обрушилась на него, утонул. Не дыша, не соображая, вытолкнул Катю за дверь. Точно на спасительную поверхность отправил с ускорением девушку, а сам остался погибать в затонувшей подлодке.

Он долго стоял под душем, не соображая, холодная или горячая вода на него льется. Закрутил кран, отдернул шторку, переступил через бортик, вышел. Полотенец не было, как собака отряхивался и высыхал. Смотрел на себя в зеркало и не узнавал — голый жизнерадостный идиот в крайней стадии эйфории.

Постельного белья также не имелось, только одеяло. Антон накрылся им, лег на голый матрас. Мечты о Кате подошли так близко, словно дали в руки книгу, сейчас он откроет первую страницу и будет долго-долго читать, наслаждаясь…

Тихое покашливание не дало мечтам состояться.

— Извините, пожалуйста! Антон рывком сел на кровати:

— Кто здесь?

— Я мама Кати.

— В смысле мачеха?

Было бы логично, если бы мачеха отследила Катю, пришла читать ему нотации или угрожать.

— Настоящая мама. Я умерла восемнадцать лет назад, через два часа после рождения девочки.

Ясно, — буркнул Антон. — Не хочется быть невежливым, но мною отказано в аудиенциях… — он запнулся, поняв, что взял недопустимо грубый тон, — даже своих родителей я попросил не являться. Извините!

— Только три минуты. Последние. Вы… ваше воображение… оно появилось, поэтому больше не получится… Что вы делаете?

— Хочу включить свет.

— Не надо! Вам будет не очень приятно меня видеть.

— Мать Кати не могла быть уродиной.

— Спасибо! Но мне восемнадцать лет, так и осталось, я в больничном халате, на вид беременная, потому что живот не успел опасть… Лучше в потемках.

— Как вас зовут?

— Лора.

— Чего вы от меня хотите?

— Антон! Ваши намерения по отношению к Кате серьезны?

— Абсолютно!

— Я имею в виду не женитьбу, а близость…

— Серьезны во всех аспектах.

— Верю, но ее отец никогда не допустит…

— А вам не кажется, что делать из нормальной девушки марионетку, игрушку, цирковую собачку — значит уродовать ее и тешить свои комплексы? — Антон не заметил, как повысил голос.

— Вы правы, — со вздохом ответила Лора, — но есть и другие обстоятельства. Борис удивительный, необыкновенной преданности и страсти человек…

— Странно было бы услышать от его жены другую характеристику. Она делает вам честь. Но замечательные качества Бориса Борисовича вряд ли когда-нибудь распространятся на меня.

— Никогда, — подтвердила Лора, — даже наоборот.

— О чем тогда речь?

— Кроме Бориса, есть еще… Как же объяснить? Ну, представьте! Отец Кати — человек с аномальными возможностями, вы тоже…

— Катя не наше общее дитя. Или вы переживаете о внуке? Правда, симпатичный парнишка?

Антон вспомнил пухлого жизнерадостного карапуза, которого Катя держала на руках в тот свой приход, когда он принял ее за аферистку. Захотелось убыстрить жизнь, не разбираясь, кто на каком свете, лишь бы скорее: он, Катя, сын и полнейшее счастье.

— Внука я не видела. Убедить вас не трогать Катю, очевидно, не получится.

— И не пытайтесь.

— Бориса… Бориса Борисовича вы совершенно не знаете…

— Может, передать чего? Спрашиваю по добротс душевной.

— Ваша доброта душевная никак не может повлиять на мое теперешнее положение. Но я на вашей стороне, Антон. Я хочу, чтобы моя дочь была счастлива, как бы тяжко ей ни пришлось потом расплачиваться. Я предаю мужа, который любит меня… до сих пор… Чтобы человеку было легко на том, на нашем, — уточнила Лора, — свете, о нем должны горевать живые, вспоминать в молитвах, оплакивать…

— Могилки украшать?

— И это тоже. Хотя моя собственная… не будем отвлекаться. Я говорю путано, но ведь я…

Антон отчетливо услышал горечь в голосе Лоры и словно увидел печальную усмешку на лице, очень похожем на Катино. Увидел закрытыми глазами, потому что повалился на подушку, отчаянно хотел спать.

— Я даже школы не закончила и выросла в трущобах. Если бы не Боря… Простите, отвлекаюсь. Передайте ему, что из множества прекрасных моментов больше всего мне дорог тот, что случился в больнице. Я почти умирала от воспаления легких. Он пришел, нарядился в белый халат, ругался, уцепился в спинку кровати, когда сестра ушла, он считал…

— Что делал?

— Считал, дважды два и так далее…

— На зайчиков и медвежат?

— Нет, это другое, не сравнивайте… Боря! Извините, Антон! Вы очень нетерпеливы и все время меня перебиваете.

— Смешно вы оговорились.

— Дорогой мой мальчик! Как бы я хотела… да вы засыпаете?

Антон пробурчал что-то невнятное.

— Обязательно посмотрите ее паспорт! Обязательно! Антон не услышал, он спал.

Ему снилась не Катя, а сказочный детский сад. Как будто он ребенок и попал в страну игрушек. Синее небо в кудрявых облаках, зеленая трава, цветущие деревья и кустарники, бегут ручейки, плещется вода в озерцах. Игрушек — до горизонта: машинки, кораблики, паровозы, конструкторы — все очень яркое и большое. Вместе с Антоном играют другие дети, никто ни с кем не ссорится, все радуются. Сердце колотится от счастья, от прекрасности друзей. Хочется всех любить, не взрослеть, остановить мгновение и в то же время не давать ему застынуть.

«Ты увидел свой рай», — проговорил чей-то тихий голос.

Часть четвертая

КАТЯ

ПРЕДЫСТОРИЯ

Кате было лет семь, когда она случайно подслушала разговор водителя и охранника. Почему-то в тот день Катя ехала одна в машине, без Аллы, сидела на заднем сиденье. То ли шофер, то ли охранник назвали ее папу Удавом. Испуганно оглянулись и увидели радостную улыбку девочки. Она посчитала, что папу похвалили. Потому что в любимом мультфильме по книжке Успенского был симпатичный печальный Удав, длину которого измеряли в мартышках и попугаях.

Но когда Катя спросила Аллу, знаешь ли ты, что моего папу называют Удавом, Алла переменилась в лице и стала выпытывать, от кого Катя услышала это прозвище. Катя честно призналась и спросила:

— Разве бывают плохие удавы?

Алла стала говорить, что людям часто дают прозвища по фамилии. Например, с ней, Аллой, в школе учился мальчик Грибов, его дразнили Мухомором.

— Гор-ло-хва-то-ва, — по слогам произнесла Катя свою фамилию. — При чем здесь удав?

— Считается, что удав, большая змея, хватает людей за горло и душит. Есть однокоренной глагол «удавить».

Алла всегда разговаривала с Катей, не подыскивая детских синонимов сложным словам, предпочитая объяснять, а не упрощать.

— Разве папа кого-нибудь душил? — удивилась Катя.

— Еще раз повторяю: дело в фамилии, которую люди неправильно трактуют, потому что Горлохватовы обозначает — берущие горлом, способные перекричать.

— Я очень громко могу кричать! — согласилась Катя. — Но ведь надо сказать всем, что они ошибаются! Мой папа хороший, правда?

Те охранник и водитель исчезли, никому Катя не смогла объяснить их заблуждений. Но в ее сознании прочно поселился образ папы — доброго Удава.

В зоопарках, в серпентариях она подолгу стояла перед стеклом, за которым на ветке лежал большой змей. Катя испытывала естественный человеческий страх и отвращение к этому созданию природы.

«Мой папа не такой, — успокаивала она себя мысленно. — Мой папа — добрый Удав, как в мультике».

ПОБЕГ

Катя проснулась с улыбкой: вчера случилось что-то очень хорошее. Папа подарил дворец. Папа думает, что она не знает о строительстве других дворцов. Сегодня привезут маленького медвежонка. Как его назвать? Вчера ночью я ходила…

Батюшки-светы! Что натворила! Заявилась ночью к молодому человеку, по возрасту вообще мужчине! В пижаме и при диадеме (не забыла похвастаться стоимостью украшения), принесла спиртное и на… на есть такое русское слово… наклюкалась! Господи, прости и помилуй! Спаси меня, царица небесная!

Катя не была религиозной, но сейчас от ужаса совершенного в голову лезли церковные штампы. Катя всегда твердо знала, что не станет продажной доступной женщиной. Но вела себя как… как… (Катя тихо завывала от отвращения к себе)… как шлюха!

Она отчетливо помнила два самых позорных момента: когда пересела к Антону на кровать, обняла его за шею, подставила губы, и второй — когда повалилась на спину и опять-таки заставила Антона себя целовать. Дура! Идиотка! Шлюха!

— Я не та-а-акая! — скулила Катя, уткнувшись в подушку.

Видела бы ее вчера классная дама из пансиона! В добавление к усам у той бы борода выросла! Сейчас Катя сама была готова до скончания жизни ходить с бородой, только бы зачеркнуть вчерашний позор.

Скрутило живот, затошнило, Катя поджала коленки к груди, упала на бок со стонами.

В комнату вошла Алла:

— Катя, девочка! Что с тобой? Отравилась, живот болит? Чем здесь пахнет? Будто… — Алле показалось, что несет алкогольным перегаром. Но такого не могло быть! — Чем подушка измазана? Господи, торт? Ты ночью ела торт?

— Угу!

— Сейчас промоем тебе желудок, вызовем врача, и весь день проведешь в постели.

— Нет! — вскочила на ноги Катя. — Мне уже лучше, совсем хорошо!

Если уложат в постель, она не встретится с Антоном, не извинится за свое ужасное поведение. Что он сейчас о ней думает? Как она посмотрит ему в глаза?

Какой позор! Может, лучше затаиться, никогда с Антоном более не видеться, обо всем забыть? Нет, надо отвечать за свои плохие дела. Объяснить Антону, что она не распутная, не гулящая, просто… нечаянно получилось.

Ее планы менялись каждую минуту. То Катя набиралась мужества перед разговором с Антоном, то позорно трусила и желала забыть о случившемся. И при этом еще требовалось сохранять перед Аллой здоровый невозмутимый вид.

Алла предпочла бы оставить Катю дома, а самой поехать на встречу с новой домоправительницей. Но Катя упорно твердила про магазин и горнолыжный костюм. Никакой спешки в его покупке не было, однако Катя вела себя так, словно покупка очередного комбинезона — ее давняя мечта. Девочка раскапризничалась, даже всплакнула, и Алла сдалась.

Приняв душ, Катя долго не могла выбрать, во что одеться. Все перемеряла, разбросала по комнате брюки, юбки, блузки, кофточки. Гардероб забит, а надеть нечего! В полном отчаянии (не голой же идти!) она натянула джинсы и тоненькую кашемировую водолазку.

После завтрака вернулась к себе в комнату и стала накладывать макияж. Получалось кошмарно! Трижды все смывала и красилась снова. В зеркале отражалось испуганное лицо, которое никакими ухищрениями нельзя исправить, только хуже сделаешь. А еще этот ужасный вздернутый нос, двумя дырочками вперед, как у поросенка! Его разве замаскируешь? Надо сделать пластическую операцию. Обязательно! Решено!

Алла опять заглянула в комнату, поторопила. Катя умылась очередной раз, нанесла на лицо тональный крем, слегка коснулась щек кисточкой с румянами, под бровями чуть-чуть мазнула белыми тенями, губы покрасила бесцветным блеском. Будь что будет!

* * *

Антон и Борис ехали в машине молча, ББГ на заднем сиденье, Антон рядом с водителем. Во внутреннем кармане куртки Антона покоилась бриллиантовая диадема. Сегодня утром обнаружил ее на полу и засунул в карман. Пришедшему за ним охраннику Антон ничего не сказал. Надеялся встретить Катю, проходя по дому, — не получилось. С другой стороны, диадема — повод для встречи, если Катя сегодня не придет к памятнику. Что будет, если у него найдут дорогую вещь, Антон предпочитал не думать. Он собирался украсть у ББГ нечто гораздо более серьезное, чем эта цацка.

Автомобиль въехал на охраняемую территорию жилого комплекса, выстроенного на берегу Москвы-реки, подкатил к подъезду. Борис вышел из машины и, не оборачиваясь, велел Антону:

— Иди за мной!

Они поднялись на лифте на десятый этаж, Борис открыл дверь. Вошли в квартиру. Не снимая пальто, Борис прошел в глубь помещения, распорядился, чтобы Антон подождал в гостиной. Очень хорошо. Антон тоже предпочитал оставаться в куртке с ворованной диадемой.

Борис зашел в кабинет, Харитон Романович уже ждал его. Борис снял пальто, бросил его на стул и нетерпеливо спросил:

— Выяснил насчет Скробова?

Увы! — развел руками Харитон. — Пусто! В результате длительных поисков обнаружен только один тип в Центральной Африке, практически сумасшедший. Порядочные покойники с ним дела иметь не могут.

— Плевать мне на негра!

— Совершенно справедливо, тем более что абориген глухонемой.

— Плохо работаешь! Как службу несешь? — злился Борис.

— Извините, ваше ублюдочное высочество! — издевательски склонился в поклоне Харитон Романович.

— Напрашиваешься?

— Отнюдь! — Старикашка поднял руки вверх. — Ты привел Скробова? — Опустил руки и потер в предвкушении. — Где он?

— Будет тебе сейчас очная ставка!

Борис вышел из кабинета, заглянул в гостиную, позвал Антона.

Они вместе вернулись в кабинет. Там никого не было.

— Ты где? — позвал Борис Харитона Романовича.

— Перед вами, — удивленно отозвался Антон, решив, что ББГ к нему обращается.

— Харитон, сучий потрох! Выходи!

Антон с интересом наблюдал, как ББГ матерился, звал какого-то «трупа недорезанного», багровел и брызгал слюной.

Борис захлебнулся ругательствами. Неужели опростоволосился? Дурака сыграл? Он повернулся к Антону с перекошенным от гнева лицом:

— Ты! Слизняк! Очки мне втирал! Ты покойников оживших не видел!

— Никогда не утверждал обратного, — напомнил Борис.

— Ясно! Пошел вон!

В глазах ББГ Антон отчетливо прочитал свой смертный приговор. То, что Горлохватов общается с покойниками, не удивило и не испугало Антона. Сам такой. Другое дело — стремление Горлохватова уничтожить всех, посвященных в его тайну.

«Признаем: желание естественное, но для меня совершенно неприемлемое. Не хочу быть раздавленным, как мошка, а потом являться к плохому дяде ББГ и упрекать: за что вы меня прикончили!»

— Борис Борисович! Давайте поговорим спокойно, — предложил Антон.

— Мне не о чем с тобой разговаривать. Убирайся!

— Ошибаетесь!

Антон без приглашения уселся на стул, Борис продолжал стоять.

— В ногах правды нет, — заметил Антон. — Поверьте, мне очень трудно сделать следующее чистосердечное признание, но некоторые обстоятельства заставляют. Да, грешен, я общался с покойниками.

— Врешь! Шкуру спасаешь.

— Не без того. Борис Борисович, я уполномочен передать вам привет от вашей умершей жены Лоры, простите, не знаю отчества.

— Врешь! — автоматически повторил Борис и рухнул в кресло.

— В качестве доказательства она просила напомнить о самом трогательном моменте… извините, деталей не помню, но что-то про больницу, воспаление легких, вы туда проникли в белом халате, уцепились за спинку кровати… и… считали — это практически цитата, дословно — таблицу умножения озвучивали. Вижу по вашему лицу, вам понятно, о чем речь.

— Когда? — просипел Борис. — Когда ты ее видел?

— Не далее как вчера.

— А сегодня Харитона не сумел?

— Увы! — развел рукам Антон. — Лора…

— Лариса Васильевна! — перебил Борис, внутренне поразившись тому, что никогда полного имени Лоры не произносилось… не дожила…

— Лариса Васильевна, — послушно подхватил Антон, — меня предупредила, что в связи с некоторыми событиями в моей жизни…

— Плевал я на твои события!

«Что меня полностью устраивает», — мысленно ответил Антон и продолжал:

— Чудесный дар мой растаял. Сгинул как сон, как утренний туман. Не скрою, сему факту я только рад. Поэтому вынужден отклонить ваше предложение о сотрудничестве, но…

— Что еще говорила Лора… Как она… вообще?

— Было темно, она попросила света не зажигать. Сказала, что в больничном халате и живот после родов не опал…

Антон впервые увидел в Горлохватове что-то нормальное, человеческое, слабость и страдание. Но времени на сочувствие у Антона не было, нужно развивать успех.

— Лариса Васильевна просила передать. Это вашей дочери касается.

— Что? — Глаза ББГ, секунду назад потерянные и печальные, вновь смотрели настороженно, прямо, жестко. — Что она просила?

— Катя… Я правильно помню, вашу дочь зовут Катя?

— Да.

— Она заслуживает лучшей участи, чем вы ей предрекаете. Дворцы, бриллианты и скотный двор не могут сделать счастливой нормальную девушку.

— Лора так и сказала?

— Только передаю ее слова, — врал Антон.

Он воспользовался ситуацией и от имени умершей Катиной мамы в пух и прах разбил хрустальный колпак, которым папа окружил девушку. Антон давил на то, что у Кати должно быть свое женское счастье, избранник, семья, дети, желательно много детей…

Борис ловил каждое слово, но плохо понимал смысл. Лора недовольна! Он так старался! Жизнь положил! А теперь оказывается, коту под хвост его усилия, отдавай Катю какому-нибудь прощелыге, который будет девочку…

— И что касается моей скромной персоны, — не забыл упомянуть Антон, — ваша жена убедительно просила не пороть горячку, не ломать дров, не совершать жестоких поступков. Кто знает, как жизнь повернется. С вашего позволения, откланиваюсь?

Борис не ответил. Антон поднялся и вышел из комнаты. Не чаял, что так легко сумеет вырваться из лап Горлохватова, повезло. Удав разнюнился и ослабил хватку.

* * *

Год назад Борису удаляли жировик на руке. Хирург сделал местную анестезию, предплечье омертвело, потеряло чувствительность. Теперь у него было такое ощущение, что заморозили все тело. Нервы отключились, вгоняй в него иголки, режь на куски — не почувствует. Только в голове болезненная пульсация: Лора недовольна, Лора обижается!

— Долго будешь истуканом сидеть? Десять минут в отключке! — донесся до Бориса голос Харитона Романовича, неизвестно когда и откуда появившегося.

— Ты слышал? — спросил Борис.

— Да. Ну и что? — пожал плечами старикашка.

— Он, Скробов, действительно мог видеться с покойниками. Это факт!

— Это факт истории, которая не должна нас заботить. Сейчас очень ответственный момент с землеотводами. Прошляпим — серьезно пострадает бизнес.

Харитон Романович, вначале крайне заинтересовавшийся Скробовым, теперь выказывал полнейшее к молодому человеку равнодушие. А Бориса в эту минуту бизнес не заботил.

— Что могло случиться со Скробовым, отчего он утратил свой дар?

— Откуда я знаю? Мог бы и сам спросить, Скробов готов был ответить. В каждом человеке есть художественные задатки, но не все становятся поэтами или живописцами. Даром внушения обладают многие, но не все превращаются в гипнотизеров.

— Не уходи в сторону.

— Я в теме, которая так не вовремя и глупо тебя интересует. Если задатки могут развиваться, возможен и обратный процесс при определенных обстоятельствах. Была потенция и вся кончилась.

— Он говорил об обстоятельствах, — вспомнил Борис. — Каких именно?

— Не имею понятия. Что-нибудь с воображением, грезами связано. Например, влюбился. Мечты прорезались, фантазии появились.

Того, что Скробов мог влюбиться в его дочь, Борис не допускал, как не допускал самого распрекрасного кандидата на Катины тело и душу. Наследник английского престола вздумает претендовать — фигу! Подавись своим престолом! Еще десяток лет, и мы так разбогатеем, что тебя в дворецкие не возьмем! Английского принца не рассматриваем, где уж тут прощелыге компьютерщику! Поэтому так ранило Бориса, что Лора не одобряет его действий.

— Кроме строительства, — вещал Харитон Романович, — у нас еще есть маленькая приставка на десяточек миллионов в год от рыбодобычи. Основной навар по крабам и лососевым, как ты знаешь, мы имеем на научных квотах, которые перекупали у ученых…

— Ты говорил, — перебил Борис, — если моя дочь… словом… станет женщиной… конкретно: что с ней будет?

— Какая ерунда тебя волнует, когда на кон поставлен бизнес!

— Засунь бизнес в свою мертвую задницу! И не смей называть мою дочь ерундой!

Борис подхватился и стал валтузить Харитона. Это было все равно что боксировать с подушкой. Только подушка не верещала бы, не ругалась и не просила о пощаде. Борис бил изо всех сил, Харитон, как исковерканная кукла, распластался по сиденью кресла. Взметнется ватная рука или нога, голова старикашки высунется — Борис их кулаком, кулаком! Но не было ответной упругости, костяшки пальцев не болели, мертвец — не человек. Было мерзко, противно, тошнотворно. Агрессивная энергия Бориса выплеснулась, но деться ей было некуда, опять втекла в Бориса, как гадости наелся, тухлой черной икры.

— Говори про мою дочь! — велел Борис, садясь в кресло.

Харитон Романович обиженно постанывал, хрюкал, ворчал, причитал и восстанавливался из комковатой массы.

— Ну почему никто из приличных воров в законе не оказался на твоем месте?

— Будешь отвечать на мои вопросы? Или принесу мясорубку и прокручу через нее.

— Как будто мне больно!

— Не пыли! Боль — ерунда, что на этом свете, что на том. Главное — лицо не потерять. Верно? Нести мясорубку?

— Чего ты хочешь? — захныкал по-стариковски Харитон Романович.

— Говори все, что знаешь про мою дочь.

— Да ничего конкретного! Ходят слухи… доверять слухам среди духов… Ой, в рифму получилось!

— Иду за мясорубкой!

— Иди! — вдруг осмелел Харитон Романович, сложил руки на груди. — Надоел! Метать бисер пред свиньями, свиньей, — поправился старик, — самому терпеливому мертвецу надоест. Или мы говорим о бизнесе, проведем совещание с покойничками, или — беги, меняй подгузники у своей великовозрастной дочери. Торопись, пока ее прыткий молодой человек не…

Грубое слово, произнесенное стариком, словно подбросило Бориса, сжав кулаки, он ринулся вперед. Но Харитон мягко сполз под стол. Когда Борис туда заглянул, старикашки след простыл.

Нужно срочно ехать в офис. И привезти конкретное решение по квотам с рыбодобычеи, по землеотводу, которых у Бориса не было.

Антон беспрепятственно вышел на улицу. Он был доволен собой. По всем статьям вышел из схватки с ББГ победителем. Преследования сестры Татьяны прекратятся, склонять к сотрудничеству с мертвецами не станут, и дополнительный бонус: Горлохватов подготовлен к тому, что в жизни его дочери могут произойти изменения.

Предстоящее свидание с Катей приятно волновало Антона, он испытывал нетерпение, замешенное на страхе, — вдруг она не придет. Антон торопился, предстояло сделать много дел. Переодеться — значит получить одежду из химчистки — значит раздобыть деньги. Идти на свидание с пустыми карманами немыслимо, а у него даже сотовый телефон отключен за неуплату.

Пришлось первым делом ехать домой, садиться на телефон и обзванивать друзей, одалживаться. Два приятеля обещали по пятьсот долларов. Хватит ли на романтическое свидание? С любой другой девушкой — за глаза, но Катя — особая статья. Предстать пред ней нищим Антон не желал, а вот широкой щедрой натурой — обязательно.

Он позвонил сестре, туманно намекнул, что проблемы с их бизнесом разрешены, можно не беспокоиться. Татьяна потребовала подробностей, но Антон ловко перевел разговор:

— Кстати, как ты и просила, я женюсь.

— Сегодня вторник, — хмыкнула сестра, — с перевыполнением плана работаешь? Ведь в среду собирался, каждую среду, — напомнила она.

— Танька, я не шучу! Влюбился по уши и так хочу жениться, как…

— Как при поносе?

— Дурында! Я с тобой серьезно разговариваю, готовьте свадебный подарок.

— И давно ты девушку знаешь?

— Месяц назад видел… недолго, а намедни более пристально рассмотрел.

— Братик, ты не болен?

— Смертельно! Все, пока! Бегу лечиться!

— Стой! Не бросай трубку! Как девушку зовут?

— Катя. Правда, чудное имя?

— Главное — редкое. Сколько Кате лет, была раньше замужем, есть ли дети? — сыпались вопросы.

— Со вчерашнего дня совершеннолетняя, дети будут, исключительно от меня.

— Она об этом знает?

— Пока нет.

— Ясно! — хмыкнула Татьяна. — Ну, слава богу! Наконец и тебя разобрало, влюбился по-человечески. Жених!

— Впервые данное слово не терзает мой слух. Антон очень торопился, но все-таки не удержался и позвонил Сергею Афанасьеву:

— Здравствуй, чекист!

— Куда ты пропал? Ни на работе, ни дома… старик, такое дело…

— Все знаю: кто дал приказ меня допрашивать, задачки про зайчиков решать. По итогам премию получил? Как расценки повысились! Раньше тридцать сребреников предательство стоило.

— Ты прав, сподличал я, промолчал, но и со мной втемную играли. Прости меня, а? На душе кошки скребут, паршиво мне, хоть вешайся. Антон, извини! Проси что хочешь! Деньги нужны? Ты Люсю не слушай, сколько тебе надо? Куда подвезти? Я твой друг, товарищ, честно!

— Тамбовский волк тебе товарищ! — сказал Антон и не прощаясь бросил трубку.

Его кредиторы жили в разных концах Москвы. От них Антон помчался в химчистку, потом домой бриться, принимать душ. Подстригая на ногах ногти, щипчиками отхватил кусочек пальца. Кровь брызнула, точно вену перерезал. Прыгая на одной ноге, орошая кровью пол квартиры, долго искал (после Татьяниной уборки) аптечку. Кое-как перевязал палец, вымазался йодом, который решительно не хотел отмываться. Время поджимало, но Антон был еще в трусах — никак не мог выбрать, во что одеться. Надел джинсы, клетчатую рубашку и джемпер под горло. С обувью новый затырк. На улице валит снег, ранний, ноябрьский, а сугробы чуть не до колена. Не идти же на свидание к Кате в зимних сапожках! Туфли, мокасины? По снегу шествуя в мокасинах, он будет как заблудший индеец. В туфлях — как пижон или гость столицы, прилетевший с юга. Остаются бутсы-ботинки на толстой ребристой подошве. И современно, и стильно, а главное — молодежно. Только один недостаток: бутсы слегка велики, и, пока приспособишься в них ходить, спотыкаешься на каждом шагу.

Первый раз чуть не навернулся на пороге собственного дома, потом каждые триста метров Антон летел вперед, хватаясь за прохожих и останавливая падение. На гостя столицы или индейца он не походил, только на марсианина, прилетевшего на Землю в ботинках на свинцовой подошве.

Он стоял у памятника Пушкину. В идиотских бутсах, в грязных мокрых джинсах (растянулся-таки, выходя из метро), с непокрытой головой, запорошенный снегом. Катя, безусловно, не придет. Смешно надеяться! Кто он и кто она! Он стар, циничен, потрепан жизнью, беден и некрасив. Она — прелестное дитя. Кто сказал про «прелестное дитя»? Кажется, Пушкин. Антон посмотрел на памятник поэту: «Вам, Александр Сергеевич, ныне определенно легче, отмучались. Почему, кстати, не приходили, когда я с усопшими общался? Перекинулись бы парой слов, донжуанские списки сравнили. Гори они пропадом, все эти списки!»

Задрав голову, он мысленно разговаривал с поэтом, обещал, что не уйдет, составит ему компанию, будет стоять, пока не окаменеет, пока не засыплет его снегом, не прилетят голуби…

— Здравствуйте, Антон!

Он медленно опустил голову и увидел Катино лицо в обрамлении пушистого капюшона.

— Я пришла, чтобы перед вами извиниться, — мужественно начала Катя. — Мое поведение заслуживает…

— Катя! — только и смог выговорить Антон.

Обнял ее и прижал к себе. Диадема в кармане колола ребра, но Антон не чувствовал. Катя бормотала в его плечо что-то про свое плохое вчерашнее поведение. А он только повторял ее имя.

— Вы на меня не обижаетесь? — отстранилась Катя. — Не думаете обо мне плохо?

— Страшно обижаюсь! Вы не помните самого главного.

— Чего? — испуганно спросила Катя. — Что еще я натворила?

— Мы с тобой перешли на «ты».

— Разве?

— Абсолютно точно! — Антон поцеловал ее в нос. — Ах, какой славный у тебя пятачок!

— Издеваетесь? Я хочу сделать пластическую операцию…

— Ни в коем случае! Я тебе запрещаю!

Катя не задалась вопросом, кто он такой, чтобы запрещать, тихо забормотала.

— Что ты говоришь? — наклонил к ней ухо Антон. И она зашептала ему на ушко, как дети открывают свои страшные секреты:

— Если козявка, представляете? Ее же всем видно!

— Буду лично следить за твоими козявками! — пообещал Антон и снова поцеловал ее, нашел оправдание: — Про брудершафт знаешь? Поцеловались и перешли на «ты». Пока ты будешь выкать, я тебя буду брудершафить.

— Тогда я могу никогда и не сказать «ты», — вырвалось у Кати. — Ой! Извините! Извини!

Антон задохнулся от радости, не нашел слов, закашлялся. Оглянулся по сторонам, восстанавливая дыхание.

— Ты одна? Без охраны?

— Удрала от них! — гордо сообщила Катя. — Алле нужно было по делам, она со мной оставила двоих. Но только в третьем магазине был женский туалет с двумя выходами, это я в кино видела: женщины уходят от слежки или через туалет, или через примерочную. Потом остановила такси, приехала и вот… Вы правда меня не считаете…

Антон «в наказание» ее снова поцеловал.

— Ты! Ты! Ты! — «исправилась» радостно Катя. — Давайте… давай немного погуляем? Вы… ты не торопишься?

— Обязательно погуляем, — заверил Антон и повел ее к подземному переходу.

Метро, рассудил он, — лучшее место для ухода от погони.

Катя впервые оказалась в метро. Она крутила головой по сторонам, толчки снующих людей не злили ее. Наоборот, Кате нравилось в толпе. Интересно покупать проездной билетик, толкать его в щель турникета, заходить на большой эскалатор (в магазинах бывают только маленькие). Дочь миллионера вела себя как провинциалка, впервые спустившаяся в столичный метрополитен. Антону пришлось отвезти ее на «Площадь Революции», показать знаменитые согбенные статуи представителей разных профессий. Размером больше натуральных, с местами отполированными людскими прикосновениями до медной желтизны скульптуры привели Катю в восторг.

В вестибюле станции две группы иностранцев-туристов окружили экскурсоводов. В одной звучала немецкая речь, в другой — французская. Катя подходила к ним, прислушивалась, переводила Антону.

Для него метро было всегда только средством передвижения. Для Кати стало музеем, по которому можно кататься на поездах. Они рассматривали узорчатые полы на «Калужской» и «Белорусской», мозаичные и керамические панно на «Комсомольской», «Киевской» и «Таганской», цветные витражи на «Шаболовской» и «Новослободской», задирали голову на «Автозаводской» с ее грандиозной высотой и гигантским шагом колонн. Поднимались на поверхность и кружили в вестибюлях, по точному определению Кати, похожих на храмовые сооружения с мощными порталами и гулкой пустотой купольных пространств.

К изумлению Антона, Катя разбиралась в архитектуре и материалах. «Посмотри, — говорила она, — на лепнину кессонов и арок свода». Антон усвоил, что кессоны — это углубления в потолке или во внутренней поверхности арки. На «Автозаводской» Катя спросила дежурную по станции, показав на колонны: «Алтайский мрамор, его еще называют „ороктура“, правильно?» На «Новокузнецкой», выяснил Антон, использован ценный белый баландинский мрамор, да еще из цельных блоков, сложенных по правилам каменной кладки.

Теперь понятно, думал Антон, почему отец подарил ей помпадурский дворец. Со вкусом у них не блестяще, хотя на теоретическую подготовку не пожалуешься.

Катя тут же опровергла его мысли:

— Очень напоминает вкусы моего папы, у которого было тяжелое бедное детство. Та же боязнь пустых пространств, гипертрофия деталей, монументальная переизбыточность, неуклонное стремление использовать дорогие материалы. Чего только нет: гранит, мрамор, порфир, оникс, фарфор, майолика, о глазурованной плитке и говорить не приходится. А бронзовая арматура, а матовые плафоны! Музей! Одно слово — музей. Наше метро, — сделала Катя вывод, — самое наглядное проявление демократии. — Удивленному Антону пояснила: — В метро ездят не очень богатые люди, правильно? И под землей они оказываются во дворцах, а на поверхности, в автомобилях заперты, в пробках стоят богачи.

— Никогда бы не назвал отца народов большим демократом.

— Отец народов? Иисус Христос? Ты имеешь в виду катакомбы первых христиан?

— Честно говоря, имел в виду Сталина, который лично одобрял архитектуру первых станций.

— Большинство тиранов оставили после себя великие творения зодчества. Таковы факты истории, — произнесла умная девочка.

Ей захотелось посмотреть дизайн новых станций — продолжала буксовать архитектурная мысль или шагнула вперед.

Они три часа катались в метро. Четкого плана свидания с Катей у Антона не было, но он никак не предполагал провести его под землей.

В переполненных вагонах, под грохот колес Антон рассказывал на ухо Кате смешные истории. Она смеялась и, в свою очередь, что-то рассказывала ему. Он скрючивался от хохота. Им казалось, что едут они в полнейшем одиночестве.

На станции «Орехово» Катя обнаружила интересную композицию литых бронзовых скульптур. Антон тут был много раз, неподалеку жила Татьяна, но никогда не замечал творения скульптора Л. Берлина «Охрана природы», как значилось на табличке.

— Мне, наверное, пора, — грустно вздохнула Катя и посмотрела на свои изящные золотые часики. — Папа и Алла сходят с ума от волнения.

Антон безошибочно почувствовал, что Кате не хочется расставаться. Он не рассчитывал, что сегодняшнее свидание затянется, не приготовил места, где их отношения перешли бы в серьезную фазу (не везти же Катю в собственную квартиру, условно чистую — раз, где их легко вычислят — два). Но он выглядел бы полным идиотом, если бы не постарался развить успех.

Они поднялись на поверхность. Антон развернул к себе Катю и спросил, удерживая ее за плечи:

— Ты мне доверяешь?

— Конечно.

— Катя, подумай, не торопись с ответом. Вопрос: у меня была возможность… так сказать, воспользоваться твоей…

— Была, была! — легко подтвердила Катя.

— Я этого не сделал, хотя… не важно. Веришь, что я не сделаю ничего такого, что может обидеть или оскорбить тебя?

«С удовольствием бы снова на „вы“ перешла», — подумала Катя, но ничего не сказала, только кивнула.

— Ты уже взрослая девочка, — продолжал Антон. — Имеешь право собой распоряжаться, вплоть до замужества.

— Делаешь мне предложение? — хихикнула Катя.

«Делаю! Сто тысяч раз делаю!» — хотелось воскликнуть Антону, и он запнулся, понимая, как опасно торопить события.

Катя поняла по-своему:

— Ой, прости! Я все время неудачно шучу и постоянно извиняюсь.

— Мне кажется, — задумчиво произнес Антон, — ты вообще не в состоянии совершить поступка, который обидел бы или разозлил меня.

— Тогда я могу попросить покушать? Оглянись! Написано «Шаурма» — это из арабской кухни? Пойдем?

Антон привел Катю в забегаловку. Не в шикарный ресторан, не в уютное кафе, даже не в «Макдональдс» или «Мороженицу», а в настоящую пивнушку. Кате нравилось, она с удовольствием ела шаурму, запивала соком и «стреляла» глазами по сторонам — по забулдыгам с пивом и водкой, по пьяным лицам и заплеванным углам. В ее интересе был, конечно, элемент экзотического удовольствия аристократки, заглянувшей на дно. Но к большому удивлению Антона, было и радостное ликование, вроде возвращения на родину, к корням. Звучит абсурдно, но чувствует себя Катя здесь вполне естественно и свободно.

Ему не лез кусок в горло, он лихорадочно искал слова, которые продолжили бы прерванный разговор, убедили Катю провести с ним ночь.

На стене пивнушки висел плакат с томной девицей, протягивающей, как для поцелуя, руку, на пальце кольцо, бриллиант сверкает в нем, как бенгальский огонь…

— Чуть не забыл. У меня в кармане, — Антон похлопал себя по груди, — лежит твоя диадема.

— Зачем ты ее стащил?

— Чтобы иметь повод с тобой встретиться.

— Напрасно рисковал, да? Я примчалась безо всяких поводов.

— Катя, я приглашаю тебя на дачу. Там очень красиво и весело, мы будем сидеть у камина и рассказывать страшные сказки, — быстро заговорил Антон. — Если ты мне доверяешь… а ты мне веришь, правда? С тобой ничего не случится! Ты уже взрослая! Черт подери, почему ты должна оглядываться на отца и мачеху?

— Потому что они любят меня и волнуются.

— А мы им позвоним!

— Свой сотовый телефон я отключила. Как только включу, меня мгновенно засекут, — разумно заметила Катя.

— Но ты хочешь со мной поехать на дачу? — замер Антон.

Катя сморщилась, как от зубной боли, у Антона упало сердце, но следующие ее слова заставили сердце взлететь.

— Я все время думаю, что надо вести себя как хорошо воспитанная девушка. И у меня, кажется, ничего не получается! — с отчаянием произнесла Катя.

— Решено! Всю ответственность я беру на себя. Тебе не о чем беспокоиться. Ты находишься в безопасности, и тебе ничто не угрожает.

— Правда? — улыбнулась Катя. — Тогда… я вот подумала… если позвонить в московскую квартиру, а там никого нет, то можно наговорить на автоответчик, чтобы папа и Алла не беспокоились. Дай мне свой телефон!

— Батарейки сели, — приврал Антон. — Позвоним из автомата.

В кассах метрополитена Антон купил телефонную карточку для таксофонов. На ней было написано: «30 единиц».

— В каких единицах измеряют телефонный разговор? — спросила Катя.

Антон не знал, но ответил с умным видом:

— В грамм-децибеллах.

— А! Я думала, в калорий-метрах. Включился автоответчик, и Катя скороговоркой произнесла:

— Папа, Алла, со мной все в порядке, не волнуйтесь, буду завтра, целую, Катя.

Повесила трубку на рычаг, испугавшись своей смелости, с надеждой посмотрела на Антона.

— Хорошая девочка! — похвалил он и повторил: — Большая хорошая девочка!

Антон тоже сделал звонок — сестре, удостоверился, что дачу они не продали и ключ лежит на прежнем месте. Татьяна заговорила о том, что в их бизнесе началось какое-то обратное кино, как по мановению волшебной палочки… Антон не дослушал и быстро попрощался.

БАБУШКА В ПРИДАЧУ

Ему показалось, что утром его разбудил Катин взгляд. Она сидела возле кровати, полностью одетая, и требовательно смотрела на голого, едва прикрытого одеялом Антона.

Это была другая Катя. Постаревшая? Повзрослевшая? Опять другая!

Конечно, случившееся ночью событие в жизни девушки играет большую роль. Но, как диктовал опыт Антона, сие событие делает из мрамора глину, а не наоборот. Девушка становится покладистее, мягче, плаксивее и доверчивее. А вовсе не превращается в суровую классную даму. Катя же выглядела именно строгой училкой, озабоченной и хмурой.

— Проснулся? Наверное, хочешь позавтракать? Я пыталась что-нибудь приготовить. Но газовая плита не работает, пьезоэлементы сломались, очевидно.

Антон сообразил, что Катя видела только те плиты, которые зажигаются от пьезоэлементов или маленькой электрической искры. О том, что к горелке надо поднести спичку, Кате неведомо. Антон вскочил и бросился на кухню. Слава богу, все краны на плите выключены.

— Признаться, готовить совсем не умею, — раздался за спиной голос Кати.

Антон обернулся, подошел к ней, обнял, стал целовать шею (чтобы ночной запах изо рта не отвращал ее):

— Ты не хочешь чуть-чуть полежать со мной в кроватке?

Антон клянчил, как мальчишка, Катя отвечала по-взрослому трезво:

— Очень хочу, но сейчас не время.

Голый, возбужденный, на тесной дачной кухне он обнимал девушку, закованную в джинсы и свитер, и она не подавала признаков желания расстаться с одеждой.

Чтобы остудиться, Антон нагишом (соседей не наблюдалось) выскочил во двор, ухая и вскрикивая, растерся снегом. Вернулся в дом, вытерся полотенцем и стал одеваться.

Что он вчера сделал неправильно? Из кожи вон лез, чтобы Катю не испугать, не травмировать!

Приехали на такси, предварительно заскочив в магазин за продуктами. Дом холодный и стылый. Включили обогрев и пошли кататься с горки. Катя веселилась и радовалась так, что с ней случилась икота. Антону больше всего в катании с горы нравилось кувыркание с Катей у основания спуска.

Потом пришли домой, он накрыл стол, сидели у камина. Как договаривались, рассказывали страшные сказки. Катя трепетала от страха (от страха ли?), пришлось ее обнять, посадить себе на колени…

Он был очень терпелив, внимателен, нежен до приторности и осторожен. Он тысячу раз спросил «тебе не больно?». На тысячу первый Катя хихикнула:

— Так часто «тебе не больно?» меня спрашивал только дантист.

Антон ценил юмор, но секс и юмор несочетаемы. Если девушке весело, значит, ты не сумел довести ее до нужного состояния. И он утроил старания. Он уже знал: за терпение и осторожность ему воздастся сторицей — завтра и в каждый из дней последующей жизни.

Но наутро получил девушку непонятно серьезную, задумчивую, словно вместе с ласками передал ей многотрудный печальный жизненный опыт.

Катя взялась резать хлеб, Антон отобрал у нее нож — вместе с хлебом вполне могла отрезать и пальцы. Она ничего не умела делать по хозяйству — очнувшаяся от летаргического сна царевна.

— Когда мы поженимся, — сказал Антон притворно весело, в душе замирая, — первое время готовить буду я, но потом ты постепенно подключишься.

— Хорошо, — просто ответила Катя.

— Ты поняла, о чем я говорю? Мы с тобой поженимся!

— Конечно.

Вчерашняя Катя обязательно пошутила бы на тему: на обесчещенной девушке положено жениться. Катя сегодняшняя восприняла его предложение как само собой разумеющееся, сто раз слышанное. Она читала инструкцию на коробке с чаем и на банке с растворимым кофе:

— Знаю выражения: чай заваривают, а кофе варят. Здесь нет этих глаголов! Кофе надо кипятить?

— Не надо. Садись, ешь. Катя! Что произошло? Что тебя беспокоит? Почему ты вдруг переменилась?

Опустив голову, она ковыряла вилкой в тарелке с яичницей. Антон увидел, как в желто-белую массу закапали слезы.

— Катенька!

Антон вскочил, забрал у нее вилку, поднял Катю, сел на ее место, усадил девушку на колени. Эта поза стала для них уже привычной.

— Что с тобой? Почему ты плачешь? Я тебя обидел?

Нет! — Обняла его за шею. — Ты очень хороший, самый лучший! Хотя наверняка наврал, будто у тебя была только одна девушка. Но сейчас это не важно. Антон, твои родители живы?

— Умерли.

— И ты… ты бываешь на их могиле?

— Конечно.

— А я… я… ни разу… никогда! — рыдала Катя. — Никогда не была на маминой могиле! Мне в голову не приходило! Я ее не оплакивала, понимаешь? Родная дочь не оплакивала свою маму, чтобы… там… ей было легче…

— Тихо, тихо! — гладил ее Антон. — Успокойся, моя девочка! Мы обязательно съездим на кладбище (там сейчас снегу — крестов не видно), мы все сделаем, как ты хочешь. Катенька, ты ведь совсем не помнишь маму…

— Мы прожили вместе два часа, а потом она умерла… папа… он всегда… никогда… Я думала, мама как фея, понимаешь? Какая может быть у феи могила? Но мама была живым, нормальным человеком, о котором все забыли…

Катя рыдала, Антон ее успокаивал и думал о легком сдвиге по фазе на идее умершей мамы, который произошел у девушки из-за потери невинности. Но Катя не переставала удивлять его. Высморкалась в его платок, вытерла глаза и спросила:

— Ты мне поможешь? Это очень важно.

— Если тебе хочется лунного грунта, то я тут же отправляюсь угонять космический корабль.

Катя шутке не улыбнулась, кивнула и опять спросила:

— У тебя есть деньги?

— Немного.

— Надо много.

— Сколько и зачем?

— Антон! Очень-очень тебя прошу: не выпытывай, просто помогай. Я потом… может быть… Идея! Давай продадим диадему? Где это можно сделать?

— Недавно я посетил ломбард…

— Отлично! — Катя вскочила на ноги и нетерпеливо потребовала: — Завтракай! Ты обычно долго ешь? Не очень долго? А можешь побыстрее?

* * *

В электричке Катя спала. У Антона, который держал ее за плечи, затекли руки, но он старался не возиться. Катин сон не был спокойным и тихим, она хмурилась, напрягалась и точно вела с кем-то трудный разговор.

— Это какой вокзал? — спросила Катя на перроне.

— Ленинградский.

— А где Казанский?

— Напротив, через площадь.

— Хорошо, нам туда надо, но потом. Сначала — ломбард.

В такси Катя на минутку стала прежней, прижалась к нему, зашептала на ухо:

— Ты меня прости за эгоизм и недомолвки! Я тебя очень люблю… я тебя люблю как-то сразу и полностью, даже говорить об этом лишнее, мне кажется. Я обязательно научусь хорошо готовить! Вот увидишь! Я всего добиваюсь, как папа… — запнулась она. — Через месяц будешь иметь на ужин утку по-пекински, брокколи в кляре с пармезаном. Ты любишь итальянскую или китайскую кухню?

— Я люблю тебя.

— Я знаю.

Приемщица в ломбарде, покрутив в руках диадему, равнодушно сообщила, что за бижутерию больше тысячи рублей не дают. Антон не успел рта открыть, как Катя обозвала приемщицу «непрофессиональным служащим» и потребовала заведующего.

Через несколько минут они сидели в кабинете начальника ломбарда — пожилого лысоватого еврея, который рассматривал диадему через увеличительное стекло, надетое на глаз, как у часовщика.

— Вещь аутентичная, — нетерпеливо сказала Катя. — Она есть во всех каталогах амстердамского общества ювелиров, называется «Диадема Кати».

— И свидетельство, паспорт на нее у вас имеется?

— Естественно! Но мы не продаем вещь, а закладываем, поэтому документы отдавать не обязаны.

— Вы знаете стоимость диадемы?

— В данный момент нас с вами должен интересовать размер залога, а не стоимость «Диадемы Кати», правильно? Хотя ваша процентная ставка…

Антон переводил взгляд с Кати на заведующего ломбардом, которые обменивались воспрос-ответами. Это были переговоры о сделке между дельцами, и Катя не выглядела наивной простушкой, скорее — гранд-дамой, знающей себе и сдаваемой вещи цену. Катя держалась уверенно и жестко. От ста тысяч долларов залога, требование — немедленно и наличными, цена все-таки сползла до восьмидесяти тысяч, которые, клялся и божился ломбардщик, он только и мог предоставить в течение получаса.

— Милый, я устала! — повернулась Катя к Антону. — Давай согласимся на предложение Марка Израилевича?

Его, оказывается, зовут Марком Израилевичем! Антон упустил момент, когда они знакомились.

— Пожалуй! — многозначно согласился Антон.

Но внутренне он паниковал: столько деньжищ! Сейчас Марк Израилевич уйдет за дверь и вернется с киллерами, или с милицией, или с чемоданом фальшивых купюр. Словно подслушав его терзания, Катя великосветски улыбнулась Марку Израилевичу:

— Надеюсь, вы не станете делать глупостей? Мой муж, — она показала на Антона, — и мой папа, чью фамилию я не рискую озвучить, не любят…

— Кидал, — подсказал Антон.

Катя явно не знала этого слова, вскинула в удивлении брови, но быстро вернулась в образ аристократки и приказала Марку Израилевичу:

— Пока мы вас ждем, пусть нам заварят… сварят… словом, подадут кофе!

Ломбардщик выскользнул за дверь, через несколько минут им принесли на подносе чашки с дымящимся кофе.

Когда они снова остались одни, Антон вздохнул:

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

— Пока ты со мной, ничего мне не страшно.

— Я тебя очень люблю!

— Я тебя тоже!

Им бы говорить о любви, а они пересчитывали деньги, которые принес Марк Израилевич.

— Тестер! — велела Катя и показала на фломастер в стаканчике для карандашей на столе заведующего ломбардом.

Марк Израилевич покорно вынул тестер из стаканчика и протянул Кате. Антон изумленно наблюдал, как она веером раскладывала купюры и проводила полукругом по ним фломастером, оставляя коричневый след.

— На фальшивых, — пояснила Катя Антону, — окрасится в черный.

В доказательство мазнула по какой-то бумажке, и на ней остался черный след.

— В Америке у каждого кассира в магазине такая штучка. Просто и легко! — чиркала Катя по долларам.

Опасения Антона не подтвердились — денег было не с чемодан, а несколько пухлых конвертов, которые он засунул во внутренние карманы куртки. Пусть будут при нем. Если начнут грабить-стрелять, то его, а не Катю. Да и сделку они оформили по его паспорту. Теперь от него требовалось ни много ни мало — отдать через месяц восемьдесят тысяч, или диадема навечно останется у Марка Израилевича, который разберет ее на камушки и останется в большом наваре.

— Эх, жизнь пошла! — невольно усмехнулся Антон, когда они вышли на улицу. — То сестре миллиончик требуется, то невеста, — он запнулся, впервые произнеся непривычное слово, — тысячами швыряется.

— Мерой достоинства мужчины, — хмыкнула Катя, — служат претензии женщин, его окружающих.

— Действительно так думаешь? (Тебя ждет большое разочарование!)

— Только пытаюсь грубо льстить. Неудачно?

— Рай в шалаше — это я тебе точно обещаю.

— Согласна. А пока… нам нужен телефон. Ни твой, ни мой не подходят, искать таксофоны неудобно…

Антон повел Катю к салону связи. Хорошо было снова захватить инициативу в свои руки, не чувствовать себя статистом, как при Катином разговоре с ломбардщиком.

Неподалеку от салона Антон увидел того, кто ему требовался, — пропойцу, ковырявшегося в урнах, собирателя пивных бутылок.

— Мужик, твой паспорт! — строго потребовал Антон.

— Да я что?.. Я ничего… — заюлил алкаш, но паспорт вытащил и протянул.

— Стой здесь! Охраняй мою девушку, заработаешь сто рублей.

Антон вошел в салон связи. Там была небольшая очередь, он занервничал. На несколько минут и на двадцать метров отошел от Кати и почувствовал беспокойство, будто они были намагничены и всякая разлука болезненна.

Он купил популярный тарифный план, положил деньги на счет, вытащил из своего телефона сим-карту и вставил новую. Теперь юридически номер принадлежал алкашу, который что-то, Антон видел в окно, горячо Кате рассказывал.

Подходя к ним, Антон услышал обрывок Катиной речи:

— …грамматическая категория, звательная форма. Антон отдал мужику паспорт и сто рублей, велел гулять и спросил Катю, о чем они говорили.

— Дяденьке объяснила, что его лексический запас в основном состоит из сакральных и профанных инвективных вокатив.

— Чего-чего?

— Я тебе говорила, что хочу заниматься лингвистикой? Слово «сакральная» понятно? «Профанная» от латинского «профатио» — осквернение святынь, инвектива — разновидность сатиры, инвектива оратио — бранная речь.

— Он матерился, что ли?

— Да.

— Гад! — возмутился Антон, обернулся, сделал шаг назад. — Сейчас я этому вокативу глаз на ивективу натяну!

— Не надо! — остановила его Катя. — Не связывайся, у нас много дел.

— Между тем главным делом мы почти не занимаемся!

Антон увлек Катю в подворотню и стал целовать.

Влюбленным, особенно свежеиспеченным влюбленным, целоваться хочется всегда, везде и постоянно. Катя не была исключением. Но она первая, со вздохом сожаления, отстранилась — надо спешить.

Такси привезло их к Казанскому вокзалу. У прохожего Катя спросила дорогу к троллейбусному парку. Они колесили по задворкам и что-то искали. На вопрос Антона: «Что именно?» — Катя отвечала: «Сейчас, где-то здесь…»

Вышли к трущобам — собранным из деревянных и картонных коробок хибарам, укрытым обрывками целлофана. По сравнению с этими жилищами декорации пьесы Горького «На дне» выглядят барской усадьбой. Отсюда по прямой до площади трех вокзалов метров сто. Там сверкают витрины магазинов, проносятся импортные авто, ходят благополучные люди. А здесь — клоака, вонища, мрак. Обитатели — чернявые, женщины в платках и широких юбках, мужчины бородатые. С десяток ребятишек, есть совсем маленькие, даже груднички, Антон видел, как их кормят: маленькие черные обезьянки сосут сизую и тощую грудь. На улице градусов десять мороза, а над крышами хибар труб не видно. Как они не померзли? К теплотрассе прилипли, сообразил Антон. Каждая из халуп задней стеной имела большую трубу теплоцентрали.

Их окружили детишки, стали клянчить деньги. Подошел мужчина:

— Ищете кого?

— Кто вы? — невольно вырвалось у Антона.

— Мы цыгане люли, приехали летом из Узбекистана, — охотно ответил мужчина.

И он, и детишки, и женщины — все странно подрагивали, поводили плечами. Антон решил — из-за мороза, потом увидел, что они чешутся, и с ужасом сообразил — вши!

Цыган без вопросов рассказывал о том, как тяжело им живется, милиция оброк не получит — прогнать может или поджечь. Один раз подожгли, все сгорело… Он не просил денег, но по его молчаливому указу ребятня усилила просительный вой, подошли женщины и тоже стали просить милостыню.

«Что мы тут делаем? — думал Антон. — Сюрреализм какой-то! Зачем это нужно Кате? Ладно, в метро ей понравилось — первый раз простительно. Потом ужинать затащила в пивнушку, сегодня с матерщинником беседы вела. Не многовато ли острых ощущений для изнеженной девушки? Эта клоака — точно перебор. Голова у моей Кати забита массой академических знаний, но хлеб резать и чай заваривать она не умеет. И на грязненькое ее тянет?..»

Но, присмотревшись к Кате (он отбивался от ребятишек, осмелевших, дергающих его за куртку, шипел на них, как на настырных зверят), Антон увидел, что она держится с трудом, борется с отвращением и ужасом, близка к слезам. Катя о чем-то расспрашивала цыгана, о какой-то бабушке.

— Тут она, пойдемте! — Цыган подвел их к одной из хибар.

Набрав в легкие воздух, задержав дыхание, Катя нагнула голову и мужественно нырнула внутрь. Антону ничего не оставалось, как последовать за ней. Внутри смрад усилился, в нос ударил залп помойно-туалетной вонищи. Выпрямиться в полный рост было нельзя, стояли согнувшись. Когда глаза привыкли к сумраку, в конуре три на два метра они увидели у трубы теплоцентрали груду тряпья. Катя подошла к ней и стала разгребать. Под тряпками оказалась старуха.

— Бабушка, это ты? Бабушка Люба? — давилась слезами Катя.

— Уйди! Не пойду! Я вам деньги отдала, забрали, сволочи! — бормотала старуха.

— Врет про деньги. — Цыган вошел вслед за ними и присел на корточки. — Пожалели бабушку, приютили. А если помрет? Нам неприятности не нужны. По чистоте сердца помогли…

— Катя! Что происходит? — строго спросил Антон.

— Не понимаешь? — повернулась к нему дрожащим, заплаканным лицом. — Это моя бабушка, мать моей мамы, бабушка Люба.

«Ну и семейка, — оторопел Антон. — Горлохватов, — злился он молча, — ты редкая сволочь! Сам в золоте купаешься, а теща в бомжатнике подыхает. Скотина!»

— Антон, мы должны забрать ее отсюда.

— Конечно.

«А куда? Ко мне домой — опасно. Если Горлохватов не полный кретин, он уже вычислил, с кем убежала дочь. ББГ подлец, но не кретин, и на него работает служба ищеек. На дачу? Там нас обнаружить проще простого».

— Забирайте, пожалуйста! — не то позволил, не то попросил цыган. — Только нам за внимание причитается, не поскупитесь.

— Антон! — Катя взяла себя в руки и говорила почти спокойно. — Раздай деньги! Женщинам и детям, — подчеркнула она.

Цыган обрадовался. Катя не подозревала, что у них работают — побираются, воруют — только жен-шины и дети, а всю выручку отдают мужчинам. Антон вытащил сотню долларов и протянул цыгану, тот радостно улыбнулся, показав золотые коронки, и вывалился наружу.

Катя склонилась к старухе:

— Ты меня не узнаешь? Я твоя внучка, Катя. Бабушка, я за тобой пришла, пойдем домой?

Антон приблизился и тоже спросил:

— Вы можете идти?

Старуха ругалась, той самой сакрально просранной лексикой, Катю не узнавала, отбрыкивалась, когда внучка попыталась ее поднять.

— Если вы пойдете с нами, — предложил Антон, которого мутило от запахов и обстановки, — я вам дам выпить.

— Не врешь? — вполне разумно спросила бабушка Люба.

— Обещаю. Вставайте!

— Ноги проклятые, опухли, не держат. А ты, сыночек, принес бы мне, а? Хоть глоточек!

— Что же делать? — повернулась к нему растерянная Катя.

— Что, что! — раздраженно ответил Антон. — Нести! Бабуля, ну-ка взяла меня за шею, ножками перебираем, и к заветной бутылочке потопали.

Однажды он уже носил старуху — мать погибшего одноклассника. Та была чистенькой и легкой, эта воняла нестерпимо и весила сто пудов. Выволокли ее на воздух, рассмотрели лицо, коего, по сути, не было — опухшая от многолетнего пьянства физиономия в обрамлении клочьев седых волос, усыпанных гнидами.

Антон тащил старуху, которая едва перебирала ногами, к цивилизации, Катя пыталась помогать и все просила бабушку вспомнить ее, свою внучку. Антон думал о том, что в последнее время его жизнь стала напоминать дурное кино. Сейчас у него карманы забиты долларами, он волочет на себе бомжиху, которая родная бабушка его негаданной любви, девушки его мечты… сама девушка — чистое кино! — украденная дочь олигарха или мафиози, что одно и то же, папочка наверняка уже спустил на него всех собак.

У продуктовой палатки старуха забилась, затормозила, Антон чуть не свалился с ней на землю.

— Выпить! — потребовала бабуся и показала на витрину палатки с банками пива и алкогольных напитков.

Пришлось остановиться, купить ей пива. Прислонили старуху к стенке, отдыхая, она сползла на землю, причмокивая, как младенец с пустышкой, присосалась вожделенно к банке.

— Надо решить, куда нам ехать, — подал голос Антон. — Ко мне домой…

— Нет, — перебила Катя. — К тебе нельзя, и дача твоей сестры тоже не подходит, — повторила она его мысли.

— Попробуем снять гостиницу.

— Вряд ли туда нас пустят с бабушкой… в таком состоянии. У меня есть план.

— Великолепно! Мне нравится жить по твоим планам, сюрпризы не заставляют себя ждать.

— Злишься? Антон, очень признательна за помощь, — быстро заговорила Катя, — но если тебе трудно, если тебе не хочется…

— Мне очень хочется тебя поцеловать, но от меня, кажется, несет помойкой.

— Но ведь и от меня тоже!

Сидящая на земле старуха пила пиво, молодые люди целовались. Прохожие оглядывались на них и наверняка думали о падении нравственности.

— Бабушку простудим. — Антон с трудом оторвался от Катиных губ. — Излагай свой план.

Оказывается, у бабушки Любы была квартира, когда-то давно папа (Горлохватов) купил. Плохие дяди обманули старушку, дали немножко денег и выкинули на улицу. Но тех, кому они продали квартиру, тоже обманули, по документам хозяйкой остается бабушка Люба. Теперь нужно ни много ни мало восстановить справедливость, для чего поехать в Кузьминки, где квартира находится.

Они поймали такси, затолкали в него бабушку, сели сами. Через несколько минут водитель потребовал, чтобы вылезали, в салоне благоухало, как в люке канализации.

— Удваиваем плату, — пообещал Антон.

— В десять раз увеличиваем, — нетерпеливо перебила Катя. — Везите! Подумаешь, какой нежный! Деньги не пахнут.

И она снова повернулась к бабушке, гладила по лицу пьяное чудище, уговаривала вспомнить маму и ее, Катю. Бабушка поддакивала, но явно ничего не помнила, только просила еще налить.

За остаток дня Антон потерял столько энергии, нервных клеток и калорий, что хватило бы на три служебно-производственных кризиса.

В квартире действительно жили люди — армянская семья. Пугливые и настороженные, в дом пустили, выслушали историю с квартирной аферой, вызвонили по телефону продавца. Он вскорости явился — двухметровый шкаф с лысой башкой, тяжелой челюстью, перемалывающей жевательную резинку. Персонаж для кино, телесериала про бандитские нравы.

Переговоры вела Катя с тем же напором, деловым жестким тоном, каким разговаривала в ломбарде. Антон выступал прикрытием, бабуля (дремлющая на стуле) — свидетелем, и оба они — не более чем статисты. А Катя в очередной раз удивила Антона умением меняться резко и без актерских штучек, без кривлянья, точно в ней жило несколько натур, характеров на всякий случай жизни.

Первым отпал аферист-амбал. Он получил десять тысяч долларов, неизвестно за что, — столько, сколько заплатили ему армяне, и вернул бабушкины документы. На армянскую семью — отца, мать и пятилетнюю дочь — без слез нельзя было смотреть. На их лицах была написана безнадежность бесправных.

Катя, теперь добрая милая девушка, попеняла:

— Как же вы могли подумать, что в Москве можно купить двухкомнатную квартиру за такую маленькую сумму?

Ответом были слезы женщины и скрип зубов мужчины.

— Конечно, по справедливости, — говорила Катя, — деньги принадлежат вам. Пожалуйста, не плачьте! Вы их получите, даже больше… Мебель в квартире, она ваша? Дело в том, что у нас своей временно нет, но не спать же на полу. Итак: десять тысяч потерянных вами за квартиру и еще десять за обстановку. Согласны?

— За мебель хватит и пяти, — вдруг встрял Антон, сам не поняв, зачем торгуется.

— Да, да! — радостно воскликнула не верящая своему счастью женщина. — Хватит и пяти!

— Ай-я-яй! — покачала головой Катя, улыбаясь (добрая волшебница) женщине. — Как хозяйка дома, вы должны беречь каждую копейку! Антон! Пожалуйста (хныкающая капризуля)! Давай заплатим двадцать тысяч. Ну что, тебе жалко? Мне очень хочется!

— Как скажешь.

— Вот и прекрасно! — захлопала в ладоши Катя (ребенок выпросил игрушку). — Но у меня к вам просьба, даже две (королева деликатно просит об услуге, зная, что отказ немыслим). Не могли бы вы съехать прямо сегодня? Ведь вместе нам тесно будет. И пожалуйста! Оставьте нам моющие средства, хорошо?

«Господи! — думал Антон. — Как же я люблю ее! Это полдела. Вторая половина — она будет постоянно открываться мне с новой стороны, и я буду влюбляться все больше и больше. Пропал! Совсем пропал!»

— Спасибо! — тряс его за руку армянин. — Огромное спасибо! Я думал, что пропал! Совсем пропал!

— Пожалуйста! — ответил Антон, усмехнувшись совпадению.

Очнулась бабушка, завозилась, глаз не открыла, но пустила на пол лужу.

ОЖИДАНИЕ

Амалия Робертовна приступила к работе в качестве домоправительницы Горлохватовых в тяжелое для семьи время. У хозяев пропала дочь. Алла Петровна, жена Горлохватова (зовет его по имени-отчеству и на «вы»), резко устранилась от домашних забот (делайте что хотите и не задавайте мне вопросов), лежала на кровати в своей комнате одетая и смотрела в потолок в одну точку. Борис Борисович (интересный мужчина из породы хищных) в кабинете схоронился. Потом Горлохватовы быстро собрались и поехали в Москву — там на телефонном автоответчике было записано сообщение дочери. Амалия осталась полной хозяйкой и рьяно взялась за дело.

Днем, когда Амалию представляли Борису Борисовичу (об исчезновении дочери еще не было известно), он уставился на ее бюст, аж брови вверх полезли. Было отчего приходить в восторг. Грудь у Амалии — на троих подели, никто обиженным не останется. Да и весь облик домоправительницы говорил о темпераменте бешеном и страстях нешуточных. Среднего роста, она казалась высокой и мощной из-за крупных черт лица: больших глаз, пухлых, будто вывернутых губ, из-за крепких покатых плеч и мускулистой спины — удерживающей базы для огромного бюста. Амалия носила корсеты, чтобы поднять грудь и затянуть талию, от которой большим гитарным изгибом растекались бедра. Ножки у нее бутылочками, твердые, налитые, у щиколоток узкие. От природы брюнетка, Амалия красилась в яркий желтый цвет и пышно начесывала волосы. Ей исполнилось сорок пять, и выглядела она не «ягодкой опять», а богатой ягодной поляной.

Где эффектная внешность, там и бурная личная жизнь — Амалия дважды побывала замужем, любовников имела без счета, но не растеряла деловой хватки и честолюбивых устремлений. Амалия многие годы работала директором дома быта, под ее руководством находились швейное ателье, прачечная, химчистка, парикмахерская, ремонт обуви и часовая мастерская. Вначале все это было государственным, потом приватизировалось Амалией в компании с местными авторитетами. Погорела Амалия на укоренившейся с советских времен привычке воровать, химичить в отчетах, набивать собственный карман. Но компаньоны-бандиты — это не государственные чиновники, которых можно облапошить или умаслить. Как только выяснились ее махинации, компаньоны повели себя круто: вышвырнули ее из бизнеса, ободрали как липку — в обмен на жизнь.

Три месяца Амалия оставалась безработной, идти в чужой бизнес на должность заведующей парикмахерской или химчисткой было досадно. И у миллионера Горлохватова экономкой трудиться не престижно, хотя в зарплате не проиграла. Но быть близко к большим деньгам — это удача. Надо только суметь стать для олигарха незаменимой — во всех возможных отношениях. Работы Амалия не боялась, трудиться умела и была готова расшибиться в лепешку ради достойной цели.

Именно Амалия первой обнаружила свидетельства странного поведения Кати и донесла о них Борису.

* * *

Об исчезновении Кати Борис не знал до позднего вечера. Ему боялись сказать, охрана и служба безопасности пытались справиться сами. Не вышло. Когда ему доложили, до синевы бледный БГ, что девочка в магазине ушла в туалет и скрылась, Борис сначала не понял — так невозможна и абсурдна была мысль, что Катя пропадет, поэтому глупо спросил:

— Где она сейчас?

— Ищем!

Теперь и Борис побледнел, до него дошел смысл сказанного. В голове вдруг зазвенело, застучало, загудело, будто тысячи звонков включились одновременно, рои пчел проснулись, оркестр, состоящий из одних медных тарелок, ударил в инструменты. БГ разевал рот, отчитывался о проводимых мероприятиях, а Боря его не слышал. Прижал ладони к вискам, затряс головой, пытаясь прогнать шум. Хотелось разорвать кожу, сломать кости черепа, выцарапать этот шум, выкинуть, избавиться от него.

БГ, глядя на раскачивающегося, обхватившего голову, рычащего, как от страшной боли, начальника, испугался до обморока, что с ним случалось крайне редко. Бросился в приемную, прибежала секретарша со стаканом воды. Боря отхлебнул, с трудом разжав губы. Шум-звон слегка поутих, но полностью не исчез.

— Шкуру спущу! — сказал Боря начальнику службы безопасности.

Хотел добавить что-нибудь грозное, но не помнил слов. На языке крутилось: где моя девочка? где моя Катя? Да и эти беспомощные вопросы едва пробивались сквозь толщу шума.

Борис махнул рукой БГ — иди, мол, работай! Допил воду. Встал и нетвердой походкой направился к двери — надо ехать домой, Катя может появиться там в любую минуту.

Пока ехал в машине, гул-звон только усиливался, уже не помещался в голове, полз вниз, перехватывал горло, давил на сердце.

«Наверное, у меня инфаркт, — вяло, без страха подумал Борис. — Подохну, и никто не всплакнет».

Он никогда не повышал голоса на Аллу и уж тем более не оскорблял. Но сейчас будто плюнул ей в лицо, серое от горя, постаревшее на два десятка лет:

— Сука драная!

И ушел в свой кабинет. Алла несколько минут стояла, потом на негнущихся ногах подошла к кровати и легла. В горле саднило от непролитых слез, очень хотелось воды, чаю — жидкости. Но подняться сил не было, а ухаживать за ней никто не стал.

Новая домработница, грудастая как корова, принесла Борису чай. На серебряном подносе с белой кружевной салфеткой стоял хрустальный стакан в подстаканнике и маленькая рюмка.

— Борис Борисович! Выпейте чаю. Добавлю в него коньяк?

Не дождавшись ответа, опрокинула рюмку в стакан и протянула ему. Борис отхлебнул. Непривычные к спиртному рот и горло слегка обожгло. Он потер шею.

— Давайте ослаблю вам галстук?

Подошла и ловко растянула узел галстука, расстегнула пуговичку. Ее участливый, добрый тон не вязался с внешностью прожженной шлюхи. Отступила на шаг и заговорила, что-то утешительное произносила. Борис закрыл глаза. У него никогда не было мамы. Физически была, конечно, — вечно хмельная дура, о которой он не вспоминал тысячу лет. Но если б была настоящая мама, она вот так бы тихо ворковала и успокаивала, гладила бы по голове. Он поймал себя на странном желании — хочу, чтобы меня погладили по голове, раскалывающейся от звона, забрали хоть часть его.

Он открыл глаза:

— Как вас зовут?

— Амалия Робертовна.

Она не стала напоминать, что несколько часов назад их знакомили, и не высказала обиды на то, что он забыл ее имя.

— Хорошо, — непонятно зачем похвалил Борис. — Идите.

Но Амалия ушла не сразу. Взяла стоящий в углу кожаный, золотом расшитый пуфик, поднесла к Борису. Подняла его ноги и положила на пуфик.

— Так вам будет удобнее.

Его воля была парализована страхом за дочь, тело сотрясал звон, он не мог нормально мыслить и рассуждать. Та часть сознания, которая была не повреждена обрушившимся несчастьем, желала несусветного: зарыться головой в теплые груди этой женщины. Не целовать, не ласкать их — спрятаться там, как в материнском лоне.

— Могу еще чем-то вам помочь? — спросила Амалия, по-своему истолковав взгляд Бориса.

Он не успел ответить, зазвонил телефон. Борис схватил трубку. БГ сообщил, что на автоответчике его московской квартиры есть сообщение от Кати, дал прослушать. Веселым голосом дочь просила не беспокоиться и обещала вернуться завтра утром.

Борис трижды прослушал сообщение, а положив трубку, остался в полном убеждении, что упустил главное. Решил ехать в Москву, велел Амалии пойти к Алле и сказать, пусть тоже собирается.

Они вместе выходили из кабинета, одновременно оказались в дверном проеме, на секунду ее грудь прислонилась к нему, проехала по торсу. Не понимая, что делает, за порогом Борис остановил Амалию и положил ладони на ее бюст. Не лапал, не сжимал — только хотел почувствовать, что полушария живые и теплые.

И она не восприняла его жест как приставания. Накрыла сверху своими ладонями его руки, погладила их и по-матерински ласково сказала:

— Все у вас будет хорошо! Обязательно! Не переживайте!

Борис подумал, что уже давно, очень давно никто не понимал его так, как эта женщина.

В московской квартире он провел тревожную ночь в кабинете. Ждал, что появится Харитон Романович, но тот не приходил. «Изничтожу старикашку!» — дал себе слово Борис. Звон в голове не прекращался, но стал привычнее. Усилием воли Борис отодвигал его в уголки сознания, способность трезво мыслить восстанавливалась. Впадая в короткое забытье, он видел подобие снов — неясные фигуры Кати и Лоры, которые то сливались в одно тело, то разделялись. Кажется, чего-то от него хотели, но понять их было нельзя, как невозможно услышать язык теней.

В шесть утра он уже сидел на кухне. Катя сказала — утром, оно наступило. Вышла безмолвная Алла, заварила кофе, поставила перед ним чашку.

Доска ходячая, мысленно обозвал жену Борис. Доска — это по контрасту с бюстообильной Амалией, которая чай подает, как рублем дарит.

Алла отупела от боли. Старый кошмар потери ребенка вернулся, многократно усилившись от боязни, что и Катя погибла по ее вине. Борис Борисович стал задавать вопросы: как девочка себя чувствовала, о чем говорила, что искала в магазинах. Алла отвечала с трудом, вспомнила, что ночью Катя лакомилась именинным тортом и у нее болел живот, но решительно настояла ехать покупать лыжный костюм, разбросала одежду…

Монотонно перечисляя, Алла вспомнила, как накануне Борис Борисович оскорбил ее, назвал драной сукой. И хотя сама для себя она и худшие выражения находила, ему никогда не простит! Монстр, чудовище! Ненависть к Горлохватову вдруг стала слабым, но живым чувством, которое, как поплавок, могло вытянуть ее на поверхность, из мрака к жизни.

Катя не приехала ни в семь, ни в восемь, ни в одиннадцать. И не позвонила. Борис по сотовому телефону выслушивал отчеты службы безопасности, но ничего утешительного ему сообщить не могли.

Зазвонил домашний телефон, на который Катя наговорила сообщение, Алла и Борис встрепенулись, бросились к аппарату. Она первой взяла трубку, но Борис грубо выхватил. Это оказалась Амалия:

— Не знаю, удобно ли беспокоить вас в данный момент, заранее прошу прощения. Дело в том, что, обходя дом, на третьем этаже в комнате для прислуги я обнаружила странное: остатки какого-то пиршества. Большой кусок торта, бутылку от шампанского.

Борис вспомнил, что Алла говорила про торт, похолодел, бросил коротко в трубку:

— Еду!

Алла преградила ему дорогу:

— Не таите от меня! Что? Что с Катей?

— Да пошла ты! — отбросил ее в сторону Борис.

* * *

«Еле тащишься! Быстрее!» — подгонял Борис водителя по дороге в загородный дворец. Ему нужен был хоть какой-нибудь ответ, любая весть о Кате, и он трясся от нетерпения.

Амалия вместе с ним поднялась на третий этаж, показала находки. Сервировочный столик, остатки торта, пустая бутылка, две грязные салфетки. Прежде чем Борис сообразил, что это та сама комната, где находился Скробов, Амалия протянула желтый поясок:

— От пижамы вашей дочери, я проверила.

Безумный оркестр, поселившийся в голове Бориса, умолк, остался только далекий свист одного инструмента, вроде дудки пастуха или пионерского горна.

Борис выругался грубо и зло — очнулся от многочасового ступора.

«Ах, какой мужчина! — подумала восхищенно Амалия. — Зверь! Ты будешь мой!»

— Убью! — сказал Борис.

Обещание относилось к Скробову. Картина прояснилась, хоть и была отвратительной. Они, Катя и Скробов, случайно познакомились, мерзавец сумел ее заинтересовать — девочка даже просила на праздничный ужин его пригласить. Не вышло, Скробов завлек ее к себе, напоил и…

— Убью! Убью! — повторял Борис, спускаясь по лестнице.

Теперь он разговаривал с начальником безопасности совершенно другим тоном. Выматерил, обозвал профаном и сосунком, велел искать Скробова, найти и убить. Борис несколько раз, с гневным наслаждением повторил: «Найти и убить!»

Для БГ все стало на свои места: начальник бушует, сливает информацию от параллельной службы.

Первая информация бросила Бориса в холодный пот: во вскрытой квартире Скробова множественные следы крови — на полу в ванной, в коридоре, в комнате. Потом уточнили: аптечка домашняя разворочена, йод пролит, очевидно, хозяин порезался. «Убить! — привычным рефреном звучало в голове Бориса. — Чтоб больше не порезался!» Скробова следовало уничтожить только за те минуты, которые Борис пережил от первого сообщения о кровавых пятнах до второго об их происхождении.

Сестру Скробова допросили осторожно, чтобы не почувствовала опасности и не замкнулась, сослались на срочную служебную необходимость присутствия Антона Ильича.

Татьяна не знала, где брат. Звонил, кажется, собирался на дачу, но это неточно. Забеспокоилась: вдруг с ним что-либо случилось? Договорились держать друг друга в курсе, она обещала обязательно сказать Антону, что его разыскивают коллеги по работе, проблемы с участком компьютерной сети, за который он отвечает.

На даче, безусловно, побывали двое, убирали за собой второпях. Уходили по тропинке к электричке. Это была последняя информация. Дальше — обрыв. Скробов и Катя как в воду канули, словно растворились в Москве. В другие города и страны не выезжали, и в гостиницах не селились — это установили точно.

* * *

Связи Антона протрясли начиная с детсадовского возраста — ни к кому он не обращался, никого не просил об убежище или ночлеге. Сгинул! БГ заикнулся было, что надо Катины связи проверить, но как Борис и Алла ни старались, не могли вспомнить ни одного человека, к кому девочка могла бы запросто прийти. И все-таки проверили бывших гувернанток, кухарок и горничных, репетиторов и даже бывших одноклассников по английской школе и швейцарскому колледжу, подключив зарубежные службы, отваливая немыслимые деньги за скорость работы.

Все силы службы безопасности Корпорации были брошены на розыск Кати и Скробова. Рекрутировались частные агентства, милиция и спецподразделения. Деньги утекали рекой, но это Бориса не заботило, как и то, что Корпорация осталась практически неприкрытой от нападок и шпионских акций конкурентов. Сотни крепких здоровых мужчин прочесывали город, собирали сведения, выкручивали руки тайным осведомителям, беседовали с дворниками, продавцами, официантами, показывали фото Антона и Кати. Сопливая девчонка сбежала со своим хахалем, залегли где-то, кувыркаются в постели, а мы как бешеные псы гоняем — так думало большинство, но никто не роптал. От хороших денег не отказываются, и каждый мечтал получить премию за обнаружение беглянки.

Харитон Романович не появлялся, и на третью ночь Борис сломался. Сначала тихо просил:

— Харитон, приди! Забудем прошлое, приди, пожалуйста!

Потом в отчаянии повысил голос:

— Кто-нибудь! Мертвецы, где вы? Помогите мне найти дочь! Сволочи! Друзья! Да помогите же мне!

Амалия подслушивала за дверью. Горлохватов, похоже, молился. Слова четко не слышны, только бормотание и отдельные вскрики, призывы о помощи. Амалии пришлось по ходу дела менять тактику. Вначале она планировала увлечь Горлохватова своей недоступностью, извести телесной мукой: вот я какая аппетитная, а легко не дамся. Ведь миллионщики, вроде Горлохватова, привыкли иметь все и быстро, руку протянул — получил, кошелек открыл — всех купил. Она же будет щекотать ему нервы, дразнить, богатство ни в грош не ставить, от подарков отказываться, от поцелуев уклоняться. Даже если Борис Борисович потребует: или спи со мной, или прощай — сдаваться нельзя. Надеть прозрачную блузку, юбку в обтяжку, надушиться томными духами, зайти к нему как бы проститься, держаться скромницей, посетовать: вот-де все меня принимают за доступную женщину, а я не такая, хотела честно у вас работать, жаль, что не получилось.

Амалия прекрасно знала, какой эффект оказывает на мужчин контраст яркой внешности и монашеского нрава. Они, мужики, теряют головы, забывают очевидное: что Амалию не мама с папой одевают и причесывают, она сама наряжается да красится, культивирует образ секс-бомбы. И рвется дурачье в бой: раскрыть в Амалии только им увиденное месторождение страсти и адского темперамента. Путь к месторождению должен быть в меру долог и труден, богатство золотой жилы раскапываться постепенно. Но уж когда Амалия решит, что можно играть крещендо, то сделает это оглушительно. К сожалению, мало кто из мужчин способен жить на вулкане. Из бывших Амалииных любовников ни один не сравнился с ней по темпераменту. Она была готова к воздержанию, к игре в неопытность, но, когда игры заканчивались, требовала не меньше пяти часов ударного секса каждую ночь и брала инициативу на себя. В ней просыпались ненасытная страсть и желание, как у паучихи, до смерти замучить партнера. Через некоторое время любовники с позором от нее бежали. Амалия давала себе слово не впадать в раж, но справиться с паучьими наклонностями не получалось.

Обычная тактика в случае с Горлохватовым не подходила. Он, конечно по-другому и быть не могло, впечатлился Амалииными формами, но пребывал в разобранном состоянии, мечтал найти дочь, а не переспать с домоправительницей. Борис Борисович напоминал раненого волка, который вне конуры зубы показывает, а спрятавшись в нее, в одиночестве, воет от боли и лижет рану. Участие требуется любому, даже волку матерому. Супруга Горлохватова — вобла в трауре — никакого участия к мужу не проявляла, бродила тенью или лежала на кровати, уставившись в потолок. А у Амалии сострадания было навалом, хоть сто пудов.

И все-таки она несколько дней не решалась перейти к активным действиям. Ухаживала за Горлохватовым, но рук и языка не распускала. Жене Горлохватова — ноль внимания, даже чашки чаю не предлагала. Катя не объявилась и через неделю. Борис Борисович перестал бриться, отказывался от еды, не менял одежды, глаза его покраснели от недосыпа. Амалия собралась духом.

Поздней ночью дождалась паузы в бормотаниях-молитвах из-за двери кабинета Горлохватова, перекрестилась, Господи, помоги, и вошла.

Борис сидел в кресле. Уставился на нее — новости есть? Амалия покачала головой, подошла к нему.

— Не могу видеть, как вы страдаете! Сердце на клочки разрывается. Да что же это за наказание такое! — по-бабьи запричитала она.

Борис сморщился, но без недовольства, — то ли улыбнуться пытался, то ли усмехнулся.

Амалия со всхлипом обхватила его голову и прижала к своей груди:

— Бедный вы, бедный! Совсем истосковался! Высох весь, кожа да кости, в чем только душа держится!

Нос Бориса, оказавшийся в ложбинке между теплыми полушариями, уловил смесь запахов: острый — какой-то сладкой парфюмерии, и слабый — женского пота. У него приятно закружилась голова. Через несколько секунд почувствовал, что задыхается от отсутствия кислорода, но это тоже было приятно. Хотелось потерять сознание под ласковые бормотания и материнские поглаживания этой удивительно сердечной женщины.

Амалия осторожно развернула его голову, теперь он прижимался к груди ухом, судорожно схватил воздух и обнял домоправительницу за бедра.

Ни хрена не возбудился, отметила Амалия. Ничего! Не таких импотентов поднимали!

— Чем же вам помочь? — ворковала она. — Чем утешить? Не хотите рюмочку? Знаю, что вы не пьете. А если как лекарство? Потом я кашку сварю. Манную любите? На молоке и негустую, сладкую, как для маленького?

От рюмочки Борис отказался, но каши манной вдруг захотел. Как придурок недоразвитый, спросил, по-детски шепелявя:

— Ты меня покормишь?

— Конечно, родненький!

«Будем играть в маму и сыночка», — подумала Амалия.

Борис расстегивал ее блузку, елозил лицом по груди, искал губами соски. Амалия поощрительно гладила его по голове, словно это не мужчина великовозрастный, а младенец неразумный.

Искусственник, вздыхала про себя, мама в детстве грудью недокормила.

Дав Борису вдоволь начмокаться, Амалия ласково его отстранила, обращалась ни на «ты», ни на «вы»:

— А сейчас нам надо покушать. Через минутку я приду и принесу кашку.

«Я свихнулся? — спросил себя Борис, когда она вышла. — Пусть свихнулся! Думать о Кате страшно больно, я устал от боли, хочу отдохнуть и знаю, где отдых».

Катин побег со Скробовым стал для Бориса повторным ранением в то же самое место. Черная дыра в груди ширилась и нестерпимо болела.

У Амалии не было времени варить настоящую кашу — это верных пятнадцать минут, за которые настроение у Горлохватова может перемениться, а еще, чего доброго, уснет мужик. Она высыпала манную крупу в пиалу, залила водой и на две минуты поставила в микроволновку. Достала, плеснула молока, размешала, попробовала на вкус. Дрянь, но можно исправить с помощью масла и сахара. Через три минуты Амалия была рядом с Борисом. Он хотел сам взять ложку, но Амалия не позволила. «Я покормлю», — возразила так просто и естественно, словно кормление с ложечки взрослых мужчин — обычное дело.

Борис подчинился с видимым удовольствием.

Потом Амалия отвела его в спальню, помогла раздеться, убаюкала на своей груди.

На следующий день они вели себя так, будто ничего не случилось. А ночью она снова к нему пришла, и все повторилось: лобзание груди, кормление кашкой, укладывание спать. Амалия молилась, чтобы пропавшая дочь Горлохватова как можно дольше не появлялась. На третью ночь Амалия решилась на эротический массаж. «Чтобы вы могли немного расслабиться», — пояснила она.

Большие теплые груди с твердыми оконечностями сосков описывали по голому торсу Бориса замысловатые фигуры. Амалия колдовала над ним, опускаясь все ниже. Губы и руки в ход не пускала, только сосками щекотала. Возбуждение у Бориса было острым и разрядка скорой — его точно молнией прошибло.

— А теперь баиньки! — проворковала Амалия, укрывая его одеялом. — Закрываем глазки и сладко спим!

Не импотент, слава тебе господи, думала она. Завтра, мальчик, мама покажет тебе другие упражнения.

Дыра затягивается, боль отступает, думал Борис. И на том спасибо!

* * *

Душевная болезнь, дымный сумрак поселился в сознании Аллы после смерти сына. Болезнь не развилась, потому что Аллу подлечили в больнице, а потом появилась Катя. Заботы, связанные с ее воспитанием, задвинули сумрак в дальние лабиринты сознания, заперли в темных чуланах, в кованых сундуках с большими замками. Когда Катя исчезла, сумрак вырвался на волю. Очень короткое время Алла понимала — с ней творится что-то плохое, ненормальное, доброе борется со злым. Но потом сумрак целиком завладел ее умом, и уже казалось, только он и есть правильная жизнь.

Катя умерла — в этом Алла не сомневалась. За Катю, как и за сына, нужно было отомстить. Так появилась цель, спасительная и праведная. Алла чувствовала себя мессией и героиней. Она упивалась своим новым предназначением. Разглядывая узоры на потолке, строила планы мести. В этих планах, в самой мести было сладостное, неведомое прежде упоение. Цель заключалась в уничтожении Горлохватова, который (никто, кроме Аллы, не догадывался) был детоубийцей и монстром в человеческом обличье, мерзким садистом (картина убитого в стиральной машине кота почти постоянно стояла перед Аллиными глазами).

Она не испытывала ненависти к Амалии, полностью завладевшей Борисом Борисовичем, потому что два объекта мести не удерживало ее больное воображение. Алла подсматривала за ними, но считала Амалию очередной жертвой страшного монстра. Он запирался с Амалией в кабинете, утаскивал ее в спальню и совершал свои дьявольские обряды, заставляя Амалию Робертовну то верещать, то выть по-звериному, то ругаться, то умолять. Удав!

Громкие постельные утехи парочки Алла принимала за издевательства над бедной женщиной. У Аллы сердце кровью обливалось — хотелось ворваться, вонзить нож в Горлохватова. Она себя сдерживала, потому что свыше ей пришло откровение: как вампиры умирают только от осинового кола, вбитого в грудь, так монстров можно убить лишь пулей.

Планы завладения оружием, воровства пистолета у охранника Алла обдумывала и строила абсолютно трезво. У сумасшедших остается только одна незамутненная область логического мышления — их сумасшествие.

* * *

Борису стали сниться сны, яркие и очень правдоподобные. Что-то вроде больницы или санатория с добрыми-добрыми врачами, с пациентами, которые и болели-то не тяжело, а выздоравливали скоро и счастливо. Пациенты — в основном дети в пестрых пижамах, врачи — клоны доктора Айболита с круглым зеркальцем на лбу, все друг друга любят и души не чают. В сказочной больнице лекарства сладкие, уколы безболезненные, малокровие вылечивается в два счета, гемоглобин у детишек отличный.

«Каждому свой рай», — слышал Борис во сне чей-то голос.

ЗАТВОРНИКИ

Люди бывают счастливы на войне, в тюрьме, в концлагере. При двух условиях: они должны быть молоды или влюблены. Совпадение двух условий делает человека счастливым абсолютно, независимо от окружающей обстановки.

Антон был счастлив, хотя трудно найти приятное в ежедневном купании опухшей от пьянства старухи, в уборке квартиры, бегании по магазинам, приготовлении еды. Катя помогала, быстро училась, но основная нагрузка лежала на Антоне. Он не роптал, желал бы просидеть в укрытии как можно дольше, со дня на день откладывал разумные действия — провести разведку, выяснить ситуацию, обеспечить стабильность их с Катей дальнейшей жизни. Хотя по характеру Антон не был волокитчиком, не любил откладывать дела, которые можно сделать сегодня, — на завтра, на понедельник, на после дождичка в четверг. Он с завистью думал о тех временах, когда люди ходили в шкурах и пользовались огнем, зажженным молнией. Тогда можно было украсть девушку, найти пещеру и жить припеваючи и не зависеть от ее родственников и благ цивилизации.

— Я бы ходил на мамонта, — мечтал он вслух, с удовольствием делясь с Катей новыми для него ощущениями — зримыми образами. — Представляешь меня в тигровой шкуре через плечо, с копьем в руках? Сурового, мужественного, в шрамах?

— В шрамах, оставленных мамонтом? — уточняла Катя и тут же подхватывала мечты: — А я в меховом бикини, в сапожках из некрашеной кожи и с прической, на которую нынче стилисты три часа тратят, — все волосы дыбом. Кажется, это похоже на голливудский блокбастер. А в реальности древние люди, наверное, не мылись.

— Зато чесались.

И они вместе захохотали, вспомнив, как первый раз купали и подстригали завшивленную бабушку. Антон приговаривал: «Кто любит чесаться, тот не любит мыться». Катя вторила: «Кто не любит чесаться, тот помоется». Хотя бабушкины одежки выкинули, саму ее трижды облили шампунем от педикулеза, постригли наголо, Кате и Антону казалось, что они заразились, по ним бегают маленькие злые вошки. То рука, то плечо, то спина отчаянно чесались. Антон когда-то читал: в Первую мировую в армии боролись с паразитами, пропуская одежду солдат через вошебойки — шкафы с высокой температурой. В качестве вошебойки решили использовать духовку газовой плиты. Сложили в нее всю свою одежду, включая белье.

Хорошо, что прежде, чем окончательно сгореть, одежда стала тлеть и противно вонять. Спасти ее не удалось, зато пожара не случилось. Катя и Антон, завернутые в простыни наподобие римских патрициев, посмотрели друг на друга, Катя прыснула.

— Тебе смешно? Мы остались в чем мать родила, — попенял Антон. — И в чем я завтра в магазин пойду? В простынке? Как из бани сбежавший?

— Ботинки у тебя есть и куртка, а ниже… ниже…

Катя представила Антона в ботинках, в куртке и без штанов, с волосатыми ногами, идущего по улице… залилась смехом.

У них постоянно, десять раз на день, находились поводы для веселья и смеха.

Вечером первого дня, когда армяне съехали, Антон отправился за покупками. Рядом с домом находился большой супермаркет. В парфюмерном отделе Антон нашел принципиально важное — средство от педикулеза, закупил в промышленных количествах. На кассе девушка участливо спросила:

— Это вы для собачек?

— Каких собачек? — Антон схватил пузырек и еще раз прочитал инструкцию. — Тут же русским языком сказано: для людей не опасно.

Девушка брезгливо скривилась и быстро забарабанила по кнопкам кассового автомата. Покупатель, что и говорить, со странностями. Черная икра, рыба, колбаса — все из отдела деликатесов, самое дорогое вино и в добавление — средство от блох.

Антону сегодня везло — рядом с супермаркетом какие-то тетки торговали постельным бельем. На земле расстелили полиэтилен, выложили ассортимент, настойчиво твердили, что их цены в два раза ниже магазинных. Цены Антона не волновали, но рук не хватало все тащить. Пакеты с простынями он взял под мышки, в «Спорттовары» дверь открывал спиной, свалил у входа покупки. Катя просила купить какую-нибудь одежду бабушке, кроме спортивного магазина, ничего другого в ближайшей округе не наблюдалось. Бабушке Антон купил из имевшихся самую большую и длинную футболку (замена ночной рубашке). Впереди на футболке гордо написано: «Спартак чемпион!» Плюс фланелевый спортивный костюм пронзительно красного цвета с застежкой-«молнией» на груди.

И снова удача: подходя к дому, обнаружил лоток с цветами. Груженный пакетами Антон попросил продавщицу залезть к нему в карман, вытащить сколько надо за одну розу. Цветок он взял в зубы. Так и пришел домой, Катя была в восторге.

На следующий день ничего не оставалось, как перед выходом на улицу надеть красные бабушкины штаны. Они были широки, как в украинском мужском национальном костюме, с резинкой внизу и предательски коротки Антону.

— А что? — пыталась изобразить хорошую мину Катя, застегивая куртку на его голой груди. — Очень симпатично, оригинально, у нас свободная страна, каждый одевается, как желает.

Она отошла в сторону и оглядела Антона, задержалась взглядом на нижней части — ботинки на босу ногу, голые волосатые икры и фонарики красных фланелевых шаровар. Катя затряслась от сдерживаемого смеха, присела:

— Сейчас мы это исправим.

Взялась за резинки на штанах и дернула вниз. Штаны упали. Обнаженный Антон выглядел как ребенок-переросток, собравшийся присесть на горшок. Катя не удержалась, свалилась на пол, хохоча во все горло.

— Знаешь, как это называется? — спросил Антон, возвращая штаны на место.

Катя размахивала руками, хохотала, не могла слова сказать. Антон подал ей руку, помог встать.

— Это называется — любовь! Только ради любви к тебе я готов выглядеть клоуном и потешать народ.

Катя обняла его за шею, подставила губы для поцелуя. Несколько минут они целовались в прихожей, Катина простыня упала, Антон быстро разделся, сбросил ботинки и отнес Катю на руках в комнату…

Как же ему не хотелось выбираться из постели! Куда-то идти, толкаться в магазинах, искать маникюрные щипцы для бабушки, у которой ногти как у крокодила… И в то же время совершенно новое чувство ответственности — я должен убить мамонта для своей семьи — будоражило кровь и приятно напрягало ум.

Антон нутром чуял — далеко от их тайного гнездышка забираться нельзя. Катя не звонила отцу, Антон видел: у девочки происходит большая переоценка ценностей. Но предположить, что Горлохватов будет сидеть сложа руки? Маловероятно.

Антон покупал продукты в супермаркете, одежду — в «Спорттоварах», Катя называла их необычную семью олимпийским резервом. В квартире было тепло, и она щеголяла в обтягивающих славную фигурку топиках и шортиках для фитнеса. Антон — в атласных боксерских трусах и в майке без рукавов. Бабушка, как заправский болельщик, носила исключительно символику клуба «Спартак».

На том месте, где торговали постельным бельем, происходило загадочное чередование товаров. После белья появилась посуда, якобы гжель, — Антон накупил салатниц, блюд, тарелок, соусников, чайников и изделий непонятного предназначения. Они питались теперь исключительно на бело-синем. После «гжели» развернулась торговля кухонной утварью, и к оставленным по доброте сердечной прежними жильцами сковородке и кастрюльке прибавилась посуда «вроде Цептер» и столовые приборы «посеребренные». Затем настала очередь чулочно-носочных товаров, потом — канцелярских (Антон купил Кате акварельные краски и пластилин), следом — развал уцененных книг (Катя получила давно желаемое — кулинарные рецепты), очень пригодились комнатные тапочки и консервные ножи. Каждый раз выходя из дома на охоту, за добычей, Антон что-то полезное (и явно поддельное) покупал у коробейников. Разочаровали его только однажды — предлагались обои, моющиеся и бумажные, которые Антону были ни к чему.

Катя знала об этом странном месте торговли по рассказам Антона, каждый раз ждала, что он принесет. Антон понимал, Кате хочется выйти на улицу, самой поперебирать товары коробейников. Но Катя не просилась на волю, а он иррационально, или, напротив, — очень рационально, боялся вывести ее на белый свет. Казалось, только переступит порог — и тут же цепные псы ее батюшки откуда ни возьмись прибегут и царевну уволокут.

Антон нашел компромисс: они стали гулять поздними вечерами. Укладывали бабушку спать, Антон заставлял Катю для тепла надеть тройку спортивных костюмов, и шли на улицу. Бродили между домами, катались с горок на детских площадках, играли в снежки. Катины сапожки постоянно оказывались забиты снегом. Антон вычищал его, ворчал, как старик: «Не хватало тебе простудиться…» Растирал дома ступни ее ног… и сходил с ума от умиления и нежности.

Его мысль: «я пропал, потому что моя Катя будет постоянно меняться, а я влюбляться еще больше» — оказывается, касалась только внешних проявлений жизни. Но были и другие — интимные. Антон по праву считал себя мастером спорта по сексу, и никаких открытий сия область человеческой жизни (извращения не в счет, нам они без надобности) преподнести ему не могла. Конечно, мастерство техническое пригодилось, но любой мужик к тридцати годам, если он не полный кретин, не больной, подобное мастерство приобретает. Это вроде умения орудовать отверткой или электродрелью.

Но с Катей Антон переживал открытие за открытием. С ним творилось нечто невообразимое. Острое чувственное наслаждение было такой силы, что он близок был к потере сознания или проваливанию во что-то, схожее с параллельной действительностью, потому как в реальной жизни подобных ощущений не бывает. И удар по психике был заметным: то хотелось плакать, лебезить, пресмыкаться перед Катей, то, напротив, съесть ее по кусочкам, как именинный торт, или заглотить целиком, как змей лягушку. Разница между слиянием с любимой женщиной и рутинными постельными утехами, понял Антон, — как между океаном и лужей. И то и другое состоит из воды, на этом сходство заканчивается. Очередная смазливая пассия никогда не доведет тебя до умопомрачения, наркотически сладостного, вызывающего зависимость в сотни раз более стойкую, чем алкоголь или героин.

У Антона уже был период в жизни, когда он считал себя сумасшедшим, потому что общается с покойниками. Прежний опыт пригодился. Антон прятал свои бешеные страсти и желания (не грызть же Катю в самом деле, не валяться, хныча, у нее в ногах), но со страхами поделать ничего не мог. Главным страхом была ревность. Антону казалось, что Катя воспринимает любовь и секс как новое замечательное увлечение. Занималась конным спортом, потом записалась в секцию фигурного катания, и ей очень понравилось выделывать фигуры на льду. Значит, мог бы быть и другой тренер? Да мастеров спорта — куда ни плюнь, навалом. Если вдруг Катя… Антон срывался и терзал любимую:

— Ты могла бы с другим? Если бы не я, то кто? Ты его полюбила бы? Скажи честно, между нами не должно быть секретов. Я пойму.

И окончательно свихнусь, — добавлял он про себя.

— С другим не могла бы, — отвечала Катя, с интересом изучая строение ушей Антона. — Я как одноразовый инструмент. Ты меня настроил под себя. Скрипка Страдивари не продается. Ревнуешь, да? Правильно, но глупо. У тебя правое ухо отличается от левого, мочки разные.

— В драке порвали, — небрежно мужественно пояснил Антон.

— За что сражался?

— За девичью честь, естественно.

— Конечно! Иначе и быть не могло.

— Катя, я соврал, — признался Антон. — Просто пацанами подрались. Катя, повтори, что ты сказала. Никогда и ни с кем, кроме меня!

— Это все равно как повторять, что солнце всходит на востоке. Из-за моих слов оно не перекатится на север. Кстати, я тебя не ревную, совершенно! Ужасно самонадеянно, наверное, только мне кажется, что инструмент Страдивари ты ни на что не променяешь.

Приступы болезненной ревности случались у Антона с устойчивой регулярностью. Катя не ведала, сколько опасностей таит нормальный человеческий мир, Антон же прекрасно знал о них. Как-то за обедом он разразился гневным монологом на тему: все мужики от мала до велика хотят одного, они коварны, изобретательны и настойчивы, пудрят мозги девушке, обольщают, распускают хвосты и заманивают в койку. Антон понимал, что выглядит как старый перечник, но остановиться не мог. Даже бабушку призвал подтвердить:

— Бабушка Люба! Скажите Кате, что нельзя быть беспечной, что все мужики сволочи, кроме меня естественно!

— Ой, сволочи! — соглашалась бабушка. — Прелесть какие сволочи в молодости!

Поняв по выражению лица Антона, что отвечает неправильно, бабушка Люба куксилась и просила лекарства, то есть выпить.

* * *

К бабушке в один из первых дней вызывали врача. В газете, оставленной прежними жильцами, Катя прочитала объявление: нарколог предлагал свои услуги запойным алкоголикам и обещал полную анонимность и конфиденциальность. Катя уговорила Антона вызвать нарколога.

Он приехал — деловой молодой человек с чемоданчиком. Осмотрел бабушку, сделал уколы, прописал лекарства. В разговоре с Антоном и Катей подтвердил их подозрения: болезнь запущена до крайности, мечтать об излечении не приходится. Печень и почки у бабушки на последнем издыхании, только сердце хорошо работает, поэтому жива. Антон, эгоистично желая облегчить их существование, спросил:

— Может, тогда не мучить ее? Все время выпить просит. Давать по маленькой?

Профессиональная этика не позволяет мне давать подобные рекомендации, — ответил нарколог. — Но по-человечески… Зачем превращать оставшиеся ей дни в кошмар? Раковые больные на последней стадии поголовно сидят на наркотиках. Больные алкоголизмом тоже люди, заслуживающие сострадания. Определите дозу, она должна быть очень мала, стакан пива или немного вина. Скорее всего, выпив, ваша бабушка будет мирно засыпать.

Визит врача, его уколы или таблетки, которые он выписал для регулярного приема, хорошее питание, уход, Катина любовь и забота — или все вместе — сделали благое дело. У бабушки слегка прояснился ум, она самостоятельно передвигалась по квартире в главном нужном направлении — в туалет.

Бабушка Люба уяснила, что Катя — ее родная внучка, хотя часто принимала за умершую дочь Лору. Обе они слились в ее сознании в одно дорогое существо. Сразу после приема «лекарства» (стакана пива) бабушка становилась разговорчивой и вспоминала молодость. Катя жадно слушала. По словам бабушки получалось, что когда-то они жили очень счастливо в общежитии в Капотне. Две семьи были как родные: женщины нарядами обменивались, мужчины вместе на футбол ходили, праздники за одним столом отмечали, дети ни в чем отказа не знали, баловали их да лелеяли. Прежде чем уснуть, бабушка успевала пересказать вторую часть легенды, печальную — про гаденыша Борьку, который Лорочку ссильничал, жениться с боем и мордобоем заставили, потом Лора умерла в родах, Борька квартиру купил, но не пускал отца с матерью, пока не сгинул и девочку не украл. Они в квартире вчетвером жили, потому что из общежития выгнали. Первой мать Борьки умерла, он не откликнулся, хотя на работу звонили. Следом дедушка Вася, муж бабушки Любы, преставился. Осталась она с Борькиным отцом, у которого ноги отнялись, а пить ему принеси. Бедствовали страшно, розетки и выключатели сняли (Борькин отец подползал и откручивал), чтоб продать и хлеба купить. А как умер Горлохватов-старший, так пять дней в этой квартире лежал — некому было вынести да похороны оплатить.

Даже если в бабушкиных рассказах только десятая часть — правда, эта правда ужасна. Отец пальцем не пошевелил, чтобы облегчить старость родителей, своих и жены. Он баловал Катю, осыпал золотом и бриллиантами, строил дворцы и спокойно наблюдал (Кате казалось, что отец не мог не знать положения дел), как ее бабушки и дедушки погибают, питаются на помойках, ползают по квартире, откручивая выключатели…

«Кем, выходит, была для него я? Игрушкой, забавой, веселым зверьком, с которым он тешился? Если любишь дочь, ты не можешь не любить ее предков. И наоборот: тебе безразличны старики, значит, и я безразлична, а интересна, пока веселю тебя, вроде мартышки в детских платьицах и чепчиках».

Отец, который всегда был для нее идолом, самым обожаемым человеком, вдруг обернулся монстром. Как в сказке: ударился оземь и превратился из человека в животное. В кино бывают спецэффекты: солидный благополучный господин, все с ним раскланиваются, потом на кнопку нажимают, и лик господина подергивается дымкой, она рассеивается, и видим мерзкий оскал скелета, чудовища, удава.

Инерция Катиной любви к отцу была очень велика, и два образа: отец-идол и отец-монстр — существовали параллельно, она не знала, какой соответствует действительности. Чувствовала, что Антон недолюбливает ее отца, следовательно, Антон не объективен, и спрашивать его бесполезно. А мама.

которая почти каждую ночь приходила к ней во снах, настойчиво твердила: твой отец замечательный, это и есть правда, не ищи другую…

Первый раз мама приснилась в ночь, проведенную вне дома, на чужой даче, после того, как Катя рассталась с невинностью. Маминого лица было не рассмотреть, сон — как экран, в углу которого в ареоле (так Богородицу на иконах рисуют) неясная фигура в белых одеждах. Но Катя почему-то сразу поняла, что это мама, хотела подбежать и остановилась, услышав требование: «Пожалуйста, не подходи ближе!» Катя всегда думала о маме как о доброй-доброй фее, которая рассыпает поцелуи и дарит исполнение всех желаний. Но эта женщина была строга и спокойна, будто Снежная Королева.

— Тебе нужно решить, — сказала она, — хочешь ли ты общаться со мной?

— Конечно хочу! Я тебя очень люблю!

— Оказывается, можно любить и ни разу не поинтересоваться, где могила матери.

Кате хотелось провалиться под землю от стыда и сожаления, но даже во сне это не получалось.

— Почему ты раньше не приходила? — спросила Катя, готовясь расплакаться.

— Потому что ты была ребенком. А теперь стала женщиной. Пожалуйста, не плачь! У нас нет времени на слезы. Ты устала, у тебя масса новых ощущений, тебе нужно отдохнуть. Выполнишь мою просьбу?

— Я обязательно схожу на твою могилу! Памятник поставлю, мавзолей! Из самого лучшего мрамора!

— Вся в отца! Тоннами мрамора память не измеряется. Кого не оплакивают в сердце, тот не найдет успокоения.

— Разве папа тебя не любил?

— Очень любил, но не оплакивал. Трудно объяснить… Бывает, что живые держат в плену своей памяти мертвых. Душе в заточении нелегко. Я не осуждаю твоего отца, и не о нем сейчас прошу. Моя мама, твоя бабушка Люба, запоминай: в районе троллейбусного парка у Казанского вокзала…+

* * *

Антон справедливо спрашивал: «Почему ты раньше не бросилась искать бабушку? Чего ждала?» Катя неопределенно развела руками, побоялась признаться: «Мне мама приснилась и объяснила, как действовать». Наутро она сама не верила сновидению, и какое-то время ее поступки шли от противного: докажу самой себе, что сон — это мираж и бред. Когда же слова мамы подтвердились, они в клоаке нашли бабушку Любу, Катя не сошла с ума, только потому что рядом был Антон, потому что он целовал ее при каждой возможности, и с ним она чувствовала себя защищенной даже в большей степени, чем рядом с папой.

Катя не считала, будто изменилась после первой ночи с Антоном, она лишь точно узнала о том, о чем подозревала. В ней живет несколько натур, а не одна пай-девочка. Это как постоянно входить в дом через одну дверь и не пользоваться другими, а потом вдруг решиться открыть остальные двери и протоптать к ним дорожки. Катя легко брала деловой тон в разговоре с заведующим ломбардом, угрожала квартирным аферистам, соболезновала обманутым армянам. Она не кривлялась, а если и актерствовала, то самую малость.

«Какая я удивительная, разносторонняя и замечательная!» — втайне восхищалась собой Катя. Когда то же самое говорил Антон, она протестовала: «Я обыкновенная недоразвитая девушка».

В первых снах мама была хоть и в туманном ореоле, но четко осязаемой, говорила понятно и внятно. В дальнейших снах образ ее расплывался, речь мамы Катя разбирала с трудом. Скорее догадывалась, что мама хорошо говорит о папе и просит не судить его строго. Сны становились все мучительнее: мама-облако что-то требовала, от чего-то предостерегала, твердила что-то очень важное, а Катя мучалась, напрягалась и ничего не могла понять. Она стала кричать по ночам, пугать Антона, просыпаться в холодном поту. Он ее успокаивал, поил водой, прижимал к себе и убаюкивал. Мама приходила снова, и кошмар повторялся.

Антон считал себя Катиным мужем и определил для себя термин «муж» — это Катино все: царь, бог, воинский начальник, нянька, утирающая слезы, мудрый учитель жизни, умелый любовник, лучший друг и наперсник. «Муж-все» включало и труды психоаналитика, в коих Антон был не силен, но обязан справиться. Катю мучили дурные сны, и требовалось избавить ее от кошмаров.

Он проснулся от Катиного истерического крика:

— Я не слышу! Повтори! Ничего не понимаю!

Во сне Катя заливалась слезами, лицо мокрое, головой мечется по подушке.

— Тихо, тихо! — Антон поднял ее и взял на руки. — Просыпайся! Открывай глазки! Все хорошо! Я с тобой. Это был только сон, плохой сон. Проснулась? Молодец! Не надо плакать, сна больше нет. Хочешь теплого молока? Где у нас платок? Воспитанные девочки сморкаются в платок, а не в ладошку. Сейчас я поцелую твои глазки, и они перестанут плакать. Нет, я не буду тебя укачивать. Надо раз и навсегда разобраться с твоими глупыми снами. Идем на кухню, пьем теплое молоко и разговариваем. Куда пошлепала босиком? Немедленно надень тапочки!

Подогрев молоко и заставив Катю выпить его, Антон спросил:

— Ты помнишь свои сны? Что тебе снится?

— Мама. Она упорно о чем-то просит меня, но я не могу понять слов. Это очень мучительно, как… как висеть над пропастью. У меня ощущение, если я не пойму ее, то свалюсь в пропасть, погибну.

— Так, значит, мама! Начнем по порядку. Что такое сны? Игры подсознания, правильно? То, что происходит во снах, никогда не случается в жизни. Иными словами, сны — фантастика, кинематографически оформленный бред. И к ним надо относиться как к бреду, свойственному душевно здоровым людям. Толкователей снов и других шарлатанов-экстрасенсов я бы приговаривал по статье за мелкое хулиганство.

— Антон! Это мама, во сне, рассказала мне про бабушку и где ее искать, — призналась Катя.

Он нисколько не удивился:

— Не считай себя уникумом! Люди во сне пишут стихи, решают задачи и находят выходы из тяжелых конфликтов. Ум придумал, создал, отложил в запасник, потому что был слишком возбужден, задействован на другие нужды, когда человек бодрствовал. Во сне человек расслабился, и подсознание услужливо показало решение теоремки. Наверняка ты когда-то что-то, ребенком, слышала о бабушке, благополучно забыла. Обрывки информации соединились во сне после… после чудесного потрясения, согласна, оно чудесное? У тебя нарисовалась картина, то, что ее озвучила во сне твоя покойная матушка, ровным счетом ничего не значит. На ее месте мог быть Дед Мороз или Снегурочка. Идем дальше. Явление мамы так тебя впечатлило, что ее образ засел в подсознании занозой, которая ноет и требует внимания. На секундочку! Только на секундочку! Представь ситуацию, что твоя мама, ее душа, обладает способностью приходить к тебе во сне. Стала бы твоя мама терзать тебя и мучать, заставлять плакать и вопить в ночи? Я уверен, твоя мама, в отличие от папаши, была добрым и милым человеком. Ответь мне! Могла мама желать тебе зла?

— Нет, — признала Катя, — не могла.

— Хорошо, — похвалил Антон. — Теперь наглядный пример из жизни.

Он рассказал, как его сестра Татьяна некоторое время после свадьбы жила с родителями мужа. Со свекровью Татьяна спелась, души друг в друге не чаяли. Пока однажды, вдруг, именно с ночи на утро свекровь резко не переменилась. Ложилась спать доброй мамочкой, а проснулась мегерой. Татьяну шпыняет, к каждому слову, поступку, движению придирается, едкие замечания отпускает. В глаза не смотрит, губы поджаты, из глаз молнии. Татьяна ничего понять не может, на цыпочках ходит, льстит, заискивает — все мимо, террор только крепчает. Танин муж Иван сначала во внимание не принимал жалобы жены — как поссорились, так и помирятся. Но они не ссорились! Когда Татьяна дошла до ручки, беременная собрала вещички и приехала к родителям, Ваня почесал репу и купил отдельную квартиру для своей семьи. А через несколько лет, страсти уже улеглись, выяснилось, что в ту злополучную ночь свекрови приснился сон, будто Татьяна закрутила шуры-муры со свекром, соблазнила лысого и толстого па-пика. Очевидно, какие-то давние страхи свекрови во сне приписались Татьяне, для которой, естественно, со свекром переспать — то же самое, что с родным отцом, невозможно. Так глупый сон (свекровь потом оправдывалась, что он был настолько явный, будто в реальности пережитый) изрядно потрепал всем нервы, чуть не разбил семью.

— Какой мы делаем вывод? — спросил Антон Катю точно ученицу.

— Ночные видения не должны портить дневной жизни.

— Отлично, пятерка! — похвалил Антон.

— Я читала, что есть люди, которые умеют управлять снами.

«Спасибо за подсказку!» — хотел сказать Антон, впервые об этом услышавший, но только авторитетно покивал. Он бы с радостью подарил Кате свои сны — с игрушечными городами, веселыми поездами и воздушными качелями. Но это невозможно.

— Итак, — подвел он итог, — что ты будешь делать, когда тебе снова приснится мама?

— Попрошу ее больше меня не мучить.

— Строже: уйти и никогда не появляться. Не бойся нагрубить ей, ведь ты свое подсознание воспитываешь, а не маму. Наотмашь: убирайся к черту, а мне будет сниться мой замечательный и любимый Антон. Ведь я правда любимый?

— Очень.

Его наука помогла. Катя не посылала маму к черту, но, как только мама появлялась во снах, Катя поворачивалась спиной, закрывала уши ладонями, просила оставить ее в покое. Кажется, мама плакала, но уходила.

Антон был очень горд собой, его психотерапия оказалась действенной на все сто. Катя перестала терзаться ночными кошмарами, спала тихо и мирно.

Но радовался Антон рано. То, что случилось потом, было гораздо более хуже ночных страхов. Учитель литературы в школе как-то его поправила на уроке: «гораздо более» не говорят, масло масляное, тавтология. И все-таки свалившееся испытание было и «гораздо», и «более».

ГИПОТЕЗЫ

У Антона выработалась привычка: возвращаясь из рейда по магазинам (с цветком в зубах), он дважды звонил в дверь и открывал ее своим ключом. Когда входил в квартиру, Катя прискакивала в прихожую, принимала цветок, чмокала Антона в щеку, забирала пакеты и несла их на кухню, с энтузиазмом выкладывала покупки на стол.

Он позвонил и открыл дверь, Катя его не встретила. Непривычная тишина в квартире поразила и напугала Антона. Он выплюнул цветок, свалил покупки, машинально переобулся в тапочки и повесил куртку. В туалете сидит, успокоил себя Антон.

Истошный, до визга отчаянный вопль Кати «Не-е-ет!» взорвал тишину квартиры. Антон бросился на крик, в два шага доскочил до комнаты, распахнул дверь. Ему показалось, что в углу мелькнула какая-то тень, на секунду привиделось. Антон задел ногой ведро с водой, оно опрокинулось, растеклась большая лужа. В комнате никого, кроме Кати, не было. Со шваброй в руках, в резиновых перчатках, она стояла, прижавшись спиной к стене, с выпученными от страха и нечеловеческого ужаса глазами, мелко дрожала. Когда Антон отодрал ее от стены, прижал к себе, Катя не прекращала дрожать и зрачки ее глаз не дергались, застыли в одной точке, как у сломанной куклы.

Адреналин не выбрасывается в кровь мгновенно, проходит несколько секунд. Однажды Антон ехал по улице, к счастью, медленно, тормозил перед светофором, и вдруг пожилая женщина, ковылявшая по краю тротуара, поскользнулась и как подкошенная свалилась точно под колеса автомобиля Антона. Он ударил по тормозам, колеса не переехали старушку, только слегка толкнули. Женщина встала и пошла своей дорогой, а Антон несколько минут не мог тронуться с места, нервно курил, пытаясь утихомирить бушующий в крови адреналин.

Жуткий Катин вопль спровоцировал такой выброс адреналина, что у Антона заложило уши от кипения крови. Хотя что могло напугать девушку в пустой комнате? Мышь или крыса?..

* * *

Когда Антон отправился в магазины, Катя поболтала с бабушкой, уложила ее спать, постирала белье (это целая наука — стирка, оказывается, обязательно подразумевает многократное полоскание), взялась за влажную уборку. С ведром и шваброй пришла в комнату.

— Здравствуйте, Катенька! Извините, что без приглашения к вам заявился!

Ее приветствовал старичок, благообразный, с аккуратной седой бородкой. Он ласково и радостно улыбался.

— Как вы сюда попали? — удивилась Катя. — Разве дверь открывалась?

— Это не существенно. Меня зовут Харитон Романович, я давний приятель вашего отца.

— Вас папа за мной прислал?

— Не совсем. Давайте будем считать, будто мною движет провидение. Ха-ха! — неизвестно чему рассмеялся старичок.

— Что вам нужно?

— Дитя мое! Давайте присядем и поговорим!

— Вы юрист?

— Скажем так: я специалист широкого профиля. — И он снова рассмеялся.

Харитон Романович выглядел как добрый гном из сказки (бороду подлиннее и колпак надеть), но почему-то вызывал у Кати острую неприязнь.

— Никаких переговоров я вести не буду! — заявила она твердо. — И в услугах специалистов, хоть и широкого профиля, и с умением вскрывать чужие замки, не нуждаюсь. Вы здесь оказались без моего приглашения, а уйдете, извините, по моей настойчивой просьбе! Ясно? Потрудитесь покинуть этот дом! Я требую!

— О, чувствуется характер! Это прекрасно, гены батюшки дают себя знать. Не торопитесь, моя милая!

— Я вам не «милая»! — повысила голос Катя. Харитон Романович снова похвалил:

— Молодец! Есть твердость и норов. Было бы хуже, окажись вы трепетной плаксивой барышней. Правда?

— Меня не интересуют ваши характеристики. Вы уйдете сейчас по доброй воле, или придет мой… э-э-э… жених и вышвырнет вас вон!

Мы можем мило поговорить, пока не вернется ваш… э-э-э… жених, — передразнил Харитон Романович. — Не надо меня пугать! И зарубите себе на носу, красавица! Я не позволю вам вести себя так же мерзко, как ваш недоумок отец! Побоев не потерплю! — взвизгнул старик.

Теперь он походил не на доброго гнома, а на злобного карлика.

Катя не знала, что делать, Антон не приходил, старик молол околесицу, что-де Катин отец богатством и властью ему, Харитону Романовичу, обязан, и ладно бы этот осел (Катин папа) жил как прежде, выходки его простить можно, чего между приятелями (ха-ха!) не случается, но Борька спутался со шлюхой, в голове у него короткие замыкания, и доступ к нему прекращен.

Чокнутый маразматик, думала Катя. А если у него пена изо рта пойдет или конвульсии начнутся? Антон, где ты? Приходи скорее!

— Харитон… как вас… Романович? Пожалуйста, не волнуйтесь!

— Голубушка! Я уже давно спокоен и упокоен, ха-ха!

— Тогда не могли бы бредить в другом месте? — вырвалось у Кати.

— Не веришь мне? Нервы у тебя крепкие, так что карты на стол. Катенька! Я не живой человек, а покойник.

— Ваши отношения с моим отцом меня не интересуют!

— Ты не поняла! Настоящий покойник, мертвец, труп. Я умер двадцать с лишним лет назад.

— Что-о-о?

— Сыграл в ящик, преставился, отбросил копыта, приказал долго жить — выбирай что хочешь.

— С кем не бывает! — миролюбиво проговорила Катя. — Дайте мне телефон ваших родных, они приедут и заберут вас.

Дура! Я тебе человеческим языком… Хотя, конечно, мы-то привыкли к своему… статусу, а впервые призрак увидеть, наверное, непривычно. Я тебе докажу! Смотри внимательно!

Катя точно знала, что она не спит. Но видеть подобное можно было только во сне, во сто крат более страшном, чем кошмары с мамой в главной роли.

Старик взялся за голову и стал быстро ее закручивать по оси, шея у него покрылась складками, как отжимаемая тряпка. Отпустил руки, и голова, быстро-быстро вращаясь, стала на место.

— Как фокус? Вот еще смотри!

Он проделывал со своим каучуковым телом немыслимое: скручивал руку в трубочку, и она оказывалась под мышкой, а потом снова становилась нормальной, вдавливал уши в глубину черепа, надувал щеки, и уши возвращались на место…

Катя от ужаса остолбенела. Широко раскрытыми глазами смотрела на безумное представление.

Харитон Романович кривлялся, корчился и приговаривал:

— Теперь поверила? Не желаешь меня потрогать? Ты должна радоваться, что избранная, можешь с покойниками общаться. Мы для тебя о-го-го сколько сделаем! Продолжим начатое твоим папочкой. Королева, принцесса — тьфу! Ты такую власть наберешь, что короли и принцессы будут у тебя в ногах валяться. Только меня слушайся. И другие к тебе придут. Может, с кем-то хочешь особо встретиться? Не стесняйся! Могу принцессу Диану привести или певца какого-нибудь, из битлов, хочешь? Кто у вас в моде из усопших? Да хоть целый хор тебе организую. Прямо сейчас, хочешь? Веришь мне?

Катя верила и закричала, как последний раз в жизни:

— Не-е-ет!

В этот момент Антон переобувался в прихожей.

Он испробовал все: уговаривал, целовал, поил водой, хлопал по щекам, тряс за плечи. Катя дрожать перестала, но, по-прежнему каменно безучастная, не моргая, смотрела в одну точку. Антон думал, что никогда не опустится до такой низости, чтобы кричать на Катю. Но через несколько минут безуспешных попыток он вопил во все горло:

— Говори! Не молчи! Что случилось? Я тебе приказываю! Говори что угодно, хоть алфавит. Ты помнишь алфавит? Начали: а, б…

Бесполезно, Катя оставалась безучастной, словно заколдованная прикосновением волшебной палочки злодея-колдуна.

Крик не помог, оставалось пустить в ход шантаж и угрозы. Антон знал совершенно четко, что Катю надо растормошить, чего бы это ни стоило. Он сходил на кухню и вернулся с большими ножницами.

Показал Кате свою ладонь с растопыренными пальцами, для этого ему пришлось ловить фокус ее взгляда:

— Это моя рука, на ней пять пальцев. А это кухонные ножницы, помнишь, я их купил у коробейников, чтобы резать курицу? Видишь? Сейчас я буду отрезать себе по пальцу, пока ты не заговоришь. Поняла? Ну что, начали? Кровищи будет, конечно, но мне плевать, у меня две руки и две ноги, двадцать пальцев. Молчи, если тебе их не жалко!

Он раздвинул ножницы и вложил между лезвиями мизинец. Был полон решимости нажать на лезвия, но Катя проговорила:

— Не надо!

И закрыла глаза, обмякла.

— Что не надо? Говори! Дьявол тебя задери, говори!

— Прости меня! — прошептала Катя.

— За что?

Нечеловеческим усилием воли Катя взяла себя в руки, глубоко вздохнула, открыла глаза. Слова выдавливала с трудом:

— Прости, пожалуйста, что влюбился в нездоровую девушку. Тебе придется вызвать врача, отвезти меня в клинику.

— Врача? Отлично! Какого профиля? Что у тебя болит?

— Ничего не болит. Врач психиатр, клиника для душевнобольных. Над сумасшедшими часто смеются, но это вовсе не весело — сходить с ума.

— Верно, я был на грани. Посмотри на меня, обхохочешься. Катя, что произошло? Почему ты решила, что у тебя нарушения психики? В скобках замечу, что обычные умалишенные считают себя полностью здоровыми.

— У меня были галлюцинации. Очень натуральные, явственные и кошмарные, некрофильские.

— Приплыли! — в досаде стукнул Антон по столу кулаком. — Кого ты видела? Маму?

— Нет. Старичка, Харитона Романовича.

— Ты его раньше знала?

— Нет.

— Давно он умер?

— Двадцать лет назад. Какое это имеет значение? Пытаешься внушить мне, что ничего ужасного не произошло? Спасибо, конечно, только…

— Отвечай на мои вопросы, пожалуйста! Чего хотел Харитон Романович?

— Какая разница? Я не желаю вспоминать свой бред! Он… он… голову закручивал, как болт…

Катя совершила попытку снова впасть в ступор: расширила глаза, уставилась в одну точку. Но Антон был начеку:

— Не смей отключаться! Самое лучшее тебе сейчас поплакать. Давай порыдаем, а? Господи, воля твоя, думал ли я, что стану уговаривать тебя пустить слезу? Все с ног на голову!

— Плакать не хочется, — вздохнула Катя. — Это так ужасно, что даже нет слез. Мне себя очень жалко, а еще больше — тебя и тех минут, которые мы бы прожили вместе, праздников и будней. Наверное, я была слишком счастлива, чтобы не съехать с ума.

— Девочка моя! Тебе совершенно не в чем винить себя. Дело обстоит… проще и сложнее… с точки зрения здравого смысла абсурдно, но этот абсурд тебе придется принять за реальность.

— Думаешь, меня вылечат?

— Да, через полчаса. И эскулапом выступлю я сам, но вначале мне надо выпить немного коньяка. Тебе не предлагаю спиртное, только молоко или сок. Потом объясню почему.

— Надо пол подтереть, — неуверенно проговорила Катя и показала на лужу.

Отлично, подумал Антон. Мелкие хозяйственные заботы отлично привязывают к жизни.

Помощи Кате он не предложил, пусть сама шваброй орудует в терапевтических целях.

Проснулась бабушка, ее покормили, сводили в туалет. Катя действовала как автомат, не увидела, что Антон дал бабушке двойную норму «лекарства», чтобы не мешала и крепко спала.

Они сидели на кухне. Катя мерзла, надела два спортивных костюма. Антон тянул коньяк, предупредил:

— Сразу договоримся, что ни ты, ни я не сумасшедшие, никто никого не заразил. Шизофрения и паранойя не педикулез, со вшами не передаются.

Ментально мы совершенно здоровы, хотя последнее замечание похоже на уверения психа. Просто слушай меня и не делай выводов, пока. История началась несколько месяцев назад. Я возвращался вечером домой. Шел дождь, я сокрушался, что новые ботинки пропадут. У парадного гуляла соседка, мы поздоровались. Я зашел в подъезд и вспомнил, что соседка давно умерла. Решил, что обознался. Но дома меня ждали открытия, одно чуднее другого.

Антон не стал рассказывать, как в панике звонил Лене, умолял приехать. Сразу перешел к явлению родителей, своему потрясению и аналогичным Катиным подозрениям в сумасшествии, которые постепенно отбросил. Антон подробно описал свою странную жизнь с усопшими мамой и папой, как помогал челобитчикам с того света в незаконченных земных делах… Он говорил долго, Катя не перебивала. Когда он замолчал, Катя призналась:

— Если бы все это я услышала от другого человека, не от тебя, я бы решила, что он…

— Мы договорились, — напомнил Антон, — здесь шизофреников нет.

— Но ведь этого не может быть! — воскликнула Катя.

— Согласен, не может. Но есть!

— Ты знаешь объяснение?

Не знаю. Я прокрутил массу теорий, от психоэкспериментов над людьми до пересечения параллельных действительностей. Ни одна из гипотез не подтвердилась, хотя я выспрашивал покойников при каждой возможности. Они давят на то, что живые не способны понять законов функционирования того мира, да и самих законов как бы нет. И решительно настаивают, что для нас очень вредна излишняя любознательность. Отец на том свете беседовал с Ферма и другими великими математиками, но ни на чуть-чуть не приоткрыл мне ни одной научной тайны. Итак: меньше знаем, дольше живем. По этой причине я не хочу делиться с тобой тем немногим, что удалось выяснить, полной картины все равно нет. Но я знаю твердо! Слушай меня внимательно! Общаться с покойниками в нашей воле. Если мы этого не пожелаем, они насильно заявляться не будут. У меня сердце разрывалось, когда я просил родителей больше не приходить и не присылать никого из мертвецов, потому что хочу жить нормальной человеческой жизнью.

— Значит, и моя мама может прийти ко мне? Не во сне, а… как тот старик.

— Катя, твоя мама умерла! Заруби себе на носу! — повысил голос Антон. — Не хотел тебе говорить… но она… я с ней виделся, той ночью в вашем псевдо-Версале.

— Что она сказала? — замерла Катя.

— Что благословляет наш союз. Я ей понравился, — хвастливо уточнил Антон.

— Правда? — обрадовалась Катя.

— Клянусь!

— Харитон Романович, пришелец, говорил, что мой папа… тоже с покойниками знается, и все его богатство нажито с их помощью.

— Катя, ты никогда не задумывалась, как я оказался в вашем доме? Твой отец меня вычислил, потому что сам такой. И склонял заняться бизнесом.

— Что у вас общего?

Мы практически ровесники, сей факт оставляет меня равнодушным, а твоего отца наверняка приводит в бешенство. Но это не главное. Борис Борисович устроил мне проверку. Он хотел выяснить, есть ли у меня образное мышление, умею ли я мечтать. Отсутствие этих двух замечательных качеств беспокоило меня с детства. Скорее всего, у твоего отца они тоже отсутствуют.

— Но я мечтательница каких поискать!

— Верно. Повторяю: во всей этой кутерьме нет законов земной физики. Катенька! Когда ты была ребенком, ты пользовалась телефоном, не имея понятия, почему он проводит звук.

— Но сейчас устройство телефона я легко объясню.

— Умница! И на том свете мы рано или поздно, надеюсь, что очень поздно, окажемся, все узнаем. Надо принять как данность собственное невежество, невозможность познания. Меня, например, всю жизнь удивляли люди, которые любят луковый суп. Не представляю, как может нравиться вареный лук! Это самый тошнотворный из всех продуктов!

— Я бы с тобой поспорила, но мы сейчас не о кулинарии говорим. Ты призываешь меня закрыть глаза на необычное и жуткое, но сам-то ты выяснил, из-за чего стал с покойниками общаться. Господи! Послушать нас со стороны! Шизофреник с параноиком беседуют. Антон, я хочу знать, почему ко мне приходят призраки! В противном случае действительно сойду с ума! Ведь мне не на что опереться внутренне, в собственном сознании. Должна быть твердь, пусть маленький островок в океане безумия, буду стоять на нем одной ногой, на цыпочке, но опираться!

Давай рассуждать вместе. От отца тебе могла передаться необычная способность? Могла! Ты связалась со мной… Не желаю считать себя резервуаром ядовитого семени, которым наградил тебя! — воскликнул в сердцах Антон, хотя никто его ни в чем не обвинял.

Он налил себе коньяка, выпил, шумно выдохнул. Потом набрал воздух и снова выдохнул, как человек решившийся на демонстрацию тайн из-за семи печатей.

— Катя! Мы с тобой воспеваем нашу любовь с первого взгляда, но… с моей стороны это был не первый взгляд. Ты ко мне однажды приходила…

Он рассказал о чудесном явлении Кати, как принял ее за аферистку, выгнал.

— Было бы враньем заявить, что я потом изнывал от сожаления, от любви к тебе. Чувствовалась неясная досада, непонятная обида, как при упущенной удаче. Знаешь, будто сдали карты в финальном круге, у меня такой расклад, что срываю банк, но тут гаснет свет, врывается полиция, сигаю в окно и жму — только пятки сверкают. Понимаешь? Нет? Карты — это не вся жизнь, но фантастическая удача не каждый день выпадает. Заговорился, куда-то меня унесло. Катя, когда я увидел тебя в лягушачьем костюме, лишился дара речи. Все, что пряталось в закоулках мозгов, вырвалось наружу. Я полюбил тебя со второго взгляда, но на всю жизнь!

— Ты говоришь, я приходила с ребенком?

— У нас с тобой все наоборот. Обычно жена сообщает мужу, что у них будет ребенок. Да, Катенька, я абсолютно уверен, что ты беременная, поэтому коньячок тебе не полагается. У нас будет сын. Здоровенный карапуз, я тебе доложу, пухлый, веселый, кровь с молоком.

Катя слабо улыбнулась и тихо предположила:

— А если это значит, что я и ребенок умерли? Потом к тебе в гости пришли?

— Нет, нет и нет! — непререкаемо воскликнул Антон. — Что я, мертвецов потом не видел? Ты была живая, протягивала мне сына, несколько раз подчеркнула, что он живой!

— Тогда как я оказалась в твоей квартире?

— Опять двадцать пять! — с досадой простонал Антон. — И что ты у меня такая пытливая? Все тебе объясни!

— Хотя бы почему время вспять шло?

У Антона не было объяснения, но Катю требовалось успокоить, а гипотез и легенд он мог выдумать массу, главное — их не развивать и не искать доказательств.

— Поясняю на пальцах! — Он показал свои ладони. — Ох, как приятно иметь пальцы, когда едва их не лишился из-за некоторых нервных барышень.

— Извини, пожалуйста! Но у тебя их двадцать штук, и пока все на месте. Итак? Что с пальцами?

— Ничего. Буду объяснять на примере бытовой электротехники. В каждой квартире, — Антон говорил медленно, как учитель бестолковому ученику, — есть счетчик электроэнергии. Это аппарат, в котором крутится колесико со скоростью, зависимой от потребляемых киловатт, и меняет цифры в окошке. Устройство понятно? Идем дальше. Можно сделать электроцепь, включить в нее энергоемкий прибор, утюг например, и колесико станет крутиться в обратную сторону.

— Зачем?

Чтобы меньше платить за свет! Разве не ясно? Эх ты, святая невинность! Главное в этом мухлеже не перестараться, чтобы государство не оказалось тебе должным. Теперь представь аналогичное устройство там, наверху. — Антон показал пальцем на потолок. — Кто-то придумал цепь обратного хода колеса времени и опробовал ее на нас с тобой.

— Звучит как сюжет фантастического романа.

— Писатели-фантасты не глупее нас. Хотя посмотрел бы я на них, окажись они в подобной передряге. Я тебя убедил? Вопросов больше нет?

— Убедил, но вопросов тысячи.

— Забудь про них. Островок тверди появился?

— Да, — неуверенно произнесла Катя. — Если ты тоже с ними… с мертвыми… ты меня защитишь? Скажешь им, чтобы не являлись?

Антон не мог признаться Кате, что утратил способность общаться с умершими. Это значило оставить ее один на один с кошмарными призраками. Поэтому он изобразил бравую готовность:

— Обязательно! Тебе нечего бояться. Главное, постоянно находиться рядом со мной.

— Всю жизнь? — улыбнулась Катя, наконец, кокетливо.

— До гроба! — подтвердил Антон и для убедительности стукнул себя кулаком в грудь.

Катя не поборола окончательно свои страхи, но слегка успокоилась. Главное, убедил Антон, она не рехнулась умом. В течение дня они несколько раз возвращались к теме призраков. Антон терпеливо убеждал Катю в нормальности ненормального происходящего, сыпал гипотезами, серьезными и дурашливыми. Катя уже без содрогания вспоминала визит Харитона Романовича.

— Мертвые срама не имут, но смердят страшно, — сказала Катя.

Антону неловко было признаться, что не знает, откуда цитата. Он скрыл неловкость за удивлением:

— Ты чувствовала какие-то запахи?

— Нет. И я только сейчас поняла, что в этой фразе речь идет не об обонянии.

* * *

Но уже на следующий день ему пришлось надолго оставить Катю. Антон много думал, прикидывал так и сяк, решение выходило одно и то же. Он поставлен в условия войны на два фронта — на одном нападает Катин отец, на другом — мертвецы. Один фронт надо ликвидировать, как ни крути. Покойники — загадочная братия, а Горлохватов живой человек, значит, его можно обыграть. Стратегически верно будет прежде всего провести разведку.

Антон долго не решался позвонить Сергею Афанасьеву, но все-таки набрался духу. Звонил по новому сотовому телефону, беседа состоялась короткая, из двух фраз.

— Привет! — сказал Антон. — Это твой тамбовский товарищ.

— Через час в том кафе, где я последний раз надрался, — быстро проговорил Сергей и отключился.

Антон растерянно уставился на пиликающий «занято» телефон. Рассчитывал поговорить, выведать крохи информации, по тону догадаться, если Сергей станет врать и юлить. Но встречаться с Афанасьевым очень рискованно. Он сподличал один раз, может предать и второй. Угодит Антон в ловушку, как пить дать угодит!

Однако в глубине души Антон не верил, что Сергей окончательно превратился в подлеца. Не тот человек! Серега потеет перед начальством, но за свою шкуру не дрожит, боится собственной жены, но не раз рисковал жизнью ради товарищей. Да и нет у Антона другого человека, который мог бы поведать, что творится за стенами их убежища.

Кате Антон строго наказал не отходить от бабушки ни на секунду, в туалет — под ручку (при посторонних мертвецы не являются), дверь никому не открывать. Телефон Антон включил, но велел поднимать трубку, только если на определителе номера высветится его сотовый.

— Куда ты идешь? — спросила Катя. — Можно мне с тобой?

— Я должен встретиться с одним человеком. Катенька, не могу тебя взять!

(Одному удирать от погони проще.)

— Мне почему-то кажется, что ты готовишься к какой-то опасности.

— Глупости! Выкинь из головы! — бодро посоветовал Антон. — И помни: от бабушки ни на шаг!

СВИДЕТЕЛЬСТВО О БРАКЕ

Шпион-разведчик из Антона получился никудышный. Он не знал, что требуется фиксировать. Два раза обошел вокруг кафе, ничего странного не заметил. Машина Сергея на стоянке, значит, он уже в кафе. Подозрительных автомобилей с поджидающими внутри бойцами не видно.

Антон зашел в кафе, быстро шмыгнул за колонну. Так и есть — Сергей занял столик, за которым они сидели в прошлый раз. Курит, Антона не заметил. Прячась в тени колонны и наблюдая за Сергеем, Антон достал телефон и набрал номер.

— Да? — поднес Сергей трубку к уху.

— Скажи мне честно! Это западня или ты один?

— Один. Не дрейфь! Где ты?

— Здесь! Антон вышел из укрытия и отключил телефон. Сел напротив Сергея.

— Что будете заказывать? — подошел к ним официант.

— Принеси поесть, — велел Сергей. — Первое, второе, третье на свое усмотрение.

— Так не положено, — возразил официант, — говорите конкретно по меню.

— Конкретно два кофе, — сказал Антон.

— Тогда выполняю первый заказ. Когда официант удалился, Сергей прикурил очередную сигарету и прямо посмотрел на Антона.

— Выслушай меня. Я видел предателей и не желаю становиться одним из них. Но каждый человек может оступиться, струсить. Главное — не идти потом по кривой дороге. Ты можешь не прощать меня, но я на твоей стороне и помогу тебе выбраться из этой передряги. Веришь мне?

— Посмотрим. Какие действия предпринимает Удав? Сергей ответил вопросом на вопрос:

— Девушка с тобой?

— Да. Жива-здорова и счастлива.

— Хорошо. Горлохватов организовал на вас настоящую охоту. Тебя приказано убить.

— Как — убить? — опешил Антон. — Натурально? Он киллеров нанял?

— Насчет «натурально» сомневаюсь, не бандиты, чай. Но изметелят тебя основательно — это точно, остаток жизни проведешь на больничной койке.

— Хреново!

Официант, явно в насмешку, принес им сразу и выставил на стол: два супа, два бифштекса и два компота. Ни Сергей, ни Антон издевки не заметили, к еде не притронулись.

— Я не спрашиваю, где вы прячетесь. Но вас обязательно найдут, это вопрос времени. Скорее всего — нескольких дней. Силы задействованы нешуточные.

— Что же делать? — размышлял вслух Антон. — Бежать?

— Куда? На Марс?

— Не будем преувеличивать могущество Горлохватова.

— Но и не преуменьшать! У меня есть план. Тебе надо жениться. Не перебивай, выслушай. Моя давняя подруга, школьная первая любовь, ты не думай, у нас с Лизой исключительно дружеские отношения, так вот она работает заведующей ЗАГСом. Лиза вас быстро распишет. У тебя, случайно, Катиного паспорта нет?

— Нет.

— Плохо, но не смертельно. Лиза вам выпишет свидетельство о браке, а в книге актов вместо Катиного паспорта что-нибудь нарисует.

— Лиза очень рискует.

— Очень, но я же тебе говорю: Лиза для меня все сделает. Да и потом: я ее подстраховал, купил путевку на Сейшелы. Пять тысяч баксов, между прочим! Лиза уже семь дней сидит на чемоданах. Ты бы еще через неделю объявился! — упрекнул Сергей.

Антон его упрек пропустил мимо ушей.

— Что нам даст женитьба, что изменит?

— Не въезжаешь? Прохвосту, который дочь украл, сломать ребра и отбить почки — святое дело. Я бы сам на месте Горлохватова так поступил. Но никто не уродует законного мужа собственного чада. Понимаю, что тебе жениться как кость в горло…

— Ошибаешься. Только и мечтаю жениться на Кате.

— Тогда совсем отлично складывается! Как ты наверняка собирался действовать? Убежать, расписаться и через некоторое время с повинной явиться к отцу. Правильно? Только одно но — шансы, что вас не обнаружат завтра, близки к нулю. А мы играем на опережение, стратегия, елки-моталки!

— В этом что-то есть, — согласился Антон.

— У тебя есть пять минут на размышление, ЗАГС закрывается в три.

— Принесите счет! — махнул рукой Антон официанту.

— От греха подальше, — тихо заговорил Сергей, — выйдешь через кухню. Через ту дверь, видишь? Прямо по коридору, поворот налево, упрешься в дверь на улицу, во двор. Дверь закрыта на щиколотку. Возьми ключи от моей машины, отключай сигнализацию и устраивайся на заднем сиденье. Лежа! Я расплачусь и выйду через несколько минут.

— Казаки-разбойники, — ухмыльнулся Антон.

— В детстве недоиграли, — согласился Сергей. — Только пульки теперь настоящие.

Через сорок минут они подъехали к ЗАГСу в каких-то московских новостройках. Лиза оказалась как две капли похожа на жену Сергея Люсю.

Просто сестра-двойняшка, поразился Антон. Надо же, как Серегу клинит на мелких серых мышках.

Лиза сидела за компьютером, стучала по кнопкам клавиатуры, набирая данные для свидетельства о браке. Сергей и Антон стояли у Лизы за спиной, смотрели на экран монитора, Антон диктовал:

— Скробов Антон Ильич.

— Русский? — спросила Лиза.

— Да.

«Гражданин России», — впечатала Лиза.

— Родился двадцать восьмого июля тысяча девятьсот шестьдесят девятого, в Москве.

Далее шли строчки, куда требовалось вписать данные Кати. «Может, позвонить ей? — подумал Антон. — Как-то нелепо получается: взял и выдал за себя замуж! А вдруг она передумала?»

— Что вы замолчали? — повернула к нему голову Лиза. — Фамилия, имя, отчество невесты?

— Горлохватова Екатерина Борисовна, — медленно диктовал Антон, — гражданка России, родилась пятого ноября восемьдесят шестого, надо полагать в Москве.

Далее Лиза печатала, бормоча себе под нос:

— Так, заключен брак, число, месяц, год, цифрами и прописью… о чем составлена запись акта о заключении брака, номер… присвоены фамилии… Жена берет фамилию мужа?

— Что? — не сразу сообразил Антон. — А, берет, конечно. Екатерина Скробова! Согласитесь, звучит!

— Не мешайте! — попросила Лиза и продолжила бормотание. — Место государственной регистрации… дата выдачи… Ну, кажется, все.

Лиза перечитала текст на экране и распечатала его. Из принтера вылезло розоватое «Свидетельство о заключении брака», Лиза еще раз проверила его, шлепнула печать, расписалась и протянула бланк Антону.

— Поздравляю с законным браком!

— Я вам страшно, безумно благодарен! Вы нас спасли! Мы ваши должники на всю оставшуюся жизнь…

Антон рассыпался в благодарностях, Лиза ответно улыбалась, но не слушала. Она украдкой посматривала на Сергея, который говорил по телефону. Лиза выглядела взволнованной (не из-за должностного преступления), как человек, рядом с которым в данный момент находится предмет его страстного обожания. Лнтон таким предметом быть не мог. Значит, Сергей?

«Всегда считал, что разбираюсь в людях, — размышлял Антон. — Уж кто-кто, а Серега был ясен как паленок. Под каблуком у жены трепещет и мечтает соблазнить первую попавшуюся, в порносайтах просиживает и дурью мается. Зачем? Вот она — женщина, которая без ума от тебя! Чего тебе еще надо? Выходит, то, что ему надо, он не желает брать от этой женщины? Хитросплетения! Серега, ты не прост!»

Сергей положил трубку и обернулся к Лизе:

— В девять вечера рейс на Лондон. Там тебе придется подождать до завтрашнего утра, когда будет самолет на Сейшелы. Деньги на карманные расходы есть? — Сергей полез во внутренний карман за бумажником.

Антон остановил его руку.

— Лиза! — позвал он. — Лиза, отвлекитесь на минутку от созерцания мужественной физиономии народного героя.

— Что? — Она смущенно покраснела.

— Лиза! Я хотел бы вам купить грузовик цветов, тонну шоколада…

— Короче! — перебил Сергей. — Ей еще домой за чемоданом заехать надо.

Антон вытащил пачку долларов, взятых на случай непредвиденных расходов, положил перед Лизой.

— Это не взятка, потому что ваше участие в нашей судьбе…

Сергей снова перебил:

— Хватит болтать! Какие-то женихи нынче пошли разговорчивые, правда, Лиза? Берешь деньги, — он затолкал деньги Антона в сумку Лизы, — и пулей в Шереметьево. Мы тебя проводить не можем. Но ты каждые полчаса отправляешь мне эсэмэски, поняла? Не добавляй мне седых волос, отчитывайся регулярно!

— Хорошо, — кивнула Лиза.

Антон попрощался, вышел из ее кабинета, чтобы дать возможность ребятам поцеловаться. Или у них до поцелуев дело так и не дошло?

Он стоял на крыльце ЗАГСа. В кармане лежало свидетельство о браке. Антон был готов поклясться, что… бумажка излучала тепло. Светило солнце, снег бурно таял, бежали ручьи, и пахло по-весеннему. Не верилось, что впереди зима. Антон подставил лицо солнцу, закрыл глаза.

— Развелся? — услышал он голос и разлепил веки. Спрашивал немолодой мужчина, шедший к дверям ЗАГСа.

— Развелся? — повторил он. — Ишь, как сияешь!

— Наоборот, женился.

— Ну и дурак!

— Спасибо за поздравление!

— Кто такой? Чего надо? — Сергей вышел на крыльцо и стал теснить мужчину, закрывая спиной Антона. — Документы?

— Оставь его. — Антон взял Сергея за локоть и повел к машине. — Друг! Спасибо тебе большое! Дальше я сам, а тебе рисковать не надо.

— Что «сам»? — пробурчал Сергей. — Ты без меня даже жениться не мог! Поехали за твоей новобрачной.

— Поймаю такси…

Садись в машину, жених! За твою голову награда обещана, она мне по праву достанется. Да и вообще… мне лучше рядом с тобой находиться, если вдруг кто-то решит немножко тебя прибить.

Они сели в машину, и прежде, чем завести мотор, глядя прямо перед собой, Сергей спросил:

— Ты меня простил за… за старое?

— Все плохое забыто. Ты перевыполнил план по спасению утопающих. Едем, я тебя познакомлю с Катей. И у нас еще бабушка есть.

— Какая бабушка?

— Катина родная, теща Горлохватова, мы у нее живем.

Сергей вдруг принялся хохотать. Упал головой на руль, включился гудок, Сергей выпрямился и продолжал смеяться:

— Не могу! Умора! Служба разведки! Вся Москва на ушах стоит! А они у тещи на блинах!

— А то! — гордо произнес Антон, которому этот момент казалось, что скрыться у бабушки Любы было его гениальным решением.

* * *

Катя каждую минуту смотрела на часы. Они замедлили ход, еле ползли. Может, там, наверху, опять какой-то эксперимент со временем проводят? Бабушка спала, Катя сидела возле нее, пыталась читать книгу, но ничего не понимала из прочитанного. Когда Антон рядом, самые невероятные события представляются логичными и возможными. Антон уехал два часа назад и не звонит. Катя чувствовала, как подступает вчерашний ужас, от которого не спрячешься на груди Антона.

«Прятаться — это неправильно. Надо бороться. Во мне есть много разных натур. Проведем ревизию, отыщем характер стойкий, к небывальщине равнодушный. Допустим, нашли: этакая особа самодовольная, перед ней воду в вино превращают, а она кривится — старый фокус. Что дальше? Чего я хочу? Чтобы фокусники выступали в цирке и не устраивали мне представлений на дому!»

Решительно выйдя из комнаты, Катя затормозила у двери соседней. Несколько секунд колебалась, потом глубоко вздохнула и открыла дверь. В комнате находились двое — Харитон Романович и какая-то женщина в строгом костюме, пожилая и холеная.

— Катенька! — радостно пропел Харитон Романович. — Наконец-то! Мы тебя заждались. Позволь представить: Сабила Макрой, страшно умная тетка, была консультантом у Маргарет Тэтчер. Ты ведь по-английски шпрехаешь? Сабила тебе расскажет…

— Она… из мертвых? — перебила Катя.

— А как же! — подтвердил Харитон Романович. — Мертвее не бывает.

На негнущихся ногах, приказывая себе: «Не дрожи!» — Катя подошла к женщине, подняла руку и сжала ей плечо. Сабила протестующе залопотала по-английски. Катины пальцы сжимали нечеловечески мягкую плоть. Катя с трудом подавила гримасу отвращения и брезгливости, убрала руку, повернулась спиной к незваным гостям, направилась к дверям.

— Через минуту вернусь, чтобы ее здесь не было, — тоном не допускающим возражений проговорила Катя. — А вы останьтесь, дедушка Харитон.

Катя направилась на кухню. Надо попить водички, успокоиться. Она пыталась вспомнить какое-нибудь из объяснений Антона странным явлениям, но ни одно не приходило на ум. Собственно, четких объяснений и не было, но почему-то в памяти осталась успокаивающая убежденность в нормальности происходящего. Катя старалась вызвать в себе то чувство, которое переживала, когда Антон раскладывал по полочкам действия театра абсурда.

Она взяла чайник, поболтала им в воздухе — пусто, кипяченой воды нет. Открыла кран, подставила стакан, набрала половину, закрыла кран, внимательно посмотрела на стакан, точно могла увидеть в нем что-то интересное.

— Сырую воду пить вредно, — произнесла Катя вслух. — Но куда теперь ее девать?

Не сходи с ума, приказала она себе мысленно. Воду вылить, досчитать до десяти и идти к покойнику!

Проклюнулся предательский голосок: можно досчитать до ста, до шестидесяти, хотя бы до пятнадцати! Катя велела голосу заткнуться и вернулась в комнату.

Харитон Романович сидел на стуле, Катя прислонилась спиной к косяку.

— Душа моя! — начал он. — Не хочу вас пугать, но положение тревожное. Империя вашего отца строится исключительно на помощи, консультациях и поддержке с того света. На этом, вашем свете роль Горлохватова была почти номинальной. Он рупор, но не мозг, проводник, но не генератор. Залогом его успеха был стопроцентный выигрыш при любом маломальском конфликте интересов. Горл охватов был непобедим, его боялись, перед ним трепетали, он мог обращаться с людьми, как с расхожим материалом вроде туалетной бумаги. Этот страх мы долго выращивали, и он, страх, нужен нам по экономическим причинам. Вы, дитя, в бизнесе не смыслите. Пока! — поднял Харитон Романович указательный палец. — Мы вас обучим, дайте время. На данный момент уясните, что Корпорация вашего отца — это десятки и сотни предприятий, которые формально принадлежат не Горлохватову. Конечно, и его доля не мала, но мы не могли все записать на него, это был бы политически неверный шаг. Слишком многим людям не понравилось бы существование сказочно, как на дрожжах растущей суперкорпорации, принадлежащей одному человеку, захватившей несколько отраслей в России и перекинувшейся на Запад. Что мы имеем сейчас? Ваш отец потерял с нами контакт. Естественно, происходят провалы, совершаются ошибки, пока мелкие и заметные только узкому кругу. Профукали тендер, опоздали с перерегистрацией собственников заводика и так далее. Ситуация еще имеет обратный ход. Дело можно спасти, если вы станете с нами сотрудничать. На первых порах вам, конечно, без отца не обойтись. А затем я не исключаю возможности его полного отстранения. Зачем он вам нужен? Вам! Самой богатой и могущественной женщине мира! Никто еще не набирал такой власти, как ждет вас, голуба моя.

Катю бизнес не интересовал совершенно, и сказочное богатство было ей ни к чему. На опыте своих детства и юности она точно знала: богатство не делает счастливым.

— А ваш, Харитон Романович, в чем интерес? — спросила Катя. — Зачем вы и прочие усопшие участвовали в строительстве империи моего отца?

— Дитя мое! Реалии нашего скорбного мира не могут быть объяснены земным языком.

Лжете! Думаю, я знаю ответ. Вы возомнили себя этаким вельзевулом или даже похлеще: хотите утереть нос дьяволу, если он существует. Ваша компания мертвецов желает сказочного могущества. Не спится вам спокойно вечным сном. Отец или я — для вас марионетки, слуги на побегушках, дрессированные собачки, которым можно бросить косточку в виде миллионов в банке.

— Девятьсот девяносто девять человек из тысячи были бы счастливы оказаться на вашем месте.

— Вот мы и подошли к самому главному. Я — та самая тысячная, и я не желаю участвовать в ваших играх ни под каким видом и ни в каком качестве! Ясно?

— Глупенькая! — тоном доброго дедушки попенял Харитон Романович. — Маленькая глупенькая девочка! Разве я плохо объяснил? Пройдет совсем немного времени, и на Корпорацию, как пираньи на раненую акулу, бросятся конкуренты. А внутри будут раздаваться один за другим взрывы, Корпорацию растащат на куски!

— Ну и пусть!

— Безмозглая девчонка! — резко переменил тон Харитон Романович и подался вперед. — Капризы выйдут тебе боком!

— Ой-ой! — издевательски усмехнулась Катя. — Очень испугалась!

Внутренне она действительно была сильно напугана. Но страх, когда некуда бежать, может вызывать отчаянную храбрость.

— Мы тебе устроим! — злобно изрыгал Харитон Романович. — Мы тебя научим, как фортели выбрасывать! Шелковой станешь! У нас такие типусы имеются, от одного взгляда на них поседеть можно. Придут к тебе, хочешь? Не вечно же ты в компании будешь, уединиться придется. Зубки чистишь, а тут вдруг по всей ванной повешенные болтаются, глазки выкатили, языки вывалили — симпатяги. А сны какие тебя ждут! Пиршества с каннибалами, развлечения в пыточных застенках, секс с некрофилами…

— Подлец! Вы говорили, что папа вас бил? Правильно делал!

— Заткнись, малявка! Соплей перешибу!

— Соплей у вас давно нет и быть не может, — напомнила Катя.

— Ох, верно! — плаксиво простонал Харитон Романович, в очередной раз сменив маску. — Пожалела бы старика! Разве так со старшими разговаривают воспитанные девочки? Я ж к тебе со всей душой…

— Души у вас тоже нет.

— Есть! Я сам душа и болею за тебя, неразумную. Бьешь по руке, дары приносящей…

— Никакие уловки не пройдут! — твердо заявила Катя. — Ни ваша ласка, ни угрозы, ни уговоры! Вы сейчас исчезнете и никогда больше в моей жизни не появитесь!

— Не в твоей власти мне указывать!

— Ошибаетесь!

Все это время Катя мучительно искала ответ на вопрос, что она может поделать с покойником. Чем его запугать, если даже физическая расправа ему не страшна. Ответа не придумала, но вспомнила слова мамы о том, что живые держат мертвых в плену своей памяти. Вдруг это подсказка?

— Не лепи горбатого! — посоветовал Харитон Романович, развалился на стуле, положил ногу на ногу. — Никуда ты от нас не денешься!

Катя старалась, чтобы ее голос звучал твердо и одновременно равнодушно. Она рассматривала обои на стене, точно они были во много раз интереснее собеседника.

— Надеюсь, вам известно, что живые в плену своей памяти держат мертвых. А плен может быть разным. Сладкий плен влюбленных — это одно, а плен ненависти — совершенно другое. Вы мне тыкали в лицо незнанием законов вашего мира, а сами наверняка не в курсе моих возможностей. У меня богатое воображение, я вам такую карусель по кругам ада устрою, мало не покажется. Смерти просить не в ваших силах, а мучительное бессмертие будет гарантировано.

— Блефуешь! Я не Гитлер и не Сталин, чтобы… — Харитон Романович прикусил язык.

Катя с облегчением поняла, что на верном пути.

— Вот-вот! Соображаете. Тираны малой кровью отделались, их проклинали за земные дела. Мало кто догадывался хорошенького костра на том свете пожелать. Как вы переносите жару?

— Дрянь!

— Подбирайте выражения, покойник!

Вторую подсказку Катя нашла, вспомнив разговор с Антоном. В свое время Антон пропахал массу литературы, Интернет вдоль и поперек исходил в поисках любых сведений, близких к научным, о связи того света и этого. Ничего заслуживающего доверия не обнаружил, но добыл крупицы любопытной информации.

В каком-то американском университете профессор психологии ставил опыты, желая ответить на вопрос, как прочно сидит в человеческом сознании установка «о покойниках либо хорошо, либо ничего». Профессор давал испытуемым фотографии разных людей с просьбой охарактеризовать их. Народ не скупился на выражения «льстивый, злобный, коварный…». Через несколько месяцев эксперимент повторили, мимоходом сообщив испытуемым, что некоторые из людей на фото умерли в прошедший период. Характеристики заметно улучшились — появились «доброжелательный, отзывчивый, искренний…». Но самое потрясающее: про одну фотографию профессор точно знал, что человек, изображенный на ней, умер; и именно этот снимок вызвал поголовное изменение прежних резких оценок на хвалебные. Статья, в которой Антон все это прочитал, называлась «С того света виден этот?».

— Мне даже ваше фото не требуется! — угрожала Катя. — Я вас отлично запомнила! Попробуйте, плюгавый старикашка, еще раз явиться, и мое бурное воображение…

Катя не успела договорить, а Харитон Романович — ответить, как раздались два звонка в дверь. Катя показала старику кулак и бросилась из комнаты.

Она влетела в грудь Антона, открывшего дверь своим ключом, тихо заверещала, избавляясь от остатков страха.

— Что случилось? — заволновался Антон. — Кто-то приходил?

Следом за Антоном в квартиру вошел Сергей. Антон о нем забыл, а Катя не замечала.

— Харитон Романович… опять…

— Скотина! — выругался Антон.

— Кроме бабушки, имеется еще и дедушка? — спросил Сергей. — У вас тут полный семейный комплект?

— Катя, познакомься, это мой друг Сергей. — Антон отлепил от себя девушку и подтолкнул к другу. — Я сейчас!

Он бросился в комнату, страстно желая на куски, зубами и ногтями, разорвать покойника, который мучил Катю. В комнате никого не было. Досадуя, Антон изо всех сил ударил ногой по стулу. Подфутболенный стул улетел в противоположный конец. Антон заглянул во все углы — пусто.

Девушка со странностями, думал Сергей.

Он протянул ей руку для знакомства, она захватила ладонь обеими руками и давила, точно испытывала на прочность, трясла и повторяла:

— Катя! Я Катя, очень приятно! Очень!

Ей было нужно за кого-то держаться, чувствовать нормальное человеческое тело, упругое и живое. Антон убежал, Катя боялась отпустить руку Сергея. Он решил, что девушка добивается ответного крепкого пожатия, такая у нее привычка, и стиснул Катину ладонь.

— Ой! — завопила она от боли. Вопила и улыбалась. — Ой, как славно!

Вернулся Антон. Сергей беспомощно на него посмотрел: сделай что-нибудь! Антон расцепил их руки, обнял Катю за плечи, она устроилась у него под мышкой, радостно и смущенно улыбалась:

— Извините, Сергей! На меня иногда находит.

— Ясно, — ответил Сергей, хотя ему ничего не было ясно.

— Сколько у нас времени на сборы? — спросил Антон.

— Нисколько. Надели пальто и пошли.

— Мы уезжаем? — Катя посмотрела на Антона снизу вверх. — Куда?

— Сдаваться, к твоему папаше. — Антон чмокнул ее в лоб.

— А бабушка?

— Берем с собой, куда мы теперь без бабушки.

— Счетчик включен, — напомнил Сергей.

Он наблюдал, как они собираются, и не переставал удивляться. Катя одевает бабушку, Антон помогает. Стриженная под ноль бабушка выглядит как натуральная пропойца! Она точно под градусом! И все одеты в спортивные костюмы. Физкультурники, елки-моталки!

В машине бабушку посадили на переднее сиденье рядом с Сергеем. Антон и Катя сзади что-то горячо обсуждали. Слов Сергей не слышал, только отдельные возгласы Антона: «А ты что?.. А он?.. Сволочь!.. Ты молодец! Умница!.. Гениально! Ты у меня очень умная девочка!»

Сергею было слегка досадно, что подробности ускользают, он привлек внимание Антона, поймав его взгляд в зеркале заднего обзора:

— Эй, друг! Ты не забыл сообщить Кате, что в ее жизни произошли некоторые изменения?

— Точно! — хлопнул себя по лбу Антон. — Забыл! Катя, ты вышла замуж, за меня, естественно. У меня в кармане, — он погладил себя по груди, — лежит наше свидетельство о браке.

— Как интересно! — изумилась Катя. — Я замужем? А кто вместо меня говорил «согласна» на церемонии?

— Я говорил! — Сергей занервничал. — Катя, другого выхода не было! Антон, объясни!

— Катенька, мою драгоценную голову могла спасти только ты! Горлохватов, твой папаша, приказал меня у… изуродовать. Я тебе нужен изуродованный?

— Нет, ты мне нужен здоровенький.

— Вот и славно! — перевел дух Сергей. — Бабушка, сидите прямо! — Он вернул на место свалившуюся на него спящую, перегар исторгающую бабушку Любу. — Катя и Антон! Поздравляю вас с законным браком! Желаю долгих лет…

— Смотри на дорогу!!! — в один голос закричали Катя и Антон.

Сергей чуть не врезался в едущий впереди автомобиль.

НА ЛИНИИ ОГНЯ

Борису доложили от первого поста охраны, от шлагбаума, что к дому приближается машина, в которой сидят Катя и Скробов.

Вот и развязка, подумал Борис. Отдал распоряжения и пошел в библиотеку, ждать.

В последние дни Борис только на короткое время выходил из угара, в котором держала его Амалия. Утром, в обед и вечером выслушивал беспомощные отчеты о поиске дочери, пил коньяк, запирался с Амалией в спальне. О делах Корпорации приказал не докладывать.

Амалия своими неутолимыми постельными утехами, казалось, вывернула его наизнанку. Изнанка у Бориса была черной как смола. Амалия только поначалу виделась доброй мамочкой, на поверку оказалась распутной шлюхой, благодаря которой забил «черный фонтан». Борис захлебнулся собственным скотством, был оглушен доселе не испытанным — мечтами, видениями, снами. Зверям тоже снятся сны. Борис превращался в животное: в их отношениях с Амалией не было ни грана духовности, ни чуточки сердечной привязанности — голый животный секс, как у взбесившихся пауков. Но Борис не променял бы нынешнее свое состояние на прежнее — героическое служение Кате. Дочь его предала, легко и быстро, сбежала с первым встречным. Отцовская самоотверженность не стоила для нее ни гроша. Вся его предыдущая жизнь была ошибкой: рвал сухожилия, пер как танк, ломал хребты противникам, глупец!

И только возможность Катиной смерти (не предала, а погибла) оставляла надежду на чистоту и святость мира. Но Борис не мог желать смерти любимой дочери! Где выход? Выхода нет! Тогда пусть будет мрак, грязь, и Амалиина пышная грудь, и ее резиново крепкие, как вакуумные присоски, губы.

Власть легко шла в Амалины руки. Челядь быстро поняла, кому надо угождать и кого слушаться. Амалия недвусмысленно демонстрировала — тут я теперь хозяйка, могу казнить и миловать. Малахольная Алла никакой вражды к Амалии не проявляла, напротив, с сочувствием смотрела, точно жалея. Горлохватов как мужчина был не блеск, на три с минусом. Эгоист: требовал и требовал ублажать его, пока не отключался беспокойным сном со вскриками и стонами. У Амалии так первый муж перед разводом пил: садился перед бутылкой с водкой, пил рюмка за рюмкой, пока на пол не валился.

Самое сложное для Амалии позади — почва подготовлена. Остались юридические мелочи — развести Горлохватова с Аллой, женить на себе, брачного договора не заключать, чтобы в случае чего все поровну делить. Но тут крайне некстати объявилась дочь Горлохватова.

* * *

Сергей восхищенно крутил головой в вестибюле загородного дворца ББГ — живут же люди! И следующий объект, на котором остановился его взгляд, вызвал секундную остановку дыхания. Объектом была грудь Амалии. Домоправительница встретила их, по бокам стояли два охранника, и приветствовала.

«Какие сиськи! — без слов, глазами, сказал Сергей Антону. — Мамочка родненькая! Ну и буфера!» Антон так же взглядом велел другу не отвлекаться на глупости и для усиления эффекта ткнул его локтем в бок.

Амалия передала распоряжение Горлохватова: Катю он ждет в библиотеке, остальных проводят в отдельное помещение.

Сергей наклонился к Катиному уху:

— Нам лучше не расставаться.

Антон молчал, ему было противно прятаться за Катину спину.

— Угу, — ответила она Сергею.

И тоже с трудом отвела взгляд от бюста незнакомой женщины, которая распоряжалась, как хозяйка. Мысленно Катя обозвала грудь Амалии силиконовыми дынями.

— Кто вы такая? — спросила Катя.

— Меня зовут Амалия Робертовна. Последние две недели я работаю здесь… экономкой.

— Вот и работайте! — строго произнесла Катя. — А мне не указывайте, как поступать. В машине сидит моя бабушка, проводите ее в… — запнулась Катя, вспомнив, что гостевых комнат в замке не предусмотрено, — в мою спальню, устройте со всеми удобствами, накормите и, как бы ни просила, больше стакана пива не давайте.

— Что? — растерялась Амалия.

— У вас трудности со слухом? — повысила голос Катя.

«Девочка крепкий орешек, — подумал о ней Сергей. — Это нам на пользу».

«Если она когда-нибудь заговорит со мной подобным тоном, — мысленно ужаснулся Антон, — мне останется только повеситься».

По шикарной лестнице спускалась худая, одетая в черное женщина, похожая на ожившую католическую скульптуру изможденной святой.

— Алла! — рванулась к ней Катя.

И застыла на месте, потому что Алла не торопилась раскрывать объятия.

* * *

Аллу появление живой и невредимой Кати неприятно поразило. В последние дни все складывалось исключительно удачно и логично. Катя умерла, Горлохватова следует покарать, потому что он — начало и источник всех земных зол. С хитростью и упорством, какими отличаются душевнобольные, Алла осуществляла свой план. Обратилась к врачу с просьбой выписать сильное снотворное. Она не лукавила — десять дней не смыкала глаз, вместо снов было бодрствование, возбужденное, лихорадочное и приятное. Лекарство она не стала принимать, подсыпала его в чай охраннику, отдыхавшему в помещении для дежурных. Алла заранее все продумала и разведала. Провидение было на ее стороне, охранник крепко уснул, она стащила пистолет. О пропаже охранник заявить побоялся. У себя в комнате Алла тренировалась в использовании оружия. Сложила несколько подушек, приставила пистолет, нажала на спуск. Выстрела не последовало. У пистолета есть предохранитель, вспомнила Алла и принялась методично изучать оружие. Предохранитель нашла, выстрел в подушки получился глухим и нестрашным, как звук детской хлопушки. До реализации плана осталось малое, но приехала Катя. За те минуты, что спускалась с лестницы, Алла сумела убедить себя: ничто не меняется. Пусть Катя жива, но злого монстра следует уничтожить, в этом ее, Аллы, высокая миссия. Расстаться с мыслями о задуманном Алле было труднее, чем с собственной жизнью.

— Алла! Извини меня, что долго не показывалась! — быстро говорила Катя, протянула руки для объятия, но беспомощно опустила. Алла смотрела холодно и отчужденно. — Ты ужасно обиделась, да? Я потом тебе все объясню! Пожалуйста, не злись!

— На тебя, — подчеркнула Алла, — я зла не держу. Но лицо ее нисколько не расслабилось, голос не потеплел. Катя в досаде закусила губу, увидела краем глаза, что охранники спрашивают у грудастой Амалии, как им действовать. Катя топнула ногой:

— Что вам было велено делать? Я дочь Горлохватова! Кто здесь хозяин? Вы будете меня слушать или эту дамочку с силиконовым бюстом?

— Так оно протез! — невольно вслух изумился Сергей.

Амалия вспыхнула, пунцово покраснела, одернула блузку, внимательно осмотрела Антона и Сергея, как бы не замечая Кати, и процедила:

— Во мне все исключительно натуральное!

— Простите! — повинился Сергей.

Катя победно посмотрела на Антона. Как всякая девушка с маленькой грудью, она испытывала нечто вроде зависти к тем, у кого больше выросло.

— Дурочка! — тихо произнес Антон, прекрасно понимая, какие мысли посетили Катю.

Охранники отправились за бабушкой. По лестнице первыми поднимались Алла и Амалия. Плоский зад Аллы разительно отличался от раскачивающихся пышных форм Амалии. Катя поймала взгляд, каким Сергей буравил Амалиины ягодицы, даже на убранство дома внимания не обращал.

— Глютеус, — выдала Катя.

— Что? — не понял Сергей.

— Попа по-научному называется глютеус.

— Да? Друзья мои, такой глютеус с редкой задницей сравнится.

— Заткнись! — посоветовал ему Антон.

Амалины физические данные, бюст и глютеус, оказали на Сергея положительное воздействие. Он так впечатлился, что забыл о трепете перед начальством. Хотя небритый, с вертикальными морщинами на лбу (новыми для Кати), со взглядом лихорадочным и острым Горлохватов в другой ситуации мог заставить Сергея трепетать.

Борис сидел за большим столом. Амалия прошла вперед и встала от него справа. Алла отступила в тень средневековых рыцарей в доспехах. Катя, Антон и Сергей, переступив порог, сделали несколько шагов и застыли в шеренгу.

— Здравствуй, папа! — сказала Катя. Отец молчал, пристально на нее смотрел.

Это его девочка! Невыносимо прекрасная… Девочка совсем взрослая. Девочка, предавшая его.

Молчание затягивалось, Антон не выдержал и подал голос:

— Борис Борисович! Мое появление, вероятно, вам не доставляет радости. Но такова жизнь! Мы с Катей любим друг друга и искренне просим извинить за доставленное беспокойство!

— Они поженились! — встрял Сергей. — Давай документ!

Не дожидаясь самостоятельных действий Антона, Сергей распахнул его куртку, забрался в карман, вытащил бумагу, подошел к столу и протянул Горлохватову.

Борис стал читать свидетельство о браке. Все молчали. Борис сложил бланк пополам, разорвал и презрительно швырнул на пол.

— Филькина грамота! — усмехнулся он. — Человека по имени Екатерина Борисовна Горлохватова не существует.

Антон и Сергей недоуменно переглянулись. Катя ахнула, подбежала, подняла свидетельство, сложила обрывки, прочитала. Прижала их к груди и испуганно обернулась к Антону:

— По документам я не Екатерина, а Марина.

— Японский городовой! — выругался Сергей.

— Что это меняет? — зло спросил Антон.

— Ничего! — решительно произнесла Катя и повернулась к отцу. — Это мой муж, понятно?

— Подонок он, а не муж! — процедил Борис. — Ты знаешь, сколько ему лет? Как мне! Он, урод, с покойниками якшается.

Сергей вытаращил глаза. Амалия с удивлением посмотрела на Бориса.

— Тогда и ты, папа, урод? — смело спросила Катя. Борис дернулся, как от пощечины. Неожиданно для себя, почти просительно спросил в ответ:

— Ты меня не любишь?

Вопрос не понравился Антону. Он притянул к себе Катю и положил ей руку на плечо.

— Мы привезли бабушку, — сообщила Катя.

— Какую бабушку? — не понял Борис.

— Любу, мать моей мамы. Она жила на помойке, совсем опустилась. А твои отец и мать умерли в жуткой нищете.

— Ну и что?

— Ты дарил мне бриллианты, а твой отец с парализованными ногами ползал по квартире и откручивал розетки, чтобы продать.

— На водку, наверное, не хватало.

— Пусть на водку! Но это моя бабушка, мои дедушки! И ты бросил их умирать!

— Они были грязными свиньями!

— А я — декоративный поросенок с ошейником и на цепочке? Удав! Ты настоящий удав, вовсе не добрый!

— Не смей так говорить! Да и что это за семейные разборки в присутствии чужих? Всем, кроме Кати, уйти! — приказал Борис.

— Антон и Сергей останутся! — твердо возразила Катя.

Это его девочка?! Нежная, веселая и шаловливая? Нет! Перед ним стояла решительная особа, заготовившая упреки и обвинения, с вызовом и презрением смотрящая. Перемены, случившиеся с Катей, настолько поразили Бориса, что он не обратил внимания на неисполнение приказа — никто не двинулся с места.

— Ответь мне! — требовала Катя. — Если бы мама была жива, она бы бросила своих родителей на произвол судьбы?

— Никогда! — неожиданно за Бориса ответил Антон.

Борис перевел на него взгляд. Вот он — источник бед и порчи, разрушитель его жизни и поругатель его дочери. Борис побагровел от нахлынувшей ненависти.

У Сергея по спине побежал пот. Не только потому, что он испугался могущественного ББГ. Человек, который медленно поднимался из-за стола, был страшен сам по себе. Искореженное ненавистью лицо, оскал, обнаживший мелкие острые зубы. Не было сомнения — этими зубами рвали плоть раньше и сейчас они вопьются…

«Зверь! — подумала Алла. — Зверь сбросил маску. Его надо убить!»

Она нащупала в кармане пистолет, сняла предохранитель и выступила из тени.

Перекошенная физиономия Горлохватова Антона тоже поразила, но испугался он не за себя, а за Катю. Задвинул ее себе за спину, шагнул вперед.

— Борис Борисович! Давайте поговорим как… Антон увидел Аллу, которая шла с пистолетом наперевес.

— О Боже! — воскликнул Антон.

Он не отдавал отчета в том, что делает. Если бы Катиного папаши не было на свете, Антон бы не печалился. Но сейчас вдруг, интуитивно и рефлекторно, развернулся и шагнул на линию огня, закрыл грудью Горлохватова.

Первый выстрел попал в Антона. Он дернулся, как от тычка в грудь, несколько секунд постоял растерянно и начал медленно оседать на пол.

Пока стоял, в голове пронеслись десятки или сотни мыслей, важных и нелепых, умных и глупых, печальных и насмешливых. И были они не линейны, не в строчку написаны, а будто наклеены на стеклянный шар, который быстро-быстро вращался, и Антон едва успевал прочитывать.

«Зачем я это сделал?.. Кретин! Нет, все правильно… Серега тоже грудь подставлял на войне… Дуэль, как тогда в детстве… Береги честь смолоду… А противник — чокнутая монашка… Горлохватов все-таки Катин отец… родня… родных надо беречь… Мы бы с ним никогда не сошлись… Умираю? Без паники? Хорошо бы умереть без паники, благородно… Да какая разница? Конец-то один… Нет, шалишь, желаю красивой смерти!.. Читал когда-то… люди перед кончиной непроизвольно мочатся… традиция обмывать покойников… японцы перед харакири вставляют в задницу ватный тампон… Держи сфинктеры, парень!.. Какая чепуха в голову лезет! Почему я не тоскую по Кате.,, ее больше не увижу… Если завыть от тоски, красивой смерти не получится… На том свете есть дела… Попросить папу, чтобы с Ферма познакомил…»

Катя, ее отец, Амалия — все растерялись и опешили. Кроме Сергея, которого вид оружия не испугал. Первой мыслью Сергея было: «Сволочь, Горлохватов! Ты все-таки подстроил убийство Антона!» Кажется, Сергей выкрикнул эти слова. Но они потонули в следующих выстрелах — Алла выпустила в Горлохватова две пули. И только тогда Сергей бросился к ней, выбил оружие. Амалия, присев, спрятавшись за стол, истошно заверещала.

* * *

Глаза у Антона были закрыты. Катя держала его голову на коленях, ладонью накрывала рану на его груди, из которой с бульканьем вырывались кровь и воздух. Катя разговаривала с Антоном. Слов не произносилось, но Катя могла поклясться, что слышит голос Антона.

— Ты только не пугайся! — просил он.

— Тебе больно?

— Нет, там, где я сейчас нахожусь, боли уже нет.

— Если ты умрешь, я умру следом.

— Глупости! А кто моего сына будет рожать? Я на треть исполнил свой земной долг, дома не построил и дерева не посадил.

— Как ты можешь сейчас шутить?

— Это чтобы ты не догадалась, какой я жуткий эгоист. Умираю на пике человеческих эмоций, что есть моя любовь к тебе.

— В чем эгоизм?

— Не хочу видеть, как в старости ты будешь заставлять меня вынести мусорное ведро, когда по телевизору показывают футбольный матч.

— Да я бы сама…

— Катя! Слушай меня внимательно! Никаких визитеров с того света больше не будет, я тебе обещаю, лично прослежу. Живи нормальной человеческой жизнью, она у тебя только начинается. Роди нашего сына и получи высшее образование, ты ведь у меня еще совсем маленькая, хотя знаешь массу заумных слов. И пожалуйста! Не превращайся в скорбную тень! Мне не нужна безутешная вдова восемнадцати лет. И на том свете не нужна! Хочу, чтобы память обо мне была светлой, чтобы ты улыбалась и смеялась. Обещаешь?

— Да.

— Хорошая девочка! Заруби на своем чудном носике: я приказал жить долго, счастливо и радостно! Вот и все, я ухожу. Оставь меня. Может, это и патетично умирать на руках любимой, но… Подойди к отцу, у тебя есть несколько минут, чтобы с ним проститься. А все-таки я его переиграл!

Катя осторожно опустила голову Антона на пол, подошла к отцу, возле которого суетилась, причитая, Амалия. Сергей нервно давил на кнопки телефона, вызывая «скорую». В углу скулила от боли, прижав ладони к лицу, Алла. Сергей выбил ей челюсть — в пылу заехал крепко в скулу.

Катя отстранила Амалию и присела возле отца. Его рубашка пропиталась кровью, дышал он мелко и часто, глаза были открыты, увидел Катю и слабо улыбнулся:

— Лора! Прости меня!

— Папа, это я, Катя.

— Ты Лора. Всегда была только одна Лора.

— Скоро ты увидишь маму, передай ей, что я вас обоих очень люблю.

— Передам.

Антон велел улыбаться и шутить, вспомнила Катя, и сказала:

— На том свете подбирается компания, в которой я была бы не прочь оказаться.

— Нет, живи! — тихо проговорил Борис.

— Ты сейчас там, где уже не больно?

— Мне очень больно… не потому что эта дура… стреляла… зачем?., мне больно, потому что ты… меня не поняла… зачеркнула все…

— Папа, не уходи! Еще секунду! Папа, у тебя будет внук. Папа, я тебя прощаю за то, что ты сделал со своими и мамиными родителями! И за «удава» прости!

— Какие родители? Пусть убираются к черту! — Речь Бориса перешла в едва внятное бормотание. — Да, удав… и не жалею.. Внук? Моя кровь? Продолжается…

— Твоя и Антона.

— Я его переиграл… он меня закрыл, а я сдох… Переиграл!

* * *

Сергей боялся, что с Катей случится истерика. Шутка ли — враз потерять и отца и мужа. Но выла и в голос рыдала только Амалия. Катя, оставив отца, велела Амалии заткнуться. Подошла к Сергею и непонятно спросила:

— Кто кого переиграл?

Умом тронулась, подумал Сергей. Погладил Катю по плечу:

— Сейчас доктора приедут, дадут тебе лекарства.

— Мне не надо лекарства. Но ты мне ответь! — крикнула она. — Вы не можете без состязаний? Обязательно надо быть первым?

Сергей ответил, не представляя, о чем она спрашивает:

— Не можем! Надо быть первым, если ты мужик.

— Спасибо! — поблагодарила неизвестно за что Катя.

* * *

Врачи приехавшей «скорой» оказали помощь Алле — вправили ей челюсть и перевязали голову. Амалии сделали укол. Больше они никому помочь не могли — на полу лежали два трупа. Обстановка дома произвела на врачей большое впечатление, но все-таки они заявили хозяйке, симпатичной девушке, что тела надо отвезти в морг для вскрытия, поскольку здесь произошло преступление.

— Нет! — твердо заявила девушка. — Никаких вскрытий! Мой отец и мой муж до похорон будут в этом доме. Лежать на одном столе. Рядом!

Врачи повернулись к единственному мужчине в комнате (за дверью толпились охранники и челядь), мол, объясните девушке, что она не вправе нарушать законы. Но мужчина заверил, что все формальности он берет на себя: «Как сказала Катя Горлохватова… то есть Скробова, так и будет!»

ЭПИЛОГ

Корпорация разваливалась точно, как предсказывал Харитон Романович. Империю Горлохватова терзали внешние враги и подрывали внутренние. Грабили награбленное, делили чужое, набивали карманы. Сидевшие прежде в одной комнате по разным углам два фиктивных владельца компаний, входящих в Корпорацию, становились юридическими собственниками и конкурентами. Война шла на этажах главного офиса, в судах и на предприятиях. Противники были едины только в стремлении обескровить наследницу Горлохватова.

Сергей и муж Татьяны Иван, которые стали доверенными лицами Кати, трудились день и ночь. Но им не хватало опыта, знаний, они доверяли подкупленным юристам, кавалерийским наскоком пытались разрешить проблемы, которые требовали ювелирной точности.

Дела Корпорации Катю не волновали. После похорон переехала в московскую квартиру. Загородный дворец решила передать приюту для одиноких престарелых. Говорила, на ее век хватит. Крохи, оставшиеся от богатства отца, были действительно немалым состоянием.

Весной умерла бабушка Люба, тихо, во сне. Последние месяцы она пребывала в радостном заблуждении, что побывала в раю — так она восприняла свое короткое житье во дворце.

Впервые в жизни у Кати появились подруги — Татьяна и Люся, жена Сергея. Они готовили Катю к материнству, опекали без назойливости, учили житейской мудрости без занудства. Сознание: в любой момент могу поднять трубку, позвонить Тане или Люсе, они примчатся по первому зову, развеют мои печали, потребуют переложить на их плечи душевные тяготы — было новым и очень приятным. Феномен существования искренней дружбы стал для Кати почти таким же откровением, как отношения с Антоном.

Стойкость, с какой Катя перенесла страшные потери, все относили на счет ее особого состояния — беременности. Хотя Сергею с Люсей и Татьяне с Иваном было не по душе, что Катя много времени проводит на кладбище, облагораживает могилы, заказывает дорогие памятники.

— Но ведь у меня полный фамильный склеп, — оправдывалась Катя. — Две бабушки, два дедушки, мама, папа и муж. Общей площадью моим покойникам принадлежит двадцать квадратных метров. Ну что вы испуганно на меня смотрите? Я шучу! Неудачно, да? Если бы вы видели эскизы, которые принес скульптор для могилы Антона, вы бы еще не так веселились.

Первая экспертиза, проведенная Алле в заключении, признала ее душевно здоровой. Очевидно, физическая боль от сломанной челюсти на какое-то время промыла рассудок Аллы. Следствие подготовило дело об убийстве из ревности (Амалия и вся прислуга в свидетелях), передали его в суд. Катя была единственной, кто не верил в трезвый злой умысел Аллы. Навестила ее в тюрьме. На вопрос: «Зачем ты это сделала?» — Алла понесла околесицу. Называла Бориса Горлохватова зверем, который планировал убить Катю, как прежде он убил сына Аллы, бросил его под колеса автомобиля. Алла считала, что спасла мир от злодея, который не оставлял в покое даже животных, которых сводил с ума и убивал изуверски.

На суде Катя решительно потребовала повторной экспертизы. У Аллы обнаружили тяжелейшее психическое заболевание. Врач, с которым разговаривала Катя, сказал, что их больные умны, коварны, изворотливы, психиатры давно бьют тревогу, но дальше стен психбольницы их голоса не слышны, в газетах публикуют рекламы шарлатанов, вместо того чтобы объяснить людям: душевнобольной человек социально опасен, каким бы безобидным он ни казался окружающим.

Аллу отправили в специальную лечебницу для психически больных преступников. Условия там ужасные. Катя регулярно отправляла деньги и посылки Алле.

В середине лета Катя родила крепкого здорового мальчика. Она пережила такое счастье, что даже… «Прости меня, Антон, но даже близость с тобой не может с этим сравниться!»

Все думали, что она назовет сына Антоном. Но Катя сказала, что один человек — это одно имя, личное, дублировать обидно. И в честь отца Антона назвала ребенка Ильей, слегка насторожив друзей заявлением, что на том свете и Антон, и его отец, полный тезка, Илья Антонович, в данный момент очень радуются.

— Опять неудачно выразилась? — спросила Катя напрягшихся друзей.

— Вот именно! — подтвердил Сергей. — Хватит кладбищенских настроений!

— Ты теперь мать, — поддакнул Иван.

— Илюша — точная копия моего отца и брата, — перевела разговор Татьяна.

Люся, в глаза не видевшая Илью Антоновича-старшего, горячо согласилась. И все посмотрели на младенца, пока слабо отличимого от тысяч других новорожденных.

Катя отдалась материнству с упоением и радостью, сильно похожими на оголтелый эгоизм, потому что забота о маленьком оказалась чистейшей воды приятнейшем удовольствием.

— Антон велел учиться, поступить в институт, — каялась она подругам. — Но мне не хочется высшего образования! Только бы постоянно с Илюшкой быть.

— Все правильно, — успокаивала Люся. — Считай, что ты в декретном отпуске. Никуда институты от тебя не убегут. Илюша подрастет, другие настроения появятся.

— Вот именно, — поддакивала Таня, — поступишь через год. Я тоже рано родила, и ничего, бизнес процветает. Будь моя воля, я бы всем девчонкам законодательно постановила: сначала роди, потом учись! Для их же блага.

— От кого рожать-то будут? — спрашивала Люся…

…И затевался у них женский разговор — бесконечный, мудрый и глупый одновременно, для Кати необычайно интересный.

* * *

Скорбь по отцу была у Кати тихой и уравновешенной. Мама ее родила и ушла, папа вырастил и тоже ушел. Сейчас они вместе. Расставания с Антоном, неудерживания его в плену своей памяти не получалось. Антон был остро нужен каждую минуту после его смерти, все последующие дни. Обещала ему не становиться безутешной вдовой, крепилась, работала над собой, на людях держалась весело и. спокойно, усилием воли давила тоску, но окончательно справиться с ней не могла.

Кате не снились кошмарные сны, к ней не приходили покойники. Да и вся эта фантасмагория с визитами с того света казалась сейчас дремой в зале кинотеатра: то ли фильм смотрела, то ли куняла во время сеанса.

Катя в ночной тишине, в бессонных ночах не распаляла свое воображение, вспоминая, как хорошо им было вместе. Она искала точку на карте, перекресток, который окончательно разведет их с Антоном по разным дорогам, по разным мирам. И нашла эту точку — обещанное последнее свидание, обратный ход часов. Но как прийти на это свидание, Катя не знала.

Однажды попросила Ивана достать ей электрическую цепь, в которую если включить утюг, то счетчик будет крутиться в обратную сторону.

Иван возмутился:

— Ну, ты, мать, даешь! Мы тебя каждый день уговариваем не швыряться деньгами, мы тебе всю заграничную недвижимость вернули, а ты хочешь три копейки сэкономить и под уголовной статьей ходить? Вдумайся! — Он выразительно постучал по лбу.

Кате пришлось изобразить раскаяние по науке, которой обучили Таня и Люся: ты та-а-акой умный, а я та-а-акая глупая!

Илюше было восемь месяцев, когда свидание состоялось. Катя часто спала в рубашках Антона. Они пахли не Антоном, его тепла не хранили, кололись воротничками. Когда хотелось почесать нос, длинные рукава мешали. Получалось, как у Илюши в первые месяцы жизни, когда он пребывал в распашонках с зашитыми рукавами, чтобы случайно не поранился, не забуровил пальцем в глаз. Ответить на вопрос, почему предпочитает пижамам сорочки Антона, Катя могла только приблизительно — в сорочках спокойнее.

И в ту ночь на ней была рубашка Антона. Снился он ей? Перенеслась она во времени и пространстве? Наяву случилось? Все эти вопросы ровным счетом для Кати ничего не значили.

Она обнаружила себя и сына на полу в старой квартире Антона. Эту квартиру до пожара, с обоями и неиспорченной мебелью, Катя не видела. И сейчас с интересом оглядывалась. Небогато, похоже на бабушкину квартиру в Кузьминках, стенка, диван и кресла — из той же серии мебели, что им оставили армяне.

Торшер и люстра не включены, но по комнате расстилается мягкий приглушенный свет. Кате казалось, что она сама этот свет излучает. В окна стучит дождик, капли не прозрачные, а будто из разноцветных чернил. У Илюши нет игрушки, он требует, чтобы мама его забавляла — считала пальчики, последний мизинец, по веселой считалке лишний, надо «откусить». Считалка Илюше надоедает, и он хочет, чтобы мама помогала ему прыгать на месте. Хотя Илюша обычно спит и бодрствует в комбинезончиках или в кофточках и ползунках, сейчас он почему-то голенький.

Появления Антона Катя не заметила, обернулась на голос:

— Привет!

Антон стоял в дверях и смотрел на них недоуменно, растерянно и отнюдь не ласково. Никогда в жизни Антон не смотрел на Катю как на чужую и постороннюю особу. Катя не знала этого выражения его лица, восприняла его как забавное и рассмеялась:

— Привет! С работы пришел?

— Я-то с работы. А вы, позвольте узнать, кто такие и что делаете в моей квартире?

Катя развернула к себе Илюшу, притворно обиженно скривила губы:

— Твой папа нас не узнает.

— Кто-кто? — возмутился Антон. — Папа??!

— Представь себе! — снова рассмеялась Катя. — Вот ваш наследник, сын вашего императорского величества!

Она подняла сына и протянула Антону. Держать Илюшу на вытянутых руках было тяжело.

— Возьми его! Не бойся, он обыкновенный живой мальчик. Такой проказник, я тебе доложу!

Катя отчетливо видела, как у Антона слегка взметнулись руки, он сделал маленький шаг вперед, но опомнился, затормозил и возмущенно процедил:

— Что за бред! Не хотел бы вас разочаровывать, девушка, но пока я ни брачными, ни внебрачными детьми не обладаю. К счастью! Повторяю свой вопрос: как вы попали в квартиру?

— На метле прилетела! Антон, не будь букой! Илюша, веди себя хорошо, не балуйся! — Катя усадила сына рядом с собой, он сопротивлялся, желая на четвереньках пуститься в путешествие по комнате. — Я назвала нашего сына в честь твоего отца Ильей.

— Премного благодарен! — усмехнулся Антон.

— Я знала, что тебе будет приятно.

Сейчас лопну от радости! Откуда вы знаете… мое имя… отца… разведка поставлена… Стоп! Я все понял! Догадался, как вы бабки заколачиваете. Хотите, расскажу? Вы — из бандитской группировки, преступного сообщества, которое в начале своего славного бизнеса шлялось по вагонам метро и электричкам и плакалось, как вас ограбили на вокзале, а ребеночку операцию дорогую надо делать. Подайте копеечку, граждане дорогие! — издевательски спародировал Антон попрошаек. — К вашему сведению, я аферистов не подкармливаю. А тех мамаш, которые эксплуатируют младенцев, судил бы по всей строгости.

Кате стало грустно и обидно, она совсем не так представляла их свидание. Не думала, что Антон окажется суровым и холодным, почти грубым.

— Ты ерунду несешь, — потянула носом Катя, удерживая слезы, — но мне приятно слушать даже звук твоего голоса.

— Не надо! — погрозил пальцем Антон. — Не надо слез и представлений! Я вас раскусил! Тактика ваша понятна. Намечаете квартиру, где живет одинокий мужик, подбираете ключики. Узнаете факты биографии. Уборочка, борщи-котлетки, бельишко постиранное, а тут и девушка чудной красоты с готовым ребеночком, которого якобы я зачал, находясь в невменяемом состоянии в городе Конотоп в командировке. Правильно?

— Ты еще ребенка не зачал. А мы с тобой не виделись один год, пять месяцев и четыре дня.

— Девушка! — рассмеялся Антон. — Ваша легенда никуда не годится! Надо бы ее подправить с календарем в руках, а заодно повторить арифметику. Держите ребенка, куда он уползает?

Илюша на четвереньках проворно двигал в сторону телевизора. Катя встала, подошла к сыну, взяла его на руки, повернулась к Антону:

— Ты назвал меня девушкой чудной красоты. Значит, я тебе нравлюсь?

Антон услышал только конец фразы.

— Это ничего не значит! Связывать свою судьбу с вашей я не собираюсь.

— И фигурка у меня отличная? — спросила Катя, поймав взгляд, которым Антон ее ножки осматривал.

— Отличная, — согласился он. — А уж актриса вы — каких поискать. Малый и прочие художественные театры отдыхают. Зачем вам криминальный бизнес? Идите на сцену! Любая прима, глядя вас, от зависти съест свою шляпку.

— Никогда бы не поверила, что ты можешь облить меня сарказмом, оттолкнуть. А я все равно тебя люблю!

— Девушка! — сморщился как от кислого Антон. — Еще раз повторяю: занавес упал, спектакль окончен, публика разошлась. Вас проводить до гардероба? Есть и второй вариант — звонок в милицию. Во всероссийском розыске пребываете? Еще нет? Перспектива очевидна.

— Ответь мне только на один вопрос! — взмолилась Катя. — Если живые держат в плену своей памяти мертвых, то и покойники могут не отпускать живых?

Антон беспокойно дернулся, он явно принимал Катю за сумасшедшую. Не хотел распалять, дразнить умалишенную и миролюбиво произнес:

— Сохраняем спокойствие! Что нас интересует? Плен? Порядочный человек никого в плен брать не будет.

— Ты порядочный? — требовательно спросила Катя.

— Клянусь! — ухмыльнулся Антон. — И прошу очистить помещение!

Илюше надоело в материнских объятиях. Протестуя, он завозился, захныкал, протянул руки к Антону и недвусмысленно предложил себя:

— На! На-на-на!

И снова Катя увидела, как рефлекторно дернулся Антон вперед, разозлился на свой порыв и гаркнул:

— Ну хватит! Немедленно убирайтесь!

Илюша испугался окрика и громко заплакал. Голос у него был не младенчески писклявый, а низкий басок. Друзья Кати в шутку называли ее сына Шаляпиным.

Перекрикивая Илюшу, Катя заговорила:

— Ты хочешь, чтобы я жила без тебя…

— Долго и счастливо! — перебил Антон. — Большому кораблю большое плавание. Но запомните, девушка, порты приписки у нас разные.

— Это ты очень верно сказал. Илюша вертелся, орал и вырывался.

— Нам пора? — с сожалением спросила Катя. «Мы даже не поцеловались!» — подумала она. Антон не проявлял желания хотя бы обнять ее.

— Выход показать? — спросил он.

— Ты уже показал выход, спасибо. Илюша, тихо! Тихо, мой мальчик!

Катя не знала, как ей исчезнуть. Не через входную же дверь! И растворяться на глазах у Антона не получалось.

И более всего хотелось броситься ему на шею, повиснуть и никогда не отпускать. В то же время Катя чувствовала, что желание ее неправильное, абсурдное, как неправильно человеку желать, чтобы у него вырос павлиний хвост. Дело было не в холодности Антона, растопить которую, очевидно, не составляло большого труда. Истина заключалась в словах Антона: порты приписки у нас разные.

— Принеси, пожалуйста, сыну воды, — попросила она.

— Ладно, — согласился Антон. — Воды, и точка! Пора и честь знать!

— Я тебя люблю, и ты меня отпустил, — произнесла Катя ему в спину.

Антон пожал плечами, не обернулся, вышел из комнаты.

* * *

Плач сына вырвал Катю из небытия. Она вскочила, подбежала к его кроватке и только тут открыла глаза. Так бывало и раньше: просыпается ночью и обнаруживает себя возле ревущего Илюши. Катя переодела сына в сухое, дала водички, взяла на руки и стала ходить по комнате, укачивая.

— У нас с тобой начинается новая жизнь, — приговаривала она. — Мы будем жить долго и счастливо. Мы никого не держим в плену своей памяти. И нас никто не держит! Баю-бай! Баюшки-баю!

Марта Кетро. Магички

Глава 1

Как околдование полового соития, так и околдование чувства любви и ненависти лежит в околдовании воли. Любовное исступление или чрезвычайная любовь одного пола к другому может происходить из трех причин:

1) из простой зрительной неосторожности;

2) из-за искушения одним лишь дьяволом;

3) из-за околдования некромантами и ведьмами с помощью нечистого.

Если кто-либо спросит: «Петр бешено влюблен в ту или иную женщину. Как определить, какая из трех вышеуказанных причин повлекла за собой околдование Петра?» — то на это надо ответить: если ни увещания, ни удары, ни другие меры не способны отвратить человека от предмета его вожделений, если он отвращается от своей привлекательной жены и прилепляется к безобразной женщине, если он, несмотря на поздний час и на непогоду, бросает все и несется к посторонней женщине, то здесь мы можем, во всяком случае, видеть дело рук дьявола[1].

Дама А сняла очки, прикрыла утомлённые глаза рукой и надавила — так, что по внутренней стороне век поплыли фиолетовые пятна.

— Пожалуй, она заслуживает внимания.

Дама В напряжённо молчала, слегка склонив голову, будто на её затылке лежала чья-то холодная тяжёлая ладонь. Она знала, что древние портреты Основательниц бесстрастно наблюдают за происходящим. Ледяной бетон стен затянут тёплым бархатистым покрытием, система кондиционирования давно уничтожила затхлый сырой запах, но ощущение глубокого подземелья не исчезало ни на минуту. Здесь располагалось сердце её родного Ордена, но больше часа она не выдерживала, тревога принимала панические формы, приходилось перебираться на более высокие уровни. Эту особенность её психики знали и уважали, а потому дама А была немногословна:

— В её книге я нашла несколько начальных формул. Вряд ли кто-то знающий открыл их случайной девчонке. Значит, сама додумалась. Что ж, напишите ей, посмотрим.

Когда окна выходят на запад, очень трудно усидеть за работой на закате — косые лучи солнца забираются на середину комнаты, высвечивая облупившийся паркет и столбики пыли в воздухе, и всячески намекают, что там, на улице всё гораздо свежей и красивей. Но если просыпаешься после полудня, раскачиваешься пару часов, а потом наконец-то начинаешь заниматься делом, поддаваться на провокации нельзя. Разве что сделать небольшой перерыв на пару кусочков сыра.

Ольга только-только выбралась из-за компьютера, как он приветливо звякнул — почта пришла. Конечно, на свете нет ничего срочного (если не стоишь на пути самосвала, который выскакивает из-за поворота), любые новости могут подождать, пока ты ходишь перекусить. Всё, что могло произойти, уже произошло, а то, что ещё впереди, вряд ли получится предупредить, даже отказавшись от пищи. Но любопытство почти всегда сильнее голода, тем более Ольга ждала письма.

Нет, адрес отправителя оказался незнакомым.

Уважаемая Ольга!

Меня зовут Елизавета Рудина, я Ваша коллега и хотела бы выразить восхищение «Невестой», которую недавно прочитала…

(«Господи! Она! Мне!» Рудина была большим писателем, по-настоящему хорошим и к тому же знаменитым, и Ольга почувствовала себя польщенной.)

Поразительно, что это ваша первая книга — она кажется вполне зрелой и профессиональной. Разумеется, видны некоторые шероховатости, но язык очень хорош. Я хотела бы предложить Вам посетить один любопытный семинар. Наш Союз писателей устраивает нечто вроде курсов повышения квалификации для молодых и талантливых авторов. Начало в сентябре, продолжительность — два месяца, место проведения — Крым. Мастер-классы ведут известные современные литераторы.

Хочу добавить, что обучение, дорога и проживание бесплатны — мы заинтересованы в одарённых слушателях.

Жду ответа. Е.П. Рудина.

Ольга посидела минут десять, снова и снова перечитывая текст, а потом быстро написала ответ:

Здравствуйте, Елизавета Петровна!

Мне бесконечно важно Ваше мнение о моей деятельности, тем более такое лестное. И я очень хотела бы поехать на семинар.

К сожалению, дела мои таковы, что в сентябре — октябре необходимо находиться в Москве. Ужасно обидно, но я вынуждена отказаться. Может, в другой раз.

С уважением, Ольга.

Она отправила почту, выключила компьютер, прихватила мобильник и вышла из дома, как была, в домашних джинсах и майке с выцветшей надписью fuck-n-roll, которую переводила как «трахай и катись». Аппетит всё равно пропал, захотелось пройтись и подумать.

Заканчивалась вторая декада августа, но чуть полинявшее небо ещё оставалось ясным, дни — теплыми, только ночью холодало. Ольга брела к реке, до которой от дома минут десять быстрым шагом, а таким, как у неё, — пятнадцать.

До чего же нелепая ситуация: следовало бы мгновенно согласиться, а вместо этого она упускает потрясающий шанс ради каких-то сомнительных перспектив. Ольге нравилось писать книги… нет, не то слово — она становилась счастливой, работая. Однажды поняла, что счастье — это когда что-нибудь делаешь и у тебя всё получается. Не важно, складывать букву к букве или сделки заключать, но если в результате усилий что-то совпало, ожило и задвигалось, ощущаешь себя богом. Будто прикоснулся к схемам мироздания и что-то в них понял. И вот настоящие мастера её заметили и зовут поучиться, это ли не шанс?

Но в Москве было кое-что, точнее, кое-кто, с кем невыносимо расстаться на два месяца. Она бы извелась вся — слишком ненадёжны их отношения и слишком велика тоска.

«Вот ведь женщина, — думала Ольга, — её в космос отправляют, а она беспокоится, что скафандры несексуальны. Умная душа, глупое сердце: стремишься, стремишься куда-то, а потом из-за слабости всё летит под ноги мужчине. И не жалко, не жалко».

Она дошла до реки, села на ступени, ведущие к воде, и принялась рассеянно наблюдать за полоумным, видимо, пловцом, резвящимся в тёмных мутных волнах. Наплескавшись, купальщик полез на берег, но запутался в леске — другие городские безумцы, иной породы, сами в канал имени Москвы не лезли, но зачем-то пытались ловить его насквозь токсичных обитателей. На этот раз добыча оказалась агрессивней: рыхлый белокожий мужчина в глянцевитых чёрных трусах молодецки переломил поймавшую его удочку об колено. Уже через мгновение к нему огромными скачками несся рыбак, крича что-то нечленораздельное, и, не останавливаясь, впечатал в мокрое безволосое бедро мысок тяжелого болотного сапога. Преимущество явно было на стороне обутого бойца, но тут соотношение сил изменилось: от лавочки, стоящей в тени лип, к берегу побежали приятели купальщика, полностью экипированные — одетые и с пивом, правда, разлитым в пластиковые бутылки, не пригодные для войны. Стало шумно, Ольга встала и осмотрелась, ища место поспокойней. Солнце быстро опускалось за деревья, маленькие волны топорщились и спешили, на крутом каменном мостике какой-то другой, кроткий и упорный, рыбак утратил надежду на улов и стал собираться домой. Дождавшись, когда он уйдёт, Ольга перешла на его место, на «Мост искусств», который она так нарекла за бесполезность и красоту: он был выстроен кем-то вдоль реки, а не поперёк.

Побоище меж тем внезапно угасло, участники побратались и удалились под липы. Видимо, драка — это обычный мальчиковый способ познакомиться. «Какие, однако, неочевидные пути они выбирают».

Потом подумала, что и эта комическая сцена, и нелепый мост — об одном: люди ощетиниваются в одиночестве, каждый в своём углу, так, что к ним попросту не подобраться, но когда им хочется общения, они строят свои дурацкие мосты вдоль рек, не сомневаясь, что движутся навстречу друг другу. А самое странное — находятся всё-таки те, кто их послания получает и расшифровывает.

Она достала телефон и набрала сообщение: «Приходи», дождалась ответа и почти побежала домой.

«Он едет, едет ко мне. Я строю свой мостик правильно, а космосу придётся подождать».

Ольга легко принимала решения и не имела привычки с кем-нибудь советоваться: ответственность за результат в любом случае на ней, а мама её и так одобрит. Мама во всём её одобряла, по крайней мере в последние годы. Кажется, что возраст делает людей косными, отнимает способность принимать новое, будь то технические штучки, чужие убеждения или незнакомая еда, — старики на всё откликаются раздражением, головной болью и гастритом. Но мама старела как-то необыкновенно удачно, превращаясь из нервной особы, ценившей приличия превыше всего, в светлую спокойную бабушку, которая видела — многое, знает, что бывает — всякое, и верит в многообразие Божьего присутствия — во всём. Ольга иногда жалела, что её воспитала та, другая женщина, больше смерти боявшаяся общественного мнения, которое сама же и придумывала — «люди скажут…» Как же они ссорились тогда! «Да всем плевать на нас! А мне плевать на их мнение!» — вопила Ольга, задыхаясь от ненависти к этим «всем». Поводы менялись — длина чёлки, поздние возвращения, новый мальчик, выбор института, но суть конфликта оставалась прежней: «соседи смотрят и осуждают». Возможно, она стала писать именно потому, что хотела убедиться: «общественное мнение» если и существует, поддаётся коррекции, и нет нужды подстраиваться под чужие взгляды, если умеешь транслировать свои. Наверное, к лучшему, что мама не всегда была такой благостной и умиротворённой, хотя неизвестно, какой источник силы мощней: уверенность, которую давала её нынешняя поддержка, или то сопротивление, которое пришлось преодолеть. Сейчас Ольгу всё чаще переполняла нежность, когда она задумывалась, каких усилий стоит матери это смирение, какой внутренней работой далась безмятежность и приятие всякой инакости. Каким жестоким опытом оплачено, в конце концов. Ольга покинула дом в двадцать, сопровождаемая если не проклятиями, то энергичным неодобрением, и теперь предпочитала не знать, как эта женщина, которую прежде подруги и поклонники нежно называли Светочкой, провела следующие лет десять, как из цветущей пятидесятидвухлетней дамы, обременённой ответственной работой и множеством социальных связей, стала превращаться в одинокую «бабушку Свету». Были какие-то отношения, печали, утраты, и была церковь. Ольга относилась к религии чуть ли не с содроганием, православие казалось ей замешанным на стыде и чувстве вины, формально — перед Богом, а по сути — перед людьми, которые судили друг друга без всякого заявленного в Библии милосердия. В самом начале, только узнав о мамином увлечении, пришла в ужас, боясь, что природная тревожность и вечная оглядка на окружающих примут патологические формы. Испугалась настолько, что на несколько лет сбежала подальше, на другой конец страны — замуж. А когда выпуталась из этого внезапного брака и вернулась, её встретил уже совсем иной человек. Ольга переступила порог, ожидая нотаций в духе «а я говорила!» — в тридцать они уже не пугали и не бесили, как в пятнадцать, но вызывали неимоверную тоску. Но мама просто ей обрадовалась.

Достала из серванта ту дурацкую менажницу — Ольга немедленно же вспомнила, как ругались из-за хрусталя, добытого в очередях за бешеные деньги: «Зачем?! Ты есть из этого будешь?» — «Мало ли, гости придут», — разложила в отсеках маринованные огурчики и маленькие разноцветные помидоры. Принесла из кухни жареную курицу, сыр, ещё что-то, а себе положила овощей.

— А мясо?

— Я сейчас его не ем, не обращай внимания.

Ольга знала, что начался какой-то очередной долгий и унылый пост, и поразилась происшедшим изменениям: прежняя мама не преминула бы отметить, что героически воздерживается из высших соображений, а вот некоторые, некоторые… Но эта новая женщина, сидевшая напротив, не собиралась хвастать и всячески избегала нравоучительных бесед, с любопытством слушала дочь и, видно было, — любила.

Потом Ольга полночи беззвучно плакала в своей бывшей детской: оттого, что раньше не понимала и недооценивала мать; что так долго сопротивлялась её любви; что той, похоже, много пришлось пережить, чтобы так измениться. И ещё потому, что прежней мамы больше не существовало.

Хотя, если подумать, Ольга тоже успела прожить не одну жизнь за эти годы, но от родителей совсем не ждёшь, что они вдруг станут другими, это в юности всякие выходки естественны и неизбежны. Первая, короткая и диковатая жизнь продлилась пару лет, с тех пор, как со скандалом ушла из дома и перебралась в общежитие при факультете журналистики. Вторая, долгая и сытая, началась, когда Ольга с перепугу выскочила за небедного северного человека, занятого цветными металлами. Не олигарх, но заметная персона в отрасли, в столице был по делу, Ольга пришла брать интервью да и задержалась около. Жили хорошо, расстались по-доброму — как-то вдруг время их вышло, Ольга повзрослела, захотела перемены участи, а мужа весьма кстати потянуло на девушек помоложе. В результате она снова вернулась в Москву, став обладательницей небольшой старой квартиры на окраине и небольшого счёта в банке. «Вот всё у него небольшое, — думала Ольга, — и бизнес, и чувства, и отступные. Небольшое, но крепкое».

И теперь она вела третью жизнь, самую счастливую. «Разводные» деньги позволили осмотреться, не хватать первую попавшуюся работу, а вдумчиво поискать вакансии в Интернете. Как обычно случается, с деловых сайтов она соскочила на развлекательные, заглянула в блоги и там застряла. Интересные люди писали о себе, и ей тоже захотелось так — свободно, весело, независимо — щебетать в эфире о собственных вкусах и взглядах, а не вымучивать статьи по редакционным заданиям. Правда, за это не платили, но у неё было несколько месяцев в запасе, а подобная арт-терапия оказалась необходимой: бывшая жена бизнесмена, приученная не говорить лишнего и охранять доброе имя супруга, оказывается, порядком намолчалась и теперь желала сообщать миру свои мысли по любому поводу.

Как ни странно, получалось неплохо, особых глупостей она не болтала, обладала лёгким пером и ненавязчивой интонацией. Её читали, хвалили, рекламировали друзьям, и скоро Ольгин дневник стал популярным. Кроме ежедневных заметок, она пыталась писать рассказы, потом взялась за повесть, закончила, выложила в сети и не особенно удивилась, когда нашлись люда, готовые издать её. Не будучи самоуверенной, она знала за собой силу: умение подобрать точное слово, сформулировать нехитрую мысль так, чтобы треть читающих согласилась: «Да, я всегда так думал, но не мог сказать», треть поразилась свежести взгляда, а ещё треть, снисходительно хмыкая: «Вот ведь бабы дуры», почему-то не бросила читать — хотя бы для того, чтобы понаблюдать за развитием чуждой формы жизни.

Она также знала и слабость: отсутствие опыта — как человеческого, так и писательского, чуть близорукий скользящий взгляд, неглубокое образование (даже журфак так и не закончила), этакую хлестаковскую «лёгкость мысли», которая могла казаться очаровательной, но чести не делала. Она всё время чувствовала, что парит над большой водой, иногда выхватывает блестящую маленькую рыбку, касается крылом тем вечных и важных, но дальше веера радужных брызг дело не идёт. Не глупа, не бездарна, не графоман — но всё же пока нельзя сказать твёрдо: «Умна, талантлива, хороший писатель». Пока она считала себя полуфабрикатом, и тем труднее ей было отказаться от предложения Рудиной. И всё же она отказалась.

Почти все любовные приключения Ольги пришлись на период жизни в общаге, до этого мама блюла её добродетель, а потом она старалась быть хорошей женой своему небольшому мужу. После развода началось самое интересное. За следующие четыре года Ольга успела один раз влюбиться всерьёз, пережить ряд мелких увлечений и вступить в некоторое количество честных сексуальных отношений. Но всё равно, как она сама говорила, пересчитать её мужчин можно на пальцах — правда, придётся разуваться. Тем не менее за ней закрепилась репутация особы ветреной, искушённой и даже немного порочной. О каждом из своих любовников она могла рассказать множество истории, которые слушатели воспринимали как отдельные приключения с новым героем. Не говоря уже об откровенных выдумках — собственно, она редко описывала реальных людей, предпочитая брать чёрточки отовсюду и создавать новые образы, вполне убедительные. Даже спокойный и равнодушный супруг встревожился, найдя её блог, и пару раз позвонил, уточняя, не свихнулась ли его бывшая на почве секса.

По ночам она иногда писала о своей единственной несчастной любви. У неё был лёгкий нрав, и огорчение от пустяковых любовных неудач, когда таковые случались, проходило быстро. Более того, рассматривая их в свете последующих событий, Ольга убеждалась, что жизнь складывается не так уж плохо: «Ну и что, не получилось у нас тогда, а зато…» А зато потом встретила другого, а зато не влипла в долгие сложные отношения, а зато на эмоциональном подъёме сделала что-то полезное. В общем, не всё хорошо, но всё к лучшему в этом лучшем из миров, как полагал Панглос.

Лишь в одном случае этот метод давал осечку, и Ольга, взвешивая все последующие радости, понимала — нет, не тянут. Не компенсируют. Никакое «зато» не способно уравновесить знание, что с тем человеком у неё могло быть счастье. С другими оно оставалось предположением — могло и не быть, а тут совершенно точно счастье существовало в некой точке реальности, и Ольга уже видела его отблеск впереди, и город на холме, сложенный из розоватого камня, — был. Но она в него не вошла. И её нынешний комфортный мирок — не «зато» и не «за то». Он всего лишь оттого, что в город её не пустили, а жить всё-таки как-то пришлось.

И когда тоска подступала слишком близко, Ольга писала о ней. Аккуратно и точно называла своих демонов по именам и чувствовала, как они её отпускают. Потом отправляла тексты в сеть и спокойно ложилась спать, представляя, что тысячи неспящих сейчас прочтут её слова, и женщины заплачут, вспомнив, как любили сами, а мужчины молча уйдут на кухню и закурят, глядя в тёмные окна, уверенные, что их — так — никто и никогда.

Ольга не сомневалась, что трепетный цветок, каким она предстаёт перед публикой, не является её истинной сущностью. Вернее, он есть, но спрятан внутри крепкой здоровой плоти, защищён иронией и здравомыслием. Она надеялась, что и читатели отделяют сетевой персонаж «Марджори К» от человека, ведущего этот блог. Поэтому для неё стали огромной неожиданностью мужчины, ищущие любви именно Мардж. Иногда она соглашалась на встречи, и двое или трое оказались достаточно хороши, что Ольга попробовала с ними переспать. Поначалу её партнёры были очень счастливы, но довольно быстро Ольга замечала, что её отзывчивое и вполне симпатичное тело их не удовлетворяет. Она настойчиво расспрашивала, пока один из них не объяснил:

— Я хочу, чтобы ты меня полюбила.

— Зачем? Ты, между прочим, женат, будущего у нас нет, мне станет больно. Тебе обязательно нужно, чтобы я страдала?

— Хочу, чтобы ты чувствовала ко мне всё это, ну, как в книжке, — он был бесхитростный молодой человек, — как ко всем тем необыкновенным мужикам, которых любила. Интересно, что ты обо мне напишешь?

— Что однажды у меня был чувак, который всегда приходил на интимные свидания без презервативов, а на светские — без цветов, — злобно ответила она.

Позже подруга Марина отпаивала её коньяком и поучала:

— Никогда не спи с торсидой. Это фанаты, понимаешь, ты для них должна оставаться звездой, а не пи…

Марина появилась в её жизни уже после возвращения в Москву, тоже нашлась в сети, но никакого пиетета к Ольге как к писательнице не испытывала. Точнее, способность удачно складывать слова не застила от неё человека — того самого, который сейчас растерянно и пьяно вопрошал:

— Господи, да с кем же мне теперь спать?!

— С теми, кто не умеет читать.

Алёша не то чтобы не умел, но был совершенно равнодушен к бабскому творчеству или, вежливо говоря, к женской прозе. Заглянул однажды в её блог, пожал плечами — «не моё» и больше не интересовался. Зато после каждой записи не донимал вопросами: «Это про меня? А про кого?», и его безразличие к текстам льстило ей гораздо больше, чем пристальное внимание других. «По крайней мере, этот человек трахает меня, а не Марджори К».

Они познакомились весной и провели вместе чудесное лето, но всё ещё были очень осторожны — во всяком случае Ольга. Она боялась давить на него, давать волю сердцу, настаивать на свиданиях. Невозможно просто так снять трубку и спросить: «Ты где, чего пропал?» Он как-то слишком ей понравился, сразу и сильно, чтобы позволить рисковать — вдруг спугнёшь. «Это ещё не любовь, — говорила себе Ольга, — просто мне нравится с ним спать», — но хорошо понимала, что до любви ей осталась совсем немного, всего-то пара шагов навстречу. Только это должны быть его шаги. Но Алёша замер где-то на границе добродушной нежности, сексуальной дружбы, и Ольга не торопила его.

Они вообще не говорили о чувствах, наслаждаясь физической, а иногда химической близостью. Она так называла свидания, на которые он приносил какие-нибудь вещества, чаще всего — вполне законный алкоголь, но непременно редкого сорта. Если водку из агавы, то не текилу, а мескаль, если абсент, то не «ксенту», а чешский «кинг оф спиритс голд».

Вот и сегодня Алёша явился с пузатой литровой бутылью без этикетки — полупустой или наполовину полной, в зависимости от того, насколько оптимистичен смотрящий. Опять абсент, но в этот раз самодельный.

— Боже, что за бражка?

— Обижаешь, эксклюзивная штука, синий абсент, проверенные люди делали.

Ольга развеселилась. Конечно, кой-кому нужно бы завтра работать, но у неё давным-давно зрела забавная идея, которую как раз сегодня можно реализовать — именно под сомнительную выпивку.

Для будущей книги ей понадобилась информация о всякого рода внушениях, НЛП прочей словесной магии. Недолгие изыскания привели её к Милтону Эриксону, создателю одноимённого гипноза. Как уже говорилось, Ольга была не слишком образованной и глубокомысленной особой, поэтому для ознакомления с теорией купила простенькую популярную книжку да и читала её с пятого на десятое. К концу первой главы в её рассеянном воображении сложился довольно странный образ учёного и его приёмов.

Как ей показалось, основной особенностью Эриксона была глубокая страсть к растениям, конкретнее — к помидорным кустам. Говорить о них он мог бесконечно, стоило дать ему волю, как любая беседа сводилась к полуторачасовому монологу о помидорных кустах, под который его собеседники частенько засыпали. К тому же Милтон обожал всякого рода передёргивания и логические нестыковки, совершенно сбивавшие с толку тех, кому не спалось. При этом он оставался человеком кротким и терпеть не мог директивных заявлений, типа «ваши руки тяжелеют, ваши веки тяжелеют, ваши ушки…» — нет, ему нравились непринужденные конструкции: «Интересно, а вот ушки, ушки ваши тяжелеют?» И ошеломлённый пациент был вынужден признать, что его ушки буквально налились свинцом. Так, слово за слово, и родился эриксоновский гипноз.

Ольга очаровалась методом и немедленно захотела применить его на практике. Препятствие виделось только одно: она ничего не знала о помидорах. Понятно, что для длительного погружения требовалась масса информации о том, как они растут, расцветают, отпускают усики и покрываются пушком. Конечно, она могла вместо этого поговорить, например, о котятах — в конце концов, у них тоже усики и пушок, — но осознание ответственности не допустило самоуправства: человеческая психика это так серьёзно. Никаких вариантов, написано «куст» — значит, надо про куст.

И не совсем ясно, на ком ставить опыт, почти все знакомые мужчины слишком уж нервны и порывисты, старых подруг она растеряла, а Марина способна вызвать психиатрическую сразу после фразы: «Томат день за днём испытывает комфорт и умиротворение, умиротворение и комфорт». Ольга уже было собралась перейти к главе «самогипноз», как появился Алёша со своей бурдой.

Сказал, что вчера закончил большой заказ и страшно устал — он, как и многие фрилансеры, существовал в двух состояниях: либо безделья, либо двадцатичасовой пахоты с перерывами на сон. И Ольга решила, что поможет ему отдохнуть, а домашний абсент упростит путь к трансу и компенсирует недостаток знаний о помидорных кустах.

Конечно, она не относилась всерьёз к этой затее, но вдруг отчаянно захотелось поиграть.

Поначалу они, как всегда, обсуждали дела: Ольга боялась показаться пустоголовой курицей, поэтому говорила про свою новую книжку и расспрашивала о его последнем проекте. В комнате присутствовал третий: у Алёши была привычка работать под музыку, благо имел дело не со словами, а с картинками, и он очень серьёзно относился к саунд-трекам для своих дизайнерских идей. Двухчасовой плэй-лист, составленный к последнему заказу, до сих пор ему не наскучил, и теперь странный картавящий голос затопил Ольгин дом, вклинивался в разговор, наполняя паузы, и договаривал то, о чём собеседники помалкивали. Они чокались пылающими стаканами друг с другом и иногда с колонками, Ольга пьянела очень быстро, из каждой фразы, своей и чужой, рассудок выхватывал только обрывок:

— Ненужный кто-то за окном стоял и требовал любви[2].

— …я написала уже треть, но дело идет медленно…

— …ну выпей ещё, проясняет сознание будь здоров…

— И счастьем тронутые губы неслышно скажут «дайте меч».

— …кроме полыни, в нём дамиана и лотос…

— Да? Говорят, лотос обладает афрф. афродизя… дизьячным эффектом…

Ольга сообразила, что язык заплетается и пора переходить к помидорным кустам, пока она способна хоть что-то выговорить. К тому моменту сидеть уже не получалось, даже на боку лежать было затруднительно, а только плашмя — они валялись как сброшенные шкуры. Она не глядела на него, но всё равно видела: не мужчина, а сплошное противоречие. Среднего роста, чуть выше неё — метр семьдесят или семьдесят пять, не мерила, пожалуй, даже хрупкий, а всё-таки сильный. Волосы белокурые и мягкие, а характер жёсткий. Глаза серо-голубые, стальные, а рот чересчур подвижный. Непроницаемое лицо, но изредка по нему пробегают тени, которые ей не удаётся разгадать. Вот как с таким?..

— С юга вьюга с ресниц неделя друг на друга глаза глядели.

— Я не могу к тебе повернуться.

— Ничего.

— Все б тебе бродить по городам лето золотое.

— Тут такое дело… Я должна рассказать тебе про помидорный куст.

— Ну, если это необходимо…

— Да. Ты, может быть, никогда не задумывался, но с ним происходят удивительные вещи: сначала солнце нагревает землю, потом идёт дождь, и семена напитываются водой.

— Губы алые тихая беда реки малые тихая вода.

— Становится тепло, очень тепло, они выпускают реснички — реснички, представь, — а потом прорастают таким зелёненьким.

— Кстати, а зелёная фея в этот раз не приходила…

— Ты вроде сказал, это синий абсент? Закрой глаза.

— Я и синей не видел. Закрыл.

— Руки твои летели тели тели тели радость моя думай про меня.

— И он растёт, растёт и очень счастлив, этот помидорный куст, день за днём ему хорошо.

— Пусть успокоятся все тени нелюбви мне снится сон и он как сон чудесен.

— Ты не слышишь, как он растёт, а ведь он растёт, чёртов помидорный куст, он растёт, а я живу от тебя до тебя и рада бы наблюдать, как появляется лист за листом, побег за побегом, а вместо этого смотрю на телефон, только работа и спасает.

— Высоко высоко поднялся сокол высоко за облака улетел сокол.

— И я, понимаешь, не знаю, что делать, ведь стыдно так зависеть от твоих звонков и появлений. Я ещё не получила тебя, но уже боюсь потерять, я боюсь и не живу каждую секунду, как этот проклятый помидорный куст, подставляющий листья то солнцу, то дождю, нет, время вытекает, как кровь, и я теряю тебя с каждой каплей.

— Спой мне птица лебедь белая как его я.

— И я вынуждена, наконец, признать, что помидорный куст счастлив и спокоен, а я — нет, я не спокойна…

А он давно уже спал, спали его светлые волосы, сомкнутые пшеничные ресницы, нервные губы. И узкие руки с бесконечными пальцами.

Замолчал музыкант, заснул помидорный куст, и все его листья заснули, и стебли, и жёлтые цветочки. И помидоры.

Ольга выплакала избыток печали, а потом незаметно задремала, успев напоследок подумать, что невесёлое это дело — словесная магия.

Всю следующую неделю она опять писала, но всякий раз, когда отвлекалась ненадолго, вспоминала про Алёшу — надо же, не звонит. Ольга тогда утром осторожно расспросила: он ничего не услышал из её глупого пьяного монолога, и это было к лучшему, навязываться ему не следовало.

Разок всё-таки не удержалась, отправила эсэмэску: «Может быть, приедешь?», и через полчаса он ответил: «Я занят». Ольга пожала плечами и отложила телефон: «Самое важное — никогда не переживать из-за поступков других людей. Серьёзного беспокойства заслуживаю только я сама да Божий промысел».

Не работалось, и она нашла в компьютере саунд-трек той ночи, но музыка вызвала одно только желание — немедленно повеситься. Правда, не за шею, а на манер соответствующей карты Таро, — и так висеть, качаясь и подвывая. Концентрированная тоска голоса и текстов напоминала больной туман, который и без того не исчезал в её душе, но чаще всего дремал на дне, как большой седой пёс. От голоса он просыпался и начинал скулить.

Полезла в сеть, поискала в Гугле, нет ли чего новенького о ней; негромко хмыкнула, читая БашОрг; открыла Живой Журнал и неторопливо перелистала френдленту. Кликнула на видеоролик, мельком просмотрела десяток постов, но споткнулась о запись, в которой говорилось о гибели чьей-то кошки. Замерла на пару секунд, откинулась на спинку кресла и горько неудержимо заплакала.

Через два дня она ему позвонила: «Встретимся?» — «Встретимся». — «У тебя?» — «Давай в кафе». — «Поговорим?..»

И поговорили.

Они сошлись в ресторанчике, который завсегдатаи любили за домашнюю атмосферу, а Ольга выбрала потому, что там славно готовили парного судака. И ещё: однажды, ожидая Алёшу, она случайно взглянула вверх и наконец-то заметила, что к деревянной панели над её головой приклеена кофейная чашка с остатками гущи на стенках, пепельница, смятая салфетка и сахарок. Её отчего-то тронул хрупкий перевёрнутый мир, и с тех пор Ольга всегда старалась сесть за тот столик. И вот сегодня она снова внимательно разглядывала остатки этого параллельного ужина, потому что впервые не могла и не хотела смотреть на Алёшу.

— Понимаешь, — говорил он, — я тут с девушкой познакомился, и у нас всё серьёзно. Она такая… такая эмоциональная, чувствительная очень. Хрупкая и совсем без меня не может. Прямо с первого взгляда всё. Я подумал… тебе не до меня. — Туг его мобильник запел невыносимо сладким голосом, и Алёша немедленно ответил: — Да, малышка, уже скоро, не волнуйся! Переживает, — объяснил, повесив трубку. — Короче, ты поняла.

— Ага. Хотела сказать, что уезжаю на пару месяцев. Ты, как я посмотрю, тут скучать не будешь. Ну, мне пора. — Она порылась в карманах и положила под блюдце деньги за свой чай, встала, легко поцеловала Алёшу в мягкую прядь на виске и пошла к выходу. Напоследок оглянулась — не на него, на потолочный натюрморт. Жаль, но какое- то время она не сможет сюда приходить.

«И особенно жаль судака».

Дома немедленно бросилась к компьютеру и написала письмо.

Ответ пришел очёнь быстро:

На Ваше счастье, у нас еще осталось одно место. Выезд 28 августа, сообщите адрес и паспортные данные, курьер завтра доставит билет. До встречи, Елизавета.

Почти сразу же ожил домашний телефон. Ольга не хотела снимать трубку — этот номер знали два или три близких человека, остальные звонящие были рекламными агентами, роботами или просто путали цифры. Но ради этих двоих или троих она всегда отвечала.

— Оленька, всё хорошо?

— Да, мама. А у тебя?

— Тоже, я на всякий случай.

— И правильно, сама собиралась.

Мама давно избавилась от привычки впустую проверять, как дела, предпочитала думать, что «нет новостей — хорошие новости». Беспокойство за ребёнка — не повод беспокоить ребёнка, так она говорила. Но сегодня всё-таки решилась.

— Всё хорошо, мама, появилась возможность пару месяцев поучиться на писательских курсах, так я и съезжу, поучусь.

— Ну и славно, береги себя.

Слёзы, которые Ольга от самого кафе бережно несла домой, стараясь не расплескать по дороге, отступили, и, пользуясь этим, она сама решила позвонить:

— Марин, он меня бросил.

— Кто?

— Этот, который читать не умеет. И ты не поверишь…

— Ну?.. Ты ревёшь там?

— Нет пока. Он нашёл, — она делала паузы, сосредоточенно сдерживая истерику, которая поднималась к горлу после каждого слова, — себе девушку. Эмоциональную и чувствительную.

— Ожидаемо.

— Почему? Сам говорил, что я пишу бабское, сопли. А теперь.

— Совсем, что ли, разницы не видишь? Ну пох ему, что ты там писала, за то и понравился. Но не пох, что ты чувствовала. И кто в этот раз попутал автора и текст, а? Раз твои герои такие, тебе самой уже и чувствовать не надо?

— Я чувствовала!

— Ты не выражала! Он мысли читать должен был?

— Я думала, ему это на фиг не надо.

— Это им всем надо, Оль. Эмоции — самый дорогой товар. Ты ему не дала, а она дала.

— Так я щас дам, позвоню и дам, мало не покажется.

— Поздно, он решит, что это манипуляция.

— И чего теперь?

— Или ничего, или подожди.

— Да, кстати, у меня тут командировка типа творческая на пару месяцев.

— Ну и хорошо, и нормально. Это самое лучшее. Вернёшься — поглядишь.

Они попрощались, и Ольга смогла, наконец, выпустить свою отложенную истерику, как освобождают кошку, напуганную долгой поездкой в метро, из переноски: открывают решётку — вот и всё, иди, можно.

Дама А одобрительно кивнула: — Отлично сработано. И ваша ученица неплохо справилась.

Она была довольна настолько, что позволила себе нарушить правила секретности и заговорила о внутреннем деле Ордена на жилом уровне, где теоретически их могли услышать кандидатки и стажёрки. Но наблюдать муки клаустрофоба не очень-то приятно, особенно если хочешь поощрить сестру, а не наказать. Дама В поняла и оценила любезность:

— О да, она применила обычные методы, и они не подвели. Я могу её отозвать?

— Она должна проследить за девушкой до поезда, а потом отправиться в аэропорт, прилететь ближайшим рейсом и приступать к своим обычным обязанностям. А новенькой приготовьте «детскую». Материалы по ней я собрала давным-давно.

— Мы так заинтересованы в этой девушке?

— Пожалуй. Но следует провести ряд тестов, чтобы убедиться в её соответствии нашим целям.

Глава 2

Вильгельм замечает, что инкубы являются чаще всего женщинам и девушкам, обладающим красивыми волосами. Это происходит потому, что такие женщины больше заняты тщетой заботы о своих волосах.

А как она ходит и себя держит? Это — суета сует. Не найдётся ни одного мужчины, который так старался бы угодить Господу, как старается женщина — будь она не совсем уродом — понравиться мужчине. Примером тому может служить Пелагея, ходившая разряженной по Антиохии. Когда её увидел святой отец по имени Ноний, он начал плакать и сказал своим спутникам, что он за всю свою жизнь не выказывал такого усердия служить Богу, какое показывает Пелагея, чтобы понравиться мужчинам.

Она сошла с поезда в предрассветные сумерки, но на перроне кипела и булькала круглосуточная жизнь: встречающие бежали к нужным вагонам и замирали у дверей с несколько преувеличенной радостью на лицах, а приезжающие вываливались к ним с высокой подножки и выглядели немного добычей. Те, кого никто не встретил, некоторое время вертели головами в поисках перехода, а потом решительно волокли багаж к лестнице. Приливную волну народа рассекали постоянные обитатели платформы: бабушки с картонками «квартира», похожие на разбойников носильщики с тележками, дядьки положительного вида в чистейших светлых теннисках, бормочущие «такси-такси-такси». От себя-дневных они отличались немного механической целеустремлённостью: брели сквозь встречный поток, адресуя свои предложения куда-то в пространство, поверх голов, в серое безоблачное небо, к темнеющим на горизонте горам и не вставшему, но уже явно проснувшемуся солнцу.

Ольга вспомнила ощущение от экосистемы московского вокзала — там все вроде бы метались без цели, но на самом деле хаос пронизывали острые взгляды наблюдателей: нищие, торговцы, жулики нескольких сортов, милиция — они были незаметны, пропуская косяки рыбок через широкую сеть, и лишь изредка совершали короткие резкие движения, вылавливали своё и снова затаивались. В юности, в последний школьный год, когда Ольге удавалось сбегать от маминого присмотра на Арбат, она видела нечто похожее. Праздная, ежесекундно меняющаяся масса людей создавала впечатление карнавальной суеты, но если провести на этой улице несколько недель, перезнакомиться с лоточниками и прочими жучками, станет заметно, как много там «своих» и как мало случайных происшествий. Спецы в штатском невидимо контролировали «незаконные валютные операции» между туристами и матрёшечниками, наблюдали за пушерами и карманниками, но всерьёз к ним в руки попадал только тот, кто должен был попасться по столь же неявным, но чётким законам. Стоило немного выпить, и Ольга начинала ощущать сродство с братками и сестрёнками, которые «держат Арбат» и всегда готовы помочь «нашей девчонке», если обидит кто чужой. Но она также помнила, как впервые на трезвую голову ощутила холод от цепких глаз, как поняла, что самая свободная в этом городе улица существует в системе столь жесткой, что лучше бы девочкам держаться от неё подальше и не попадать в сферу взрослых интересов. В уютной кафешке, где только свои, её подобрал в высшей степени свой парень Миша, которого она раньше не видела, но его знали и Наташка, и Гай, и Дрон — короче, «все наши». Гуляли по переулкам, пили тёплый амаретто из хрустальной бутылки и закусывали удивительными батончиками «Марс», а потом зашли в огромную коммуналку, которую ребята — тоже, конечно, свои — только что расселили и собирались продавать. И там, на узкой скрипучей кровати, Ольга впервые в жизни получила по печени, и как-то очень быстро всё поняла, и стерпела этого Мишу с татуированными ступнями, тихо молясь, чтобы потом не позвал остальных и просто отпустил. Он отпустил, и она примчалась в ту кафешку, растрёпанная, с размазанной помадой руби роуз, а Наташка, Гай и Дрон ни о чём не спросили, просто придвинули ей тяжелый табурет — и она опять всё поняла. А в третий раз она всё поняла, когда всё-таки пошла к доброму и взрослому дяде Серёже, который выслушал, покивал и сказал: «Хочешь — накажем. Только с пацанами, которые сделают, расплачиваться тем же самым придётся». После этого Ольга на Арбате больше не появлялась, обходила десятой дорогой и его, и Калининский, и Гоголя на всякий случай. Закончила школу, поступила в университет, уехала, вернулась и забыла всё, кроме липкого страха перед ареалами городских хищников.

Но на крымском вокзале ничего похожего не чувствовалось, то ли природа не располагала, то ли в шестом часу утра все опасные люди спали. Ольга огляделась без малейшего беспокойства — куда ехать, она не знала, её обещали встретить, а значит, надо просто подождать. Действительно, к ней буквально через минуту подошла девушка и, улыбаясь, показала её, Олину, фотографию, скачанную из интернета и распечатанную на принтере:

— Мадам Лисец? — фамилия досталась от мужа и немного смешила Ольгу, но для писателя была в самый раз.

— Я так надеялась, что не похожа на это фото. Доброе утро.

— Не переживай, я узнала тебя с трудом. Можно на ты? Я Катя.

— Можно.

У неё был рюкзак, сумка с ноутбуком и ещё один пакет со всякими дорожными пожитками. Тоненькая Катя подхватила рюкзак, но Ольга не стала спорить — ничего там тяжёлого не было. Она собиралась в печали и потому не взяла ни ярких платьев, ни туфель, ни десятка разных баночек, которые необходимы даме в путешествии. Хотелось оставить в Москве как можно больше, увезти только себя — пустую. Так что этот белокожий зайчик явно не надорвётся. Ольгин взгляд задержался на открытых незагорелых плечах, и Катя пояснила:

— Нельзя мне, обгораю. Обычно прячусь — рубашки с длинным рукавом, шляпы, крем. Только пока солнца нет, так хожу.

На площади им навстречу замигал внедорожник.

— Твой?

— Ну что ты, это школьный. По нашим дорогам иначе нельзя, да ты увидишь.

Водительское кресло было вплотную придвинуто к рулю — надо же этой пигалице как-то дотягиваться. Вообще, девушка казалась симпатичной, но с утра Ольга не отличалась разговорчивостью, предпочитая смотреть в окошко на аккуратный город, окраины, поля, каменистые склоны, кусочек моря, мелькнувший справа, и опять на камни, высушенную траву, кривые колючие кусты. Ехали не меньше часа, Ольга стала задрёмывать — в поезде не очень-то получилось поспать, попутчики попались беспокойные.

Они заглянули в купе вечером, уже после того, как поезд пересёк российско-украинскую границу. Название станции Ольга не запомнила, простояли долго, значит, город достаточно крупный. Свободное место было одно, но вошли двое — моложавая женщина средних лет, одетая по-девичьи, и мужчина помладше, держащийся как подчинённый. Впрочем, судя по тому, что он первым делом постелил своей даме постель, их связывали неделовые отношения. Минут за пять до отправления он подставил ей щёку для поцелуя и ушёл в соседний плацкарт. Это было странно, ведь в их вагоне оставались свободные места.

Ольга старалась не глазеть на женщину, но против воли косилась на её забавный багаж: явно дизайнерской работы ранец в форме пагоды, сделанный из толстой формованной кожи. Похоже, он сам по себе весил немало, а внутрь помещалось лишь немного мелочей. Ольга любила интересные штучки, но никогда не взяла бы с собой в путешествие вещь столь тяжёлую и нефункциональную — под её полкой валялся тридцатилитровый бэг, сделанный из чего-то немаркого и синтетического. Да и в городе она предпочитала сумки, которые в кафе можно небрежно поставить на пол, и потерять их жалко только из-за содержимого, а не по причине собственной запредельной цены. Но попутчица, видимо, очень серьёзно относилась ко всем составляющим стиля, десяток аксессуаров, которые она выложила на столик, имели вид хотя и потёртый, но дорогой: кошелёк с монограммой «Шанель», причудливо расшитая косметичка, мобильник нехитрый, но в крокодиловом чехле, потрёпанный молескин, «паркер»…

Одежда её выглядела немного странной, сложный крой намекал на брендовое происхождение, но исполнение не отличалось качеством, кривые строчки и торчащие нитки выдавали неопытность портного. Ольгу одолело любопытство начинающего детектива — кто эта парочка, чем занимаются, почему мужчина едет отдельно, — поэтому поймала взгляд женщины и легко завязала разговор, который удалось закончить лишь в третьем часу ночи.

Ольга выключила лампочку над головой, завернулась в сыроватую простыню, закрыла глаза, но заснуть не смогла. Обрывки беседы вертелись в голове, и забавная, в общем, история чужой жизни отчего-то легла на сердце печалью.

Гелла Анатольевна — родители назвали её Василиной, но девочке не нравилось, и в 16 лет она вписала в паспорт имя рыжей булгаковской ведьмочки — была воином. Сколько себя помнила, она сражалась с двумя врагами: с нищетой окружающего мира и гипотетическими вандербильдихами. В отличие от Эллочки Людоедки не имела конкретной соперницы, просто существовал определённый образ жизни, который был ей по вкусу, но совершенно не по карману. Осознавала себя благородной, шикарной и светской, но родилась на рабочей окраине, одевалась на блошиных рынках и проводила дни среди провинциальной богемы. Если бы устремления Геллы касались силы духа и тонкости натуры, она бы давно воспарила и шествовала, не касаясь ногами грязных канцерогенных облаков, плывущих над родным промышленным городом. Но хотелось вещей земных и конкретных: блистать, поражая воображение каждого встречного, а уж чем дело десятое. Пока была молоденькая, не надевала трусов под прозрачные платья — вполне действенный приём, между прочим, глазели все и стар и мал. Стала старше — начала конструировать одежду, получалось неплохо, но на воплощение интересных идей не хватало ни опыта, ни терпения. Ей удавалось создавать из ничего скандалы и шляпки, но не салаты — готовил в их семье муж, тот самый покорный человечек, отселённый в плацкарт для экономии. Правда, Гелла сама их заправляла. Она любила пряности и снадобья: как и многие стареющие женщины, считала себя ведьмой, принимая за сполохи колдовской силы проявления подступающего климакса. Гадала, вязала амулеты, исцеляла, смотрела в стеклянные шары, носила дома чёрные мантии, а в путешествие обязательно брала с собой Таро и кисет с лекарственными травами. Для Ольги выбросила карту — «повешенный» и долго говорила о магическом посвящении, ритуальных действиях и отказе от собственного «я». Ольга посмотрела на картинку и слегка растерялась:

— Откуда-откуда у неё током бьёт?!

— Таро Гигера, дурочка! Естественные желания должны изливаться…

Предложила разложить кельтский крест, но Ольга отказалась, а Гелла была слишком гордой, чтобы настаивать.

На четвертом часу разговора спросила из вежливости, чем Ольга занимается, — ясно же, что столь обычная с виду девушка наверняка сидит в офисе или делает что-то другое, не менее скучное. Услышав ответ, слегка оживилась и произнесла фразу, которую Ольге за её недолгую писательскую карьеру говорили уже раз десять:

— Книжку? Я тоже могла бы написать, да всё времени нет. И потом, по издательствам нужно бегать, унижаться, пристраивать… — И сделала паузу, ожидая, что собеседница немедленно предложит ей помощь в публикации будущего бестселлера. Но Ольга промолчала, и беседа наконец угасла.

Легли спать, к облегчению чутко дремлющих соседей с верхних полок, которым болтовня не давала покоя, и Гелла быстро засопела, а Ольга всё ворочалась и грустила.

Попутчица, весь вечер раздражавшая её необоснованным высокомерием и снобизмом, вдруг предстала в ином свете. Она не хотела ничего дурного, любила окружать себя красивыми вещами, нравиться, производить впечатление. Талант дизайнера в зародыше придушила лень, но трупик его угадывался. Гелла в юности была хороша, но с возрастом оказалась перед классическим выбором «лицо или тело» — поправляться и сохранять свежий вид или оставаться худенькой, но в морщинках. Гелла предпочла держать тело в отличной форме, а кожа на лице сделалась сухой и вялой. Ольга понимала, что многое поправимо, дорогой косметолог помог бы скинуть если не десять, то пять лет. Но также она понимала и то, что богемная дамочка существует на границе бедности, её диеты часто вынужденного свойства, и притирания сделаны из детского крема и оливкового масла вовсе не из экологических соображений.

Ольге казалось, что в женщине просматривается не только неудавшийся художник и бывшая красотка, но и невоплощённый Божий замысел, нераскрывшийся цветок, и от этого делалось невыразимо печально. Один христианский святой, увидев разряженную блудницу, загоревал, потому что за всю жизнь не выказал столько усердия в служении Господу, сколько эта женщина — в угождении мужчинам. А тут Ольге показалась, что она прямо-таки ощущает могучую энергию, растраченную в попытке превратить крашеного кролика в мексиканского тушкана.

Забылась только под утро, и снилась ей Гелла, неуклюже одетая индейцем, в перьях, раскраске, в майке с бахромой и надписью, вышитой на груди: «Та, Которая Могла Быть, Но Не Стала».

В машине доспать не удалось, внезапно ритм движения изменился. Они свернули на просёлочную дорогу, потом на узкий серпантин, обвивающий гору, и поползли вверх.

— Опасно, — нарушила молчание Ольга.

— Очень! — весело ответила Катя. — Это не самая популярная трасса, там, на горе, никого особо не бывает, но психи всё равно попадаются.

— Кажется, тут вообще не разъехаться.

— Можно, только осторожно. Если на скорости или размоет когда, то, конечно, тяжело…

Ольга напряжённо смотрела на дорогу и даже не взглянула на виды, которые открывались с высоты: вдалеке море, уже залитое солнцем, леса, уходящие в глубь полуострова. Расслабилась, только когда съехали на очередной просёлок, укрытый мелкорезной тенью буков.

— Всё, дальше будет тряско, но не страшно. Ты поспи, если хочешь, ещё полчаса и приехали.

Они затормозили у трогательного полосатого шлагбаума — шлагбаумы всегда казались Ольге трогательными из-за хрупкости, непреклонности и нехитрой конструкции. Катя просигналила, и кто-то невидимый их пропустил. За поворотом показались облупленные железные ворота со звездой, открывшиеся при их приближении, дальше несколько метров пустой земли, потом чуть более основательный бетонный периметр с ржавой колючкой поверху, за ним — ряд белых трёхэтажных зданий, скорее всего, обычные казармы, ещё какие-то сарайчики и даже ветхая сторожевая вышка. Типичная военная часть, из тех, что наши побросали, уходя из Крыма.

— Не беспокоят вас местные?

— Попробовали бы. Ещё в девяностые территорию выкупили, всё по закону, и система охраны у нас хорошая.

Ольга украдкой улыбнулась — да, офигеть укрепление, «девочки такие девочки», как выражаются в сети. Но раз непуганые, значит, и правда тут спокойно.

Они наконец остановились у одного из домов, рядом с которым неведомо как уцелело миндальное дерево, и навстречу им вышла женщина в линялом сереньком платье.

— Всё, иди с Еленой знакомиться. — Катя открыла перед ней дверцу, как заправский шофёр. Ольга выпрыгнула из джипа, с усилием повела затёкшими лопатками и повернулась к той, на крыльце.

Женщина улыбнулась, откинула назад длинные светлые волосы, и Ольга невольно ойкнула — на левом плече у неё обнаружилось странное украшение — фигурка маленькой совы, которая сначала показалась игрушечной. Приглядевшись, Ольга поняла, что это чучелко. Она никак не могла оторваться от желтых стеклянных глаз, поэтому их познакомили:

— Это Жакоб, воробьиный сычик. Жакоб, — аккуратный розовый ноготок пощекотал птичью шейку, — это Ольга.

— Ох, извините. Растерялась. — Ольга наконец-то посмотрела в глаза женщине.

— Елена. Очень рада, что вы присоединились к нам. Я занимаюсь всякими скучными вещами, заселением, бытовыми вопросами, так что в случае нужды обращайтесь. Сейчас я вам всё покажу, и повела её в дом.

Ольга шла следом, испытывая лёгкое головокружение. То ли перепад давления сказался, они же забрались довольно высоко, то ли в облике Елены было что-то, сбивающее с толку. Она напоминала молоденькую Катрин Денёв, только без всякой жесткости. Скорее, жертвенная блондинка из готического романа, с бледными губами и чуть испуганным взглядом. От неё пахло какими-то незнакомыми луговыми цветами, свежими и горьковатыми. Ольга представила, что Елена живёт в тесной, но светлой комнатке, обвешанной пучками засыхающих растений. Но ведь осень на носу, травы давно выгорели, так что свежесть эта наверняка из коробочки. В клетчатом с погончиками халате «экономки» Ольга с удивлением опознала неплохую кальку с прошлогоднего бёрберри. Похоже, здесь хорошие секондхенды. Обувь разглядеть не успела, короткая лестница закончилась, и стало по-настоящему интересно.

Она рассчитывала увидеть более или менее стандартную общагу, но за неожиданно крепкой дверью обнаружился широкий коридор, светлый бесконечный ковёр, бежевые стены, тёмное дерево, густо-зелёные фикусы в кадках. Негромко работал кондиционер, под потолком горели неяркие лампы, и ощущение возникало как от дорогой клиники или космического корабля, рассчитанного на тысячу лет полёта.

«Понятно, чего они обе такие белокожие, — сидят, поди, целыми днями в этой оранжерее».

Где-то раздалось мягкое гудение.

— Лифт поёт. У нас тут есть нижние этажи, от военных склады остались, мы пользуемся для всяких технических нужд.

«Ничего себе устроились, изнутри эта база явно больше, чем кажется снаружи. Больше и занятней».

Они остановились перед очередной дверью.

— Ваша комната, отдыхайте. Перекусить я принесла, завтрак в девять, если пожелаете, обед с часу.

— Я бы поспала сейчас.

— Хорошо, после полудня я к вам постучу.

Катя, которая, оказывается, бесшумно следовала за за ними, сгрузила на пороге Ольгины вещи и помахала ей ручкой. Елена заглянула в полутёмную комнату, включила настенный светильник и тут же удалилась. Всё ещё растерянная, Ольга осталась одна.

Села на узкую твёрдую кровать, застеленную полосатым одеялом, и осмотрелась. Место, к счастью, более походило на нормальную человеческую квартиру, чем на стандартный гостиничный номер. Обстановку будто доставили прямиком из пятидесятых годов, опустошив домашний кабинет какого-нибудь небогатого, но почтенного деятеля культуры. Ольге показалось, что в первом классе она делала уроки за таким же дубовым письменным столом, доставшимся от деда, папиного отца, — с семью ящиками и воображаемым тайником, который так и не удалось найти; швыряла школьную форму в похожее потёртое кресло, обитое зелёным гобеленом; а за то, что раскрасила гуашью резные цветы на тёмных дверцах шкафа, мама её ругала. Через год, впрочем, мебель в доме сменили на современные безликие гарнитуры — как Ольга теперь понимала, мама хотела уничтожить последнюю память о непутёвом муже, который продержался всего пять лет, не дотянув даже до третьего дня рождения дочери. И теперь Ольга не могла сказать точно, действительно ли комната с чудесной рухлядью напоминает её детскую или воображение мгновенно присвоило эти вещи, обогатив прошлое, которое она не очень-то помнила.

Чувство лёгкой «нестыковочки», которое возникло ещё при встрече с Еленой, не покидало, но и не тяготило её. Она будто оказалась в пространстве сна, безопасного, хотя и чужеродного. Ольга поняла, что недостоверности всему окружающему добавляет запах, не соответствующий обстановке. «Дедушкино наследство» обязано пахнуть книжной пылью, табаком и самую малость — старым полосатым котом, который умер лет двадцать назад, но в буроватых переплетениях гобелена до сих пор таятся его шерстинки-агути, а в уголках шкафа должен прятаться бессмертный аромат сердечных капель. Вместо этого чистый кондиционированный воздух неуловимо отдавал яблочной свежестью искусственного происхождения. Впрочем, как только Ольга сообразила, что именно её беспокоит, тревога пропала. Она побрела в маленький чистый сан узел, отделённый от спальни символическим коридором, по дороге нашла холодильник с кефиром, соком и питьевой водой. Наполнила ванну, принесла из комнаты тяжёленький поднос, укрытый салфеткой, и поставила на пластиковый табурет, проделала ещё десяток несложных последорожных действий, которые дались поразительно легко: протягиваешь руку, почему-то зная, на какой полке стоит шампунь, куда положить одежду, где лежат полотенца и что там, под салфеткой. Под ней оказался всё ещё горячий мельхиоровый кофейник на одну порцию, нехитрые домашние оладьи с кисленьким смородиновым вареньем, ломтики копчёной говядины, какой-то твёрдый сыр, маринованный огурчик, небольшой френч-пресс с зелёным чаем, хлеба не было. В сущности, то, чем она завтракала дома, если не ленилась готовить, всё точно соответствует привычкам, даже сахара не принесли, что было бы логично — но не в её вкусе.

— В сказку попала, дурочка, — пробормотала Ольга и одним глотком выпила кофе из маленькой синей чашки. Посуда хранилась в шкафчике над холодильником и была до смешного разномастной, но чистой и целой. Чего в этом гнезде не нашлось, так это плитки, микроволновки, чайника какого- нибудь электрического. Ольга поняла, что «еда в номере» была здесь скорее исключением по случаю приезда, чем правилом.

«Ну и хорошо, ну и замечательно».

Искупавшись, не глядя сдёрнула с вешалки вишнёвый мужской халат, ещё немного покружила, раскладывая и прибирая, но быстро сдалась и легла, наконец, в постель, на бязевую простынь в колокольчиках, укрылась лёгким пышным одеялом и улыбнулась последнему несоответствию этого утра — матрас явно принадлежал к дорогому ортопедическому семейству. Потом её немного покачал ночной поезд, и она уснула.

Она уже успела проснуться и влезть обратно в джинсы, когда в дверь постучали — действительно, после полудня, но на пороге стояла не Елена, а другая девушка, загорелая брюнетка (и Ольга облегчённо вздохнула — не все они тут дети подземелья, как ей уже начало казаться).

— Привет, я — Саша, меня Ленка попросила тебя на обед отвести.

— Ленка?

— Ну, Ленок, Елена наша, которая тут на хозяйстве.

Ольга посторонилась, девушка вошла в комнату и сразу уселась в кресло:

— У нас есть полчаса, хочешь спросить что-нибудь?

— В общих чертах — что за контора, какой распорядок. Только скажи сначала, откуда я тебя знаю? — Образ у неё не типичный, но кого-то напоминающим: раскосые глаза, мягкий нос, прямые волосы, выкрашенные в жёсткий чёрный, национальность сразу не поймёшь.

— Из интернетов, не иначе. Я Сашка Ядова там.

Ах, вот оно что, сетевой персонаж sashka_yadov a встречался ей в Живом Журнале, но близко Ольга не подходила, опасаясь агрессивного темперамента и злого язычка. Видела фотографии с каких-то богемных вечеринок, а в жизни Сашка оказалась тоньше и моложе, камера её не очень-то любила. Она тоже была начинающей писательницей, Ольга встречала её «рассказы из жизни первого Д», отнюдь не умилительные: дети представали существами столь же неприятными, как и взрослые, только почти беспомощными и оттого более коварными. Сразу вспоминался анекдот про девочку в песочнице, разрывающую на куски плюшевого зайца: «— Не любишь ты животных, деточка. — Да я, дяденька, и людей не очень-то…» Но талант в текстах чувствовался, а это Ольга считала главным. У вундеркиндов, случается, интеллект формируется быстрее, чем нравственные принципы, и Ольга думала, что с молодыми авторами та же история: они начинают писать раньше, чем душа их созревает, поэтому часто бывают несправедливы, злы и даже слегка демоничны в своих книгах. Но со временем осознание приходит — по крайней мере, она на это надеялась.

И уж конечно, ехидная Ядова — самый подходящий человек, чтобы просветить насчёт тутошних правил, как официальных, так и негласных.

Впрочем, к концу разговора Ольга в этом усомнилась: даже в общих чертах рассказ Сашки отдавал привкусом бреда.

Выходило, заправляет здесь, кажется, Рудина, хотя где-то есть начальство повыше, но о нём толком ничего неизвестно. Контора эта не от Союза писателей и не от фонда какого, а сама по себе, чуть ли не часть международной организации, которая не одно десятилетие спонсирует одарённых литераторов. Причём не афишируя свою деятельность. («Никак секта!» — подумала Ольга.)

К счастливчикам, попадающим под их благотворительный дождь, только два требования — исключительные способности и принадлежность к женскому полу. («Bay, секта пишущих лесбиянок!») Точнее — три: с некоторого момента они давали обещание хранить тайну или выбывали из Ордена. («Первое правило бойцовского клуба: никогда не говори о бойцовском клубе!» — Восхищению Ольги не было предела.)

— Подожди, ты сказала «Орден»? Орден Жёлтого Дятла, что ли? — Ольга рассмеялась, вспомнив любимую детскую книжку. В ней говорящие рыбки оказывались принцами и убивали себя, прыгнув на горячую сковороду, а ягуары шли войной на детей, но те спасались от них на ходулях. Сашкина история по уровню безумия вплотную приближалась к той сказочке.

— Уж скорее Орден Воробьиного Сычика… Да не пугайся ты, это всё антураж, иностранцам без него скучно. Да и гранты наверняка выбивают из каких-нибудь долбанутых богатеев, которые просто так бедным гениям не дадут, а вот секретному обществу писательниц отсыпать могут.

— Точно не психи? А ты уже эту самую клятву давала? Что, прям кровью, да?

— Ну тебя… Нет, посвящение у них ежегодно тридцатого октября, а занятия с осени. Я тоже недавно приехала, в августе, просто уже успела всё узнать и со всеми перезнакомиться. С первого сентября начнется двухмесячный вводный курс, а потом уже надо решить, играешь дальше или как. Думаю, это как в пионеры — торжественно и формально.

— А Катя?

— Катька вообще с весны, она в фаворе у стажёрок, хотя тоже ещё кандидатка.

— Погоди, стажёрки — это кто?

— Ну, тут как бы иерархия: мы с тобой — просто гостьи, кандидатки на вступление. Потом идут ученицы, или стажёрки, те, у которых уже посвящение было. А через некоторое время они проходят ещё одну ступень и называются «дамы». Но это уже ранг серьёзный, до него некоторые много лет учатся.

— А, гербалайф! Супервизор там, директор…

— Только бесплатно.

— Точно?

— Точно.

— Ой точно? Им квартиры ещё никто не завещал?

— Не ссы, при мне — никто.

— Да, это внушает доверие. Охренеть, куда-то я влипла опять.

— Не дёргайся ты так, посмотришь, нормальные вменяемые тётки, силком никого не держат, методики обучения у них, говорят, крутые.

— И кто это говорит?.. Ладно, прямо сейчас не сбегу, пошли, пообедаем, что ли.

Столовая напоминала ресторанчик, условно стилизованный под монастырскую трапезную: длинный стол, вмещающий человек двадцать, лавки по бокам, кованые подсвечники, но есть барная стойка и в углах небольшие кабинки на четверых, с диванчиками и зелёными лампами. Стиль стилем, но об удобстве позаботились. У входа висела доска объявлений с трогательными магнитиками: дурацкие котики, несколько сов, мышь, вцепившаяся в кусок сыра, жаба с ручкой во рту. Видимо, гости часто привозили их с собой в качестве подарка.

Зал — хитрой шестиугольной формы, вроде гробика, — был почти пуст. За общим столом сидели только Елена, Катя и ещё какая-то рыжая девица.

— Добрый день, Ольга. — Кажется, Елену отличала особенная мягкая вежливость, которая позволяла сколь угодно долго сохранять необидную дистанцию равного с равным. Так, наверное, держались тургеневские дворяне, знающие друг друга по тридцать лет, но не переходящие на «ты» ни при каких обстоятельствах. — Познакомьтесь, это Агафья, вам предстоит учиться вместе.

Ольга взглянула на рыжую, но тут распахнулась неприметная дверь, и появился ещё один сотрапезник. Тощая женщина с непричёсанными каштановыми кудрями вошла, гремя коралловыми браслетами и путаясь в длинной оранжевой юбке этнического вида. Быстро приблизилась, попыталась поздороваться, но наступила на подол, поэтому приветствие её прозвучало примерно так:

— Ойбля, извините, меня зовут Марго, очень приятно, ой, — с этими словами она почти упала в кресло, стоящее во главе стола.

— Милая Марго, — зашептала Сашка, — отличается тем, что всегда и везде как бы случайно занимает место свадебного генерала.

— Подожди-подожди, это которая «искренняя и нежная легенда»? — Ольга процитировала дурацкий слоган, украшавший обложку нового романа писательницы.

— Ну да.

— Но та ведь считается красоткой, а это что такое?!

— Великая сила искусства, Оль.

«Никогда не поймёшь, где кончается магия слова и начинается банальное на…лово», — философски подумала Ольга. Таинственная романтическая красавица, известная читателям чувствительными книгами и несколькими удачными фотографиями, в миру, оказывается, подозрительно похожа на огородное пугало. «Любовно сделанное, впрочем. С конопляного поля».

Затем в зал вплыла пышная повариха в цветастом фартуке и белом платочке, повязанном по-крестьянски.

— Алла, — представила её Елена, — она потрясающе готовит и столь же прекрасно пишет.

— Здесь что, и в услужении писатели? — почти беззвучно спросила Ольга.

— У нищих прислуг нет, — так же тихо ответила Сашка, — сами берём суму и сами побираемся. Тут все стажёрки при обязанностях. Марго вон библиотекарь и по компьютерам…

— Эта кукушка? Она в собственных ногах разобраться не может, я смотрю.

— Типичный сумасшедший админ… Машка Панаева — медичка, она обычно позже ест.

— Графика нет никакого?

— Неа, отведено три часа на обеды и отдых, а там кому как удобно. Вот, а в комнатах сами убираем, там пылесос в нише, я тебе покажу. На кухне дежурят по очереди, и мы тоже должны.

— А сколько народу вообще?

— Точно не скажу, но обычно в неучебное время не больше дюжины бродит. Нас, кандидаток, всего четыре штуки.

— Погоди, весь этот сыр-бор из-за четырёх человек?

— Почему, мы же только первоклашки, у стажёрок свои лекции, а преподы те же, просто уровень другой.

— А, кстати, где они, преподы?

— На послезавтра назначен съезд…. Так, тихо, Алла первое несёт. Она ненавидит, когда за едой треплются, может за пазуху щей налить и половник на башку нахлобучить.

Ольга мигом представила капусту на ушах и горячие жирные струи по плечам, а тем временем с большой белой супницы сняли крышку, и запахло странно: вроде бы маминым картофельным супчиком, но с незнакомыми травами, будто к обычной еде приложила руку колдунья. «Добрая, будем надеяться».

После обеда Ольге показали библиотеку, классные кабинеты, крошечный спортзал и ещё множество больших и малых помещений, в которые вели коридоры, лестницы и лифты. Она всерьёз заподозрила, что оказалась внутри эшеровского пространства — ну не могла та типовая казарма, в которую она вошла утром, вместить в себя столько всего. Иллюзия усугублялась тем, что все окна плотно забраны жалюзи, которые никогда, похоже, не поднимались. Поэтому невозможно понять, на каком ты этаже, да и на каком вообще свете.

Вечером она удостоилась аудиенции у Рудиной, но голова уже отказывалась соображать, и Ольга почти ничего не вынесла из короткой встречи: просторная сумеречная комната, крупная немолодая женщина в большом кресле, освещённая чуть сбоку и сзади, так что и лица толком не разобрать, необязательные фразы. «Надеюсь, вам у нас понравится. Надеюсь, вы извлечёте пользу из наших занятий. Надеюсь…» — а Ольга только кивала и тоже надеялась — что впечатления сегодняшнего дня не порвут её на сотню маленьких оленек и завтра она сможет хоть как-то оценить невероятный сон, в который попала.

Глава 3

Да будет известно судье, что обычно ведьмы отрицают во время первого допроса всякую вину, что ещё больше возбуждает против них подозрения.

Так, если судья хочет узнать, дано ли ведьме колдовское упорство в сокрытии правды, пусть исследует, может ли она плакать, когда находится на допросе или на пытке.

По мнению сведущих людей и на основании личного опыта, это отсутствие слёз указывает самым определённым образом на вышеназванный колдовской дар. Ведьма, несмотря ни на какие увещевания, не может проливать слёз.

Она будет издавать плаксивые звуки и постарается обмазать щёки и глаза слюной, чтобы представиться плачущей.

Против ожидания проснулась в ясном уме, но утро всё равно выдалось хмурым. К завтраку вышла в девять, отчаянно желая ни с кем не встречаться, чтобы не пришлось разговаривать. Ей повезло, и не менее угрюмая Алла молча поставила перед ней отличный кофе, блюдо с тремя сортами сыра, печёные яблочки и чай. Ольга быстро позавтракала и ушла к себе — думать. Следовало припомнить события прошедшего дня и разобраться в них до того, как на неё обрушится новая лавина впечатлении.

«Кого из важных персон мне в итоге показали? — Она всё-таки была немножечко снобом и не могла всерьёз допустить, что всякие поварихи и кастелянши что-то значат. — Получается, только Рудину, но и её показать-то показали, да я не увидела. Уж скорей на меня посмотрели. А вертелись вокруг какие-то Кати-Маши-Глаши и ненормальная Елена со своей дохлой совой бродила как привидение». На самом деле ей более или менее понравились все новые знакомые, но утреннее раздражение делало Ольгу несправедливой.

Она вспоминала вчерашнюю полуявь, светлые глаза Елены, которые приближались и отдалялись, завораживая, а негромкий голос произносил: «Сычики говорят дьюу-дьюу. Представляете? Дьюу-дьюу», и этот нелепый звук потом преследовал Ольгу во сне.

Думала о Сашке, слишком импульсивной и при этом слишком уж информированной. Она умудрилась выдать массу противоречивых сведений, которые шокировали настолько, что становилось не до подробностей. Сказать столько, не сказав почти ничего, — высокий класс.

Немногословная Катя улыбалась, поглядывала внимательно и чересчур заинтересованно. Ольга вспомнила вечерний разговор: Катя провожала её в комнату и задержалась ненадолго поболтать.

Ольга указала ей на единственное гостевое кресло:

— Присаживайся. Вот только пепельницы здесь нет.

— Мне не надо. Да и тебе зачем бы её поставили, ты же тоже не куришь.

— А ты откуда знаешь?

— Ну, — Катя смутилась, и ничего не значащий диалог вдруг обрёл смысл, — ты не курила в машине…

«А они откуда об этом знают? Откуда вообще известно, чем я привыкла завтракать и какой стол был в моей детской?.. Нет, это, конечно, паранойя: еда стандартная, а насчёт мебели — ложная память. Не льсти себе, детка, штат психологов не изучал тебя под лупой, европейский сервис, и ничего более».

Потом она попыталась припомнить маршруты, по которым её водили, но быстро сдалась. Слишком много уровней, ответвлений и потайных дверей. От трёхэтажного здания, похоже, сохранили только коробку, а внутри всё перепланировали заново.

«Это ж сколько бабла-то вбухано! Кем и для чего?»

На десерт оставила самый важный разговор — с Рудиной. Будто плёнку с записью прокрутить — было у неё такое свойство, что можно только глаза держать открытыми, и всё мимо, рассудка зафиксируется в памяти, а на досуге всплывёт.

И теперь она смотрела кино: вот Елена приводит её в комнату, утонувшую в тенях, бра высвечивает лишь низкий столик, пару кресел и полную пожилую женщину, чьи волосы отливают тем оттенком вишнёвого, который предпочитала Ольгина мама лет двадцать назад. «Красное дерево», «Чёрный тюльпан» — кажется, так назывались эти цвета, считавшиеся «благородными» среди маминых подруг. А ещё была хна для желающих порыжеть, басма, чтобы стать брюнеткой, ну и перекись водорода — если совсем махнуть рукой на приличия и здравый смысл. Эта дама определённо была благородной, но округло выщипанные брови и очки-стрекозы придавали её взгляду несолидно-тревожное выражение.

— Оленька — вы позволите вас так называть? Оленька, как я рада, что вы смогли приехать, надеюсь, путешествие было приятным?

— Ну…

— Ах, о чём я, какие радости в поезде, разве что соседи не буйствуют и не храпят, и то хорошо, очень хорошо. Вам понравилось у нас?

— Да, очень…

— Наша Леночка просто волшебница, умеет позаботиться о гостях так, что они чувствуют себя как дома. И Аллочка чудесно готовит, чудесно. А библиотека у нас какая! Необыкновенная! Вы были в нашей библиотеке?

— Да, я…

В таком духе Рудина бормотала четверть часа. Монотонный голос вгонял слушателя в тоску и отбирал волю: уже на пятой минуте монолога хотелось только одного — чтобы она замолчала, но при этом сил подняться или просто вставить реплику не было. Наконец сжалилась:

— Вижу, вижу, у вас уже глаза слипаются, вы устали, устали. Рада была познакомиться и поболтать. Надеюсь, Орден станет для вас семьёй, вы найдёте здесь любовь и участие, участие и любовь.

Она приветливо закивала, блестя очками, поднялась и проводила Ольгу до выхода. «До чего своеобразная», — подумала тогда Ольга.

«До чего неприятная», — подумалось сейчас.

Кстати, о библиотеке — не пора ли выяснить насчёт интернета? Хорошо бы выходить со своего ноутбука. Включила его и поискала доступные сети. Нашла несколько защищённых точек, и по всему получалось, что придётся идти на поклон к админу.

Дорогу, оказывается, она более или менее запомнила. И точно, Марго была там, ковырялась в системном блоке с таким видом, будто не совсем понимала, что именно делает. Ольга снова поразилась, как этому человеку доверили столь важную работу.

Марго подняла голову, и Ольга едва не фыркнула: в волосах запутались плотные хлопья пыли из кулера, а на лбу почему-то прилеплен кусок жёлтого скотча. Наверное, чтобы не потерять…

— Милая Марго, доброе утро! Это к вам нужно обращаться по поводу интернета?

— Доброе утро… дорогая, — она явно не помнила Ольгиного имени, — ко мне, ко мне. — И замолчала.

— Обращаюсь! — подбодрила её Ольга.

— Ну как только начнутся занятия, я раздам всем пароли доступа к локальной сети. В интернет от нас выйти невозможно.

— То есть как?!

— Ну, горы, вы знаете, экранируют, то да сё…

— Но как же я переписывалась с Рудиной?

— Ну, как-то так… У администрации свои возможности и свои мощности, нам, простым ученицам, не доступные.

— А как же мне проверить почту?

— Ну, я даже не знаю…

«Господи, да что ж она всё нукает?! Тоже мне, писатель, два слова без паразитов связать не может».

— Ну, — «тьфу, зараза какая прилипчивая», — и к кому же мне всё-таки обратиться по этому поводу?!

— А вы заявление напишите. Рудиной, ага. Иногда помогает… Да вы не переживайте… эээ, дорогая. У нас отличная локалка. Книги, фильмы… Порнуха есть, да. Если что. — Она, похоже, издевалась.

«Надо же, змея какая». Ольга пошла к двери, но на пороге остановилась:

— У вас на лбу скотч.

— А… да. Это от морщин. Ну, чтобы лишний раз не хмуриться, — и она вдруг нежно улыбнулась, на мгновение став похожей на свои фотографии.

«Офигеть. Психушка, чистая психушка».

Как оказалось, мобильной связи тоже не было, телефон не видел сети, и это уже становилось не смешно. Ольга почувствовала себя в ловушке. Завезли, заперли, отрезали все каналы! Она забегала по комнате. «Нет, так мы не договаривались! Собираю вещи и уезжаю, вот».

Ольга открыла шкаф, намереваясь достать одежду, которую только вчера разложила по полочкам, но тут раздался стук.

— Обед давно начался, я подумала, вдруг вы забыли дорогу в столовую? — Елена, как всегда, излучала заботу и умиротворение. На этот раз на ней была длинная юбка и белая кофточка, но Жакоб по-прежнему сидел на плече и таращился.

…Через полчаса они уже были в «трапезной» и ждали торжественного выноса супницы. Ольга толком не поняла, как это вышло, но Елена сумела успокоить её несколькими словами, через десять минут уже самой стало стыдно за приступ паники. Телефоны есть на каждом этаже, интернет — в городе, по выходным можно ездить в компьютерный клуб.

— Оля-Оля, у нас всё-таки учебное заведение, хоть и чрезвычайно свободное, но с определёнными правилами. Мы не хотим, чтобы девочки болтались в сети целыми ночами, а потом спали на занятиях. Вы были на семинарах в Переделкино? Там ведь тоже отсутствовал интернет?

— Кажется да… Но там хотя бы работал мобильник.

— Оля, здесь горы. Если погулять по окрестностям с телефоном, где-то можно поймать связь, а нам не повезло.

Отодвинув креманку с остатками сливочного мусса, Елена сказала:

— Девушки, а ведь мы не отметили приезд Ольги. Мне кажется, за неё стоит выпить.

«Юношеская команда» — Катя, Саша, Агафья и Ольга — послушно поднялась и перешла следом за ней в уютную гостиную с диванчиками и книжными полками. Ольга обратила внимание, что здесь можно курить — не так уж много на базе она заметила таких мест, но тут стояли пепельницы необычные, будто купленные на блошином рынке. Одна — кажется серебряная, в виде раковины-жемчужницы, другая тяжёленькая, из тёмного металла, украшенная двумя фигурками: пса, рвущегося с поводка, и нахальной крысы, которая явно понимала, что собаке до неё не добраться. Агафья немедленно придвинула к себе самую вместительную, хрустальную, а Сашка выбрала фарфоровую, неуловимо похожую на надгробие — на краешке примостился печальный ангел с книгой.

Ольга наугад вытянула томик с ближайшей полки — ничего особенного, толстенькая Джейн Остин, аж 67-го года издания. Серьёзная литература, видимо, хранилась в библиотеке, а здесь держали дамское чтиво на каждый день. Рядом, как и ожидалось, нашлась не менее древняя Шарлотта Бронте, на светло-серой обложке решительная Джен Эйр в красном капоре бежала навстречу ветру.

Елена принесла винные бокалы зеленоватого стекла и три тёмные бутылки — обыкновенный «Чёрный полковник» массандровского производства. Для приличия выпила с ними глоток и ушла, сославшись на дела.

— Итак, девочки, кто-нибудь скажет мне в конце концов правду — что здесь происходит?

Повисла пауза. Саша сделала вид, что внимательно рассматривает белоглазую герму Сапфо, стоящую в нише между стеллажами, копию той, что хранится в Капитолийском музее.

— От нас ты вряд ли её услышишь, — наконец ответила Агафья, — информацию нам накрошили примерно одинаковую, то, что удалось пронаблюдать и додумать, — несерьёзно. Давай обсудим, перельём из пустого в порожнее, если тебя это успокоит. Вот Катька здесь дольше всех, пусть она начинает.

Катя рассказала, что попала на базу в конце весны, после того, как редакцию журнала, где она работала, распустили «в связи с кризисом». Просто собрали в один прекрасный момент и сообщили, что рекламы нет, финансирований нет, проект закрыт, вот часть задолженностей по зарплате, а остальное им обязательно выплатят. Потом. Когда-нибудь. Катя так и не разобралась, существовали объективные причины для закрытия проекта или хозяева, воспользовавшись мутной экономической ситуацией, решили «затянуть потуже пояса» — на шеях у своих сотрудников. В самом деле, кругом нарушали договоры, задерживали деньги, а на все претензии пожимали плечами — кризис, что же вы хотите. И пострадавшие кивали с поразительным смирением: «Да, да, мы понимаем, так сейчас везде», — будто моральные нормы тоже отменили в связи с падением цен на нефть.

К тому моменту Катя только-только начала новую книгу. С середины апреля все напряжённо готовились к майским: одни строили планы на долгие выходные, другие худели после пасхальных куличей, третьи развивали общественную активность — пройдя с крестным ходом, уже предвкушали парад и демонстрации. Эти последние были особенно заметны среди вялых авитаминозников, пригревшихся на весеннем солнце: они суетились, собирали единомышленников, утюжили разноцветные знамёна и чинили транспаранты, порванные во время прошлогодних актов публичного волеизъявления. В остальное время грызлись по поводу важнейших вопросов современности, например надевать народу георгиевские ленточки или нет. У Кати не было никакого особого мнения по этому вопросу, хотя ко Дню Победы относилась серьёзно. Она думала, что весь долгий грохочущий парад стоило бы заменить одним-единственным актом — шествием оставшихся ветеранов по Красной площади. Они, конечно, не будут так величественны, шумны и быстры, как танки и самолёты, но хотя бы раз в год люди должны их увидеть. Не обузой, как обычно, не поводом для казённого милосердия, не мелкой политической картой и не пунктом официального списка аутсайдеров («инвалиды, пенсионеры, ветераны, сироты и прочие социально незащищённые категории населения») — пусть их увидят победителями. А деньги, сэкономленные на пафосе, пустить на лекарства, сиделок и прочее, прочее, прочее. Вот такие у Кати были прекраснодушные взгляды, которыми она благоразумно ни с кем не делилась: в пору весенних обострений и за высказывание о полосатой ленточке поколотить могут, а уж за парад-то…. Несколько раз оказывалась на Тверской в девять вечера, когда репетировали проезд БТРов или других каких-то военных штук, чьи названия она не знала. Коренные обитатели улицы ругались, захлопывали окна с вибрирующими стёклами, но праздная публика была совершенно счастлива. Фотографировали, кричали «ура», квалифицированно обсуждали проходящую технику, а один очкастый юноша, помнится, при виде зелёного гусеничного чудовища сорвал кепочку, приложил руку к пустой голове и замер по стойке «смирно», подрагивая кадыком. Вот отними у такого конфетку…

Катя не случайно об этом размышляла — существовала старая семейная история, не дававшая покоя. Дедушка Антон, с которым она провела первые семь лет, до самой школы, воевал, но на Параде Победы в сорок пятом не был. И потом ни разу не попадал 9 мая на Красную площадь — жил за Уралом, не ближний свет. Редко, но заговаривал об этом, с Катей — всего-то однажды, она была слишком маленькой для таких вещей, да и война для него оставалась темой страшной и непраздничной, не любил он её вспоминать. Но Катя знала из взрослых бесед, что разочарование сидело в нём занозой. И в детстве ей страшно хотелось подарить любимому деду парад. Лет в пять, помнится, подговорила соседских малышей, и они прошли перед стариками, сидящими на лавочке, вполне убедительным строем: с танками и машинками на верёвочках, один нёс над головой самолёт, другой тащил за собой жёлтую уточку на колёсиках, а Катя при этом пыталась выбить из жестяного барабана «Прощание славянки». Неизвестно, понял ли дедушка её порыв, потому что уже на третьем круге их разогнали за грохот и беспокойство.

И в этом году Катя вдруг подумала, что стала достаточно взрослой, чтобы попытаться ещё раз. Нет, не продефилировать перед дедом — по кладбищу, но написать повесть, где судьба его сложится чуть иначе, и он пройдёт, печатая шаг, по Красной площади и бросит знамя со свастикой к подножию мавзолея. Иначе стоило ли заканчивать Литинститут, если не можешь хотя бы в тексте подарить любимым то, что они заслужили.

И в ту весну она пересматривала кинохроники, собирала материалы и предвкушала, как в длинные выходные начнёт писать. Тут-то её и огорошили: стабильность закончилась, и вместо того, чтобы предаваться тихим радостям, придётся бегать в поисках нового места. Конечно, пока страна не отгуляет, суетиться бессмысленно, но потом нужно действовать очень быстро, летом на рынке труда наступит традиционный застой.

Катя совсем пала духом, когда ей написала Рудина и предложила приехать. Она не смогла отказаться от такого шанса: три месяца спокойной работы, хорошая библиотека под рукой, никаких забот.

— И, — закончила она свой рассказ, — можете не верить, но я ничего особенного не заметила, слишком была занята, хотя всё время просидела тут безвылазно, только маму недавно съездила навестить. Агафья, вон, наблюдательная, уж скорей она что-нибудь углядела.

— Перевела стрелки, молодец. — Агафья подлила себе «Полковника». — Что ж, у меня история в некотором смысле похожая: денег не стало, а тут эти подвернулись…

Агафья как-то поразительно соответствовала своему суровому старообрядческому псевдониму (как её звали на самом деле, никому не говорила) — была строгой, суховатой, с безжалостно точным языком. Но занималась при этом развлекательным бизнесом, специализируясь на огненных шоу. Впрочем, противоречия тут не было, пиротехник, он как сапёр, если ошибается, эффект получается впечатляющий: в лучшем случае — испорченный праздник, в худшем — пожар. Поэтому аккуратность и внимание были главными профессиональными требованиями, а за веселье отвечали другие люди, в частности, Агафьин давний приятель, жизнерадостный Юрик. Он договаривался с заказчиками, обольщал, выбивал бюджет, подбирал исполнителей для файр-шоу. В хорошие времена Москва требовала развлечений и фейерверков круглый год, без салютов и девочек с пылающими поями не обходилось ни одно событие, но тут объявили кризис, и народу сделалось не до праздников. Сметы на корпоративы урезали, настроения ни у кого не было, а многие клубы начали жёстко экономить на всём, что считали лишним, — вплоть до огнетушителей. Дешевле было понемногу платить пожарным отступные, чем учесть все их законные требования. Агафья не отказывалась от работы, даже если нарушения техники безопасности становились вопиющими, но всегда предупреждала, что риск на совести заказчиков:

— Вы знаете, с какой скоростью сгорает эта синтетика, которая у вас на окнах развевается? Бамбуковое покрытие на стенах… Запасной выход хоть открыт?

— Так вы ничего не гарантируете?! — оскорблялись хозяева заведений. — Что ж, у нас обученный персонал, мы-то справимся, если у вас будут накладки.

С кризисом они всё чаще отказывались от услуг профессионалов, предпочитая обходиться своими силами. По московским клубам прокатилась волна пожаров: то во время бармен-шоу разольют канистру со спиртом, то подожгут в помещении уличный «фонтан», выбрасывающий трёхметровый столб пламени. Общественность не особо вникала, кто виноват, — чем разбираться, лучше одним махом запретить использование пиротехники.

В общем, после Нового года число заказов резко упало, Юрик всё чаще злился, требовал быть помягче и относиться с пониманием к возможностям клиентов. В конце концов ушёл, заявив, что Агафья невыносима, упряма и неженственна.

Очень быстро оказалось, что все деловые контакты остались у него, а на её репутации стоит клеймо «трудный характер, невозможно договориться». Некоторое время безуспешно дёргалась в разных направлениях, а потом сделала отчаянный вывод: пришла пора сменить род деятельности. Причём не просто перейти, например, в кино. Она отказалась от привычных средств — света, цвета, фактуры и чем там ещё пользуются художники, и стала работать со словами. Агафья решила написать историю о приключениях мальчика и девочки удравших из дому, как водится, «в Африку», но нечаянно забежавших несколько дальше — в другой мир. В итоге получилась книга, на которую легко нашёлся издатель. Публике она тоже понравилась — писать помогало искусствоведческое образование, и литератор из Агафьи получился столь же внимательный и точный, как и пиротехник, а текст был таким же ярким и радостным, как и карнавалы, которые ещё недавно кипели вокруг неё. В сущности, она не перестала устраивать праздники, просто изменила технологию.

Успех не принёс ей больших денег, поэтому за приглашение, как и Катя, ухватилась с радостью.

— И поучиться невредно, раз уж я решила поиграть в писателя. Если готовы объяснять, как это делается, — здорово.

— И кем они тебе показались — сектанты, альтруисты, жулики? Кто?

— Как тебе сказать… бабки видны огромные, в наших российских условиях это наверняка были бы грязные деньги, или наркотики, или политика, или ещё дерьмо какое. А с европейцами всякое возможно, у них реально существуют гранты на культуру.

— Хочется верить — да.

— Очень. Странно то, что я тут месяц проторчала, а кто главный, не уловила.

— Как это — Рудина, кто ж ещё.

— Ну не скажи. Хлопает глазами, тараторит, ходит — к стенам прижимается. Вот по поводу интернета тебе кто ситуацию разъяснял?

— Ма… по сути, Елена. А ты откуда знаешь, что я интересовалась?

— А что бы тебе, сетевому человеку, первым делом в голову пришло?

— Логично. Ну, Елена, понятное дело, она же на хозяйстве.

— А я-то в своё время к Рудиной сунулась, как раз на первой аудиенции и спросила. Так не поверишь, по часам засекала — восемь минут монолога о том, как страшно жить, и ни слова по существу. Боюсь, мозг во всей этой компании точно не у неё.

— Ой, — хихикнула Сашка, — хочешь сказать, что эта Катрин Денёв местного разлива в чём-то соображает, кроме бытовухи?

— А ты хочешь сказать, у Денёв нет мозгов? Характера?

— От неё пахнет принцессой Дианой, — заметила Катя.

— В смысле?

— «Колокольчик» от Penhaligon's. Очень загадочные духи.

— И что? — агрессивно спросила Сашка. — Теперь всякие лохушки в метро с вьюитонами катаются.

Игнорируя Сашку, Агафья обратилась к Кате:

— Что вообще её здесь держит, что она пишет, например, если уж тут все по этой части?

— Этим я как раз поинтересовалась, — Сашка явно важничала, высокомерное выражение на простеньком, стремительно пьянеющем личике смотрелось трогательно, — она обычная редакторша. Мне Панаева говорила, просто клерк от книгопечатного бизнеса.

— И она тут, в отличие от всех, за деньги, а не за идею?

— Почему же, как раз наоборот. Мы — настоящие писатели, творцы. — Она поймала лёгкую Ольгину улыбку. — Нет, может, кто-то и ремесленник, но здесь есть художники с образованием, с даром, с амбициями… А она из простецов, которым за счастье послужить необыкновенным людям.

— Ух ты, девочки, среди нас гении. — Агафья подлила Саше ещё вина. — И какие же у тебя амбиции, поделись.

— Нехитрые, дорогуша, нехитрые. Потусуюсь здесь полгода, заручусь поддержкой всех, кого смогу, напишу крутую книжку, такую, чтобы на потребу и продавалась как зверь. Вот как твоя, да. Или твоя. — Она дёрнула подбородком в сторону Ольги и Агафьи, но те ничего не ответили, обменявшись одинаковыми, чуть змеиными улыбками. — А потом… потом пойду к косметологу, пусть вколет мне ботокс в физиономию.

— Господи, да зачем тебе, киса, до тридцатника-то? И вообще, какая связь?

— Я начну искать того, кто увезёт меня отсюда. Или сама устрою свои дела так, чтобы уехать. Но главное — ботокс, потому что родину нужно покидать, не меняясь в лице.

— Ах, вот как. Концептуально. И чем тебе родина насолила?

— Ничем. Ничего не случилось, это чутьё. Я смотрю на дверь, которая закрывается по сантиметру в неделю, и понимаю, что через год в неё можно будет выйти только боком, а ещё через год мы едва сможем просовывать письма в щель.

— Когда девочки трут за политику, это прекрасно… — Ольга потянулась за третьей бутылкой, сработал студенческий рефлекс: разговоры про судьбы России под малые дозы не идут.

— Нет, ты погоди, — Агафья посерьёзнела, — мне об этом человек десять за последние полгода сказали, самые разные люди.

— Говорю вам, надо успевать. Я бы рада вывезти всех, кого люблю, маму там, сестричку, но если у меня с собой будет только счёт в тамошнем банке, это тоже неплохо. Уехать нужно элегантно, не ссорясь с властью, как Горький, чтобы печататься здесь и жить там. Его, говорят, отравили конфетами, но уж лучше умереть от шоколада, чем от его отсутствия.

— Колбасную эмиграцию сменяет конфетная?

— Воздушная, Оль, воздушная. Сладкого я не ем, но всё-таки дышу, а воздуха здесь не станет очень скоро.

— Деточка, а как же Набоков, «Машенька», все дела: «Россия без нас проживёт, а вот мы без неё — пропадём», так у него вроде было?

— Нет, деточка, у него иначе: «Россию надо любить. Без нашей эмигрантской любви России — крышка. Там ее никто не любит». Это чушь, конечно. Но если надо, я полюблю, не бойся. Оттуда.

— Тут я с тобой согласна, — Агафья, похоже, сама удивилась, что совпала в чём-то с Сашкой, — и годков мне больше, чем тебе, помню начало восьмидесятых и всю эту ложь застойную, вижу, к чему дело клонится. Она пройдёт, всё проходит, но у меня-то нет этих двадцати лет, чтобы досмотреть, чем здесь кончится. Мне нужно провести их в трудах, в доме у моря, с садом. С белым бульдогом и чёрным любовником, например. Была бы я на 15 лет моложе и не дёрнулась, прожила бы всё здесь, красиво говоря, вместе со своей страной. Была бы на 15 лет старше — отстроила бы за эти два года дом где-нибудь в центре России и там поселилась, и в любовники взяла бы врача, нормального такого честного коновала. А вот сейчас — тушкой или чучелком надо ехать. Не хочу я смотреть на то, что здесь скоро начнётся.

— Аргументы? — поинтересовалась Ольга.

— Нет аргументов, нет истерики, есть уверенность, — неожиданно трезво ответила Сашка.

— Глаза, — в свою очередь сказала Агафья, глаза и чуйка — вот мои аргументы.

— Аминь, — подытожила молчавшая до сих пор Катя, — давайте, что ли, выпьем, девочки, за родину.

— Не чокаясь.

— Ах ты, господи, сколько пафоса…

— Саш, а ты из нас, похоже, самая деловая — чем ты-то раньше занималась? И на кого лавочку оставила?

— Работала в небольшом рекламном агентстве. Чем сейчас этот рынок накрылся, ты знаешь. Мы не выдержали.

— Да… А вот что странно: у каждой из нас перед приездом сюда что-нибудь рухнуло, заметили? Мы будто на обломках приплыли, каждая от своего корабля.

— А у тебя-то что развалилось?

— У меня? — Ольга смутилась. — Так, личное. С мужчиной не срослось. Если рассматривать наши истории по отдельности, ничего особенного, но вместе система прослеживается, нарочно они лузеров подбирают, что ли, которым больше и пойти некуда.

— Уважаю твою склонность к обобщениям. — Агафья пожала плечами. — Писателю полезно богатое воображение, но учитывай, пожалуйста, такой пустячок, как остальной мир. У них там в некотором роде кризис был, извини за банальность.

— Ага, и мужики вокруг вас мудаками оказались из-за этого? — съехидничала Сашка.

— А ты думала? Во многом. Когда берут на излом, выдерживают немногие.

— И Юрик твой? Ты его уже оправдать готова?

— Это вряд ли. Но понять могу: проблемы только теоретически сплачивают, а на практике со страху многие начинают сбрасывать балласт, лишь бы спастись самому. Я для него оказалось обузой, как выяснилось.

— Нет, Алёша не такой! Он случайно влюбился, — Ольга внезапно заволновалась.

— Конечно, детка, не такой. И это подтверждает, что никакого специального поиска сироток они не производили и, если ты на это намекаешь, проблем нам не подстраивали. Просто жизнь вообще — «это цепь непростительных преступлений друг перед другом[3]»…

— А что, девки, женихи у вас в Ордене есть? — Ольга неуклюже попыталась перевести разговор в легкомысленное русло.

— Кому и жеребец жених, — ответила ядовитая Сашка. — Ты не слышала, что ли, — только женщин принимают. — Она растянулась на диванчике, а бедного ангела, осыпанного пеплом, поставила на пол. Лежала на животе, болтала ногами, показывая стоптанные красные подошвы мягких испанских туфелек.

— Это понятно, но обслуга какая-нибудь альтернативного пола вам тут попадалась?

— Нет, по правилам мужчины на территории не появляются. Из самцов один Жакоб имеется, и тот дохлый.

— Вы как хотите, а это нездорово.

— Да брось ты, от воздержания ещё никто не умирал.

— Ах, я не о том. Нездорово непонятно почему отвергать половину человечества, не находите?

Агафья пожала плечами:

— Мы и так живём в мужском мире, должны у девочек быть какие-то тайные сады.

— И вообще, мне Рудина обмолвилась: «Мужчины просто пишут, а у женщин своя особая магия», — сказала Катя.

— Чтооо?

— Оля, ты вообще книжки читаешь? «Бегущая с волками» доньи Эстес, «Богиня в каждой женщине» — ничего тебе не говорят?

— А ещё «Сатанинские ведьмы» ЛаВея?

— Нет, Оль, ты не путай дам-юнгианок с сатанистами. — Катя впервые за весь долгий вечер по-настоящему воодушевилась. — Одни работают с архетипами, проповедуют феминизм и освобождение женской сущности, а другие, наоборот, ставят женскую силу на обслуживание мужского мифа. — Она стояла, прислонившись к стеллажу, и при этих словах машинально погладила мраморные кудряшки Сапфо.

— Аааа, Катя, пожалей меня. И те и другие используют слово «ведьма» и до смерти любят заглавные буквы, и женщина у них всегда пишется с большой Ж. Великая, Первозданная, Дикая — какая там ещё?

— У всех Ритуалы и Магия, — Ольга говорила с нажимом, всё сильней раздражаясь, — если они в это дерьмо ещё и литературу впутали, тогда я пас. Я верю только в ежедневную работу, без всяких магических штучек, тендерных обобщений и без скидок. Господи, даже в НЛП скорей поверю, чем в творческий союз по половому признаку.

— Спокойно, спокойно, — Агафья с выверенной точностью разлила остаток вина по четырём бокалам, — кто верит — будет заниматься магией, остальные — НЛП. Давайте уже напоследок — за искусство!

Заснула Ольга быстро и крепко, но среди ночи ей приснился Жакоб, планирующий над её кроватью с тихим посвистом. Мигнули янтарные глазищи, потом лицо овеяла волна прохладного воздуха, и тёмная тень взмыла в верхний угол комнаты, к двери. Ольга помнила, что там есть вентиляционное отверстие, но не готова была допустить, что к ней прилетал призрак сычика. Она рывком села в постели, «Черный полковник» опасно булькнул в желудке и двинулся к горлу. Ольга замерла и подождала, пока волна тошноты уляжется. Всё-таки встала, влезла в пушистые голубые тапки, одёрнула длинную футболку с медведиками, в которой привыкла спать, и осторожно выглянула в коридор. Никого там, разумеется, не было. Ольга решила пройтись и немного посидеть на одной из низеньких резных скамеек, расставленных под самыми большими лопоухими фикусами, чтобы можно было дотягиваться и протирать верхние листья (вчера Агафья как раз хлопотала с ведёрком и губкой).

Она побрела по коридору, лениво ведя пальцами по стене, покрытой приятными фактурными обоями. Бестолковой героиней фильма ужасов, неотвратимо лезущей в самое пекло, она себя не чувствовала — это место казалось ей в высшей степени странным, но неопасным. Ну, вроде палаты для тихих.

Лампы ночью работали вполсилы, и поэтому узкая полоска яркого света, пробивающаяся из-под приоткрытой двери, сразу бросалась в глаза. Ольга помедлила, но хорошее воспитание недолго сопротивлялось любопытству, и она заглянула.

Комната не особенно отличалась от её собственной, но казалась более обжитой: на стенах висели какие-то рекламные постеры с изображением обложек, на столе громоздилась стопка книг, мерцал монитор, на экране в качестве заставки плавало объёмное слово «жопа», отражаясь в початой бутылке коньяка Hennessy.

На кресле живописно располагались ярко-жёлтое платье и белый медицинский халат.

В центре комнаты, вполоборота к Ольге стояла миловидная раскрасневшаяся толстушка, стриженная под мальчика. В левой, картинно вытянутой руке она держала тяжёлый потрёпанный том (на обложке Ольга ухитрилась прочитать тиснёную надпись «Marcus Tullius Cicero»), а правой придерживала на плече цветастую простынку, в которую была задрапирована на манер тоги. Негромко, но старательно она декламировала:

— …natura se consumi et senectute, — тут чтице понадобилось перевернуть страницу и пришлось прижать простыню подбородком, чтобы высвободить руку, — quam sibi dari tempus…

Она вознамерилась совершить величественное округлое движение, но тога поползла вниз, женщина суетливо попыталась её прихватить, и торжественность момента была утеряна.

Ольга беззвучно отступила от двери, развернулась и на цыпочках поспешила к себе.

«Нет, хватит с меня на сегодня. Будем считать, что это тоже был сон».

Глава 4

…мы просим благочестивого читателя, чтобы он не домогался объяснений во всех случаях, где достаточно одного лишь доверия к истине, установленной или собственным опытом через зрение или слух, или донесением заслуживающих доверия лиц.

Смотри, что говорится об этом в пятом вопросе первой части при разборе третьего заблуждения.

Она проснулась и поняла, что пол-литра сладкого вина, выпитого вечером, оставили по себе неприятные воспоминания, левый висок болел, во рту было сухо. С усилием повернула голову и увидела на столе стакан с водой и тюбик шипучего аспирина. Ольга не запирала дверь изнутри, наверное, заботливая Елена принесла пилюли ранним утром или даже ночью. Это отчасти объяснило бы видение Жакоба. Правда, она казалась слишком деликатной, чтобы шастать по чужим комнатам. В любом случае жест милосердия был кстати.

К завтраку Ольга вышла позже обычного, но другие девушки в это утро тоже не спешили. Пили кофе в молчании, лишь изредка обмениваясь просьбами передать кувшин с соком или огромную миску малосольных огурцов, которые прозорливая Алла подала к омлету. Ольга оживилась только однажды, когда в столовую вошла вторая вчерашняя галлюцинация — полнотелая ночная чтица. Правда, на этот раз она была не в простыне, а в жёлтом шёлковом платье, украшенном по подолу цветочными принтами. Кивнула присутствующим и села чуть поодаль.

— Кто это? — спросила Ольга у Сашки.

— Ну Панаева же, я тебе говорила, — с похмельным раздражением ответила та. Сашка выпила больше всех, её откровенно мутило, — медичка наша. По совместительству пишет психиатрическую прозу.

— Психологическую?

— Да нет же, о буднях психиатров, она судебной медициной занималась. Обожает поговорить о Добре и Зле, с большой философской претензией. Вольтера любит.

— И Цицерона тоже?

— Как ты догадалась? Чуть примет и ну декламировать на кухонной латыни…

Ольга с любопытством разглядывала круглое розовое личико с широким ясным лбом и слегка сплющенное книзу так, что нос загибался к маленькому, но упрямому подбородку. Такие выглядят хорошенькими в детстве, довольно симпатичными в юности и добродушными в зрелые годы, но к старости начинают напоминать о бабе-яге. Об истинном характере обладательницы этого лица Ольга судить не рискнула.

— Девушки, сегодня во второй половине дня начнут съезжаться дамы-преподавательницы, я буду занята, так что если у вас есть какие-то текущие вопросы, самое время задать их сейчас. — Елена сделала паузу, но вопросов ни у кого не возникло. — Что ж, обед ровно в два, не позже, потом начнётся подготовка к торжественному ужину, Алле будет не до нас.

Часа в четыре в дверь к Ольге заскреблась Сашка:

— Бежим скорей, первая дама уже здесь!

— Гроб на колёсиках уже въехал во двор, — проворчала Ольга, но быстро влезла в сандалии и поспешила на улицу.

В чахлой тени старого миндаля сидели Катя с Агафьей, картинно лузгали семечки и глазели на красную «мазду», стоящую у крыльца. Из неё никто не выходил.

— Ну и где? — поинтересовалась Ольга.

— Где-где — внутри! Это Джульетта ИвАнова, — ответила Катя.

— Какая ещё ИванОва?

— Упаси тебя бог — ИвАнова!

— А чего она там сидит, замок заклинило?

— Не, тут другое. У неё есть две привычки, связанные с автомобилями: она ездит всегда на красных и выходит из машины, только если ей открывают дверцу, хотя водит сама, без шофёра.

— Фига! Крутая.

— Ну да. У нас все в курсе, поэтому даже кроткая Елена иногда позволяет себе чуть-чуть промедлить, прежде чем её выпустить.

— Вредная она?

— Джульетта? Нет, хорошая. Ну, просто смешная немного.

Тут наконец из дома выбежала запыхавшаяся Елена, распахнула дверь автомобиля, и Ольга увидела, как на пыльную землю ступили золотые туфли примерно сорок первого размера на шпильках, показались бесконечные стройные ноги, и постепенно появилась вся Иванова — высокая и прекрасная, как башня, в коротком золотом платье, обтягивающем отличную фигуру. У неё были длинные красные волосы и тёмные очки в пол-лица.

— ФигА! — снова сказала Ольга, растеряв от изумления остальные слова.

— Ага-ага, она такая! — Катя закивала с такой гордостью, будто сама сделала эту Джульетту. Скажем, вырезала из глянцевой книжки про принцесс для девочек дошкольного возраста.

— А что она, такая, пишет?

— Да всякую ерунду, — ответила Катя, глядя на даму с неподдельным умилением, — зато какой образ! Она идеальна.

— Она чудовищна! Её читают продавщицы кваса и цветочницы, я сама видела, — презрительно сказала Сашка. — И она будет нас чему- то учить?

— Знаешь, милая, — мягко заметила Агафья, — я о ней слышала. Кажется, у неё уже продан миллион экземпляров.

— Пять, — поправила Катя, оторвавшись от созерцания любимого сказочного героя, — пять миллионов. Она пишет десять книг в год. Говорю вам, это монстр в золотом платье.

— С литературными неграми и двадцать напишешь.

— Она сама, я точно знаю. Вдумайся: де-сять ро-ма-нов в год.

— Плохих!

— Очень плохих. Которые отлично продаются. Их покупают сотни тысяч женщин. Знаешь, я охотно послушаю, если она объяснит, как это делается.

Тем временем богиня скрылась, а Катя пошла парковать «Мазду» — это было её обязанностью.

В ворота въехала зелёная антикварная «Волга», ГАЗ-21. Не стала тормозить у крыльца, сразу зарулила под тент, где летом стояли машины. Девочки вывернули шеи, наблюдая, как волшебная старушка в шляпке выбирается с водительского сиденья, а Катя почтительно стоит рядом.

— Ларионова! — восторженно выдохнула Сашка. — Один из лучших современных писателей! — Суффикс «ца» Сашка считала оскорбительным в применении к своей профессии.

Лучший современный писатель семенил по двору в небольших ботиночках, помахивал объёмистой дамской сумкой, но вдруг изменил траекторию движения и приблизился к дереву.

— Здравствуйте, девочки!

Они оказались на ногах мгновенно — без суеты, но и без раздумий, будто мягкий птичий голосок обладал особой властью.

— Здравствуйте, Ирина Станиславовна! — сказала за всех Сашка. У неё была литинститутская привычка помнить мэтров по имени-отчеству. Остальные просто закивали, временно лишившись дара речи. Ничего особенного не было в ясных зеленоватых глазах, чуть выцветших русых волосах, во всём круглом лице с маленьким острым подбородком — а вот поди ж ты. Вблизи дама оказалась гораздо моложе, «смешная старушка» явно была имиджем, за которым прятался сильный проницательный человек.

«И страшный», — подумалось Ольге, хотя ничего пугающего в этой женщине не наблюдалось.

Теплый осенний ветер вдруг принёс откуда-то облако мелких бабочек с вылинявшими крылышками — они промчались, окутав людей пыльцой и трепетанием, и исчезли.

Тем временем Ларионова вошла в дом, а девочки снова опустились на землю.

— Ух, — сказала Агафья.

— Сильна, — подтвердила Ольга. — Пожалуй, можно снимать вопрос о том, кто здесь главный.

— В определённых кругах её называют Ведьмой. — Сашка уже оправилась от приступа восхищения. Но тут увидела Катю, тащившую багаж дам: дорожную сумку Vuittonи простой потёртый чемодан. С криком «давай помогу» она подхватила чемодан.

— Понимает субординацию, — насмешливо заметила Агафья.

— Знаешь, для меня тоже существует ряд авторитетов, которым я не только сумку бы донесла, но и… не знаю, что угодно.

— Странно. Мне всегда было чуждо преклонение перед знаменитостями.

— Тут другое. Кумиры необходимы.

— Зачем? Человек всего лишь выполняет свою работу лучше других, это вызывает уважение, но не делает его выше всех.

— Понимаешь, мне безумно важно видеть впереди спину того, кто идёт тем же путём, что и я, но продвинулся гораздо дальше. Когда ты лучшая…

— А ты лучшая?

— Ну, среди многих. В числе первых, так скажем… Так вот, страшно скакать на лихом коне, когда никого нет впереди. И мне, понимаешь, важно знать, что есть прошедшие эту часть пути и ничего с ними ужасного не случилось, остались людьми. И до смерти интересно, что в них изменилось.

К вечеру машины начали подъезжать одна за другой, но суровая Алла выглянула и потребовала помощи. Катя и Сашка остались заниматься парковкой и багажом, а Ольга с Агафьей пошли на кухню.

К сковородам и кастрюлям их не подпустили, но и без того нашлись дела: чистить овощи, сервировать стол. Ольга отметила, что все процессы предельно автоматизированы. Алла, даже в неизменном своём платке до глаз, больше похожа на оператора кухонной техники, чем на обычную повариху. Но лицо её заметно теплеет, когда, прикрыв глаза, она пробует с ложечки бульон, высыпает из неподписанных баночек тёмного стекла пряности — сначала в миску, а уж потом в кипящее варево. А некоторые сначала прокаливает в масле. Ольга было полезла с вопросами, но та взглянула так нехорошо, что показалось разумным подхватить стопку тарелок и сбежать в трапезную.

Там уже стало нарядно — свечи, белоснежное столовое бельё. Следом вошла Агафья с коробом ножей и вилок и принялась их раскладывать. Алла выглянула, осмотрела стол и исчезла, не сказав ни слова. Потом вернулась с листком, на котором была распечатана схема расстановки приборов. Мнение о помощницах отражалось на её лице так же отчётливо, как сама она в натёртом боку ведёрка для шампанского, забытого на стойке бара.

Примерно в девять она их отпустила:

— Сбор гостей около десяти, вы ещё успеете… — окинула взглядом обеих с головы до ног, — …принять ванну и переодеться к ужину.

Выйдя за дверь, они рассмеялись. Когда тебе пятнадцать, подобное обращение способно привести в ярость, но женщину за тридцать оно скорее забавляет, особенно когда исходит от того, кто ненамного старше. Здесь они оказались на положении «девочек» и находили в этом некоторое удовольствие — после взрослой жизни, полной ответственности и работы, гораздо более сложной, чем кухонные хлопоты.

— Хорошая тётка.

— Ага. Слушай, — Ольга вдруг встревожилась, — насчёт переодевания. Я смотрю, тут понты такие, серебро, хрусталь, эта в золотом платье…. А мне нечего надеть, с собой только штаны и майки. Как быть?

— Понятия не имею. Та же беда. Есть пара юбок, но чисто пляжных.

Немедленно им навстречу попалась Елена с огромными черными кофрами:

— Девушки! А я вас ищу. Мы не предупреждали, что потребуется одежда для особых случаев, но у нас есть гардеробная. Я рискнула подобрать для вас… минутку… нет, вот так, — руководствуясь одной ей понятными метками, выдала им кофры, — там ещё туфли. Размеры я определяла на глазок, если промахнулась, с половины десятого буду в столовой, придумаем что-нибудь… — и убежала.

__ Она святая, — сказала Ольга.

— Ага, как остров. Где Наполеон помер. Поразительный человек.

— Наполеон?

— Елена! — Агафья всё ещё смотрела в тот конец коридора, где она скрылась.

— Интересно, налезет на меня?..

— Насколько я поняла эту женщину, сядет как влитое.

Платье в самом деле село. Оно оказалось не чёрным, как ожидала Ольга, но сиреневым — длинным, из мягкого тусклого шёлка, с дюжиной маленьких пуговиц на манжетах. К нему прилагались простые лодочки на среднем каблуке и упаковка тонких чулок.

«Интересно, она вообще всё держит в голове? Идеальная экономка».

За четверть часа до назначенного времени Ольга уже сидела в столовой за одним из угловых столиков и разглядывала входящих. Потихоньку к ней присоединились остальные кандидатки. Агафье досталось зёленое платье с широкой юбкой из тафты и с плотным корсажем. На Сашке была синяя китайская блуза, расшитая золотом, и узкие шелковые брюки. От Катиного полосатого одеяния, переливающегося оттенками серого, слега рябило в глазах.

Ольга отвернулась и посмотрела в зал. Зрелище напоминало маскарад: Панаева — в голубом бархате, Марго в чём-то чёрном, и ещё какая-то неизвестная дредатая толстуха, наряженная в африканском стиле… Тут она обернулась, и Ольга изумлённо признала Аллу — вот, оказывается, что у неё под косынкой….

Елена неторопливо прогуливалась среди гостей в платье из французских кружев цвета слоновой кости. Её волосы были уложены в высокую причёску, и вся она казалась спокойной и прохладной — будто и не металась час назад, организовывая всё это.

Одна за другой входили дамы, расцеловывались, щебетали и занимали места за столом. Во главе — Рудина, справа — Ларионова, слева — Елена. В другом конце уселись ученицы, там же были места кандидаток — иерархия очевидна.

Как ни странно, на этом официоз закончился. Ольге стало интересно, кто же будет обслуживать торжество, не пойдут же расфуфыренные участники пира на кухню. Но за пару минут до начала Алла вкатила в зал несколько столиков с угощениями и совершенно по-домашнему раздала еду, гостьи передавали друг другу блюда, и всё это усиливало сходство с маскарадом: костюмы костюмами, но атмосфера установилась вольная.

Впрочем, небольшую дань парадности всё-таки отдали — ужин начался с шампанского. Алла беззвучно открыла бутылки с ярко-жёлтыми этикетками и наполнила бокалы. Ей помогала Панаева. Они важно обошли гостей, а когда вернулись на свои места, поднялась Рудина:

— Девочки, как я рада вас видеть! Какое счастье, что мы снова вместе, что тысячелетние традиции Ордена не угасли!

«Тысячелетние?! — удивилась Ольга. — Старушка успела украдкой приложиться к шампусику?»

— И как прекрасно, что за нашим столом появляются новые молодые лица. Давайте же выпьем за успех и процветание Ордена, процветание и успех… И за молодую кровь!

Дамы воодушевились, зазвенели хрусталём, все как одна повернулись в «детский» конец стола и одарили кандидаток и учениц сияющими улыбками. На мгновение Ольге стало жутко — слишком много внимательных взглядов, слишком много сверкающих зубов за раз, будто молодую кровь решили попробовать прямо сейчас.

Она улыбнулась, кивнула в пространство, опустила ресницы и отпила.

Некоторое время все сосредоточенно жевали, деликатно попивая лёгкие белые и красные вина, разговаривали вполголоса. Но потом общество перешло к десертам и более крепким напиткам.

Тут и началось настоящее веселье. Прозвучала ещё пара тостов, сотрапезники обменивались комплиментами и намёками, которых Ольга не понимала, речь шла о каких-то внутрикастовых отношениях. Выпили за критиков и принялись с особенной нежностью вспоминать тех, кто писал о них дурно.

— Девочки, а как там Укропов? Помнится, всё упрекал меня, что далека от народа и не бегаю по росе босая, дабы впитать мощь родной земли.

— Что, так и выразился — «дабы»?

— Клянусь. Они это любят. Когда хотят шутить, пишут «сей опус», а когда важничают, то «вотще».

— А со мною всё воюет Штакин.

— Милый, милый Штакин. Он всё тот же. Милый, но глупый. Считает врагом любого сильного литератора.

— И всех красоток. Фобия у него. Маш, как это будет?..

— Калигинефобия, боязнь красивых женщин, — немедленно откликнулась Панаева.

— Боюсь, дело немного сложней. Он страшно боится не понравиться физически — ну, вы же помните особенности его кожи… Так сильно, что всё время пытается вычислить потенциальных ненавистников и нанести превентивный удар. «Я вам, наверное, противен, так получите же!» Не дай бог личико перекосить при встрече или сблизиться с теми, кого он числит в нелюбящих. И во «врагах» у него, по странному стечению обстоятельств, много красивых людей. И таких, знаете ли, разной степени культовости. Которые любимы публикой в сочетании талант-внешность-имидж.

— О да, когда он случайно говорит о ком-то хорошо, это к худу. Хочется позвонить и справиться о здоровье похваленного…

Потом слово взяла Сашка — похоже, неожиданно не только для всех окружающих, но и для самой себя. Поднявшись, слегка пошатнулась, но быстро сосредоточилась и произнесла горячую, не вполне внятную речь, состоящую из слов благодарности большим писателям, допустившим «нас, молодых» в свои ряды, ликования по поводу возможности оказаться за этим столом и совсем уж неопределённых восклицаний: «Как прекрасно! Как хорошо, что здесь мы все, и так далее!» Дамы доброжелательно покивали и выпили.

— Что написала эта девочка? — громко спросила Ларионова, вдруг прикинувшись глуховатой.

— Книгу о детях, — ответила Елена.

— Вот как? Прелестно. Хорошую?

— Замечательную. Правда, в одной из глав первоклашки отрубают голову щенку. Но вы понимаете, Саша училась в Литинституте…

— Да-да, они все через это проходят… Какая прелесть…

Ольга окинула взглядом застолье и обнаружила, что почти все лица осветились нежными понимающими улыбками, будто каждая с умилением вспомнила кой-какие этапы собственного творческого пути. Но Сашка не заметила иронии и чуть не расплакалась от счастья — все так добры к ней!

— С чего вдруг её развезло? — шепотом спросила Ольга у откровенно скучающей Агафьи. Та пожала плечами, указав на полупустую бутылку виски, которую Сашка в течение вечера придвигала к себе всё ближе и ближе:

— Шипучка и самогон.

— Но это же вроде как грамотно — повышение градуса и всё такое.

— Деточка, мы же не гусары, шампанское — особый случай.

Где-то звенел смех, а где-то вспыхивали шутливые перепалки… Ольга надеялась, что шутливые, потому что ей мгновенно привиделась картина массовой драки между женщинами в вечерних туалетах, и это было не так уж забавно.

Тут поднялась Елена и звонким, трезвым голосом произнесла:

— Дамы, хочу поднять этот бокал за любовь и ненависть.

Ольга удивилась: сдержанная домоправительница умеет ненавидеть? Что — беспорядок и патину на медных кастрюлях?

— О любви каждая из вас написала множество слов. Чего вы не знаете о любви, того человеку и знать не надо.

Захмелевшая Рудина подпёрла кулаком порозовевшую щёку и довольно громко продекламировала:

— Я вас любил, как сорок тысяч знаков любить не могут…

Алкоголь странно менял её мимику: тревожный прежде взгляд остекленел, а рот, напротив, обрёл неоправданную подвижность, и до того, как произнести какое-либо слово, губы и даже челюсти некоторое время причудливо двигались вхолостую, будто Рудина пыталась высосать нужные буквы из дырок в коренных зубах.

Прокатился сдержанный смешок, но Елена не смутилась:

— Я хотела бы выпить за любовь сестёр, светлей и страшней которой не бывает. И за ненависть. К врагам, о которых сказано давным-давно:«Два врага есть у женщины, два врага — время и…»— она намеревалась продолжить, но ей помешали. Задремавшая было Рудина покачнулась, локоть её сорвался с края стола, она дёрнулась, пытаясь сохранить равновесие, и опрокинула полупустую бутылку. Красное вино выплеснулось на скатерть и едва не залило чудесное платье Елены.

Тут заговорила Ларионова:

— Лизавета устала за хлопотами. Манечка! — позвала она Панаеву. — Вы тут покрепче многих будете, отведите госпожу директрису баиньки.

— Что ж, дамы, не пора ли нам перейти к культурной программе? — предложила Елена, чтобы сгладить возникшую неловкость. Кажется, она ничуть не обиделась на подвыпившую начальницу, но голос её чуть заметно сел, будто немного перехватило горло.

«Культурная программа?! О, господи, а вдруг здесь есть барды?» — Ольга в ужасе обвела глазами гостей, словно ожидая, что кто-нибудь сейчас выхватит из складок одежды жёлтую ленинградскую гитару и запоёт. Но ничего такого не произошло, дамы дружно поднялись и потянулись к выходу.

Подошла Алла, сменившая гнев на милость:

— Девочки, зал у нас этажом ниже, помогите мне спустить на лифте напитки… пожалуйста.

Все послушно закивали, а Сашка с готовностью схватила недопитое виски и нежно прижала его к вышитому на груди фениксу. И только Агафья возразила:

— Если можно, я лучше здесь помогу. Плохо переношу замкнутые пространства, поэтому в лифте не поеду, пойду по лестнице.

— Это называется клаустрофобия, — сказала Панаева, — я могу подобрать антидепрессанты…

— Да уж спасибо, обойдусь!

Ольга тоже захотела задержаться и убрать трапезную — очень надеялась пропустить бардов, если таковые будут.

— Не сегодня, — ответила Алла, — не в платьях же. Приходите завтра в девять утра, раз уж вы обе так любезны…

Ольга спускалась медленно, нога за ногу, поэтому когда она вошла, «культурная программа» уже началась. Помещение не походило на театральный зал в прямом смысле — просто два ряда кресел и диванчиков располагались полукругом перед небольшим возвышением, несколько светильников в полу изображали рампу, а все другие лампы были погашены.

Из колонок звучала древнейшая «Венус» Shocking Blue, дамы расслабленно потягивали алкоголь и наблюдали, как на условной сцене танцует Иванова в крошечном алом платье.

«И неплохо, надо сказать, пляшет».

— Она бывшая профессиональная танцовщица, — будто услышав её мысли, сказала Катя, бесшумно оказавшаяся рядом. — Пойдём, там в уголке место есть. И всегда можно уйти незаметно.

«Надо же, понимающая девушка», — подумала Ольга, а вслух процитировала песенку:

— «Богиня на горной вершине горит, как серебряное пламя…. I΄m your Venus, I΄m your fire» — что ж, так и есть, чисто Венера.

Потом окинула взглядом зал, полный хмельных женщин:

— Надеюсь, они не подерутся.

— С чего тебе вообще такое в голову пришло?

— Там, за столом, на минутку показалось, что некоторые из них готовы в горло друг другу вцепиться.

— Да, воображения тебе не занимать.

— Вдруг подумала, что между ними существуют давние отношения, старые счёты.

— Все счета когда-нибудь списываются.

— Не скажи…

У Ольги сложилось особое отношение к конфликтам. Она не терпела ссор, всегда искала возможность согласиться с собеседником — на словах, ведь действовать всё равно можно по-своему, — и была уступчива настолько, что многие считали её бесхарактерной. Причиной же являлись равнодушие к мнению большинства людей и уверенность, что истина не рождается в спорах, поэтому Ольга с лёгкостью позволяла оппонентам оставаться при своём. Но иногда и её удавалось зацепить. Существовали вещи, которыми она дорожила, и обиды, которые она не прощала. Тот, кто покушался на её подлинные ценности, обретал врага, тайного и мстительного. Не то чтобы Ольга предпринимала энергичные действия или выстраивала сложные схемы, нет, она просто наблюдала. Год или два человек жил под пристальным, хотя и не ощутимым до поры взглядом, пока однажды не совершал ошибку. Или, например, обнаруживал интересы в сфере, на которую Ольга могла повлиять. И тогда следовал молниеносный точечный удар. Обычно хватало одного звонка, нескольких слов, обнародования «лишней» информации в сети — просто удивительно, как легко разрушать чужие планы, если понимаешь ситуацию.

Ольга полагала, что ненависть слишком ядовита, чтобы носить её в себе. Застарелая обида отравляет, из года в год проявляясь хотя бы в снах, заставляет просыпаться с зажатым от ярости горлом. И неудачи, случившиеся по чужой вине, тоже нужно возвращать сторицей.

В других людях тоже умела чувствовать такие затаённые тлеющие угли, и во время праздничного ужина ей несколько раз показалось, что она буквально видит искры, вспыхивающие между женщинами. Что ж, хорошо, если она ошиблась.

На сцену меж тем вышла Ларионова в роскошной вишнёвой шляпе с лентами и, кутаясь в меха, спела несколько мяукающим голосом необычайно жалостный романс:

Я не спала всю ночь, я думала о Вас,

О том, что жизнь моя, в который раз угаснув,

Не возродится вновь в хитросплетеньи фраз,

Как фитилёк внезапно вспыхивает в масле.

Что жизнь всего лишь сон на кончике пера,

Дрожащего в руках болезненно прекрасных,

Что с каплею чернил она стечёт на лист

И обернётся словом «непричастность».

Что жизнь моя потеряна в снегах,

Как наспех купленный рождественский подарок,

Быть может, он для Вас был слишком прост и жалок,

Но где мне взять другую жизнь для Вас?

Что жизнь лгала, что жизнь была смешна,

Что жизнь была — и разве это мало?..

Что тень моя слегка светлее стала,

А значит, жизнь продлилась до утра.

В финале надрыв достиг апогея, и все очень смеялись, а на бис Ирина Станиславовна исполнила «А ну-ка убери свой чемоданчик» — так зажигательно, что под конец публика свистела (кто умел) и размахивала боа (у кого было).

А потом совершенно счастливая Алла выскочила на сцену и крикнула:

— Госпел, дамы!

— Даааа! — отозвался зал.

— God wants a yeees! — начала дредатая повариха.

— Yeee!!!

— Oh yeees!

— Yee!!!

— Yes to His will.

— Yesto His way…

Они повскакали со своих мест и пели, раскачиваясь, — женщины в голубом бархате, в переливающейся тафте, в розовых перьях, в белых кружевах и в красных чулках. Лица, подсвеченные снизу, были полны отнюдь не христианского экстаза, и ничего более странного Ольга в своей жизни не видела. «Come what may», — повторила она вслед за хором.

Но когда песня закончилась, она почувствовала, что всё это немного слишком для неё, и осторожно стала продвигаться к выходу.

Неожиданно её окликнула Елена, раскрасневшаяся и необычайно довольная:

— Ольга, вам нравится праздник?

— Очень. — Ольга заметила Жакоба, притаившегося в кружевах. — «Интересная всё-таки мания».

— Это прекрасно.

— Но я бы хотела лечь спать пораньше — пообещала Алле, что утром помогу с уборкой.

— Какая вы! Что ж, до завтра. Занятия в полдень, расписание будет вывешено в столовой после завтрака. И я надеюсь… вам будет у нас хорошо.

— Что ж, я тоже на это надеюсь.

У самых дверей столкнулась с Панаевой.

— Убегаете? — сладко улыбнулась та.

— Да, было чудесно, но я с трудом выношу бурные вечеринки.

— Нет ли здесь херофобии? — обеспокоилась собеседница.

— Что вы, Маша! — удивилась Ольга. — К херам отношусь с большой нежностью, да и какая связь?

Панаева взглянула осуждающе:

— Это боязнь веселья, неужели не знаете?

— Да, действительно, могла бы и догадаться, какое может быть веселье, если боишься… ээээ…

Панаева фыркнула, резко развернулась, подхватив голубой шлейф, и отошла.

Ольге стало неловко от собственного казарменного юмора, и она поспешила уйти.

Доставая из посудомоечной машины последнюю порцию тарелок, Ольга обдумывала вчерашние события. За два предыдущих дня она успела привыкнуть к приглушённым тонам обстановки и разговорам вполголоса, оттого ночное разноцветье с пением и танцами казалось сном, и теперь она пыталась понять — дурным или хорошим. Такие случались перед месячными и в полнолуние — яркие, тревожные, после которых просыпаешься усталой, с напряжёнными мышцами икр, будто всю ночь то ли гналась, то ли убегала. Вспомнила, что бледная луна, которую вечор успела заметить, действительно, круглела.

К завтраку вышли только помятые ученицы и кандидатки, видимо, дамы питались отдельно. А жаль, Ольге было безумно интересно рассмотреть их лица без косметики и хмельного воодушевления.

Покончив с едой, все остались на своих местах: ждали Елену. Она явилась в одиннадцать и прикрепила на доску объявлений несколько листочков.

— Позже, когда заработает сеть, я выложу эту информацию в открытый доступ для каждой из вас. — Наступило первое сентября, и Елена чуть изменила тон, отойдя от клана «девочек» и приблизившись к учителям.

Все, даже строгая Алла, снова спрятавшая дреды под платок, сгрудились возле расписания, регламентирующего их жизнь на ближайшую пару месяцев. Прочитав названия предметов, Ольга не поверила глазам, заподозрив, что так и не проснулась: «Альтернативная история литературы», «Мифотворчество и создание миров», «Героика и пафос», «Сексуальность автора — сексуальность текстов», «Позитивное мышление — залог продаж»…

— Что за блядский тренинг личностного роста?! — чересчур громко сказала она.

— Эй, спокойно, — ответила ей Панаева, — сначала посмотри, кто читает.

Ольга проглядела список преподавателей — да уж, кажется, в нём перечислены чуть ли ни все звёзды русскоязычной женской литературы. Многих она вчера не узнала в лицо, но имена говорили сами за себя. Пожалуй, из их уст даже кулинарная книга прозвучит откровением.

К ней приблизилась Марго, которая была сегодня ещё бледней и нелепей обычного, но хорошо хоть без пластыря. Протянула клетчатый листок, выдранный из молескина:

— Пароль. Будет прекрасно, если вы… эээ, дорогая, до занятий попытаетесь подключиться к локалке. Встретимся в классе, коли возникнут трудности — прихватите ноутбук. На первом уроке традиционно присутствуют и ученицы, и кандидатки, а так у нас разные уровни обучения, будем редко встречаться.

«Отличная новость», — подумала Ольга, но не сказала.

Трудностей не возникло, но на лекции она всё равно сидела с компьютером — уже давно разучилась писать от руки, точнее, записать умела, но потом совсем не могла разобрать то, что получалось.

Перед началом в класс вплыла Рудина в сопровождении невозмутимой Елены. Несколько опухшая после вчерашнего, директриса сдержанно пожелала всем «успехов и трудолюбия, трудолюбия и успехов» и неловко вышла. Ольга отметила пристальный взгляд Елены, устремлённый в спину начальницы.

Курс открывала «Альтернативная история», которую читала маленькая и ужасно умная Хмельницкая. У неё оказалась ехидная живая мимика и хриплый голос.

— Первым долгом я должна сообщить вам пренеприятнейшее известие: великой русской литературы не существует. — Она сделала эффектную паузу. Сашка не растерялась и выронила из рук толстенький блокнот, упавший в наступившей тишине с тяжелым стуком. Вообще, эта жареная новость ведома любому филологу, но следовало подыграть. Хмельницкая с удовольствием кивнула:

— Да, да, да, вам придётся переварить эту шокирующую информацию, прежде чем я продолжу. Забудьте всё, что вам вбивали в головы в школьные годы: литература наша молода, дика и необузданна, она вовсе не источник мировой духовности, как нам приятно было бы думать. В то время как в Европе писали романы, у нас едва зарождалась культура текста. В середине шестнадцатого века во Франции появился «Гаргантюа и Пантагрюэль», а у нас «Пётр и Феврония». Всерьёз к нашей прозе стоит относиться только с середины девятнадцатого.

— А Пушкин? — тоненько пискнула Сашка.

— А Пушкин — наше всё, — успокоительно покивала Хмельницкая, — но мы говорим не об отдельных гениях. Поймите, я не собираюсь вас переучивать, вы более или менее прослушали литературоведение в институтах. Я лишь хочу изменить точку зрения на общеизвестные факты. Мы будем изучать прежде всего развитие женской литературы. Которая, кстати сказать, в России набрала силу лишь в конце двадцатого века. Почему — это нам предстоит выяснить. Вы привыкли думать, что история творчества — мужская история, но мы начнём исследование с Сапфо, основавшей женскую школу искусств. Все знают, чем она и её девочки занимались на острове Лесбос… Секс — удивительный инструмент манипуляции общественным сознанием. С одной стороны, это сильнейший магнит, с другой — идеальное средство маскировки. Всех волнуют горячие подробности, но мало кого интересует что-то, кроме них. Если бы Мать, — Хмельницкая явственно произнесла это слово с большой буквы, — Сапфо беспокоилась о своей репутации в веках, ей следовало избрать другое прикрытие. Но ей было важно сберечь тайну, и она её надёжно спрятала. В древнегреческой культуре процветала идея об идеальном государстве, и женские школы кочевали по городам-утопиям, которые неизменно рушились под натиском варварского мира. В конце концов Матери Ордена поняли, что мы не сможем подстроиться под законы мужского общества. Следовательно, мы должны его изменить. Но прошли столетия, прежде чем их замысел начал воплощаться. На наших занятиях мы поговорим о том, как женщины пронесли свои секреты сквозь самые тёмные века, пережили охоту на ведьм, которая была вызвана в немалой степени тем, что тайну в полной мере сохранить не удалось. Затем перейдём к периоду нашего Возрождения, начавшегося с конца восемнадцатого века. Имена Джейн Остин, сестёр Бронте, Жорж Санд наполнятся для вас новым смыслом. Уже в двадцатом веке Натали Бэрни основала в Париже вполне легальную «Женскую академию» для писательниц. Она говорила, что война — детище мужчин, а женщины — матери жизни, и кажущаяся простота этой мысли не должна вас обманывать. Вы узнаете о том, как сердце Ордена перемещалось по всему миру и почему оно оказалось здесь. Изучите иерархию, напрямую связанную со структурой алфавита. Вы поймёте, как женщины стали властительницами умов, почему самые талантливые наши сёстры занимаются, например, сказками, почему Линдгрен, Янсен, Роулинг предпочли работать с детским сознанием, и что станет с поколением, чьи литературные герои созданы женщинами.

Хмельницкая помолчала.

— Но, дорогие мои, это будет только вводный курс. До Дня Клятвы я изложу вам лишь забавную конспирологическую теорию, полную натяжек и умолчаний. Если вы пожелаете вынести её за пределы Ордена, вас засмеёт любой мало-мальски культурный человек. Ни одного скрытого факта, ни одного документа, ничего серьёзного. Это делается для того, — она весело улыбнулась, обведя взглядом аудиторию и задержавшись на ошеломлённых кандидатках, — чтобы, если вы вдруг передумаете вступать в Орден, нам не пришлось вас убивать.

Отсидев две пары, девочки пошли на обед, а потом, не сговариваясь, двинулись в маленькую гостиную. Молчали всю дорогу, но когда Катя притворила тяжёлую дверь, Ольга не выдержала. Выскочила на середину комнаты и, обличительно указывая на мраморную Сапфо, воскликнула:

— Мракобесие! Мракобесие!

Агафья с видимым удовольствием уселась на мягкий диван, придвинула к себе любимую хрустальную пепельницу и закурила. Затянувшись, подняла на Ольгу глаза и поощрила:

— Ну-ну!

— Что — ну? Хочешь сказать, что все эти притянутые за уши идеи и невнятное обещание откровений произвели на тебя впечатление?

— Я хочу услышать твоё мнение. Так-таки и нет ничего?

— А что там может быть? Эта женщина знает историю на уровне бабушек с лавочки, читательниц альманаха «Популярная эзотерика»! Помнишь, у Реформатского было — о народном языкознании, когда, нахватавшись верхушек, происхождение слов устанавливают по формальному созвучию. Славянин — славь-ян-инь, крестьянин — крест-ян-инь. Ведь это бред одного уровня: все языки — от русского, а вся литература — от женщин, да? Ужас! Ужас!

— Разумеется, то, что нам изложили сегодня, сильно отдаёт бредом.

— Но?.. Ты веришь, что после того, как мы подпишем договор кровью, нам сообщат истину?

— Не то чтобы я поверила… Саш?

— Это, конечно, подозрительно. Но, Оль, ты список преподш помнишь? Весь цвет, без дураков. Хочешь сказать, они все идиотки?

— Кстати, что там с расписанием… — Ольге понадобился тайм-аут, и она потянулась за ноутбуком. — Оно уже должно быть в локалке, сейчас посмотрю.

Ольга вывела на экран табличку.

— Так, ну хорошо, ну замечательно… «Мифотворчество и создание миров», Евгения Максимова.

Вы читали этот её сериал про страну Видахаль? Первые книги три — отлично, но дальше же невозможно. Все герои желудочно озабоченные, ищут, где бы пожрать, а пожрав, хохочут, запрокинув голову. Они все у неё так, я проверяла. Хохочут и хлопают себя по коленям!

— Милая, — Катя пожала плечами, — она же у нас не литературное мастерство читает, а создание миров. Этот Видахаль снёс крышу целому поколению. В него подростки играют, за сэра Артурa все девочки в моей юности хотели замуж, а все мальчики мечтали о леди Лис.

— Да, не поспоришь. Ладно. «Сексуальность автора — сексуальность текстов», Лайза Радова. И где там секс? Она же интеллектуал и трудоголик. Несколько колонок о моде, минимум две большие статьи в месяц, лекции какие-то вечно читает. Когда?..

— Помнишь её вчера? — поинтересовалась Агафья. — В синем шелковом платье с декольте до пояса? На квартеронку похожа: огромные глаза, рот большой, пухлый, ноздри, прости господи, трепещут…

— И потом, — вступилась за Радову Сашка, — она три года вела еженедельную колонку о порнографии в искусстве. Ты бы смогла написать о сексе что-нибудь новенькое сто пятьдесят раз, а?

— Ну, — Ольга явно сдавалась, — это не мешки ворочать. Писать — не заниматься.

— А тебя что, нужно учить заниматься? — изумилась Агафья.

— Убедили. — Ольга давно выпустила пар, но из упрямства не сдавалась. — «Позитивное мышление — залог продаж», ИванОва.

__ ИвАнова, — немедленно откликнулась Катя.

Тут неожиданно возбудилась Сашка:

— Вот этого никогда не пойму. Знаете, я даже читала один её роман, шестидесятый, если не ошибаюсь. Меня, видите ли, интересуют механизмы успеха…

— Мы заметили…

Сашка проигнорировала подколку:

— Так вот, я не смогла. При всей литинститутской выучке дочитывать любой текст — не осилила. То, что герои картонные и косноязычные, что на детективную линию она положила — бог с ним. Но в конце начался полный мексиканский сериал, паралитики исцеляются, чуть ли ни мёртвые воскресают. Она явно вырвалась за пределы здравого смысла и унеслась в стратосферу…

— …Как Гребенщиков, — заметила Агафья.

— Чтоооо?! — переспросила потрясённая Ольга.

— Помнишь у него — «прыг, ласточка, прыг»?

— Прыг, а в лапках топор…

— Именно. Это тоже за пределами здравого смысла. Он уже давно просветлённый, ему плевать. И Джульетта в некотором роде гуру.

— Издеваешься, — с облегчением сообразила Ольга.

Катя задумчиво погладила по спинке металлическую собачку, украшавшую пустую пепельницу:

— Определённо в этой теории что-то есть…

— Так и вижу её с топором.

— И БГ в золотом платье.

Девушки не выдержали, рассмеялись, и напряжение этого нелепого дня понемногу покинуло их.

Глава 5

Неправильно поступают и те, которые тащат домой внутренности трупов своего издохшего скота, вносят их в кухню, протаскивая их над порогом двери в кухню, кладут внутренности на сковороду и поджаривают на огне, полагая, что от этого мучаются ведьмы, наславшие смертельную порчу на скот.

В городе Мерзебурге Констаниской епархии один юноша был настолько околдован, что не мог иметь полового акта ни с какой женщиной, кроме одной. В присутствии нескольких лиц, он рассказывал, что хотел бы избавиться от неё, бежать и поселиться в других странах, но ночью вскакивал и поспешно, то бегом, то как бы летя по воздуху, возвращался к ней.

Потянулось время, наполненное занятиями. Лекции шли блоками: вводный курс в каждый предмет длился от трёх до шести дней, потом преподавательница уезжала — с тем, чтобы вернуться в День Клятвы, 30 октября. Сначала отстрелялись самые занятые, а те, кто мог позволить себе несколько свободных недель, ждали своей очереди где-то на прибрежных дачах.

Иванова отчитала курс одной из первых, каждые сутки при её плотном рабочем графике были бесценны. Ольга предполагала услышать набор банальностей, достойных глянцевого журнала и приправленных мутным обещанием «рассказать всю правду» после Дня Клятвы. Так оно и вышло, но кой-какие мысли показались интересными.

— Дорогие мои, я понимаю, что вы все здесь — серьёзные писатели, стремящиеся создавать настоящую литературу, пишете в вечность и не думаете о какой-то там целевой аудитории и маркетинговых исследованиях. Тем не менее я попрошу сейчас сделать две вещи. Для начала представьте себе, пожалуйста, вашего идеального читателя. Вам было бы приятно, если бы этот человек покупал ваши книги. Какой он?

Девочки задумались, первой решилась Сашка: — Пожалуй, это девушка старше двадцати пяти, с высшим образованием. Умная, язвительная, незамужняя…

— Всё? Теперь вы. — Иванова обратилась к Ольге.

— Моя, пожалуй, взрослей. За тридцать, со сложной личной жизнью, творческая.

— Замечательно. Обратите внимание, что всё это немного отдаёт автопортретом. Катя?

Видимо, в пику последнему замечанию Катя предпочла выбрать мужчину:

— Хочу, чтобы меня читали такие дядьки под пятьдесят, деловые, основательные…

— Ну-ну. Вы?

— Прежде всего те, кто помнит начало восьмидесятых, люди двух эпох. Свободных взглядов, незашоренные и не снобы. Но есть зазор между теми, кого хотелось бы видеть в качестве публики, и теми, кому моя писанина в самом деле будет интересна, — ответила Агафья.

— О да, это важное замечание. Спасибо. Теперь перейдём ко второму вопросу: представьте среднестатистического читателя вообще. Кто именно у нас чаще всего покупает книги?

— Ну, женщины…

— Безусловно.

— Около тридцати, с высоким уровнем дохода…

— Минутку, Москва — не вся Россия. Если говорить в масштабах страны?

Ольга поняла, к чему она клонит:

— Все эти тётушки средних лет, которые катаются на электричках, коротают вечера у телевизора и проводят выходные на дачах?

— Именно. Мы сейчас не будем говорить о так называемых «премиальных книгах», получающих Букера, Нацбест и прочие цацки, — их популярность велика, но в узких литкругах. Это другой бизнес. Поговорим только о массовом коммерческом успехе. Я вижу по крайней мере два пути к хорошим продажам. Первый — выбрать себе узкую целевую аудиторию, но исследовать её досконально. Пусть ваш покупатель не «женщина вообще», но, например, в возрасте двадцати восьми — тридцати двух, разведена, с одним ребёнком, с гуманитарным образованием, жительница крупного города. Их не миллионы, конечно. Но именно этот тип вы изучите так, что девяносто девять процентов из них, взяв в руки вашу книгу, обязательно её купят, посоветуют подругам, а потом придут за следующей. Второй — да, работать на этих самых «простых тёток», о которых вы так брезгливо отозвались.

— Почему брезгливо? — не выдержала Сашка, — Они хороши по-своему, но я не хочу писать для тупых.

— Хорошо, не пишите, — покладисто согласилась Иванова, — но для кого бы вы ни работали, любите их.

Ольга удивилась: вот уж не ожидала от такого человека проповедей.

— Первая заповедь успеха: даже если вы делаете колонку для журнала «Не скучай, Маруся», уважайте свою аудиторию, старайтесь для неё, вникайте в её чаяния. С установкой «вокруг одни идиоты» около вас действительно начнут собираться одни идиоты. Люди, как бы простоваты они ни были, отлично чувствуют пренебрежение и халтуру. И положа руку на сердце, вы уверены, что вы лучше них?

Сашка фыркнула:

— Читательниц «Не скучай, Маруся»-то? Уверена. Они всего лишь потребители. А я… а мы — творцы.

— Но, дорогая, они те, кто приносит нам деньги.

После лекции Агафья задумчиво сказала:

— Не так уж это и глупо.

— Что? Жвачку для коров генерировать?

— Я про публику. Перед ней нельзя заискивать, но и нельзя бояться. И уж конечно, опасно её презирать.

Ольга вспомнила свою журналистскую юность. В сущности, в универе им говорили то же самое, но там не выдавали основы профессиональной этики за тайное знание. Может быть, напрасно, потому что тогда Ольга пропустила эту мысль не то чтобы мимо ушей, но мимо рассудка, и позже пришлось доходить до неё самой. Когда уже после развода и обретения некоторой популярности ей предлагали вести колонки в дамских журналах, она испытывала сильное смущение. Будучи от природы существом высокомерным, не сомневалась, что это всё чтиво для дурочек, и ей не пристало подстраиваться под формат.

— Кроме того, это портит репутацию, — говорила она Марине, — не хочу переходить в разряд «женскописательниц», тем более глянцевых. Я, чай, к курям не приговорённая — бабское всю жизнь писать.

— Но там аудитория, Оля, — пожимала плечами подруга, — тиражи сотни тысяч. Будет замечательно, если хотя бы каждая десятая запомнит твоё имя.

«Вот этого-то я и боюсь, — подумала Ольга, — запомнят — не отмоешься».

А Марина продолжила:

— Что до формата, считай это творческим этюдом.

— Ну хорошо. Попытаюсь.

Для колонок она придумала приём: будто не сама их сочиняла, а записывала за какой-нибудь Таней или Кристиной, глупенькой, нежной, с красными ноготками, с отутюженными мозгами и нормальным живым сердцем. И с этим сердцем она и предпочитала иметь дело.

Историю надо было писать так, чтобы в ней содержалась некая совершенно определённая мысль, с которой читательница могла, во-первых, согласиться или нет, а во-вторых, пересказать её подруге. Ещё одно правило, которое Ольга сама открыла и крайне им гордилась, оказалось давно изобретённым велосипедом, и сегодня о нём напомнила Иванова:

— Девочки, популярнее всего сказки о Золушке. В тексте должна быть героиня, с которой ваши читательницы захотят отождествиться. И которая в конце обязательно получит награду. Пусть не принца, но дайте ей хоть что-нибудь!

Девочки фыркали — своим заявлением Иванова переводила всю русскую литературу в разряд непопулярной.

— Вы знаете, что такое тантамареска?

Они не знали.

— Ай-я-яй, расширять надо словарный запас, господа писатели.

— Кто бы говорил, — съязвила Сашка шёпотом, — у самой в книжках лексикон, как у Фимы Собак.

— Так называется тот самый стенд для фотографирования с отверстиями для рук и лица, который вы видели и на Арбате, и в любом приморском городке на набережной.

Девочки немедленно заскрипели ручками и застучали клавишами — это стоило зафиксировать.

— Не важно, как расписана ваша тантамареска — на ней поле битвы, спальня или салон, но читатель должен захотеть впихнуть свою физиономию в соответствующую прорезь, чтобы ощутить себя среду всего этого.

Она помолчала, давая им оценить образ.

— А ещё им нравится читать о людях романтических профессий. Вам ещё будут преподавать «Героику и пафос», поэтому сейчас просто запомните: работа военного, медика, милиционера всегда занимает воображение. Сейчас, на волне «Скорой помощи» и «Доктора Хауса», популярны врачи, а чуть раньше всем нравились менты. Правда, если нет фактуры, воспользоваться этим материалом будет затруднительно, вы просто учтите.

Они учли.

— Но ради всего святого, не делайте вы ваших героинь писательницами. Это не романтично. О, я знаю, как сладко рассуждать о своей среде, о том, что близко, но поверьте, им это неинтересно.

— Нам в лите, — сквозь зубы процедила Сашка, — говорили, будто нужно рассказывать о том, что знаешь. А душевная организация продавщицы кваса мне, увы, неизвестна. Примитивные организмы пусть биологи изучают.

У неё в ноутбуке лежала начатая рукопись романа из жизни молодых талантливых литераторов, и вот так заранее признавать её неинтересной Сашка решительно отказывалась.

— Если хотите, — ослепительно улыбнулась Иванова, — пусть это будет сложная загадочная натура. Но непонятной она должна быть для других для мамы, коллег и своего молодого человека…

— МЧ! — взвыла Сашка. Её бесила жлобская аббревиатура, которой эти куры обозначали партнёров. А заодно всякие молчелы, Мужчины Моей Мечты и просто Они.

— Будто Библию читаешь: «Вдруг я увидела Его», «И Он поцеловал меня», «Пошла в жопу, крикнул Он» — не-на-ви-жу.

— Но для читательницы, — невозмутимо продолжила Иванова, — героиня должна быть кристально понятной и родной. Чем необычней судьба, тем ясней и проще сердце. Поэтому избавьте её от творческих мук, которые чужды публике.

— Ладно, — прошептала Ольга возмущённой Сашке, — будем считать, что это лекция о том, как писать не надо.

«Хотя…»

Зато Ольгу очаровала Ларионова и её предмет — «Имидж».

— Какое отношение это имеет к литературе? — возмущалась Агафья, но на первой же лекции был дан ответ.

— Я, разумеется, не Джульетка, — Ларионова, в кремовой шелковой блузке со стоячим воротничком под горло, с тусклой серебряной брошью в виде бабочки, в шали и длинной юбке казалась классной дамой из старорежимной гимназии, — о продажах так не скажу. Но открещиваться от её идей не буду. Мы не можем полностью спрятаться за книгу — как ни крути, а образ автора выступает из текста. И на публике появляться тоже приходится. И чем больше стиля, тем лучше.

— Если для успеха нужно разгуливать на шпильках и в золотом платье — к чёрту такой успех, — тихо проворчала Агафья, но Ларионова услышала.

— Деточка, вы понимаете, что образ может быть любой? Работайте в том жанре, который вам удобен. Исходите из собственной личности и внешних данных. Способны быть хрупкой красавицей или женщиной-вамп — будьте ею. Если страшны как грех — изобразите бабу-ягу, да такую, чтобы у людей волосы дыбом вставали.

Возможно, это утверждение вам не понравится, но внешность человека чаще всего соответствует его натуре. Более того, она формирует характер. В высшей степени обаятельный успешный толстяк, эащищённый интеллектом и непроницаемой иронией от шуток по поводу своих габаритов, в глубине души всё время помнит о пузе, которое входит в дверь раньше, чем он, о жирных ягодицах, вмещающихся не во всякое кресло. Поэтому не пытайтесь всерьёз перекраивать внешность.

И ещё, между этими, условно говоря, пластами личности есть важная прослойка: то, что человек о себе думает, его амбиции на собственный счёт. Наш условный толстяк не обжора, а гурман, мощный, а не жирный, витальный, и он элегантен, несмотря ни на что. И когда вы собираетесь его обольстить, апеллируйте именно к этой части натуры, ею проще всего манипулировать. А иллюзии насчёт себя постарайтесь не демонстрировать столь явственно, не отдавайте в чужие руки ключи от ваших тайн.

Главное — оценивайте свои активы здраво. Не обманывайтесь, мезотерапия и потеря десяти кило не особенно изменят женщину, от чьей физиономии останавливались часы даже в лучшие её годы. Не изображайте интеллектуалку, если образование не позволяет, не играйте в девочку после сорока. Впрочем, возможны исключения, всё зависит от меры вашего таланта. Не забывайте, не только автор творит текст, но и текст творит автора. Есть некая магия в том, чтобы вызывать любовь и к себе, и к своим книгам. Читатель должен испытывать острое любопытство к тому, что вы делаете, и к вам лично. Над обаянием нужно работать…

Вечером Ольга с печалью смотрелась в зеркало: слишком обыкновенная для таких задач. Она вспомнила своих соучениц — вот уж кому стиля не занимать. Сашка при некоторой размытости черт всё же похожа на восточную принцессу, такая же коварная, как и её тексты. Агафья — сухая, резкая, цельная, с острым языком и благородным сердцем. У неё идеальная стрижка, тяжёлые медные кольца, тонкие медные браслеты и крепкие сигареты, и вся она такова, что раз взглянешь — не забудешь. Катя бледней и сложней, пожалуй, мила, хотя и напоминает женскую версию покойного актёра Авилова — узкое лицо, нос с горбинкой, тонкогубый рот, две нити мимических морщинок на впалых щеках, — но только всё это уменьшено примерно в два раза, отшлифовано и сглажено ясным прозрачным взглядом. А динамикой походит на ящерку. Ольге казалось, что она видела эту девочку только в двух состояниях: либо тихой и замершей, либо куда-то бегущей. Внешне же — нежная, белокурая, уязвимая.

«А я? Ни рыба ни мясо». Ольга знала о себе, что хорошенькая, не более и не менее. В школе её всерьёз занимали дурнушки. С красотками всё понятно — у неё и мама хороша собой, так что Ольга представляла, каково быть в центре внимания, улыбаться своему силуэту, проходя мимо зеркальных витрин, баловать платьями привлекательное тело. Но как себя чувствуют те, кого собственное отражение не радует? Как обходиться без восхищённых взглядов, устраивать жизнь, если не вызываешь естественной симпатии, как это — знать, что можешь, к примеру, никогда не выйти замуж?

В параллельном классе была одна по-настоящему уродливая девочка по имени Зоя — их всегда мало, как и записных красавиц. Редковолосая, отёчная, одышливая, с бесцветными глазами навыкате, с круглыми ноздрями и лягушачьим ртом, кургузая. Много болела, плохо училась, пробуждала неприязнь и видом своим, и голосом, и прикосновениями сырых холодных рук. Ольгу она завораживала. А Зойка расценила её внимание как дружеское и немедленно откликнулась: стала поджидать после уроков, провожала домой, зазывала в гости. Ольга пару раз сходила из любопытства, посмотрела на бедную квартиру, лишённую и следов мужчины, и на столь же некрасивую мать. Похоже, у Зойки не было никаких шансов «израстись» и похорошеть. И она казалась просто обречённой на одиночество.

«Конечно, — рассуждала про себя Ольга, — мамашу её кто-то всё-таки захотел, раз дочку родила, но она, может, человек хороший. Или хотя бы умная, бухгалтер вон. А у этой никаких шансов».

К сожалению, справедливости не существует: часто бывает, что одним всё, а другим ничего. Кому-то выпадают и таланты, и красота, а у кого — ни рожи, ни кожи, ни золотого сердца. Зойка была невыразимо скучной. Дорвавшись до общения, целыми часами пересказывала Ольге фильмы, не упуская ни малейшей подробности. Ольга поначалу надеялась, что вся эта длинная речь — к чему-то, к яркому эпизоду или занятной мысли. Но Зойка долго и монотонно перечисляла героев и события, лишая их всякого очарования. Дойдя до финала, вздыхала и говорила: «А вот ещё я смотрела» — и начинала новую историю. Будто боялась, что если замолчит, гостья уйдёт, и будто заговаривала её, как ведьма, навевая сон и уныние. Ольга всё равно уходила, с облегчением оставляя за дверью двух жаб с жалобными глазами.

Её неотступно занимала мысль: «Как же они живут, как же они живут — такие?», и приходилось всё время следить за собой, чтобы не спросить. И один из серьёзных Ольгиных страхов, навещающий через годы, — что не выдержала и спросила. По крайней мере, она не помнила, как прервалась их тоскливая тошная полудружба. А вдруг однажды сорвалась фраза или просто не смогла скрыть брезгливость, которая раздавила несчастную Зойку, оставив сырое пятно на асфальте? Да вроде нет, просто при переходе из класса в класс эта девочка как-то потерялась. И Ольга искренне надеялась, что не сделала ей больно.

А сейчас, рассматривая в зеркале симпатичное правильное лицо, короткие русые волосы, узкую спортивную фигуру, Ольга остро позавидовала — нет, не уродству, конечно, не дай бог, — но необычности. Той изюминке, вокруг которой можно было бы построить легенду.

Лариса Янда курила всё время, даже в классной комнате, и не сигареты, а трубку, обладала интонациями психиатра в отделении для буйных и вела предмет с незатейливым названием «Магия». Успокаивающим интеллигентным голосом она произносила вещи, от которых Ольге хотелось то ли расхохотаться, то ли сбежать. Крупная женщина, иногда теряющаяся в клубах дыма, говорила совсем уж нелепые вещи:

— То, что делает НЛП-специалист, непосвященному человеку иногда кажется магией, а настоящий магический ритуал в глазах стороннего наблюдателя смотрится как ряд приёмчиков НЛП. Вы можете верить, можете не верить… До Дня Клятвы мы будем заниматься только тем, что можно прочитать у Эриксона, Боденхамера и Бэндлера. Но сегодня, чтобы развлечь вас, давайте сделаем допущение, что магия существует. Просто договоримся, что в пространстве этой аудитории на ближайшие четыре часа магия — есть. Итак, Святая Екатерина-книжница погибла отнюдь не за христианскую веру; женщин сжигали на кострах не напрасно; имеются способы корректировать ткань реальности, если вы умеете взглянуть на неё снизу и потянуть за нужную нить; ведьминская кровь — не водица, и дар передаётся по наследству; избранным известны ритуалы, которые пробуждают дремлющие способности; и наконец, можно просто писать, а можно воздействовать на читателя, используя особые формулы.

Паузы между затяжками сообщали её речи особенный многозначительный ритм, от душистого дыма у слушателей кружились головы, и Ольга начала сомневаться, точно ли табаком их окуривают. Она шепнула Кате:

— Интересно, у неё ароматизатор какой-то или там ещё добавки… особенные?

— Скорее всего «или». И что? Сбежишь? — Катя повернулась к ней, взглянула в глаза, и Ольге на мгновение показалось, что её затягивает в серую радужку, слишком светлую, как у попугая жако, с искорками серебра на дне. Она зажмурилась, немного подождала, стряхивая морок, и только потом ответила:

— Неа. Она вроде не опасная. Любопытно понаблюдать. Лишь бы мигрени потом не случилось.

Лариса между тем задумчиво продолжала: — Мы живём во времена, когда ведьмой быть модно, теперь это слово — комплимент, а раньше оно было не просто ругательством, но приговором. Достаточно подозрения, и женщину волокли не в стилизованныи альков с игрушечной сексуальной дыбой и шелковыми плёточками, а на допрос, потом — в пыточную, где для начала дробили кости. Иногда я думаю, что бытовой магии не осталось именно потому, что пропал страх, женщине больше не нужно переступать через животный ужас, и ей стало негде черпать силу для отчаянного импульса, который только и способен сдвинуть реальность. Ритуал превратился в разновидность домоводства, перестав быть действом, за которое могли отрубить руки. Раньше люди боялись даже кликуш — потому что бесноватый мог указать пальцем и назвать любого в качестве источника порчи. Нельзя было выделяться ни одеждой, ни поведением, ни красотой, ни уродством, никакой странностью. Сейчас обыватели открыто носят амулеты, за которые прежде уничтожили бы не только их, но и всех, кто состоял с ними в связи. Чтобы в наши дни верить в магию, нужно быть дураком. Или ведьмой.

Давайте поговорим о том, как нынче представляют себе чародеек. Она должна быть очень красивая или страшная, не так ли? Но модная колдунья, конечно же, красотка. Длинные платья, запах благовоний, множество непонятных амулетов. Многозначительные речи, склонность впадать в транс или экстаз, привычка при каждом удобном случае прорицать, вопя и кружась. Так вот, увидев нечто подобное, можно смело сказать, что перед вами самозванка.

Какова же истинная ведьма? Прежде всего проста. Она кажется цельной, как камень, и человек, наделённый бытовой проницательностью, не усомнится, что с ней всё ясно с первого взгляда. Неважно, какой имидж она избрала, но образ её чист и достоверен. Лишь по-настоящему чувствительные люди улавливают тревогу, возникающую в её присутствии. Эта женщина нарушает законы бытия самим фактом своего существования, и потому действительность неуловимо меняется всякий раз, когда она просто проходит мимо. Впрочем, беспокойство, вызываемое ею, редко отталкивает, наоборот, оно привлекает. Возникает необъяснимое ощущение, что рядом с ней невозможное — возможно, и что-то начинает происходить и с вами, и с остальным миром всего лишь оттого, что она здесь. К ней тянутся, ей пишут письма, дарят непрошеные подарки, её любят. Впрочем, и ненавидят тоже. Но чем больше сила, тем лучше маскировка и тем меньше врагов. Величайшие ведьмы незаметны настолько, что оценить их мощь можно лишь по результатам. «Вдруг что-то изменилось и пошло не так», — говорят те, кому довелось попасть в поле их интересов.

И ещё. У каждой из них… — Лариса пошарила у себя за спиной и неожиданно вытащила крупного розового зайца, — есть фамильяр.

Ольга всерьёз решила, что у неё начались галлюцинации.

— Только он должен быть не игрушечным, а живым. Животное, птица, пресмыкающееся, иногда растение — что-нибудь, используемое для хранения частички собственной души. Разумеется, ведьма не таскает с собой это существо постоянно, но оно есть.

К следующему занятию я попрошу вас немного подумать и вспомнить, встречался ли в вашей жизни кто-то, подходящий под описанный мною портрет ведьмы. Возможно, у неё была сомнительная репутация. Так вот, в каких отношениях вы состояли, проявляла ли она особый интерес к вам? Кто из ваших предков обладал перечисленными чертами, каковы обстоятельства их смерти?

Ольга погрузилась в воспоминания. Она не отнеслась серьёзно к бреду Ларисы, но задание есть задание. Как назло, никого особенного ни в жизни её, ни в роду не встречалось.

Разве что попутчица в поезде, Гелла, но та попадала под определение ряженых магичек — слишком лубочный образ, все силы, если таковые есть, брошены, чтобы выглядеть значительной.

Ах, как сейчас не хватало мамы — только не нынешней, смирной и скупой на слова, а той, какую Ольга знала раньше.

Прежняя мама любила всё необыкновенное, но более всего ей нравилось самой производить впечатление женщины загадочной и непростой. Выходило так, что в детстве деревенская ведьма буквально гонялась за ней, чтобы «передать дар», а её собственный прадед был цыганом, и от него остались не только словечки на языке ром и размытый дагерротип, но и умение гадать, «глаз» и прочие непонятные, но прельстительные вещи. В самой Ольге не ощущалось ни капли кочевой крови, и в цветастых платьях с оборками, которые мама неизменно шила для новогодних вечеринок, она чувствовала себя принаряженной шваброй. Не умела плясать, петь и трясти плечами, поэтому маскарад не имел никакого смысла. Русые тонкие волосы никак не желали превращаться в тяжелые тёмные кудри, и она с облегчением постриглась под мальчика, как только вытребовала право распоряжаться своей прической — в классе шестом. Освобождение от ненавистных сосулек совпало с первой влюблённостью и окончательным разочарованием в фамильной необычности. Мальчик ею не интересовался, и опечаленная Оля в конце концов проговорилась маме. Светлана Алексеевна покивала, минут на десять удалилась в спальню и вернулась с обрывком тетрадного листка в линейку:

— Бери, это наш тайный семейный заговор. На полную луну стань у окна, нашепчи в стакан воды, а потом выпей. И смотри там — в конце трижды сказать «аминь-зараза» и плюнуть через левое плечо. Делай три месяца, потом сам прибежит-присохнет, не отгонишь.

В ожидании полнолуния Ольга принялась мечтать об этом самом «не отгонишь», но за пару дней до срока ей попался толстый зачитанный роман — название помнилось до сих пор, «Лидина гарь», — заложенный конфетным фантиком как раз на том месте, где было напечатано их родовое цыганское колдовство. Она не столько обиделась, сколько огорчилась — значит, не присохнет… От отчаяния, впрочем, заговор про море-окиян и камень белый-светлый над водой всё-таки начитала, но не помогло, стотысячное тиражирование убило, видно, всю магию.

Но было с нею ещё что-то… Ольга обратилась к самым ранним детским годам, когда перед глазами чаще мелькают ноги, чем лица, и крупными планами — золотистая деревенская дорога, пыль и камешки. Внезапно на неё обрушился жар июльского дня. Ей почти ровно пять лет позавчера исполнилось, она бредёт по бесконечной сельской улице, смотрит под ноги, стараясь ставить босые исцарапанные ступни на чистый песок, избегая зелёных бутылочных осколков, овечьих катышков, острого щебня. Неожиданно утыкается в чей-то большой тёплый живот, который обвязан застиранным фартуком, пахнущим козой.

— Чья ты? Стешина? — Сухие руки трогают Олино лицо, приподнимают подбородок, почти чёрные глаза заглядывают в её, светло-карие.

— Моя мама — Светочка, а бабушка — Степанида, — немного стесняясь чудного бабкиного имени, отвечает она, — а сама я Ольга.

— Меня зови Настасьей. Пойдём, Ольга, молока дам.

Через мгновение сухой жар сменяется прохладой тёмных сеней, Оля пьёт из полулитровой банки жирное звериное молоко, а потом ей позволяют погладить белую комолую Марту по узкому лбу, между шишечек, которые у неё вместо рогов.

Потом Ольга бежит к голубой бабушкиной калитке, которая оказывается совсем рядом, через улицу, перескакивает высокую приступку, в очередной раз чуть ссаживая кожу под коленом, и несётся к маме, хвастать.

Чёрно-рыжий вислоухий Пират гремит цепью, молча кидаясь навстречу, но узнаёт и отходит в будку, заступая лапой в алюминиевую миску с водой. Дверь в дом тяжела и тоже выкрашена в бледно-голубой, и за лето Оля успевает запомнить карту отслоившихся островков краски, которые рассматривает каждый раз, пока тянет на себя толстую железную ручку. На терраске никого, она быстро проходит тёмный страшноватый коридор, заставленный мёртвыми вещами, открывает ещё одну тугую дверь, минует кухню с холодной печью и оказывается, наконец, в комнате, где мама и бабушка пьют по седьмой чашке из остывающего самовара.

— Я пробовала звериное молоко! — Назвать его козьим не поворачивается язык, слишком оно пахло жизнью. — А у Марты рогов нету! Баба Настасья сказала, что даст подоить!

Это были главные новости, но бабушка прицепилась к неважному:

— Ты зачем, гайдучка, к Наське лезла?

— А что, — немедленно вступилась мама, которую бабушка за склонность к спорам звала поперёшницей, — нельзя?

— Говорят, ведьма она и под немцами была. Подозрительная. Картошку не садит, цветами не торгует, курей нет, молоко только для себя, на пензию, говорит, живёт. Вот откуда у ей такая пензия?

— Ну тя, мам, глупости болтать, — в родной деревне Светочка стремительно опрощалась, на время теряя лоск, — пусть девка ходит, молоко пьёт. Ты ж коз повывела, теперь дитё по чужим бабкам бегает.

Зорьку и Звёздочку Стеша зарезала осенью, потому что сама же Светочка из года в год жаловалась на вонищу от козлят, которых на зиму брали в дом. Но сейчас собачиться не стала, только поджала губы и посмотрела на дочь понятным взглядом: «Дура ты, дура, не при ребёнке сказать…»

Из всего разговора Оля поняла, что к бабе Настасье ходить не запретили, и назавтра уже благоговейно обмывала розовое козье вымя, обтирала белой тряпочкой, надавливала кулачками сверху вниз и старалась, чтобы тугие струи попадали точно в жестяное ведёрко. Только один раз руки дрогнули от напряжения, густое молоко хлестнуло по коленке, и Оля быстро нагнулась, слизала каплю, а потом тревожно взглянула на старуху — не отругает ли за убыток? Но та смотрела куда-то поверх её головы и ничего не заметила.

Они продружили до начала августа, а потом у мамы начался отпуск, и Олю отвезли на юг, к морю. Хотя как — продружили? Разве можно наладить отношения с камнем? Только прятаться в его тени от жары, а вечером, наоборот, греться о тёплый бок, пока он медленно остывает, отдавая накопленное. В Настасье было спокойствие, которого Оля не замечала ни в суетливой матери, ни в раздражительной бабушке. Она ни на что не сердилась, редко отвечала на вопросы и никогда не пускала девочку в дом дальше сеней. Но необидно не пускала, не из вредности или в качестве наказания, а просто нельзя было туда, вот и всё. Они чаще встречались во дворике под виноградом, который невесть как прижился в средней полосе, не вызревал, конечно, но давал тень над столом и двумя лавками. Садились друг против друга, недолго разговаривали и расходились. Эти встречи обеспечивали Ольге необходимую порцию взрослого и значительного, которая была нужна её маленькой жизни, как подпорка — лозе, чтобы подниматься, расти вверх, а не стелиться у ног больших людей.

Однажды она осмелилась повторить непонятное за бабушкой — как это, «под немцами»?

Против обыкновения Настасья ответила, рассказала, как жила во время войны на Украине, как при отступлении фашисты всех стреляли, а она спряталась в сортире, пролезла в дыру — худенькая была девка, и сидела там, в говне по шею. Оля слушала и даже не дрогнула от ужасного слова, потому что разговор важный, а Настасья тем временем вспоминала, как автоматные очереди прошивали хлипкие стенки, и если бы она побрезговала и не залезла в говно, убили бы. И до ночи там просидела, а потом пришли наши и спасли, только очень ругались, что воняет. Обливали её из шланга, а она молчала, потому что от страха пропала речь. Потом вернулась.

Оля решилась и спросила о том, что занимало её уже много дней, — откуда на запястье у Настасьи следы выцветшей наколки, ведь такие бывают лишь у бандитов и моряков. Оля не разобрала, что написано, не умела читать, да и тонкие синие линии почти терялись в морщинах, но они там были. Но минута удачи закончилась, старуха больше не хотела говорить.

Перед Олиным отъездом Настасья впервые явилась сама — приблизилась к калитке и подождала. Вокруг неё скакала игривая Марта, иногда вскидываясь на задних ногах, будто танцуя, — ручная, как собака. Бабушка неожиданно быстро их заметила, вышла, с минуту они разговаривали, потом разошлись. Оля в это время укладывала с мамой сумки, но внезапно встревожилась, выбежала во двор и успела увидеть только прямую широкую спину Настасьи и вертлявый козий хвост. А бабушка показала ей гостинец: в школьную клетчатую бумагу завёрнута странная штука — наплетённая на палочку вишня. Черенки как-то хитро связаны, так что ягоды лежат плотными тёмными рядами.

— Наська наказала тебе передать. Возьмёшь? — спросила бабушка.

Странный вопрос, Олю никогда не спрашивали, хочет ли она принять подарок, давали, и всё. А тут и бабушка, и мама, выглянувшая следом, молча ждали её ответа.

— Возьму, — солидно ответила Оля и взяла вишню. Одна ягода оторвалась, запрыгала по твёрдой натоптанной земле, но девочка поймала её, обтёрла и быстро засунула в рот. В ужасе посмотрела на маму — сейчас закричит: «Куда, грязное!» — но та промолчала. Оля и сама была с головой, но именно это угощение казалось важным съесть всё, до последней кисло-сладкой ягодки. Села на крыльцо, подстелила на колени тетрадный листок и не встала, пока не доела. Завернула косточки и черенки, пошла в огород и закопала, а палочку оставила на память. Это её первый взрослый подарок, надо беречь.

Пока возилась, её не дёргали и не ругали потом за несмываемые пятна сока на руках и на платье, отправили в город, как есть, перемазанную и с урчащим животом.

Потом были бесконечные недели на море, яркие, искрящиеся, полные новых ощущений и вкусов, но все они слились в переливающееся сияющее чудо и забылись, а вот вишню, скачущую по двору, она помнила.

К сентябрю вернулась загорелой и почти белоголовой, в садике предстоял выпускной год, но на последний летний выходной мама отвезла её в деревню, поздороваться с бабушкой и тут же обратно, благо на автобусе полчаса езды.

После традиционных ахов про то, как выросла, после того, как заставили задрать платье, оттянуть резинку трусов и показать, какая там белая, а тут чёрная, бабушка сказала:

— Наська-то — померла, — осуждающим тоном, будто сообщала об очередной скандальной выходке подозрительной соседки.

Светочка прикрыла рот ладонью: она старалась не говорить о смерти при ребёнке, не нужно детям про это.

— Похоронили намедни. Козу Томка Жгалина забрала, они с Наськой вроде как знались, дом родня продаст. А тебе, — наклонилась к Оле и сказала чуть насмешливо, — она завет оставила. Можешь к ней в цветник пойти и нарвать роз.

Олю поразила не столько новость, сколько нежданное слово из бабушкиных уст — у них говорили «в огород» или «на грядки», а цветники были только в сказках Андерсена.

И её в самом деле отвели в пустой сад, где желтела коротенькая трава и росли плотные колючие кусты, усыпанные мелкими чайными розами, хотя почему они так назывались, Оля не понимала — на самом деле они были молочные, лишь слегка подкрашенные заваркой. Дали крышку от коробки рафинада, царапая руки, она нарвала в неё цветов, одних только головок, и ушла. Увезла с собой в город и долго потом хранила вместе с вишневой палочкой. через полтора года, весной, вернувшись из школы, не нашла своих вещей — мама как раз решила сменить мебель в детской, проинспектировала ящики письменного стола и сказала, что в лепестках завелись мошки, поэтому их пришлось выкинуть. Но к тому моменту это уже не имело особого значения.

Вот и всё. Ольга подумала, что безнадёжна — никакого более волшебного обряда в её жизни не случалось, а это разве считается?

Ольгу крайне заинтересовали не только дисциплины, но и личности преподавательниц. Она захотела перечитать их книги, чтобы лучше понять этих женщин, а заодно проследить, как они воплощают идеи Ордена в своих текстах. Выбрала не очень трудный день и после занятий отправилась в библиотеку, которая была открыта ежевечерне, между шестью и девятью часами.

Марго сидела за просторным столом, вызывающим в памяти значительное: «Вас положат — на обеденный, а меня — на письменный», и перебирала какие-то тряпочки.

— Привет, — сказала гостья и, предвидя дальнейшую заминку, напомнила: — Ольга, меня зовут Ольга.

— Здравствуйте, доро… Ольга. Чем могу помочь? — По официальному тону было ясно, что визит некстати.

«Ничего, потерпит».

— Мне бы книжки наших дам посмотреть. Хмельницкой, Рудиной, Янды.

— Минутку. Иванову нести?

— Спасибо, не всё сразу.

Через несколько минут Марго положила перед ней три увесистых тома:

— То, что принято считать лучшим. За «Ангела» Рудина взяла «Большую книгу» года три назад, это — Букер, у последней Янды тираж полмиллиона, стоит оценить.

— Ага, посмотрю.

— Должна предупредить: до Дня Клятвы можете пользоваться только читальным залом, выносить книги из библиотеке вам нельзя.

— Что ж, охотно посижу здесь, — покладисто согласилась Ольга, главным образом потому, что заметила — Марго явно хочет от неё избавиться.

— Хотя в курительной могут быть какие-то экземпляры. Возможно, вам удобнее будет почитать там?

— Да чего уж, я уж тут уж как-нибудь. — Ольга упёрлась не столько из вредности, сколько из любопытства, очень хотелось понять, чему это она так помешала.

Марго дёрнула острым плечом, вернулась к своему столу и принялась вдевать в иглу длинную красную нить.

«Королева ещё немножечко шьёт на дому?» — удивилась Ольга и взялась за книжки. Две были неподъёмно серьёзными, зато бестселлер Янды хотя и носил название «Иисус не смеялся», оказался забавным антиклерикальным детективчиком.

«Для нынешней России тема не только необычная, но и рискованная», — думала Ольга, листая страницы. Некоторые из них слиплись — до того книжка была зачитана.

«Похоже, здесь только к кандидаткам строги, а остальные не отличаются аккуратностью. Морсом её облили, что ли?»

Она посмотрела на Марго: та, опустив острый нос, быстро смётывала два алых лоскутка, высоко вскидывая руку с иглой.

— Далеко замуж выйдете, — неожиданно сказала Ольга.

— Вряд ли соберусь опять, я уже однажды развелась. А почему?

— Мама говорила, кто долгой ниткой шьёт, та за мужем далёко уедет.

— Ну, это я от лени, чтобы не слишком часто вдевать по новой. — Она улыбнулась, и Ольга рискнула спросить:

— А что вы делаете?

— Куколку. Ничего особенного, такое хобби. У меня их уже целый шкаф.

— Марго, милая, а можно взглянуть? Пожалуйста!

Та задумалась, склонив голову так, что волосы почти скрыли треугольное лицо, будто принимала важное решение.

«Надо же, сложности какие — поделки показать. Должно быть, они безобразные получаются, стыдно ей».

— Ну хорошо, — Марго встала, — идём.

Они прошли между стеллажами, углубляясь всё дальше, и Ольга поразилась, сколько же там, оказывается, книг. Воздух был сухим, пахло бумажной пылью.

«То-то у неё такой вид, будто пеплом присыпана, для кожи вредно-то как».

У стены стоял широкий сосновый буфет, более подходящий для столовой или кухни. Марго широким жестом распахнула дверцы, и Ольга, твёрдо собиравшаяся не выказывать никаких эмоций, не сдержалась и вытаращила глаза. Недра шкафа населяли несколько десятков очень странных кукол. Тела были сшиты из грубого серого льна, лица едва намечены, зато платья сделаны из ярких и нарочито дорогих тканей: бархата, шёлка, меха и кружев. Исполнение, правда, всё равно оставалось посредственным. На некоторых Ольга приметила неожиданные аксессуары: например, у одной на шейке в качестве ожерелья надето кольцо с жёлтым топазом, другая держала игрушечную сумочку, у третьей на голове громоздилась уродливая шляпка.

— Какие нарядные!

— Да, люблю их украшать. — Марго взяла уродца в золотой парче и начала раздевать, приговаривая: — Ну, Джульетта, примерь теперь красное.

Ольга заметила, что у многих кукол были причёски — клочки настоящих волос, похожие на вычески, грубо прихваченные к макушкам. Джульетта, например, обладала белокурым шиньоном.

Ольге пришла нелепая мысль, и она спросила наобум:

— А что, Иванова раньше была блондинкой?

— Ну да, полгода как перекрасилась, — ответила Марго, усердно просовывая кривоватую ручку в узкий рукав. Потом замерла и, не глядя на Ольгу, сказала:

— Догадалась. Умница.

— А… они знают?

— Ну да. Многие.

— Милая Марго, а я здесь есть?

— Неа. Пока. — Марго справилась со смущением и теперь улыбалась. Вообще, улыбка была её главным оружием и аргументом, способом извиниться, прекратить диалог или послать собеседника куда подальше. Тусклая мордочка расцветала и Марго на миг становилась неотразимой.

— А вы… только писателей шьёте?

— Ещё критиков, — у Марго сделался несколько хищный вид, и Ольга невольно поискала глазами фигурки, утыканные булавками, — но я их отдельно храню, в ящике. И Укропов там есть, и Ласунский…

Ольга благоразумно не попросила их показать.

Глава 6

… женщина более алчет плотских наслаждений, чем мужчина, что видно из всей той плотской скверны, которой женщины предаются. Уже при сотворении первой женщины эти её недостатки были указаны тем, что она была взята из кривого ребра, а именно — из грудного ребра, которое как бы отклоняется от мужчины. Из этого недостатка вытекает и то, что женщина всегда обманывает, так как она лишь несовершенное животное.

Она горче смерти, т. е. дьявола. Она горче смерти, т. к. смерть естественна и уничтожает только тело. Грех же, начатый женщиной, умерщвляет душу через лишение благодати божьей, а также и тело в наказание за грех. Она горче смерти, т. к. смерть тела — явный, ужасный враг. Женщина же — скрытый, льстивый враг. Их сердце — тенета, т. е. неизмерима злоба, господствующая в их сердце.

Их руки — оковы.

Учились шесть дней в неделю, седьмой теоретически считался свободным, но большую его часть занимала генеральная уборка: кроме регулярных дежурств на кухне, обязательных для учениц и кандидаток, все обитательницы школы должны были участвовать в воскреснике. Неприятной повинностью это не казалось: здание напоминало шмелиное гнездо с запутанными переходами, по которым с жужжанием носились серебристые пылесосы. Ольга считала, что это отличный повод полазить по закоулкам и удовлетворить своё любопытство. Правда, на нижних этажах хозяйничали дамы, но и наверху хватало неисследованных мест.

Как-то раз она в очередной раз свернула с проторённых дорожек и очутилась в небольшом тупичке с единственной дверью и неизменным фикусом, листья которого свежо блестели, — видимо, Агафья уже навестила его со своим ведёрком и губкой. Ольга поелозила щёткой по ковровому покрытию, толкнула дверь, и она приоткрылась.

В школе существовало негласное правило: в дни уборки, если не заперто, можно и нужно входить в любое помещение, поэтому Ольга заглянула внутрь и увидела ещё один узкий полутёмный коридорчик. Сначала ей пришлось вернуться, чтобы переключить пылесос в ближайшую розетку, подходящая нашлась у самого входа, и Ольга углубилась в новый лабиринт. В углах скопилось немало пыли, видимо, сюда давно не заглядывали. Неожиданно к негромкому гудению пылесоса добавилось ещё какое-то позвякивание. Она оторвалась от созерцания пола: на стенах висели зеркала, некоторые из них чуть колебались в своих узких металлических оправах, реагируя на поток горячего воздуха. Поначалу они располагались редко, но потом шли всё плотней и за следующим поворотом превращались в сплошное поблёскивающее панно, в котором множились неяркие потолочные светильники, пылесос и сама Ольга. Она заметила, что некоторые фрагменты были сделаны из кривых зеркал, которые внезапно искажали её отражение до неузнаваемости, но уже из следующей рамы на неё смотрело нормальное лицо, правда, слегка напуганное. Эти случайные вставки сообщали зазеркальному миру дополнительную подвижность, по стенам внезапно пробегали тени то карлика, то великана, а то и вовсе одноглазой глубоководной рыбы. И всё это была она, Ольга. Закружилась голова, захотелось ускорить шаг, но после очередного разветвления коридора пылесос забуксовал и от неосторожного рывка замолк — Ольга увидела, что натянутый провод слегка провис, видимо, отключившись от розетки. Собралась повернуть обратно, вернуться, как Тесей, по шнуру, решив не глядеть по сторонам. Но в наступивший тишине ей послышался новый звук, напоминающий стон. Сделала несколько шагов, но всерьёз испугалась заблудиться. Вспомнила игру в казаков-разбойников и похлопала по карманам — вдруг завалялся мелок, маркер или губная помада, чтобы нарисовать стрелки, отметить путь. Ничего такого не было, кроме маленького дурацкого блокнота, купленного на Курском вокзале перед самым поездом. На обложке голубенький котик в блёстках, зато каждая страничка именная, внизу напечатано её имя — Оля. Теперь эта мусорная покупка пришлась кстати, Ольга оторвала листок и бросила на пол, через несколько шагов — ещё один, будто мальчик с пальчик со своими камешками. Она развеселилась и почти перестала бояться. Примерно через семь листков, когда уже подумала, что звук послышался, он повторился. Ольга подняла глаза — она стояла на пороге зала, истинные размеры которого не смогла бы определить из-за множества отражений. Искривлённые зеркала тут встречались чаще, пространство раскалывалось и плыло. Внизу мелькнуло рыжее пятно, Ольга подумала — «лиса», но откуда здесь взяться животному? Стараясь смотреть вниз и не обращать внимание на выхватываемых боковым зрением призраков, она сделала ещё несколько шагов и едва не споткнулась. На полу скорчилась женщина, прикрывающая руками растрёпанную рыжую голову. Ольга схватила её запястья так крепко, что смяла тонкий медный браслет, и потянула к себе. Подняла упирающееся тело, поискала свой ориентир — мятый белый листок и сосредоточенно пошла к нему, стараясь не отводить взгляда. «Оля» — «Оля» — «Оля» — «Оля» — будто выкликали из лабиринта её же собственным голосом. Женщина больше не сопротивлялась, сама переставляла ноги, но всё ещё тяжело висела у неё на плече.

Время тоже подверглось искажению, поэтому Ольга не могла бы точно сказать, как долго они брели — казалось, бесконечно, — пока, наконец, не увидели серебристый пылесос в компании множества отражений.

— Вышли, Агафья, почти вышли.

Та уже немного пришла в себя, чуть отстранилась и слабо кивнула. Но её лицо всё ещё оставалось серым. Ольга подхватила пылесос, и они двинулись к выходу. Зеркала начали редеть, и вот уже дверь, тупичок и большой светлый коридор. Только тогда позволили себе остановиться и без сил опустились на пол, привалившись к тёплому металлическому боку их спутника.

— Ha самом деле он девочка, — сказала Ольга, — Ариадна.

— Конечно, откуда здесь мальчик. Не выживет.

— Ты чего туда полезла?

— Фикусы искала, — мрачно ответила Агафье, — зачем бы ещё? Ведро казённое где-то там потеряла. И губку.

— Чё, вернёмся? — Щас.

Разговаривать не очень-то хотелось, но они перебрасывались пустыми фразами, стараясь сгладить пережитый ужас и взаимную неловкость: одну смущало, что потеряла самообладание, другую — что видела это.

— Похоже, на голову я совсем слаба. Высоты не боюсь, а вот замкнутых пространств и, как выяснилось, бесконечности — очень.

— Интересно, как это называется?

— Надо будет у Панаевой спросить?… Спорим, она знает?

За обедом Ольге показалось, что Агафья поглядывает на неё, ожидая, не заговорит ли она об утреннем происшествии. В конце концов, Агафья не вытерпела:

— Елена, сегодня я… сегодня мы с Олей нашли зеркальную комнату. Скажите на милость, зачем она понадобилась?

— Честно говоря, я понимаю далеко не все дизайнерские идеи здешних декораторов. Её сделали ещё до меня, должно быть, возникла какая-то нужда, или просто решили, что это красиво.

— Я там чуть концы не отдала. Оказывается, я боюсь зеркал — в таких количествах.

— Это называется спектрофобия, — квалифицированно сообщила Панаева. Оля с Агафьей переглянулись.

— Спасибо, Маша. Кто бы сомневался, что ты в курсе…

Ольга потом попыталась вернуться в лабиринт, но не нашла ни двери, ни самого тупичка. Конечно, ей всегда был присущ лёгкий топографический кретинизм, но не до такой же степени. Там, где предполагался поворот, — как ей казалось, — была обычная стена. Ольга подумала, что она возникла, как переборки в космическом корабле, которые то опускаются сверху, то выезжают из пола, рассекая пространство.

Реальность внутри этого здания всё чаще напоминало ей кубик Рубика, в котором квадратики вращаются вокруг неподвижного центрального каркаса.

В один из воскресных дней после обеда, когда Ольга уже выходила из столовой, к ней обратилась Алла:

— Не поможешь мне сегодня? Часа в четыре? — С началом занятий ученицы и кандидатки постепенно перешли на ты: хотя общаться почти перестали, ощущение причастности к Ордену их сблизило.

Отказываться от хозяйственных работ не принято, и Ольга кивнула.

В назначенное время она приоткрыла дверь кухни и на мгновение испытала головокружение: её окутал густой аромат яблок, уже чуть полежавших, тёплых, утративших хрусткую свежесть, но ещё не забродивших. Значительная часть пола застелена клеенкой, на которой разложены круглые красные плоды — чистые, сухие, более или менее отсортированные по размеру.

— Будем делать джем, для него апорт бери, который покрупней. А мельбу на варенье потом. На, — Алла выдала нож и пару мисок, — для кожуры. Резать сюда.

Ольгу подобная манера общения приводила в восхищение: до чего хорошо, когда человек знает, чего от тебя хочет, и прямо об этом говорит. Да ещё требования такие нехитрые.

«Мне бы в армии, наверное, понравилось», — подумала она и погрузилась в работу.

Джем готовился на удивление быстро, Алла была довольна помощницей и даже допустила её к плите, помешивать яблоки и сахар, так что часа за два они сделали десяток небольших баночек.

— Хватит пока, — решила Алла, — спасибо.

— Да не за что, интересно было. — Ольга ответила искренне, она ничего не понимала в кулинарии и нашла процесс увлекательным.

— Сладкое любишь? Могу десерт тебе приготовить, — Алла явно расщедрилась, — любой практически, какой пожелаешь.

— Я, это… — тут Ольге стало стыдно, — сгущенку люблю варёную.

Алла слегка изменилась в лице, и Ольга поспешила добавить, чтобы как-то спасти свою репутацию:

— Но только самоварную! Магазинную ни-ни, у неё вкус другой.

Алла ничего не ответила, но стало ясно, где она таких гурманов видала.

— Ладно, пошли.

В дальнем конце кухни была ещё одна дверь, за которой обнаружилась огромная кладовая без окон, с множеством полок, сплошь уставленных коробками, банками и пакетами. Запах там витал сложный, но в целом приятный.

Алла сверилась со списком, взяла небольшую стремянку и достала сверху пару жестянок без этикеток.

— На вот. Что ж с тобой делать, если слаще варёнки ничего в жизни не пробовала.

Ольга много разного едала, но тут решила не спорить — прикидываться сироткой гораздо удобней. Вместо этого, углядев между стеллажами ещё одну дверь, спросила:

— А там чего?

Алла замялась, чем изрядно удивила Ольгу она-то думала, что смущение ей не свойственно.

— Мастерская моя. Хочешь посмотреть?

— Ещё бы!

Миновали крошечную прихожую, затем Алла прошла вперёд, отперла замок, щёлкнула выключателем и посторонилась, впуская Ольгу. Та не сдержала изумлённого возгласа (надо признать, непечатного рода). Отовсюду на неё глядели блестящие стеклянные глаза: с тёмной стены грустно смотрел лось, серая кабанья морда казалась улыбающейся, на мраморных столиках пушили перья изящные птицы — Ольга узнала только утку, сойку, ворона и сову.

— Так вот кто сделал Жакоба!

— Моя работа, да.

В помещении был кондиционер, над одним из столов располагалась вытяжка, так что в воздухе не чувствовалось никакой особой химии. Ольга не удержалась, понюхала зелёную макушку селезня — немного отдавало нафталином, но не смертельно.

— Это от моли, — пояснила Алла, — а так они не воняют.

__ А… над чем ты сейчас работаешь? — спросила Ольга просто, чтобы что-то сказать.

Алла открыла холодильник и продемонстрировала большой, герметично закрытый прозрачный пакет, в котором лежал, неловко выгнув шею, небольшой белый гусь. Он был завёрнут в обычный женский чулок, но Ольга умудрилась разглядеть вату в оранжевом клюве, и ей стало немного дурно.

— Ты его сама… того… застрелила?

— Да ты что, купила, он же домашний. Сезон зимой начинается, это я так, практикуюсь.

— Кстати, давно хотела узнать, ты о чём пишешь, Алл? Мне твои книжки не попадались…

— О животных, я в них разбираюсь. Очень я животных люблю.

«Хорошо, что не людей… хотя по людям у них Марго специализируется», — подумала Ольга, но промолчала, и Алла мечтательно продолжила:

— Вот лисы, лисы, они, знаешь, вот тут, — протянула руку к чучелу огнёвки, которая смирно, лапка к лапке, сидела на полке, — пахнут фиалками. Здесь, над хвостом. Тооооненько так. И поверить невозможно, пока сама свежую тушку в руки не возьмёшь. Красавицы они, девочки… И повадки такие, уж сколько лет смотрю, а всё не пойму, какая сила приводит их под выстрел. Только недавно была за несколько километров отсюда, а поди ж ты, возникла шагах в сорока и будто ждёт, покорная.

У Аллы была тяжелая нижняя челюсть, казалось, будто она постоянно борется с раздражением, сжимая зубы и презрительно кривя рот. Но сейчас она расслабилась, жесткое широкое лицо сделалось мягче, и на нём промелькнуло выражение такой нежности, словно речь шла о любви, а не о смерти.

— Ага… — Ольга с трудом отвела взгляд от её лица, растерянно взглянула на банки, которые до сих пор прижимала к груди, и нашлась: — Ну, пойду я, добычу отнесу. Спасибо, что показала, красиво у тебя.

Алла кивнула и проводила её в кухню, по дороге тщательно запирая все двери. Напоследок, порывшись в столе, протянула консервный ключ: — Верни потом, не забудь.

Сентябрь проходил незаметно, Ольга погрузилась в занятия и книги и совсем не чувствовала Крыма; солнце и морской ветер не добирались до неё, иногда казалось, что она проводит дни в подземельях, хотя на самом деле классные комнаты располагались примерно на втором этаже — если, конечно, странная планировка не обманывала.

Лишь по вечерам, впадая в естественную после ужина задумчивость, Ольга выходила во двор, смотрела, как солнце стремительно уползает за гору и уже в восемь становится темно. Она каждый раз надеялась дождаться низких крупных звёзд, но прохлада всегда загоняла её в дом до срока.

Как-то Ольга выбралась позднее обычного, когда сумерки стали совсем чернильными, и потому не сразу разобрала, что место под миндалём, где ей нравилось сидеть, кем-то занято. Уже собралась пройти мимо, чтобы не нарушать чужое уединение, как её окликнули:

— Оля?

Это была Рудина. Кто-то помог ей вытащить на улицу большое плетёное кресло, и теперь она бесформенной кучей покоилась под деревом, наслаждаясь безветрием и тишиной.

— Добрый вечер, Елизавета Петровна.

— Добрый, добрый. Посидите со мной, деточка, у вас есть на чём?

— Я обычно куртку подстилаю.

— Ах, как чудесно быть такой молодой и неприхотливой, неприхотливой и молодой.

Ольга с тоской представила, что следующие полчаса ей предстоит выслушивать это полубезумное воркование.

— Как вам у нас, Оля?

— Замечательно. — Она не надеялась на нормальный диалог и решила отделаться немногословными ответами. Но Рудина продолжила расспросы:

— Узнали что-нибудь полезное, новое?

— О да, много всего.

— Нам удалось вас чем-нибудь порадовать и удивить, удивить и порадовать?

— Честно говоря, я не перестаю удивляться с тех пор, как переступила порог школы.

— Да что вы говорите, как интересно! А ведь у нас всё так просто и понятно.

Ольга начала раздражаться:

— Не говоря даже об Ордене, вот этот самый дом — как он устроен? Не всегда понимаю, на каком я этаже. А иногда, — Ольга помолчала, — на каком я вообще свете.

— Ну-ну, не преувеличиваете ли вы?

— Недавно, например, мы с Агафьей попали в зеркальный лабиринт.

— Ах, это… Зеркальные комнаты, Оля, не такая уж редкость. Можно вспомнить ряд легенд, связанных с ними.

— Вот именно что легенд, — пробормотала Ольга, но Рудина её не услышала.

— Их использовали для испытаний, наказаний, да мало ли. Например, для обмена сущностями.

— Как же это?

— Говорят, в лабиринте зеркал можно потерять душу, а можно заполучить другую, одну из тех, что заплутали там раньше. Много лет назад одна печальная и очень одинокая женщина, немного похожая на вас, Оля, но не такая хорошенькая, придумала старого мудрого китайца Ли Сян Цзы, чья жизнь тоже была полна одиночеством и печалью. Но в отличие от женщины это его не убивало, а превращало в поэта. И поэт, в свою очередь, придумал «древнюю» китайскую сказку о лисице, чья душа заблудилась в зеркальной комнате и томилась в ней тысячу лет. А потом туда заглянула девушка, и с тех пор у неё повадки лисы, и смерть её тоже будет лисья.

— Надеюсь, мы с Агафьей ничего такого не подцепили. Но вы не ответили, Ордену-то зачем этот артефакт понадобился?

— Вы не думаете, что он мог достаться нам по наследству, вместе с базой?

— А прежде КГБ проводил там бесчеловечные опыты по переселению душ? Нет, не думаю.

— Тогда остаётся предположить, — Рудина склонила голову к плечу и стала похожа на кокетливую хохлатую птицу со своими красными волосами, круглыми очками и крючковатым носом, — что нам это зачем-то нужно. Выбирайте любой вариант: например, из эстетических соображений или с целью обретения некоего психоделического опыта. Для создания фамильяра, знаете ли, иногда полезно. Для инициации новых членов Ордена, которые для начала должны отрешиться от части своей личности и принять некую…

Но тут они услышали торопливые шаги — к ним спешила раскрасневшаяся Панаева, которая несла огромный пушистый плед и причитала:

— Да что же это вы, Лизавета Петровна, не бережёте себя совсем! А прохватит? Сыро сейчас вечерами, лечи вас потом!

— Машенька, — расцвела Рудина и немедленно вернулась к своей полоумной манере, — вы всё хлопочете и беспокоитесь, беспокоитесь и хлопочете. Спасибо, спасибо, уважили старуху.

— Да какая вы старуха, бога побойтесь, такая прекрасная дама, только ветреная очень…

Они щебетали, несколько переигрывая, при этом Панаева настойчиво вытаскивала Рудину из кресла, кутала в плед и деликатно подталкивала к дому.

— Кресло забери, — бросила она Ольге совершенно другим голосом, и снова запела:

— Ай, не пора ли нам в постельку, сейчас травок заварю и портвейну капельку для согрева, хорошо?

— Да, да, портвейну, это замечательно.

Ольга, несколько ошалев от всего услышанного, подхватила кресло и поплелась к крыльцу. На пороге её встретила Елена.

— Спасибо огромное, давайте его сюда. Ох уж эти, — она запнулась, подыскивая слово, — старушки. Такие милые и рассеянные.

— Рассеянные и милые, ага, — съехидничала Ольга, и они рассмеялись.

Перед сном к ней повадилась забегать Катя — из всей компании Ольга сумела сблизиться только с ней. Сашка отпугивала решительностью и какой-то потаенной безжалостностью. Похоже, в достижении целей она будет так сокрушительна, что не только на пути, но и рядом с ней стоять не стоило. Агафья, напротив, слишком хороша— порядочная, принципиальная, строгая. Под ее взглядом Ольга чувствовала себя лисой, чьи тридцать три уловки как на ладони. Ей не хотелось слишком часто оказываться в свете этой почти радиоактивной ясности.

А вот Катя пришлась ей по мерке— достаточно мягкая, но при том неглупая, с множеством тонких настроек, в которых с первого раза не разобраться.

Пользуясь своим положением «самой старенькой из новеньких». Катя иногда выпрашивала у Аллы, заведующей не только кухней, но и баром, бутылочку домашней ежевичной настойки, которую они с Ольгой приканчивали к полуночи за разговорами. Болтали обо всём на свете — о книжках, моде, учёбе и политике, — но никогда не говорили о мужчинах. Ольгино сердце сейчас пустовало, отдыхало под паром после неудачи с Алёшей. Она иногда думала о нём — не возобновить ли встречи по возвращении? Но Москва ощущалась далёкой и ненастоящей в отличие от нынешней пульсирующей жизни. Даже магия виделась реальней, чем нервный любовник, засыпающий поперёк её кровати под бесконечный тоскливый саунд-трек.

Катя тоже не желала думать о любви.

— Чувства — материал для нас. Через текст мы работаем с чужими эмоциями, и чем холодней нос, тем точней попадание. Упиваясь собственными переживаниями, напишешь разве что истеричный монолог, полный банальностей и многоточий.

— Какая ты суровая. Но предмет знать нужно…

— Тебе что, к четвертому десятку опыта не хватило? Ведь это унизительно, послушай, унизительно, если взрослые состоявшиеся тётки думают только о любви, не выпускают из потных лапок телефон, ожидая эсэмэсок, и планируют вечера в зависимости от настроений мужика.

— Эка тебя разобрало!

— Знаешь, когда на твоих глазах женщины теряют головы и превращаются в тряпки — в платья с разрезами, в кружевные чулки и белые носочки, когда мозги хранят в сумочке, а сердце — в мобильнике, — да, разберёт тут! Смотреть противно.

— Но именно это обычно и называется «жить» — чувствовать, выглядеть глупо, зависеть от одного слова.

— Это было прекрасно в шестнадцать, но сейчас?!

— Хорошо-хорошо, не кипятись, никто не заставляет.

Катя полагала, что есть эмоции, которые не только стыдно демонстрировать, но и стыдно испытывать. Например, гнев. Разозливший её человек был виноват не столько в дурном поступке, вызывающем раздражение, — нет, его главным преступлением считалось выведение Кати из равновесия, пробуждение этого раздражения, которое она считала недостойным переживанием. Чужую выходку забывала легко, а вот свою ярость, утрату самоконтроля — никогда. Её так оскорбляла собственная уязвимость, что иногда хотелось просто умереть. Усталая тётка, толкнувшая Катю в метро, даже не подозревала, какую бурю порождало её безличное хамство: какое унижение испытывала тощая незаметная девчонка, когда гнев накатывал удушающей волной; какую стрелу ненависти она посылала в уходящую спину; и как потом корила себя за то, что её — сильную, умную, тонкую — одним движением лишило самообладания незнакомое тупое животное. Выходит, любая корова способна сломать её выверенную душевную гармонию, уничтожить результат мучительной внутренней работы? И возмущение от пустякового конфликта удесятерялось, меняло вектор и ударяло по Кате.

Она презирала в себе всякую слабость, в проявлениях любви подозревала эмоциональную зависимость и жестко следила за соблюдением правила трёх «не», которое сама придумала, — не привязываться, не вовлекаться, не расслабляться (с людьми — против алкоголя и лёгких наркотиков Катя не возражала). С точки зрения Ольги это означало «не хотеть, не чувствовать, не жить», более того, она считала, что Катя слабей любой истеричной курицы, способной раскудахтаться из-за пустяка, а потом успокоиться как ни в чём не бывало. Трудно жить без эмоциональной разрядки, глупо казниться из-за естественных человеческих реакций, а столь изощренно наказывать себя за чужие проступки просто опасно. Зачем, когда можно обратить гнев на того, кто виноват?

Но у неё хватало ума не озвучивать свои выводы, поэтому она перевела разговор на безопасную тему:

— Скажи лучше, что ты думаешь о сегодняшней лекции?

Они постоянно возвращались к одной теме: сколько правды в том, что происходит в Ордене? В самом ли деле за их плечами тысячелетняя история или дамы жульничают; стоит ли давать дурацкую клятву, и главное, существует ли магия, на которую им толсто намекает Янда, Магия с большой буквы, как составляющая писательской деятельности, как точная наука, в конце концов.

— Нет никакой магии в синестезии, — говорила Лариса, попыхивая трубкой, как заправский боцман, — для многих людей буквы окрашены и несут эмоциональную нагрузку: Щ — злая, И — маленькая, Р — красная. Нет магии в том, что, читая о зевании или просто услышав это слово, вы обязательно зевнёте, а маленькие дети часто начинают реветь под стишок «Плачет киска в коридоре». Нет её и в традиционных фольклорных оборотах. — Она сделала очередную техническую паузу, затянувшись.

— Для описания различных состояний употребляли устойчивые понятия: печаль символизировали темный лес, облака, холодная река. Горе — ветер, Дождь, волчица. Ну да вы знаете…

Но есть слова, которые оказывают на человеческое сердце удивительное влияние. Точно так же, как в рекламе используется секс и кошки в качестве беспроигрышных маячков для привлечения интереса, так и чувства уловляются с помощью определённых маркеров. Напишите «кровь», «кожа», «девочка» — и женщина подберётся и станет читать внимательней.

— Яблоко, тепло, руки, серебряный, золотой, возлюбленный, август, — она ещё что-то бормотала, перебирая бессмысленные слова, как полубезумная нищенка на рынке, которая пересыпает из ладони в ладонь напрошенные монетки. Но отчего-то в клубах сизого дыма Ольге привиделась давняя прогулка, пятна света, падающие на дорогу сквозь желтеющие листья, вспомнилась острая счастливая тоска, которой она дышала совсем недавно.

— Осень, октябрь, лисица, снег, ясность, горе, прозрачность, безмятежность, слеза, лёд.

Каждый предмет олицетворяет четкую систему символов, зависящую от культуры, возраста, пола смотрящего. Каждое понятие вызывает ряд чувственных ассоциаций, возникающих из личного опыта. Понимая человека, можно подобрать для него беспроигрышную фразу. Понимая людей — беспроигрышный текст, который повлияет не на всех, конечно, но на тысячи.

Если вы уверены, что обучиться этому можно без таланта, без особого дара — что ж, для вас магии не существует. Да, формулы — есть, но я не советую тратить время тем, кто рассчитывает лишь на чистую математику.

Ольга оглядела подруг: у Сашки горели щёки, Агафья была воодушевлена чуть меньше, но слушала внимательно, очевидно, во многом соглашаясь. Катя сидела с отрешённым видом, и Ольге опять показалось, что она увидела серебристые искры на дне её глаз.

Она почувствовала себя так, будто её не взяли в игру, точно, как малышню не хотят брать в команду ни казаки, ни разбойники — потому что маленькие медленно бегают. В детстве Ольга задирала нос и уходила: «Не очень-то и хотелось!» Сейчас сохранить лицо помог бы скепсис — «Меня не проведёшь!» — но в глубине души она боялась, что некая необходимая мистическая составляющая её психики не развита или вовсе не дана, и для неё не откроется какая-то дверь, распахивающаяся сейчас для других.

Теперь она хотела поговорить об этом с Катей, но та сдержанно зевнула и встала:

— Оль, давай завтра? В воскресенье к девяти не вставать, так что сможем вечером посидеть подольше. Ты приходи ко мне, хорошо? Часов в одиннадцать.

Ольга прежде не заглядывала в Катину комнату, как-то не случалось, да та её особо и не зазывала. Было заметно, что она довольно быстро утомляется от общения, а если вечеринка происходит на твоей территории, от гостей избавиться сложно. Гораздо проще самой приходить куда-нибудь, а потом тихонько исчезать, когда пожелаешь. Поэтому Ольга оценила приглашение как жест доверия и пообещала себе, что уйдёт при первых признаках утомления со стороны хозяйки. Собираясь, вдруг заметила, что волнуется. «Этого ещё не хватало, будто на свидание! Впору цветы брать».

Ольга считала себя изящной женщиной, но Катя выглядела ещё более хрупкой и внушала ей чуть брезгливую асексуальную нежность — будто очень симпатичный, но не совсем здоровый зверёк.

«Я бы охотно сделала ей массаж, занятно взглянуть, как она устроена. Но ведь так и до греха недалеко». Ольгу искренне интересовало, где в этом бледном теле держится душа, как птичьи косточки крепятся друг к другу — она часто засматривалась на острые ключицы, запястья, щиколотки, но любопытство её было исключительно анатомического свойства. Чтобы удовлетворить его, она бы даже согласилась на секс, но останавливали две вещи.

Во-первых, понятия не имела, что нужно делать с женщиной. В студенческие годы несколько раз участвовала в какой-то щенячьей возне, но третьим всегда присутствовал мужчина, да и ситуация создавалась только потому, что какая-то из девушек приходила не вовремя, а гнать кого-то из постели считалось неприличным. Поэтому все усиленно изображали дружелюбие, страсть и раскованность.

Во — вторых, с тех времён Ольга совершенно точно поняла, что гетеросексуальна, и потому опасалась, что ей станет просто-напросто неприятно.

А если даже всё пройдёт нормально, как потом себя вести, как поддерживать ровные необязывающие отношения, живя в закрытом сообществе? Короче, при ближайшем рассмотрении проблем насчитывалось более двух, и выводы сводились к тому, что любопытство следует придержать. Но, одеваясь, Ольга всё-таки нервничала.

Это необъяснимое ощущение раздражало её, и, с трудом натягивая чистые джинсы, чуть севшие после стирки в здешней машине, Ольга недовольно бубнила:

— Сонечка! Дана! Мне! На подержание! Больно надо! Тьфу, да кабы мне по моей работе бабы не нужны были, сроду бы с ними, шалавами противными, слова не сказала! — Она более или менее точно цитировала одного кинематографического жулика, мешая его с Цветаевой, которую помнила значительно хуже.

Ольга действительно считала, что «бабы нужны для работы» — ведь её тексты, хотела она этого или нет, прежде всего апеллировали к женщинам. В них следовало разбираться, их стоило любить.

Собственный жизненный опыт вёл обычной дорогой: поначалу полагалась на сексуальность, а значит, на мужчин, которые развлекали, решали проблемы, нравились.

Со временем разочаровалась в них как в источнике всех радостей земных, устала, а «другие девочки» перестали вызывать раздражение и ревность. Она захотела укрыться в мягких женских объятиях, предпочла отношения без искры страстей. Общение с Катей, возможно, отбрасывало немного назад по этому пути. Ведь следующим этапом, она знала, должна стать дружба между человеком и человеком, вне зависимости от пола и телесного влечения. Но эта чёртова девочка её тревожила.

Всё больше чувствуя себя бутчем[4], надела черную майку, грубую конопляную рубаху и вышла, раздражённо хлопнув дверью.

Катя открыла ей и посторонилась, пропуская. Ольга мельком взглянула на неё и внутренне хихикнула: похоже, она тоже не планировала романтическую вечеринку, раз сменила лёгкое платье, в котором была днём, на голубые джинсы и пушистый лиловый свитер, бесформенный, с огромным воротом, который отбрасывал на неяркое личико болезненную тень.

Комната её удивила. Абсолютно белые стены, аскетичная постель, полка с книгами, ни одной безделушки на столе, кроме большого стеклянного кристалла, и при этом — огромное зеркало и мягкий светлый ковёр, устилающий весь пол. Обстановка явно предназначалась более взрослой и претенциозной хозяйке.

«Должно быть, готовили для какой-нибудь дамы, а Катя по робости своей ничего не стала менять».

— Я живу на полу. Присаживайся! — Катя принесла три большие атласные подушки, и Ольге ничего не оставалось, как свить из них гнездо, а потом наблюдать снизу, как появляется маленький столик, чашки, одна за другой вспыхивают несколько свечей, а лампы гаснут, из углов наползает музыка.

Катя, видимо, любила тягучий женский вокал, потому что Цезарию Эвору сменяла Лхаса де Села.

— Не мешает? — заботливо спросила она гостью. — У меня на диске не совсем внятная подборочка из всего, что нравилось в последние несколько лет.

— Замечательно. Я вообще слушаю всё подряд, что друзья в клюве приносят. Пляшу под барабаны тех, с кем вожусь, так интересней. А что мы пьём? — Катя приоткрыла крышечку глиняного чайника, и оттуда пахнуло сложным незнакомым настоем. — Опять Алла своими травками поделилась?

— Попробуй. Ольга глотнула:

— Ой. Да как бы не Панаева — привкус какой-то лекарственный. Это что, от кашля? Не поверишь, Янда угостила. Ольга поперхнулась.

— Я всё-таки не стерпела и на последней лекции, когда уже расходились, поинтересовалась, что за спайс у неё в трубочке.

— Неужто прям так и спросила: «Мадам, шо вы курите?»

— Ну, практически. Она говорит — хочешь? А я ей — не курю. Тогда, говорит, у меня тут чай есть. Гавайская роза, шалфей, голубой лотос, ещё чего-то назвала. Вкусный, сказала. И пакетик дала.

— Ну ты сильна, — Ольга расхохоталась, — а если мы умрём?

— Это вряд ли, настой слабенький, да и ничего там особенного нет. Кажется.

— А ещё лимоном пахнет.

— Ага, в лимонном соке какие-то семечки надо было замачивать.

Ничего такого с ними не происходило, разве что неловкость ушла и разговаривать расхотелось. Ольга отчетливо почувствовала: слова, которые они торопливо говорили друг другу почти каждый вечер, нужны были только потому, что обе боялись пауз, томительных, плотных, как волны, которые теперь накатывались на них одна за другой. Музыка сделала эти волны почти осязаемыми, и Ольга вдруг испугалась, что Катю сейчас отнесёт и ударит о камни, о стену… она не совсем понимала степень опасности, но на всякий случай потянулась, чтобы взять её за руку. Она всё тянулась и тянулась, преодолевая сопротивление среды, и уже почти отчаялась, но тут нащупала пушистый рукав и узкую кисть. Птица, горячая птица, дрогнула в пальцах и замерла. Ольге сделалось холодно, а птица исходила сухим жаром, но её нельзя стискивать и прижимать к себе — могла поломаться. И Ольга лежала и мёрзла, но жизнь скупо текла в неё через невесомое прикосновение и согревала. Это было таким понятным напоминанием о смертности и скудности живого, что она беззвучно заплакала.

— Cracias a la vida, que me ha dado tanto, — сказала ей незнакомая темноволосая женщина, — me ha dado el sonido у abecedario…

— Жарко мне, жарко, — раздался издалека шёпот, будто пересыпался песок в часах — такой.

Кате было жарко в пушистом и шерстяном.

— Сними. Только руку как же?

— Не отпущу.

Ольга с тревогой и восхищением наблюдала, как она по-змеиному высвободилась из другого рукава, стащила с головы широкий ворот, стянула свитер с плеча, и он окутал их руки, которые так и не разомкнулись.

На ней не было даже маечки, и лиловые ворсинки прилипли к острой груди и плечам. Катя прижалась так тесно, что Ольга чувствовала за неё — как грубая ткань рубашки охлаждает вспотевшее тело, забирает огонь. Она погладила острую лопатку и вздрогнула от двойного ощущения — от горячей спины и от ледяной ладони. Завиток светлых волос на шее пах виноградом, но не лиловым, цвета свитера, а зелёным — со сладостью мешалась кислинка, а вместо терпкости преобладала горечь.

Кажется, прошли часы, ягоды напитались солнцем и почти созрели, затихли женщины и гитары, но возникли какие-то новые звуки — постукивания, звоны и бульканье, будто волны начали, наконец, утекать в узкие трубы.

Ольга ждала продолжения, но прозвучавший голос оказался внезапным. Он был мужским и понятным. Более того, она его знала.

Ночь-ягода

Плыл рядом и

Раздавил

День к осени

Всех бросили

Отпустил

Ночь

Бросили

День к осени

Убежал

Тень строгая

Пыль трогает

Отпустил[5].

— Выключи это!

Катя вздрогнула и исчезла из её рук, через некоторое время он замолчал, но было уже поздно, в спокойный и целостный мир, который они едва создали, вторглась чужая непобедимая тоска, птицы улетели на юг, унесли с собой тепло, а её — её бросили.

— Вода есть у тебя?

Катя протянула бутылку, Ольга жадно отпила, потом, не отрываясь от горлышка, пошла в ванную. Умылась, поискала полотенце, но отчего-то не стала погружать лицо в чужой запах и вытерлась полой рубашки.

Когда вернулась в комнату, Катя уже снова была в свитере, и от их химической близости не осталось ничего, кроме легкой тошноты.

«Сразу никто не уходит, — подумала Ольга, представив интонацию Винни-Пуха, — в гостях так не принято», — а вслух сказала:

— Да, забористый чаёк.

— У меня голова немного заболела, — пожаловалась Катя.

«Намёк понял».

— Мне тоже как-то… Кать, я вот что хотела спросить: твоя первая книжка у тебя есть сейчас? Я была бы счастлива взглянуть.

Катя утомлённо улыбнулась: писатели — современники читают чужие книги чаще всего по обязанности, если подрабатывают рецензиями, или из личной вражды, с наслаждением отыскивая в текстах соперников ляпы и неточности. И только очень хорошие друзья интересуются друг другом «по любви». Если Ольга попросила книжку, значит, не вся их сегодняшняя близость была наведенным мороком.

Она подошла к полке и достала симпатичный томик в белой суперобложке:

— Вот, у меня один экземпляр остался. Тираж несерьёзный, маленькое издательство, зато постарались и сделали красиво.

— Спасибо, дорогая, прочитаю и верну. Мне правда хочется узнать тебя лучше.

— Ох, обменяться первыми книжками — это почти так же интимно, как показать друг другу трусики.

— Извини, тогда я приехала сюда без трусов. Они рассмеялись, и Ольга ушла к себе.

Она думала, что сразу заснёт, но не смогла: стоило закрыть глаза, как под веками начинала полыхать и вертеться красная карусель, пришлось включить ночник и взять Катину книжку. Она называлась «Семь влюблённых кошек», но речь там шла не о животных, а об одной большой семье, которую возглавляла старуха, жесткой рукой управляющая своей младшей незамужней сестрой, несчастливыми дочерьми, внучками и всеми, кто неосторожно окажется поблизости. Это был женский мир, пропитанный обидами, самодурством, истероидной любовью — и глубочайшим животным взаимопониманием. Клубок кошек, вопящих, царапающихся, вылизывающих друг друга, не отличающих своих котят от чужих. Мужчины никогда не были для них целью и смыслом, а только средством.

Ольга не заметила, как прочитала треть, и оторвалась, только когда жажда погнала за водой. Всё-таки чай продолжал что-то делать с телом и сознанием, слова обретали плоть, но будто бы за её счёт — иссушая её, Ольгу. Она осознавала, что лучше бы перестать, но не могла оторваться, поэтому, напившись, снова взяла книгу. Из-под суперобложки выпал листок, Ольга подобрала его, свесившись с кровати, взглянула. Это была фотография, распечатанная на принтере, в не слишком хорошем разрешении — примерно как та, с которой Катя встречала её на вокзале.

Минуту или две смотрела, перевернула, прочитала надпись на обороте. Потом дотянулась до стола и очень осторожно положила фото на краешек, изображением вниз. Выключила свет, укрылась с головой одеялом и ещё для верности зажмурилась. Показалось, что у неё не одна пара век, а несколько, и она будто шторы опускала, закрывая одну пару за другой — плотней, ещё плотней, чтобы отсечь свет, разгорающийся снаружи, чтобы он не встретился с огнём внутри её головы и вместе они не взорвали рассудок к чертям собачьим.

На фото щурился некрасивый блондин с нервным ртом, показывающий неровные зубы в широкой улыбке. Он походил на Алёшу, а телефон на обороте совпадал с его телефоном, но Ольга очень сильно не хотела, чтобы это был его номер и чтобы лицо было — его, так сильно не хотела, что всё-таки заснула, прежде чем два сияния наконец-то сошлись.

Глава 7

Итак, женщина скверна по своей природе, так как она скорее сомневается и скорее отрицает веру, а это образует основу для занятий чародейством. Что касается другой силы души — воли, то скажем о женщине следующее: когда она ненавидит того, кого перед тем любила, то она бесится от гнева и нетерпимости. Такая женщина похожа на бушующее море.

По природе женщина лжива. Она лжива и в разговоре. Она жалит и ласкает в одно и то же время. Поэтому ее голос сравнивается с голосом сирен, привлекающих путников своими сладкими мелодиями и затем убивающих их. Они убивают, т. к. опустошают денежные мешки, крадут силу и заставляют презирать Всевышнего.

Проснулась, задыхаясь, вся мокрая от пота — ещё бы, под одеялом-то дышать нечем. Откинула его, жадно вдохнула и захлебнулась прохладным воздухом, почувствовала, будто по комнате прошел сквозняк, но это, скорее, отразился контраст с пододеяльной духотой. Нащупала кнопку ночника и тут же бросила опасливый взгляд на стол. Самая большая надежда сбылась: фотографии не было. На полу тоже. Значит, приснилось. Точнее, привиделось, проклятый чай невыносимо коварен, и всякий раз, когда надеялась, что уже отпустило, он возвращался новым витком галлюцинаций. Сейчас Ольга готова была поклясться, что у неё абсолютно ясная голова. Вот только не могла отделаться от ощущения, что за мгновение до её пробуждения в комнате кто-то был. Кто-то, пахнувший виноградом, кто-то, хватившийся улики.

«Не-е-ет». Опять погасила лампу, но без ужаса, просто легла на спину и, глядя в тёмный потолок, начала распутывать кружево, нитку за ниткой, отделяя бред от реальности, факты от домыслов. Рассудок будто обрадовался и сделался сияющим, как кристалл на Катином столе, — тот отражал множество предметов, которые в действительности находились в разных местах, но в его гранях оказывались рядышком, рождая новые сочетания и смыслы. Лиловое пятнышко легло рядом с белым, свеча озарила самый тёмный угол, высветив стакан и пепельницу, да… Ольге показалось, что проваливается в свой разум, как в кристалл, и она ухватилась за самое простое и бытовое. В Катиной книге, которую читала вечером, описывалась «кошачья» драчка — девчонки, собираясь на школьную дискотеку, не поделили брошку-бабочку, и одна из них от ярости швырнула в кузину чернёную бронзовую пепельницу, украшенную литыми фигурками собаки и крысы. Рассекла бровь, но дело не в этом. Ольга тогда мимоходом отметила редкую вещицу, виденную в курительной комнате — она и сама имела привычку стаскивать в текст всё, что попадалось на глаза. Но сейчас сообразила — первая Катина книга вышла в прошлом году, а в Ордене она, говорит, с весны.

Ох, девочка-девочка, зелёная виноградина, горячая птица.

Птица. Вспорхнула, тронула крылом щёку, сказала дьюу-дьюу.

«Нет, ну какая штука, а?.. Чай, уходи!» — Ольга, устав тревожиться за себя, засмеялась и тряхнула головой, но птица не исчезала. Оживший Жакоб кружил по комнате, пах влажными перьями и травой, раз воплощаться не собирался. Наоборот, подлетел и нахально щипнул её клювом — да не спишь ты, дура! Вроде как даже потянул одеяло, требуя, чтобы вылезла из постели.

Запас паники на сегодня действительно был исчерпан, поэтому Ольга спокойно начала одеваться под пристальным взглядом птицы, усевшейся на резную створку шкафа.

Они покинули комнату одновременно, но не вместе — Ольга, естественно, через дверь, а сычик — через вентиляционное отверстие, но в коридоре встретились, он полетел далеко впереди, она пошла следом, стараясь не терять его из виду. Поплутав по закоулкам, Ольга остановилась около кабинета Рудиной, где Жакоб дожидался её, поклёвывая огромный фикус. Но, взлетев, он устремился к другой двери, напротив.

Ольга постучала, услышала долгое «да-а-а» и заглянула. Первым делом увидела сияющий монитор, на котором только что схлопнулось окошко с пасьянсом и появился рабочий стол без картинки, по серому полю шла красная надпись «Arbeit macht frei», местами перекрываемая вордовскими файлами. За компьютером, спиной ко входу, сидела женщина.

— Вызывали, мадам?

Женщина оттолкнулась ногой от стола, крутнулась в кресле на колёсиках и сразу очутилась посреди комнаты, лицом к ней.

— Не то чтобы я вызывала, но если Жакоб решил, так тому и быть. Обычно я не веду здесь важных разговоров, но кандидаткам нечего делать на нижних уровнях, поэтому пойдём на компромисс: разговор будет не очень серьёзным, но достаточно лю-бо-пыт-ным.

Она откинула назад распущенные волосы, и Ольга вскрикнула — мёртвый Жакоб сидел на своём месте.

— Девочка моя, вот уж не ожидала от вас такой… простоты.

На правое плечо опустился вполне живой сычик и просвистел своё дьюу-дьюу.

— Это — Жакоб Второй, это — Жакоб Третий. А мертвецов я пока оживлять не научилась.

Зато вы их, кажется, умеете делать. Ваш чаёк едва не свёл меня в могилу.

— Мой?! Это наша Лариса такая затейница, а мне, знаете ли, не до баловства. Присаживайтесь, — и она указала на диван у стены, дерматиновый, будто из районной поликлиники.

Ольга с изумлением разглядывала Елену, не узнавая: куда более раскованные манеры, вольная лукавая речь — вместо чопорной настороженной сдержанности, к которой она успела привыкнуть за месяц. При этом Елена перестала ощущаться чуть ли не ровесницей, как прежде, а превратилась в даму, не взрослую даже, а древнюю. Из тех, что, услышав глупость, не раздражаются, а начинают улыбаться. Это свойство молодых — злиться на неумных собеседников. Мудрые существа используют чужие промахи, как в айкидо — энергию атакующего, себе на пользу. Или просто умиляются, вспоминая себя, но вечность назад.

Комната, где происходил разговор, выглядела случайной: обстановка безлична, как в дешевой гостинице, ничего интересного, всё очевидно с первого взгляда — здесь не живут.

Угадав вывод, Елена пожала плечами:

— Незачем устраивать под себя одну комнату, если в твоём распоряжении целый дом. Гораздо больше удовольствия я получила, когда мы с Машей Панаевой придумывали вашу спальню.

— Спасибо вам за неё, кстати. Встряхнуло.

— Ах, нетрудно стать волшебником, когда имеешь дело с людьми, воспитанными в советское время. Если мама работала в магазине — одни характерные воспоминания об интерьерах детства, если дедушка был кабинетным учёным — другие.

— Ну уж не до такой степени всё было одинаково.

— Да, но достаточно одного совпадения, чтобы запустить цепочку ложных воспоминаний. Тогда уж если делали вещь, то в миллионе экземпляров. Например, почти в каждой семье на новогодней ёлке был стеклянный домик. Знаете, почему именно он? Домик казался необычным в отличие от простых шаров и сосулек, и его покупали «за оригинальность». В итоге был у всех. И в наборы украшений он всегда входил. Прибавьте книжку Цыферова про слонёнка, красную круглоглазую неваляшку, тетрадь в узкую линейку с правилами октябрят, и всё — и девяносто процентов советских детей узнают и вспомнят то, чего и не было.

— Но зачем это в моём случае? Я вроде тоски по прошлому не испытываю.

— Мне просто хотелось, чтобы вам было уютно. И, — она изобразила скромною фею, — так приятно удивлять!

— Какая прелесть. А Катю вы мне подсунули тоже с целью удивить?

— И порадовать. Вам ведь нужна подруга на первых порах.

— Да, и Алёшу заодно порадовали.

— Мы проанализировали причину вашего отказа и пришли к выводу, что этот человек мешает.

— Вам?

— Вам. Если бы он мешал нам, мы бы его иначе устранили.

— Уй, какие грозные!

— Шучу, Оля. И, заметьте, я даже не извиняюсь за так называемое вмешательство в личную жизнь.

— Чего уж там.

— Он стоял на вашем пути к совершенствованию, но сманить его оказалось проще простого.

— Не спорю. Как мы сегодня выяснили, у вас есть разные методы воздействия, но и льстить себе не стану — Алёшу не обязательно было опаивать, чтобы увести.

— А вы его любили?

Ольга задумалась.

— Пользуясь терминами моей юности, я влюбилась. То есть я о нём много думала, искала встреч и очень огорчилась, когда он меня бросил. Лет десять — пятнадцать назад назвала бы это любовью и, возможно, даже раздула бы её из того, что чувствую. Но сейчас я в состоянии отложить переживание до лучших времён, когда возникнет желание им насладиться или написать о нём. Не очень-то похоже на любовь. Но я честно старалась ему понравиться, жаль, что Катя, с её косточками, оказалась привлекательней.

— Ах, дело не в физиологии — не только и не столько. Вы предпочли попридержать эмоции, а она на них сыграла. Этому у нас тоже учат.

— После Дня Клятвы?

— О да.

Ольга воскликнула с фальшивым воодушевлением:

— Давайте, давайте же поговорим об этом! — Она потихоньку начинала злиться. Разговор шел не совсем так, как предполагалось.

— Давайте! — не менее фальшиво обрадовалась Елена и продемонстрировала немедленную готовность к диалогу, подкатившись на кресле поближе к дивану.

Глядя, как она усердно перебирает пятками, отталкиваясь от пола, Ольга почувствовала приступ симпатии, который тоже не планировала. «Смешная она всё-таки. Точнее, умеет быть смешной».

— Вы прекрасны, Елена. Скажите мне попросту: магия существует?

— А что я должна ответить, чтобы вы согласились остаться с нами?

— Правду.

Елена огорченно вздохнула и чуть отодвинулась вместе с креслом:

— «Два врага есть у женщины, два врага — время и правда»— слышали когда-нибудь эту фразу?

— Не могу вспомнить…

— Ну, неважно. Правды не существует. Это условное понятие, используемое для обозначения приблизительного соответствия реальности нашим представлениям о ней. Истина одномоментна. За секунду до и через секунду после это уже «не совсем то».

— Мадам, а без воды?

— Оля-Оля, вот всегда так: говоришь по-настоящему важные вещи, а их нетерпеливо пропускают, ожидая, когда же самое главное, «да» или «нет». А побеждает, Оля, тот, кто слушает паузы.

— Как не стыдно кормить детей пустословием.

— Оля-Оля. Меня оскорбляет неточность, вялый диалог, реплика ради реплики. Я всё-таки редактор. Поэтому слушайте сейчас.

Голоса она не повысила, но атмосфера сгустилась столь явно, что вроде бы даже освещение изменилось.

«Интересно, у неё в кресле кнопочка или меня чай не отпускает?»

— Мы можем управлять сознанием читающего. Мы можем сделать так, что тысячи женщин заплачут или засмеются, обнимут своих любовников этой ночью или прогонят. По нашему слову они поднимутся и совершат ряд определённых поступков.

— Для чего это?

— Оля, если подумать, чем отличается женщина от мужчины? При условии, что первую реплику мы пропустим по причине её банальности?

— Тогда… по большому счёту, только способностью к деторождению.

— Именно. Мы умеем делать людей и оттого знаем цену жизни и смерти. Мужчины — прекраснодушные теоретики, всегда готовы к мистическому озарению и пониманию чего угодно, но доподлинно они не знают. Мясом — не чувствуют. Они даже не способны толком испугаться смерти. Их плоти не знакомо ни животное ликование творца, ни черный ужас перед полной и окончательной гибелью.

Елена говорила абсолютно серьёзно, и Ольга попыталась снизить пафос:

— «Животное ликование творца»? Говорят, Творец, он же Бог, напротив, весьма возвышен.

— Потому что это мужской бог, деточка. Женская Богиня родила жизнь в муках и дорожит ею превыше всего на свете, потому что точно знает: смерть — есть.

— Дорогая Елена, мне неуютно на почве теологических споров. Допустим, мы договорились о превосходстве женщин. И?..

— Получается, мы живём в мужском мире, в мире существ, не знающих цены жизни и не верящих в смерть, творцов от ума, а не от сущности. Именно их непонимание толкает человечество к гибели.

— Ах, ну тогда конечно. На какое число назначен бабий бунт для спасения Земли?

— Оля, мы не идиотки. Оглянитесь ещё раз вокруг. В наших руках медленно накапливается сила — годами, веками, тысячелетиями. Впереди долгий путь, но он уже короче пройденного. Мы выращиваем и воспитываем новых людей, и когда наступит наше время, всё произойдёт естественно, почта естественно. Но только при условии, что мы не отступим от пути ни на шаг, и самые талантливые женщины каждого поколения будут разделять наши цели.

— А в чём они, цели ваши?

Было видно, что Елена устала и махнула рукой. Она и не собиралась за один разговор обратить эту девушку в свою веру, достаточно было заронить всего несколько мыслей. Но её утомили ехидные и бессмысленные реплики собеседницы, поэтому она сменила тон и заговорила с ленивой насмешливостью:

— Мы хотам сделать мир лучше. — «Не желаете верить — не настаиваю», — звучало в её голосе.

— Других резонов нет?

— Мы хотим контролировать общество.

— Уже лучше.

— Мы получаем двадцать процентов от доходов каждого члена Ордена.

— Совсем хорошо. Но всё-таки, где же пра… прошу прощения, я уже поняла, что это неприличное слово. — Короче, выберите один вариант. Пожалуйста.

— Это вы, Оля, выбирайте. Этот или другой, всё равно. У нас есть инструменты. Хотите получить к ним доступ — нужно заплатить.

— Двадцатью процентами гонораров?

— Вообще всех доходов. И обязательствами, а если понадобится, жизнью.

— Bay.

— Есть ещё вопросы?

— Ага. Магия существует?

— Да. Нет. Идите, вы мне надоели. — Она, конечно, улыбалась. Но Жакоб взвился и засвистел. Ольга сначала подумала, что он уловил раздражение хозяйки, но сычик метнулся к выходу, а Елена бесшумно вскочила и устремилась за ним. Она выглянула, и Ольга из-за её спины успела заметить, как затворяется дверь в кабинет Рудиной.

— Лиза-Лиза, — пробормотала Елена, и Ольга содрогнулась, потому что она повторила это имя совсем не так, как повторяла её, — с укором и даже лёгкой угрозой, — а с глубочайшей печалью. — Похоже, я сделала большую ошибку.

Ольга поняла, что это было сказано не ей. Пора уходить.

— Что ж, прощайте, Елена, спасибо за беседу.

— И вам спасибо, хороших снов, Оля. — Она оставила без внимания кокетливо-решительное «прощайте».

Дама А спускалась в узком зеркальном лифте, с красным ковриком на полу, рассматривала своё невесёлое отражение и привычно отсчитывала секунды: десять, двадцать, сорок, шестьдесят. Глубоко, очень глубоко. Как хорошо, что её не пугают эти катакомбы. Клаустрофоб может достичь в Ордене высокого положения, но никогда не поднимется на самый верх — именно потому, что не способен опуститься вниз и комфортно там себя чувствовать. Не зря говорят, что для успеха, помимо трудолюбия и таланта, необходим серьёзный процент везения. Оказаться в нужном месте в нужное время, да ещё обладать каким-то пустяковым качеством или, наоборот, не иметь мелкого недостатка, который помешает чему-то важному.

Жакоб Третий не очень любил подземелье, но мужественно сопровождал свою госпожу. Они проследовали в кабинет, нарочито огромный, чтобы избежать даже намёка на давление толщи грунта над головой.

Дама А поклонилась портретам Основательниц, погладила герму Сапфо — настоящую, в отличие от копий, что хранились наверху — и в гостиной для девочек, и в Капитолийском музее. Пробежала пальцем по корешкам бесценных первоизданий, надеясь почерпнуть силу, необходимую для предстоящей встречи.

Что ж, тянуть больше нельзя. По внутренней связи вызвала даму В и стала ждать.

Та прибыла минут через десять — добираться до грузового лифта было чуть дольше, чем до пассажирского, но дама В пользовалась только им, чтобы хоть как-то облегчить своё пребывание в замкнутом пространстве — он раза в три шире, хотя и без зеркал, и обшит обычными пробковыми панелями.

Дама А не стала садиться за свой величественный стол, выбрала покойное низкое кресло, гостью усадила напротив, лицом к светильнику.

— Спасибо, сестра, что скоро откликнулись на моё приглашение, несмотря на поздний час. Я приготовила кофе, чтобы мы не заснули. Правда, не подумала, выбрала маленькую джезву, ну да ничего, всегда можно повторить.

Неторопливо побеседовали о последних событиях, попивая пряный кофе, потом хозяйка отлучилась ненадолго, чтобы сварить ещё. Дама В уже ощутила некоторое беспокойство, а главный разговор ещё предстоял. Она доверяла сестре, но всё- таки тревожилась.

Наконец та вернулась с новой туркой, побольше, разлила содержимое по чашкам.

Дама В поторопилась попробовать, обожглась и закашлялась.

— Не спешите так, пусть остынет. Я сегодня виделась с Ольгой. Боюсь, мы допустили оплошность.

Гостья кивнула и отставила чашку.

— Наша малышка совершила ряд ошибок. Это её первое задание, она не справилась.

— Не только малышка, не только… Да вы пейте, пейте.

Дама В покорно глотнула и снова поперхнулась.

— Помнится, наши тесты выявили самую низкую совместимость за всю историю Ордена — девяносто один процент за то, что девочка нам подойдёт. До этого похожий результат был только у одной кандидатки, остальные показывали девяносто шесть — девяносто семь.

— Да, но той кандидаткой были вы, сестра. Я сочла это хорошим знаком. Опираться можно лишь на то, что оказывает сопротивление… — Она разом охрипла, от ожога или от волнения.

— Разумеется. Я не упрекаю. Но вы как-то стали сдавать в последнее время. Зачем-то наговорили кандидатке лишнего о лабиринте… Так увлеклись имиджем маразматической старушки, что я начала всерьёз опасаться за вас. — Она улыбнулась, смягчая слова, и собеседница машинально оскалила в ответ мелкие фарфоровые зубы, но сердце её заколотилось и толкнулось к горлу. Она прижала руку к груди.

— Что, кофе крепковат? Простите, не рассчитала. Скоро отпущу. Но скажите, Лиза, — дама А впервые за весь разговор… да что там — впервые за все годы их общения, назвала её так здесь, в подземелье, где царила суровая дисциплина, — что у вас на душе? Вижу, вы беспокоитесь.

— Я… мне… — на неё вдруг накатила идиотская храбрость, — хочу спросить то же, что и эта дурочка сегодня. Да, случайно услышала, извините, на мгновение показалось, что вы увидели в ней преемницу для… в общем, показалось. Так вот, мы все должны время от времени задавать себе эти вопросы. Зачем нужен Орден?

— Чтобы собирать, передавать и охранять знания.

— Но знания наши, секреты, усилия — для чего?

— Мы хотим сделать мир лучше.

— Магия существует? — Да.

— Но почему же сегодня вы не сказали ей?

— Что?

— Правду.

— Лиза-Лиза. Повторюсь: что вас беспокоит?

— Я вижу наши финансовые документы. Доходы растут, тиражи высоки, как никогда, но почему страна, избранная пристанищем, стремительно катится в пропасть? Сначала развалилась на куски, теперь и части её рушатся. Либо мы действуем неправильно, либо усилия Ордена вообще ничего не стоят. Мы слишком озабочены собственными целями, главный жупел — утечка информации. «Ах, наши тайны, ах, не дай бог намекнуть на сакральное в беседе с непосвященным!» Мы похожи на человека, который тщится донести стакан воды, не расплескав, в то время как вокруг нарастает землетрясение.

— Вы мыслите категориями однодневки, которая, увидев закат, воображает, что мир погибает. Как наследник мшелоимца, что поселился в доме, набитом хламом, и не желает ничего выбрасывать, предпочитаете задыхаться, задыхаться, пока горы мусора не погребут вас. Нужно расчистить эту землю, прежде чем строить новое общество.

Дама В почувствовала, что ей не хватает воздуха, но сестра заметила её тревогу и сбавила напор:

— Успокойтесь, Лиза. Ещё не сейчас, не при нашей с вами жизни, но победа близка. Мы в нескольких шагах от власти, не только тайной, но и открытой. Что же до секретов и стакана воды… Нет, мы похож и на того, кто несёт зажженную свечу по дну пустого бассейна[6] Святой Екатерины. Только бассейн этот бесконечен, по крайней мере не на единственную жизнь, и человек борется с ветром вечности, с собственными трясущимися руками и даже со своим — живым — человеческим — дыханием. Кроме сбережения пламени, одно только важно: когда остановится его сердце, свечу примет другой. И огромная воля требуется, не только чтобы нести и охранять, но и чтобы вовремя отдать, разжать хватку и уступить миссию следующему, тому, кто сильней. Не погубить дело слабостью. А вы устали, очень устали, Лиза. Я отпущу вас, скоро. Будет маленький низкий домик, и сад, и сколько угодно свободного времени. Идите. И помните…

Дама В, уже направившаяся к выходу, обернулась.

— Помните: «Два врага есть у женщины, два врага — время и правда. Я обманываю и смеюсь над ними, но только до тех пор, пока не ослабею».

Когда за ней закрылась дверь, дама подошла к портрету Джейн Остин и с усилием сдвинула его. За ним обнаружился пульт. Она поколдовала над кнопками, потом передвинула Основательницу на место.

— Лиза-Лиза, — шёпот её отозвался смертной тоской, так что Жакоб, смирно сидевший на одной из рам, забеспокоился и жалобно засвистел — дьюу, дьюу.

Рудина брела, держась за стену, ей хотелось как можно скорей подняться наверх, но сердце совсем обезумело, и тяжелое тело дрожало каждой клеточкой.

Вызвала лифт, но кабина, оставленная ею на этом уровне, поехала откуда-то сверху, и каждое мгновение задержки усиливало панику. Наконец двери раздвинулись, Рудина вошла и поскорее нажала нужную цифру. Забилась в самый угол, чтобы перед лицом остался максимум свободного пространства — ей достаточно близко увидеть стену, чтобы начать задыхаться. Медленно начала обратный отсчёт, стараясь не частить:

— Шесть-де-сят, пятьдесят девять, пятьдесят восемь…

Клаустрофобию она приобрела в юности, довольно невинным образом. Жарким, сказочно далёким студенческим летом отправилась с однокурсниками в пеший поход по Крыму. Рюкзаки, костры, гитары — тогда это казалось настоящей романтикой. Экипированы были кое-как, но Лизе от дядюшки-геолога достался и спальник, и крошечная палатка, пожалуй, меньше, чем одноместная — узкая, будто чехол от лодки.

Где-то в районе Симеиза к ним присоединилась Лялька — крупная широкоплечая девушка, смешливая, кудрявая и ласковая, хотя габариты подразумевали некоторую грубоватость. Но Лялька была томная, как корова, любила обниматься со всеми без разбора, укладывала тяжелую голову девочкам на колени, загребала их большими загорелыми руками, покрытыми густым персиковым пушком. Больше молчала, вздыхала, чисто пахла здоровым животным и морем. К вечеру выяснилось, что нет у неё даже спальника, и чуть захмелевшая от дешевого сладкого вина Лиза пригласила сиротку к себе переночевать.

Они заползли в палатку, укрылись. Лялька прижала её к себе, потому что места было мало. Лиза сначала сопела, уткнувшись в голое горячее плечо, потом стало совсем жарко и душно, и она отвернулась к зелёной стенке, оказавшейся перед самым носом.

И вот тут-то на неё накатило — в первый, но не в последний раз в жизни. Какое-то двойное удушье, когда воздух снаружи кончается, а горло схватывает так, что и было бы чем — не вздохнуть. Перед глазами сделалось красно и темно, но тело не спешило проваливаться в обморок — сначала рассудок закрутило в воронку смертного ужаса. Спасение было, где-то маячил выход, Лиза не видела его в кромешной крымской ночи, но, к счастью, слабый ветерок дотянулся до неё, освежил перекошенное судорогой лицо. И Лиза, как умирающий зверь, рванулась на волю, освободилась от тяжелых рук и буквально вывалилась на голую землю.

— Ты чо? — за ней выползла изумлённая Лялька.

— Ничего. Я тут. Тут посплю. — Дыхание восстанавливалось медленно, воздух вызывал боль в лёгких, сведённых спазмами.

— А замёрзнешь?

— Ничего. Куртку возьму.

— Ну, смотри, — пожала плечами Лялька и вернулась в палатку.

Лиза до утра протряслась от холода у потухшего костра, а на следующий день проявила чудеса дипломатии и сплавила соседку, откупившись спальником. Но всё равно до самого конца похода не смогла толком спать в своём маленьком низком убежище, однажды превратившемся в западню. Ложилась головой к порогу, так, чтобы смотреть на улицу, до смерти пугалась любопытных ежей, приходивших ночью воровать запасы, но ничего с собой поделать не могла — удушье оказалось страшней всего на свете.

Этот ужас остался с ней на всю жизнь, и сейчас она ехала в лифте, отсчитывала тридцатый вдох-выдох, держась из последних сил. И наконец лифт остановился.

«Ошиблась? Ещё подниматься и подниматься, или я отвлеклась?» Просчитаться не могла, каждая секунда, оставшаяся до выхода, лежала у неё на груди камнем, и было их ещё много, она чувствовала.

Раньше, чем поняла рассудком, услышала своё тело, завопившее от страха. Она снова в ловушке.

Впрочем, в этот раз ей повезло: теперь сердце стало гораздо слабее сознания и воли к жизни и милосердно остановилось до того, как Лиза опустилась на самое дно отчаяния.

Ольга оглядела комнату: вроде бы ничего не забыла и ничего лишнего не унесла с собой. Нерешительно повертела в руках жестянку со сгущёнкой, подарочек Аллы, который не успела съесть.

«А и возьму — чего ж не взять? Это же как лисичкин хлеб». Ольга вспомнила, как бабушка, когда ходила в лес за шишками для самовара, приносила ей подарок. Разворачивала чистый клетчатый платок и доставала два куска чуть подсохшего орловского хлеба.

«Вот, — рассказывала, — встретила лисичку, она и говорит: «Я знаю, у тебя есть внучка, Оленька, отнеси ей от меня гостинец», — положила на пенёк и убежала».

Оля так гордилась, что о ней знают лисички, и хлеб этот был особенный. Почти такой же отрезали от буханки тёмным ножом с белой пластмассовой ручкой, перевязанной синей изолентой, а чуть раньше покупали в «палатке» — крытом фургоне, который дважды в неделю приезжал к церкви, и через его заднюю дверь какие-то мужики продавали водку, сахар и этот вкусный, не магазинный хлеб. Но бабушка приносила чуть другой, лисичкин, и всё тут.

С тех пор у Ольги осталась привычка привозить из путешествий Лисичкину еду — самолётное печенье, маленькие шоколадки, которые подают в гостиницах к эспрессо, или просто орешки, взятые из дому и не съеденные, — по возвращении они обретали какой-то особенный вкус. Так что варёная сгущенка тоже сгодится.

Перед дорогой погладила «дедушкин» стол, посидела в потёртом зелёном кресле — хоть и поддельное, но это прошлое ей нравилось, а вещи не виноваты, в отличие от людей, никогда и ни в чём.

Немного беспокоилась, удастся ли беспрепятственно покинуть территорию базы, но все двери были открыты, охранная система не включилась. Иллюзий насчёт собственной незаметности не возникло — не сбежала, её просто отпустили.

Небо уже посветлело. С того безумного чаепития прошло часов шесть, а казалось, будто жизнь кончилась. Новая не началась, в мире царило безвременье и туман, солнце ещё раздумывало, показаться Ольге или подождать. Так она чувствовала и не хотела разбираться, что это: остатки наркотиков бродили в её крови или вправду кто-то придерживал стрелки часов, решая её судьбу. Не ощущала страха, только грусть, глубокую, как самая холодная река, самое сердитое море, самый тёмный лес. Эта глубина могла забрать всё что угодно: и память, и преступление, и боль, и всего человека. Такой грустью хорошо укрывать прошлое, когда кончается любовь, — больно не будет, будет никак.

Наверное, всё-таки наркотики — ну что она потеряла, чтобы накопилось внутри столько тумана? Месяц жизни, непонятные перспективы, едва начавшееся волшебство, обещанную власть, девочку эту фальшивую. Ягоду. Алёшу даже и не скажешь что потеряла, его не было.

А значит, не из-за чего меняться в лице.

Вот и просёлок закончился, начался серпантин. Поначалу Ольга боялась заблудиться, ведь сюда приехала в полусне, не запомнив дороги. Но теперь вряд ли можно сбиться с пути: с одной стороны скала, с другой обрыв, иди себе, пока не спустишься, а там разберёмся.

Она вдыхала сырую взвесь, гадая, сколько предстоит идти — минут или часов, пока солнце не появится, не высушит воздух, не позволит осмотреться и оценить расстояние.

Но шум за спиной предупредил, что ни часов, ни минут у неё, может, и не осталось. Огромный школьный джип догонял её, а справа — несколько метров пустоты и побитый асфальт внизу, слева — каменная стена. Что ж, можно только прижаться к ней спиной и зажмуриться. Помолиться, что ли?

Ноутбук оттягивал плечо, а рюкзак она поставила у ног. Не стала закрывать глаза. Если ей осталось увидеть только туман и гору и чёрную машину — что ж, она досмотрит до конца. Повернулась, пытаясь разглядеть, какое лицо у её смерти, но, конечно, не смогла, фары слепили, да и стекло тонированное. Тем более смерть не спешила, машина затормозила, приоткрылась пассажирская дверь. Ольга, волоча рюкзак, неторопливо обошла джип и села рядом с водителем.

— Хочешь, сумки назад кинь.

— Спасибо, тут достаточно места.

Поехали. Некоторое время обе напряженно смотрели вперёд, но первой не выдержала Катя. Не могла решить, извиняться или объяснять что-то, но и молчать не получалось. Спросила глупо:

— Едешь?

«Реплика ради реплики, вялый диалог», — вспомнила Ольга, но всё же ответила:

— Еду.

А что тут сказать.

— Поговори со мной.

Промолчала.

— Поговори со мной. Мне плохо.

— Тебя ещё и утешать?

— Прости.

— Ой, вот только не надо. Разве ты могла поступить иначе?

— Нет.

— А хотела?

— Нет.

Машина, поначалу осторожно кравшаяся, прибавила скорость.

— Нет! Я хотела, чтобы ты была с нами! Чтобы твой дар — а ведь он у тебя есть, я читала, — чтобы он раскрылся, как цветок, лотосом с тысячью лепестков, а не полевым лютиком. Без Ордена ты всю жизнь будешь изобретать велосипед, а у нас технологии. Нет, у нас сила, мудрость тысячелетий!

Ольга повернулась к ней всем корпусом:

— Рудиной наслушалась?

— Вот ещё. Старая кукла уже отыграла.

— Это было очевидно. И вообще, кому управлять писателями, как не редактору…

— Не упрощай. — Катя смотрела на дорогу, но изредка бросала на Ольгу странные взгляды, то ли проверяя реакцию, то ли искренне переживая. — Душа болит за твой талант.

— А ещё за что?

— А ещё ты мне нравишься.

— Ты тоже мне нравишься. Но это не повод ввязываться в торговлю гербалайфом, хотя бы и от литературы.

— Ты не веришь? Ты нам не веришь?! — Катя казалась искренне удивлённой.

Ольга помолчала, что-то для себя решая, посмотрела на девушку: худое тело в чёрной маечке, напряженные пальцы, удерживающие руль, серебряный профиль, светлые, часто моргающие ресницы.

Когда заговорила, голос её звучал иначе, ниже и нежней. Положила на острое плечо руку, и собственная ладонь показалась ей широкой и крепкой.

— Девочка-девочка.

Катя вздрогнула. Ольга знала, что ей сейчас точно так же тоскливо. Химия или жизнь такая, бог его знает, но они по-прежнему чувствовали друг друга, как и шесть часов назад.

— Девочка-птичка. Девочка-воин. Ты храбрая, такая храбрая, что сердце сжимается. Вышла на войну против всего человеческого в себе, даже свитер забыла. Скажи мне, девочка, ты ехала меня убивать?

— Нет!

— Что они тебе приказали?

— Ничего, мне никто ничего не приказывал, я сама.

— Сама села и поехала. А зачем? Ты ведь провалила своё первое задание, детка. Рассчитывала исправить ошибку?

— Нет.

— Только не говори, что сбежала без спроса, лишь бы меня подвезти.

— Хотела тебя увидеть. Ещё раз. И поговорить.

— Что ж, я слушаю.

— Оля, скажи, а чего тебе-то нужно? Если Орден тебя не прельщает, чего ты хочешь?

— Я? — Она прикрыла глаза, откинулась на подголовник, и от этого тембр её голоса понизился ещё на несколько тонов, будто в груди запела виола. Ты не сможешь поверить, но всё-таки скажу. Я, знаешь ли, хочу, чтобы случилось со мною то, чего не случалось прежде. Со мною много всякого происходило, но ни разу в жизни не было взаимной любви.

Катя взглянула на неё с изумлением:

— Оль, ну ты чего? Что за сказки для девочек? И что можно поставить рядом с властью — над текстом, над материалом? Ты умеешь делать со словами такое… и научилась бы ещё большему, и вдруг это… это бабство.

— Катя-Катя, ты просто послушай, даже если сейчас не поймёшь, просто послушай: это бывает. Бывает, что любовь — не погоня, не череда обманов и маленьких, но непростительных преступлений друг перед другом. Говорят, — и я, знаешь, верю, — что счастье бывает каждый день, его не выдают изредка, вместе с выпивкой, травкой и адюльтером, оно всегда в воздухе, разлито как медленное молоко. Как в нас с тобой сейчас живёт ежедневная горечь, так, говорят, бывает — счастье. Утром просыпаешься, поворачиваешь голову — и вот оно, дышит. А ты смотришь на него и не плачешь, как случается, когда тебя не любят. И не злишься, как случается, когда не любишь ты. Просто ждёшь, что откроет глаза и улыбнётся. И покой у вас один на двоих, и солнце, и дыхание, и страсть, и старость. И солнце такое — каждый день. У меня этого никогда не было, но мне, Катя, хотелось бы.

Помолчала. Они давно спустились с горы, уже виднелись пригороды.

— Я всё думала, это невозможно. Урод я или просто не везёт. Но вчера, помнишь, ночью пережила — с тобой. Ты не бойся, я же поняла — химическая близость, но если мне всё-таки удалось почувствовать, однажды, как сердце в руке дрожит, как ты улыбаешься моими губами, как тебе горячо и нежно, и как холодно — от меня, — выходит, так бывает. Не думай, я не в обиде, наоборот, спасибо тебе, девочка, что дала мне узнать. Что обманула — пустое, жизнь не жалко отдать за это знание. Я теперь пойду и буду искать — того, кто меня полюбит и кого я смогу полюбить, вот так же — но без обмана.

Ты, наверное, права во всём: что не надо чувствовать, а нужно превращать жизнь в текст, а людей — в персонажи. Что сердце — лишь промежуточное звено в механизме этой великой переработки. Правда же, «с начала было Слово»? Нигде ведь не сказано, что сначала кто-то проснулся от любви, оттого, что она, как свет, трогала его сомкнутые веки.

Катя неожиданно ударила по тормозам, джип остановился так резко, что Ольгу тряхнуло. Но она не испугалась. Катя продолжала сидеть, вцепившись в руль и глядя вперёд.

Ольга повернулась к ней, мягко и уверенно дотронулась, погладила побелевшие пальчики, запястья. Судорожная хватка разжалась, и Ольга взяла Катины руки, поднесла к губам, перецеловала ладони и пальцы — никуда не торопясь, ничего не ожидая, — прощаясь. Потом обняла её всю и прижала к себе. Её тоска, которой было — реки, — перетекала в Катино сердце, наполняя его, переполняя. Она не спешила, но почувствовала, когда нужно разомкнуть объятия, разжать руки, открыть дверь и выйти, прихватив рюкзак и ноут. Взглянула напоследок в Катино ослепшее лицо и захлопнула дверцу.

Почти сразу же за её спиной машина взревела и сорвалась с места, но Ольга не оглянулась. Она и так знала, что джип чуть сдал назад, круто развернулся и умчался в гору. И она не то чтобы знала, но подозревала, что Катя встретилась лицом к лицу с давним страхом: собственные остро заточенные инструменты обратились против неё и вспороли прохладную алмазную броню. Вся сила чувств и чувственности, которую она использовала только для манипуляций людьми, льётся сейчас в образовавшиеся раны, растравляя то живое, что тщательно оберегалось тремя «не» — не привязываться, не вовлекаться, не расслабляться. И предыдущий ежедневный подвиг, вечный Mein Kampfс собой, обесценивается, оказывается не просто глупостью, но напрасной тратой бесценной жизни в стремлении к ложной цели.

Может быть. А может, и нет, Ольга не могла поручиться, что её послание услышано именно так. Уж как повезет.

До вокзала осталось недалеко, через десять минут Ольга тряслась в автобусе, через полчаса стояла в крошечной очереди за билетами. Чувствуя себя опустошенной, вяло размышляла о подлинности всего происшедшего. Правда «вообще» — понятие условное, тут Елена не ошиблась. Но искренность, искренность бесценна, она и есть истина именно в эту секунду бытия.

Прежде Ольге казалось, что она жива, пока любит. В мгновения влюблённости мир наконец- то становился математически верным, всякая душа оказывалась на своём месте и Ольгина — тоже, она чувствовала гармонию кожей, с каждым вздохом. Самым ярким воспоминанием, оставшимся от юной любви, был не первый поцелуй, не прикосновение, но один лишь взгляд вверх, когда она, торопясь на свидание, после беспощадного июльского жара вошла в тень липы и подняла глаза. Пожизненно близорукая, вдруг увидела каждый лист огромной кроны, каждый просвет и луч, ветку, черенок, зазубринку — всё, что было на этом дереве, она увидела разом, поняла бесконечную точность замысла, который стоит за тенями, светом, зелёными прожилками, золотой пылью в воздухе и в котором есть и её точка безупречности. И всякий раз потом она узнавала любовь по этой точке — совершенства и покоя, правильности всего. Позже она нашла это состояние в работе, когда слова складывались в мысль, детали — в образ, события — в сюжет. Если и существует какой-то дар любви человеку от Бога, думала Ольга, то он в возможности иногда подглядеть замысел, тронуть глупыми детскими пальцами систему мироустройства и ощутить тепло большой руки, которая только что была здесь.

В моментах искренности она тоже узнавала это присутствие. Когда называла какое-то переживание, выбирая единственно верные слова — без стыда и муки, легко, выдыхая вместе с воздухом душу, смешивая её с ветром, светом, запахом моря, асфальтовой дороги, оксидами углерода и азота и бог ещё знает с чем. И другая душа, которая слушала (или читала), — откликалась. Неважно, сколько правды было в её словах, имели значение лишь мгновения сатори.

Можно было бы сказать, что она, как бабочка, перелетала от озарения к озарению и тем жила. Но как же выматывали сцены, подобные сегодняшним, — от бабочки осталась бы лишь серебристая пыльца. И разве можно говорить, что Ольга лгала, если она транслировала переживание, которое действительно существовало в ней? Какая разница, что отдавать — кровь, яд или эмоцию, если дар исходит из сердца, бывает ли он фальшивым?

Он, правда, может оказаться опасным. Но тут уж Катина воля была, принять его или нет. На свете гораздо меньше насилия, чем кажется. Человек почти всегда несёт в себе ростки собственной смерти, и не только в виде истончающихся сосудов и разрастающихся клеток, но и на уровне судьбы. Жертва манит убийцу, и самые простые поступки превращаются в долгий ритуал, привлекающий пулю, нож, бампер автомобиля, — или слово, которое однажды лишит воли.

Мало кто «сам виноват», но многие, многие идут навстречу смерти, выбирая безошибочную дорогу, выстраивая сюжет собственной жизни так, чтобы в конце обязательно произошла эта белая вспышка, яркий финал и наступил момент озарения, когда наконечник стрелы и цель наконец-то сливаются в точке совершенства, покоя и правильности всего.

Часа через три Ольга уже ехала в поезде, ей досталось только боковое место в грязном плацкарте, но всё-таки. Потянулись первые коробейники: сначала прошла старуха-мороженщица, потом крупная официантка из вагона-ресторана с кружевной наколкой в лакированных кудрях, выкликающая «кальмары, фисташки, пиво». Откуда-то выпрыгнула крошечная девочка, заскакала по проходу, вопя «камаыы, свисташки, пиииво», родители принялись её ловить, поднялся визг, залаяла чья-то невидимая, но шумная собачка, и поверх всего этого в динамиках запульсировала свирепая попса — «танцы, танцы, танцы, я отрываюсь от земли, лечу…». В общем, поехали.

Поезд как раз вынырнул из очередного туннеля, когда телефон, которым Ольга уже привыкла пользоваться исключительно в качестве будильника, ожил.

На экране высветился «неизвестный абонент». Нажала «ответить» и, не дожидаясь голоса в трубке, спросила:

— Решили попрощаться, Елена?

— Только что узнала: с Катей беда. Не справилась с управлением на серпантине.

— Это ужасно.

— Оля?

— Да, я слушаю.

— Зачем?

— Что именно?

— Не придуривайтесь, мне сейчас и так тяжело. Неужели вы это — из-за мужчины?

— Н-ну… по сумме заслуг.

— Оля-Оля. «Два врага есть у женщины…»

— Лена-Лена. Лучше не начинайте обряд, если не уверены, что сможете его завершить, — знаете такое правило? Вы бы построже следили насчёт наркотиков в школе — девочки от них такие впечатлительные становятся, что до беды недалеко. Не перекладывайте на меня ваши недоработки. Как вы тогда прелестно выразились — я даже не извиняюсь.

— Какая вы стали смелая. Что ж, Оля, прощайте.

— До свидания.

Ольга завершила разговор. Лишь на секунду стало нехорошо — Катя.

«Всегда ли я была такой или из-за этих женщин, их тайн, их напитков и зеркал изменилась настолько, что человек погублен — а мне не страшно?» Потом отмахнулась — пустое.

Открыла еженедельник и стала обдумывать планы на ближайшие недели. Сразу же — навестить маму. Закончить книгу — она теперь будет другая, Ольга уже видела всю схему, осталось только записать. Потом косметолог, парикмахер. Позвонить Марине. Заехать в издательство. И… Алёша? Ну, может быть, в конце октября…

Дама А в раздражении отбросила телефон.

«Дрянь такая! Она у меня ещё получит своё, когда вернётся… А куда ей ещё деваться — побегает и вернётся. Лисица».

Александра Тайц. Голландский самурай

«Роберт Сан-Мигель — редкая скотина», — подумал Тоши и нажал на «Ответить всем».

«Хай, Роберт, — настучал он быстро, — несмотря на то что СПП версии УКК не может быть внедрен без АПК ИДМ, я настаиваю на повторной валидации РВМСиК. Расписание моей группы не позволяет включить СПП без ППОЗО, и я считаю иное временное распределение неразумным и неэффективным. Кстати, внедрение лингвистического пакета третьего уровня назначено на 18 декабря».

Он перечитал, удовлетворенно вздохнул и добавил фирменное:

«С немеркнущим уважением, Кимитоши Сато, менеджер группы разработки».

«Немеркнущее уважение» он придумал, когда поступил работать в контору. Тоши родился в Редмонде, вырос в Сакраменто и по-японски говорил с журчащим калифорнийским акцентом. В конторе он, однако, считался экзотическим персонажем и имидж как мог поддерживал.

«Роберт Сан-Мигель — редкая скотина. Яйца у него словно апельсины, — пробормотал Тоши. — Мерзавец. Подставил полсотни человек запросто так, добро бы выгода какая была». Он укоризненно покачал головой и открыл следующее письмо.

«Тоши, группа из Техаса приезжает в четверг. Я уже буду в отпуске, так что развлекать их тебе. Не забудь собрать все чеки. Бюджет есть, но не шикуйте там особо».

«Редкая скотина, — с раздражением подумал Кимитош-сан, — и я его еще и развлекай».

У Роберта оказалась бородка как у настоящего Сан-Мигеля, и весь он был такой коричневый и блестящий, что Тоши сразу забыл и про то, что Роберт — редкая скотина и подставил его как мальчишку, и про то, что было велено не шиковать, и про то, что он уже сравнительно немолодой человек, уважаемый специалист. Честно сказать, он вообще мало что помнил, разве то, что Роберт Сан-Мигель мягким басом предложил называть его Робом.

Поэтому сначала они пошли во французский ресторан, потом в какой-то новомодный бар со стеклянными светящимися столиками. В стекло столешниц были впаяны старые микросхемы. Роб углядел одну, маленькую, синюю, и растрогался:

— У меня в первой машине такая память была… Ты не серчай, на меня самого знаешь как давили?

— И у меня, — еще более растроганно ответил Тоши. — Да что я, не понимаю, что ли? Выпьем!

Потом они, кажется, ходили на каток. А может, в зоопарк, Тоши не помнил. Потом вся группа куда-то делась, было уже темно, и они с Робом очутились почему-то на автобусном вокзале, на скамеечке, и Роб, жарко дыша Тоши в ухо, говорил тихо и быстро, Тоши не слышал слов, слышал только голос — глубокий и глухой. От Роба пахло горячим песком, лошадьми и мускусом. А может, это все Тоши показалось.

— Я тут живу недалеко, — сказал Тоши, едва ворочая языком, — могу показать, как живет настоящий житель мега… по… полиса… пега… молиса. Тут тебе не Техас!

— Пижон, — пьяно хохотнул Роб. — Метросексуал, фак ю. Веди, показывай свои хоромы.

И Тоши, кажется, повел. Впрочем, он ни в чем не был уверен.

Тоши почувствовал, что лежит на чем-то упругом и плотном. Чьей-то оливковой гладкой руке. С трудом двигая глазами, он прошелся взглядом по всей руке от пальцев к плечу. Рука росла из плотного темного тела. Тело пошевелилось, и мягкий бас где-то чуть выше Тошиного уха пророкотал:

— Тоши-сан, который час?

— Полседьмого, — механически ответил Тоши и едва сдержался, чтобы не спросить: «А ты кто такой?»

— А ты далеко от работы живешь? — продолжал бас.

Тоши повернул затекшую шею и посмотрел в сияющие черные глаза Роберта Сан-Мигеля.

— Десять минут на такси, — ответил Тоши, — а что?

— Да у нас еще вагон времени, — пробасил Роб, приподнимаясь на локте. — А у тебя веснушки, оказывается.

— Я на четверть голландец, — ответил Тоши.

Роб захохотал и перекатился на другой бок.

— Ну погоди, голландец, — сказал он, — вот я сейчас тебя.

Тоши окончательно проснулся только в ванной. В зеркале отражался он, зубная щетка, кусочек кровати и Роб, пытающийся откусить ему ухо.

— Я тебя люблю, — неожиданно сказал Тоши и сам удивился.

— И я, — как-то даже растерянно ответил Роб. — Переезжай к нам в Техас, Тоши-сан.

Тоши ничего не ответил, Роб понял, что сморозил глупость.

— Наоборот, — возразил Тоши, — наоборот.

— Ебанутые западные жители, — поморщился Роб.

— Я тебе обещаю, — сказал Тоши, — к понедельнику ты решишь переезжать. Сюда все решают переезжать. Я, блин, плачу две штуки в месяц за эту норку. Именно потому, что все решили, что здесь хорошо.

— А что, классная норка. Вполне хватит на двоих, как ты думаешь? — спросил Роб нарочито небрежным тоном и оглядел студию.

— Так а я тебе про что? — горячо подтвердил Тоши.

— А хозяева?

— Что хозяева?

— Нууу… — неопределенно протянул Роб.

— Здесь тебе не Техас, — гордо ответил Тоши.

— И то, — задумчиво протянул Роб, — и то… А что значит «сан», кстати?

— Мистер, — рассеянно ответил Тоши. — Мистер. Господин.

— Мессир. Начальник. Хозяин. Повелитель, — продолжил Роб. — Господь бог, практически. Распечатаю твою фотку, повешу на стенку, буду молиться.

— Дурак, — сказал Тоши. — Дурак ты, Роберт-сан. Лучше переезжай скорее.

— Уговори меня, — сказал Роб. — Улести, умасли, соврати, искуси. Меня уже лет триста никто не искушал.

— Вечером, — пообещал Тоши, — вечером искусаю, договорились. У нас собрание через двадцать минут.

Они отсидели собрание, потом еще одно, потом корпоративный ланч, потом еще какое-то общее собрание со слайдами. Пятница оказалась просто бесконечной. Тоши сидел рядом с Робом, тайком нюхал мускус и нагретый песок и мучительно краснел в ответ на каждый вопрос — ему казалось, что, как только он откроет рот, Все Сразу Все Увидят, гнусно захихикают и отведут глаза. От Роба исходил сухой жар, Тоши даже казалось, что воздух вокруг него немного дрожит, словно над нагретой солнцем пустыней.

Роб же как будто и не замечал ничего — болтал с коллегами, докладывал на собраниях и с аппетитом уплел свой ланч и половину Тошиного. Тоши есть не мог, только сглатывал истерически и глазами стрелял. Вид у него был настолько неважный, что Джон, старший менеджер, сам посоветовал ему пойти домой и отлежаться.

— Выглядишь отвратительно, — сказал Джон, — у тебя, часом, не грипп ли? Иди домой.

Тоши ехал домой и волновался. А вдруг он не позвонит? И очень даже просто. Вчера они оба пьяные были в сосиску. А утром поди проспался — и увидел, что и видеть-то особо нечего. Ручки и ножки у Тоши были маленькие, как у девочки, плечики узенькие. Зубы так себе… Да и рожа, прямо скажем… Веснушки эти идиотские, и эта манерная привычка голову наклонять по-птичьи… Фу. И руками он размахивает по-дурацки, чисто клоун. Не говоря уже про Это. Это Тоши волновало сильнее всего. Роб-то наверняка такого повидал, такого! А у него, у Тоши, ни фантазии особенной, ни этого. И пахнет от него вечно как-то неправильно, мойся-не мойся… И рубашку сегодня розовую он напялил, зачем, спрашивается? Он и не любит розовые рубашки. Ну зачем было человека шокировать? А у Роба в Техасе наверняка настоящий мужик, волосатый, в ливайсах, в сапогах таких… С двумя кольтами за пазухой.

«Постараюсь свалить через час», — пискнула смска от Роба.

«Чем займемся?» — набил Тоши, сразу забыв все мрачные мысли.

«В шахматы играть будем, — ответил Роб. — Или шашки», — добавил он через минуту.

До самой ночи они не вылезали из постели, а потом Роб вдруг сказал:

— Я хочу тобой похвастаться. Пошли куда-нибудь. Танцевать или в бар просто. Куда угодно. Я хочу, чтобы все видели, что ты у меня есть.

— Было бы чем хвастаться, — попытался уклониться Тоши.

— Я еще никем никогда не хвастался, — очень серьезно ответил Роб. — Ты себе не вполне представляешь, как это — жить в Далласе. В смысле, мне жить в Далласе.

На Кастро оказалась слишком громкая музыка, в стрейтбарах на шестой — слишком пахло травой и было слишком много крошечных вертлявых азиатских девочек, на Брайант уже все позакрывали. В конце концов они почти решили вернуться ближе к дому и посидеть в «Дурацкой Мухе» — тихом баре по соседству.

— О! Джилберт-стрит, — Роб указал на табличку с названием улицы. — Мне говорили, на Джилберт есть охрененный бар. И там подают такой коктейль…

— Найдем? — храбро предложил Тоши и, не раздумывая, шагнул в темный переулок.

Джилберт-стрит была и не улицей вовсе — так, длинным темным проходом между домами. Они шли уже минут пятнадцать, почти в полной темноте, на ощупь обходя выставленные на улицу мусорные пакеты и озираясь.

— Может, ну его? — спросил Тоши нерешительно. — Пойдем в «Муху»?

— Погоди, сейчас найдем, — подбодрил его Роб. — Вон там — это не дверь светится?

Это действительно была дверь, а над дверью — тускло светящаяся вывеска. «Джуманджи. Кафе-клуб». На входе дежурил здоровенный черный детина.

— Можно войти? — робко спросил Тоши. — Или это частная вечеринка?

Охранник равнодушно пожал плечами и подвинулся, пропуская их внутрь. Тяжелая дверь приоткрылась и мягко захлопнулась.

— Ой, — тихо сказал Тоши.

За дверью заведения были городские задворки, пахло мусорными баками, кошками, немытым телом и марихуаной. Внутри оказались обшитые деревянными панелями стены, стеллажи с увесистыми томами в тисненой коже, мягкие кресла, пушистый ковер, приглушенные разговоры и слоистый табачный дым — то ли сигарный, то ли трубочный. Английский клуб времен королевы Анны. Наваждение какое-то.

Не успели любовники как следует удивиться, как бесшумно выросший за их спинами официант уже вел их к столику, предварительно осведомившись у господ, будут ли они только суп или также и основное блюдо. Странность этого вопроса вывела Роба из оцепенения.

— А… что вы посоветуете? — не своим голосом выдавил он. — Мы… ну не знаем, мы никогда…

— Не извольте беспокоиться, все когда-то случается в первый раз, сэр… Сан-Мигель, — ответил официант, тонко улыбаясь, и покосился на именной значок на Робертовой куртке.

— Доступное волшебство, — улыбнулся в ответ Роб. — Так что же вы нам посоветуете, сэр… Паланеску? — И он в свою очередь повел бровью на значок официанта.

— Иозеф, — любезно кивнул официант. — Господа, я польщен, но я теряюсь. Наши посетители обычно твердо знают, за чем пришли…

— Все когда-то случается в первый раз. — Роб явно наслаждался происходящим.

— Ну… суп абсолютно безопасен, — непонятно ответил официант, — но и удовольствие, конечно, несравнимо.

— Мы будем основное блюдо, — решительно сказал Тоши.

— Тогда вам в голубую гостиную, — сказал официант, — проходите сюда, пожалуйста.

Они выбрали столик у камина, уселись в огромные вольтеровские кресла, и Роберт сделал попытку положить ноги на стол.

— Это Роберт Сан-Мигель, он из Техаса, лошадь он во дворе привязал, — ядовито заметил Тоши.

— Извини, — Роб сел по-человечески. — Как-то на меня обстановочка действует… расслабляюще. У них тут и курить можно!

— Фантастика, — подтвердил Тоши.

Снова появился давешний официант, на этот раз с подносом, на котором было два бокала вина и почему-то черная шляпа-цилиндр. Не говоря ни слова, официант поставил бокалы на стол и, учтиво наклонившись, доверительно прошептал:

— Господа, наверное, уже знают о наших правилах?

— Господа здесь в первый раз, — сварливо ответил Тоши. Официант действовал ему на нервы. Он был слишком высокий, слишком лощеный и слишком явно заигрывал с Робом.

— В таком случае, — ничуть не смутившись, продолжал официант, — я вас введу в курс дела. Вы разрешите присесть?

— Так вот, — приятно улыбаясь, говорил мистер Паланеску, — видите ли, юноши, это не совсем ресторан. Это, скорее, клуб, и его посещают по рекомендациям. Но раз уж Фрэнк вас впустил… — официант пожал плечами, — короче, правила клуба таковы. В начале вечера все участники… то есть все, кто выбирает основное блюдо, разумеется… пишут свои имена вот на этих карточках, — он продемонстрировал красивые белые карточки, — и кладут их вот в эту шляпу, — он показал цилиндр. Потом мы проводим жеребьевку…

Официант не окончил фразы и махнул рукой — мол, ну дальше все ясно.

— Так, и что дальше-то? — спросил Тоши, раздражаясь все сильнее. — Когда еду-то можно будет заказывать?

Официант посмотрел на него как на умственно отсталого, но милого ребенка.

— Дальше, разумеется, я вытаскиваю одну из карточек, и тот, чья карточка выпала, отправляется на кухню… А мы наслаждаемся великолепной трапезой, — пояснил он, улыбаясь.

— Мы его едим, что ли? — криво усмехнулся Роберт. — Выбираем по жребию, кого бы нам сегодня скушать?

— В некотором смысле, — замялся официант и, кинув взгляд на ошарашенные лица любовников, торопливо пояснил: — Выбранный уходит на кухню и вместе с поваром, ну то есть барменом… готовит наш фирменный коктейль. Считается, что через руки повара в трапезу переходит часть его души. Поэтому действительно можно сказать, что каждый из нас сегодня съест частичку того, кого выберет шляпа… но, разумеется, исключительно в аллегорическом смысле.

— Красиво, — восхитился Роберт.

Тоши молча взял карточку и покрутил в руках.

— Можно написать любой идентификатор, — любезно подсказал мистер Паланеску, — имя, кличку, номер… Просто чтобы вы знали, что это вы. Гарантируется полная анонимность, разумеется.

«Бред какой-то», — подумал Тоши.

Роб, улыбаясь во весь рот, уже писал что-то на карточке. Официант, изящно изогнувшись, подставил цилиндр, Роб небрежным жестом закинул туда бумажку. Официант кивнул и исчез.

— Тоши-сан, — улыбаясь, сказал Роб, — развеселись! Я за тебя тоже бумажку написал.

— Да ну, фигня какая, — надулся Тоши. — И этот черт прилизанный с тобой кокетничает.

— Мне показалось, что он с тобой кокетничает, — в тон ему ответил Роб, — и я уже собирался дать вам обоим в глаз, но он почувствовал неладное и смылся.

— Чего ему со мной кокетничать, — мрачно пробормотал Тоши, — было бы на что силы тратить.

— Ты дурак, Тоши-сан, — Роб взял обе Тошины руки в свои и прижался к ним лбом. — И ты абсолютно прав. Нечего мне делать в этом Техасе, — добавил он, глядя снизу вверх. — Только надо дела уладить. Это недели две займет, не меньше. И потом… мне ведь увольняться придется.

— Проживем, — буркнул Тоши, — тоже мне проблема.

— Я на бумажках написал «Голландский Самурай» и «Архангел Михаил», — продолжал Роб как ни в чем не бывало.

Тоши расхохотался на весь клуб и больше ни на что не сердился.

Раздался тихий звук гонга. В центре полутемной гостиной загорелось пятно прожектора, в него, картинно раскинув руки, вошел мистер Паланеску.

— Доброй ночи, господа, — объявил он, — мы начинаем.

Посетители с готовностью поднялись с мест и собрались вокруг официанта, образовав широкий вежливый круг. Гости были на удивление разные — мужчины и женщины всех цветов кожи, старые и молодые, одетые в вечернюю одежду и буднично. И у всех у них в лицах было что-то общее, какая-то радостная обеспокоенность. Тоши вспомнил — точно такие лица были у его одноклассников, когда они в школьном туалете раскуривали один косяк на целую компанию. Пока первый счастливчик неторопливо выдыхал, остальные смотрели на него вот именно таким взглядом. Радостным от предвкушения удовольствия и тревожным, оттого что одного косяка на всех может не хватить.

Мистер Паланеску театральным жестом выхватил из кармана одну черную перчатку, надел, второй рукой подхватил с подноса цилиндр и продемонстрировал публике его содержимое.

— Тридцать пять, господа! — воскликнул официант. — Сегодня нас очень много, и это прекрасно.

Гости сдержанно, но сердечно захлопали.

— Господа, кто желает оказать нам честь и выбрать нашего героя? — Официант обвел глазами аудиторию и задержал взгляд на смущенном Тоши.

Противный мистер Паланеску вроде как даже усмехнулся снисходительно — мол, ну тебе-то, сморчку, слабо, разумеется.

— Разрешите? — услышал Тоши собственный голос.

— Разумеется, разумеется, — замурлыкал официант и, учтиво поклонившись, протянул цилиндр. Тоши, от смущения красный как рак, неловко сунул руку в черный шелк, ухватил первую попавшуюся бумажку и протянул мистеру Паланеску. Тот карточку принял, отставил цилиндр, надел пенсне, взял карточку двумя пальцами в черной перчатке, прищурился, прочистил горло, еще немного подержал паузу и наконец произнес:

— Архангел Михаил, — и, обведя глазами аудиторию, добавил: — Прошу вас.

Роберт, просияв, вышел на середину зала. Мистер Паланеску страшно обрадовался и пояснил аудитории:

— Эти юноши — спутники. Они пришли сюда вместе.

Посетители снова зааплодировали, на этот раз довольно громко, видно было, что упомянутый мистером Паланеску факт их тоже почему-то обрадовал.

Официант еще раз поклонился аудитории и широким жестом указал на Роба, приглашая всех присутствующих поприветствовать героя сегодняшнего вечера. Роб улыбался и махал рукой, публика улыбалась и хлопала. Потом официант приобнял его за плечи и, что-то деловито шепча, увел в направлении кухни. Прожектор погас, гости разбрелись по своим столикам. Тоши тоже сел за столик и начал волноваться.

Хотя, разумеется, волноваться было не из-за чего. Ну увлекся Роб салонной игрой, ну так и слава богу; если Тоши никогда не играет в такие глупости, это ж не значит, что они плохие. Это значит только, что он, Тоши, — скучный тип, который не может расслабиться даже в таком месте, где никто его не знает и больше никогда не увидит. А Роберт, он вон какой. Десять минут как сюда попал, а уже словно он этим заведением владеет. На паях с противным Йозефом Паланеску.

«И вообще он сейчас придет, — настойчиво думал Тоши. — Сейчас он придет, и мы пойдем на фиг отсюда.

С другой стороны, — возразил он сам себе, — с другой стороны некрасиво отравлять человеку вечер дурацкими капризами. Сейчас он придет, мы выпьем этот идиотский коктейль, поужинаем, пойдем домой и потом будем вспоминать это сборище мудаков и ржать. Однако где же он, пора бы ему и прийти. Сколько прошло времени? Двадцать минут? Полчаса? Зря я не посмотрел на часы, когда он уходил».

На самом деле прошло минут десять, не больше. Снова зажегся световой круг в центре зала, и в нем материализовался мистер Паланеску. Одной рукой он держал поднос с множеством небольших бокалов, другой — обнимал за плечи целого и невредимого Роберта. Гости, возбужденно переговариваясь, поднялись со своих мест и снова собрались вокруг пятна света.

«Как бабочки», — подумал Тоши ни к селу ни к городу и облегченно выдохнул.

Роберт вышел из пятна света, подошел к Тоши и пощекотал ему ухо.

— Ты чего такой испуганный, Тоши-сан? Ты думал, меня там уже зарезали и на котлеты разделывают?

— Честно говоря, я так надеялся, — отшутился Тоши. — Расскажи, что было-то?

— Погоди, сначала выпьем, — ответил Роб, — потом расскажу.

Официант медленно двигался по кругу, разнося коктейли, — по одному каждому из гостей. Получив бокал, посетитель не подносил питье ко рту, а ждал, держа наотлет руку. Видимо, пить полагалось всем вместе, с тостом, как в Италии.

Дойдя до Тоши, Паланеску склонился в поклоне и явственным шепотом произнес:

— А вам, Самурай, особенно приятного аппетита.

— Спасибо, — вежливо ответил Тоши и взял с подноса бокал.

Жидкость в бокале была очень густой, гуще, чем сливочный ликер, прозрачной и слегка опалесцирующей. В свете прожектора Тоши показалось, что над поверхностью коктейля клубится легкий пар.

«Горячий, что ли?» — подумал Тоши.

Официант сделал приглашающий жест рукой. Гости, все одновременно, поднесли к губам бокалы, а Тоши замешкался, заглядевшись на туманный завиток над напитком. Когда он поднял голову, у большинства гостей бокалы были уже пусты. Тоши оглядел освещенных резким светом посетителей и поежился. На всех до единого лицах блуждала совершенно одинаковая, абсолютно счастливая улыбка.

— Пей же, — подтолкнул его Роб. — Неужели тебе неинтересно?

— Очень интересно, Роберт-сан, — пробормотал Тоши, свободной рукой нащупывая внизу Робертову ладонь. — Конечно интересно, очень. Вот видишь, уже пью.

Питья было немного — на один большой глоток. Когда жидкость коснулась языка, Тоши увидел красный закат над Великой равниной, почувствовал чьи-то огромные теплые руки, услышал, как пахнет утром кофе с молоком, ощутил вкус соленой воды. И проглотил. Питье обожгло горло то ли жаром, то ли холодом, не разобрать. Тоши оглушило свистом ветра в волосах, хлопаньем парусов, топотом лошадей, синими горошинами на лифчике Анни… Все происходило здесь и сейчас и было нестерпимо реально. Бабушкины мягкие колени; первые мамины морщины; жесткая кожа бейсбольной перчатки; ледяная кока-кола; запах гавайской ночи; шорох шелковых маминых халатов и душная теснота платяного шкафа; теплые струи дождя, пробивающего насквозь футболку и текущего по ногам; вкус крови на губе после драки; запах костра и вкус жаренного на углях мяса; теплые щекотные лошадиные губы; острое, почти невыносимое наслаждение — тогда, первый раз, на выездке, когда они с Амариллисом вошли в ритм; горячий песок; холодные снежинки; свист лыж; опрокинутая земля и рев воздушных потоков, восторг и ужас, надежный рывок парашюта — р-р-раз — и ты уже в безопасности…

А потом он увидел свое собственное лицо.

Тоши вздрогнул и очнулся. Световое пятно в центре зала погасло, вокруг возбужденно и радостно гомонили гости, горели лампы на столиках, пахло чем-то вкусным. Тоши стоял как столб посреди полутемной гостиной, крепко ухватившись за руку Роберта.

— Что это у тебя пальцы такие холодные, — спросил Тоши, — замерз, что ли?

Паланеску соткался из воздуха прямо перед их столом, нагруженный подносом со всяческой снедью. Он ловко расставил приборы, разложил салфетки и приоткрыл крышку блестящей сковороды. На Тоши пахнуло запахом жаренного на углях мяса.

— Странное дело, — сказал Роб, — совершенно не хочу есть. И вообще, я ужасно хочу спать.

— Ну так пойдем скорее отсюда, — с облегчением отозвался Тоши. — Будьте добры, счет, пожалуйста, — обратился он к официанту.

— За счет заведения, — ответил официант веско. И подмигнул.

Выйдя на улицу, Роб что-то совсем расклеился — загребал ногами, раскачивался из стороны в сторону, бормотал что-то невразумительное и порывался прилечь на мусорный бак. «Странно, — подумал Тоши, — вроде и не пили практически. Отравился, что ли?»

Он еле доволок Роба до Брайант-стрит и прислонил к стене. Им повезло, третья машина оказалась свободной, таксист даже помог втащить тяжеленного Роба на третий этаж и положить его на кровать. Взял предложенную десятку, вежливо поблагодарил и укатил по своим таксистским надобностям.

Роб спал как каменный. Тоши стянул с него ботинки и носки, а с брюками не сладил — ему и самому было нехорошо. Поди, какой-то вредной дрянью напоили их в этом, «Джуманджи». Он забрался под одеяло рядом с Робом, поцеловал холодный мокрый лоб, подумал: «Уж не заболел ли он, часом, может, к врачу?» — и уснул.

Тоши проснулся после полудня. Голова у него раскалывалась. Ни Роба, ни его вещей не было. К монитору была прилеплена корявая записка:

Кимитоши, улетел домой, созвонимся.

Роберт.

Тоши пять раз перечитал записку и все равно ничего не понял. Он включил компьютер, проверил на всякий случай, какое сегодня число. Может, он проспал двое суток и сегодня уже воскресенье?

Нет, была суббота. Самолет у Роба совершенно точно был в воскресенье, причем вечером.

Тоши еще раз перечитал записку. В ней было неправильно все, начиная с обращения. Полным именем Тоши называл только менеджер по набору персонала, и то только когда на работу принимал. Да и вообще… Они, черт возьми, в любви друг другу признавались несколько часов назад! Роб собирался переезжать к нему жить! Вчера, да, только вчера они обсуждали, что хорошо бы переизбрали нынешнего мэра, тогда через три года вполне вероятно, что закон о браках пройдет, и это будет очень кстати! Роб планировал поставить на вот этой самой кухне вытяжку, потому что он мясо жарить любит!

Может быть (Тоши помотал головой), может быть, это все ему просто приснилось? Может, не было никакого Роба, не было трех безумных дней, не было траха до звона в ушах, не было мягкого баса, не было признаний в любви, и английского клуба не было, и противного официанта? И идиотской лотереи? И ведьминского зелья?

Но тогда почему у него дома к монитору приклеена записка от малознакомого коллеги? Что вообще происходит?!

Тоши поспешно подобрал раскиданную одежду и стал рыться в карманах в поисках материальных свидетельств. Ключи от дома, ключи от машины, кредитки, права, какие-то бумажки. О! Бумажки — это то, что надо.

Он аккуратно разложил на столе четыре автобусных билета — все на вчерашнюю дату, пяток чеков из различных питейных заведений и белую визитную карточку.

Четыре билета — значит, он либо ездил куда-то два раза, либо ездил с кем-то вдвоем сначала туда, потом обратно. Хорошо. На всех пяти чеках значилось четное число заказов. Два мартини. Четыре водки с тоником. Восемь «Кровавых Мэри». Шесть бутылок темного пива. Шесть… не разобрать названия, что-то по-французски. Тоши присвистнул. «Может, и не вдвоем, — подумал он. — Может, и вчетвером…»

Визитка из плотной матовой бумаги была очень белой и безымянной, пустой, словно ее нужно было заполнять от руки. Внизу мелкими кудрявыми буковками было напечатано:

Джуманджи. Кафе-клуб. 173 Джилберт Стрит, Сан-Франциско, 94106

Ничего ему не приснилось. Тоши ужасно разозлился. Какого черта, уехать ни слова не говоря, как ни в чем не бывало, оставить дурацкую записку… Еще бы сто баксов на туалетный столик положил за услуги.

А может, он заболел? Вчера он был совершенно никакой, может, что-то случилось? Но опять же — к чему эта записка, странно адресованная, и это холодное «созвонимся»? Позвонить? Или не стоит? «Может, он не хочет, чтобы я звонил? Что я буду навязываться», — подумал Тоши и набрал номер Роберта.

Абонент, как он и ожидал, был временно недоступен. Тоши оставил короткое корректное сообщение с просьбой перезвонить, когда найдется время. Потом, в целях борьбы с тревогой, обидой и похмельем, Тоши перемыл посуду (отметив про себя, что в раковине всего по два), развесил одежду в шкафу, отнес белье в прачечную, помыл холодильник, протер пыль во всей квартире и уже заканчивал пылесосить, когда раздался телефонный звонок. Звонил Роб.

— Алло!!! — закричал Тоши на весь дом. — Алло, ты где?

— Мистер Кимитоши Сато? — осведомилась трубка официальным тоном.

— Это я, — упавшим голосом ответил Тоши, — чем…

— Марджори Смит, криминальная полиция Далласа. Вы знакомы с мистером Робертом Сан-Мигелем?

— Да… — еще тише ответил Тоши, — а что…

— Хорошо знакомы? — допытывалась трубка. — Мистер Сан-Мигель — ваш друг?

— Ээээ… — замялся Тоши, — да, друг, а какое…

— Мистер Сато, — голос в трубке изменился и стал почти человеческим, — мистер Сато, с вашим другом произошло несчастье. Как скоро вы сможете приехать в Даллас?

— Он здоров? — прокричал Тоши в трубку. — Он жив?

— Как скоро вы сможете приехать? — спросила трубка. — Вы нам, признаться, крайне нужны…

— Роб… — начал Тоши…

— Мне очень жаль, — ответила трубка уже совсем по-человечески, голосом усталой немолодой женщины, — умер друг ваш. Инфаркт у него случился в полете. На посадке.

— А когда надо? — деревянным голосом спросил Тоши у трубки. — Когда надо приехать?

— Лучше поскорее, — сказала трубка и прибавила жалостливо: — У него ваша фотография в бумажнике лежала. И эсемэску он вам набирал, когда помер-то. Хотел, видно, как сядет, сразу отправить… Прочитать?

— Давайте, — без выражения сказал Тоши.

— Тоши-сан люблю вернусь с чемоданами через неделю, — сказала трубка. И всхлипнула.

— Спасибо, — глухо сказал Тоши. — Спасибо вам… Мэгги?

— Марджори, — сказала трубка.

— Я вечером постараюсь быть у вас, — сказал Тоши.

— А что такое «сан»? — неожиданно спросила трубка.

— Мистер, — ответил Тоши. — Господин. Хозяин. Мессир. Адрес мне продиктуйте, пожалуйста.

Он быстро и деловито сложил в портфель смену белья, ноутбук, зубную щетку, тапочки, тщательно оделся. Через полчаса он уже был в аэропорту, вежливо объяснял милой девушке, зачем ему срочно понадобилось в Даллас.

— Да, умер друг. Примерно (Тоши посмотрел на часы), примерно три часа назад. Может быть, пять. Да, очень, очень близкий друг. Да, вы правильно поняли. Спасибо. И вам тоже всего доброго. — Тоши широко улыбнулся и помахал девушке — всего самого-самого наилучшего! Девушка проводила Тоши странным взглядом и покачала головой.

«Чего только не увидишь на этой работе», — подумала девушка.

Потом Тоши сел в кресло у окна, откинулся и заснул. Проснулся, взял портфель, сел в такси, поехал в участок. «Хорошая погода, — заметил таксист. — В командировку?»

— Не совсем, — уклончиво ответил Тоши, — но погода действительно чудесная.

И опять широко улыбнулся.

— Видите ли, — начал инспектор, — у Роберта нет близких родственников. А те, что есть, живут в Эквадоре. А нам нужно провести опознание, — пояснил он. — Закон такой.

— Разумеется, — сказал Тоши.

— Вы точно готовы?

Тоши покивал головой и на всякий случай прикусил губу до крови.

Роберт был совершенно такой, как вчера, только очень бледный и холодный. И очень мертвый. А вчера был живой. Тоши еще раз покивал головой, Роберта задвинули обратно в блестящую металлическую стену и прикрыли специальной крышкой с ручкой.

— Это он, — очень спокойно заметил Тоши, — только он мертвый. А вчера был живой.

И тут до него наконец совсем дошло.

Следователь отвел Тоши в комнату для посетителей. Усадил на диван, дал стакан воды и пачку салфеток, сам сел рядом в кресло и стал ждать, заполняя какие-то бумаги. Когда слезы временно закончились, Тоши поднял голову и глухо сказал:

— Вы хотели меня о чем-то спросить.

— Да, — сказал следователь, — хотел. Я хотел уточнить вот что. Когда, вы говорите, в последний раз видели Роберта?

— Вчера ночью, — ответил Тоши, — я ж вам говорил уже.

— Вы точно знаете, что вы видели его вчера ночью? — спросил следователь с нажимом.

— В каком смысле? — удивился Тоши. — Что вы хотите этим…

— Или так, — следователь пожевал губами, — вчера вечером вы видели именно Роберта?

— Послушайте, инспектор, — сказал Тоши, — вы мне что, не верите?

— Было темно, — подсказал инспектор, — вы выпили…

— Я не был пьян, — твердо ответил Тоши, — по крайней мере не настолько пьян, чтобы по ошибке притащить домой незнакомого мужика.

— Но вы же не разговаривали с ним, не так ли? — продолжал гнуть свое инспектор.

— Послушайте, — вздохнул Тоши, — я вижу, что вы что-то пытаетесь выяснить. Так вы мне скажите — что. Я постараюсь вам помочь.

Следователь почитал какие-то бумаги, пожевал губами, поскреб щетину на подбородке, опять почитал бумаги и, наконец, видимо, решился.

— Кимитоши, — сказал следователь, — вы только постарайтесь отнестись к тому, что я говорю… полегче, хорошо? У нас тут кое-что не сходится…

— Инспектор, — усмехнулся Тоши, — самые плохие новости вы мне уже рассказали. Валяйте, что у вас не сходится?

— Видите ли, — сказал инспектор, — в случае внезапной смерти такого рода мы всегда делаем вскрытие.

— И? — вскинулся Тоши.

— Ваш друг действительно скончался, от инфаркта, — вздохнул инспектор, — совершенно естественные причины смерти, никакого насилия, уверяю вас.

— Но? — сказал Тоши. — Там у вас наверняка есть «но»?

— Но, — покорно продолжил следователь, — время смерти Роберта Сан-Мигеля — между девятью и одиннадцатью часами вечера пятнадцатого ноября. То есть покойный никак не мог сесть в самолет, отправляющийся из Сан-Франциско в Даллас в десять тридцать утра шестнадцатого ноября, — инспектор деликатно кашлянул, — потому что к этому времени он был, гхм, уже двенадцать часов как, гхм… покойным. Извините, Кимитоши, я понимаю, что вам это слушать тяжело, но…

— Я вряд ли смогу чем-то помочь, — осторожно сказал Тоши, — я его не убивал, если вы это имеете в виду.

— Ну что вы, — вежливо ответил инспектор. — Разумеется нет.

— Наверное, ошиблись в лаборатории, — предположил Тоши. — Я могу идти? Я хотел бы поспать, очень устал.

«В десять часов, — думал Тоши лихорадочно, — в десять часов мы сидели в этом дурацком клубе. И… и его выбрали, и он ушел на кухню, и потом пришел обратно… и руки у него были холодные как лед».

Он рассчитывал уехать как можно скорее, но не учел похороны, у Роба не было родственников в стране, он и забыл. Оказалось, что похороны — это совсем не страшно. Роб стал ненужной вещью, от которой полагается достойно и как можно быстрее избавиться, проектом, который нужно организовать. Самого Роберта Сан-Мигеля больше не было на свете, и с этим еще предстояло как-то жить. Было совершенно непонятно, с чего начинать.

Он понял, с чего начать, примерно через неделю.

Первым делом надо было вообще найти эту Джилберт-стрит. Гугл путался в показаниях и посылал его то в район Лагуна Хонда, то куда-то в сторону Рыбачьей верфи, то вообще прикидывался идиотом и сообщал, что нужно воспользоваться паромом Сиэттл-Виктория.

«Брать револьвер? — думал Тоши. — Или что, я, как дурак, попрусь с револьвером? Я и стрелять-то не умею. Вот фотоаппарат точно надо взять». Он сунул в карман камеру, положил в бумажник визитку с адресом и заказал такси.

Раз уж Гугл не находит.

Таксист всю дорогу ворчал. Все ему было неладно — цены на бензин, побитый асфальт, собственный видавший виды «форд», правительство, школы, медицина, проклятые понаехавшие. («Не подумайте, что я про вас, мистер, — тактично пояснил таксист, — вы-то в порядке, я про этих…» — и он неопределенно помахал рукой в направлении невидимых понаехавших.) Они ехали уже с полчаса, и в конце концов таксист признался, что знает, куда ехать, крайне приблизительно. Мол, где-то в районе схода с хайвея и нумерованных улиц, но где конкретно — черт его разберет.

— Высадите меня тогда прямо здесь, — попросил Тоши. — Седьмая, угол Брайант-стрит.

— Как скажете, — с облегчением согласился таксист, — как скажете, мистер. Спасибо!

— Легкой дороги, — отозвался Тоши. — Вам спасибо.

Он вылез из машины и остановился в нерешительности — у кого бы спросить дорогу. Прохожие доверия не внушали. Мимо медленно прополз завернутый в неописуемые тряпки бродяга, потом, быстро перебирая маленькими ногами в кедах, пробежала бабушка самого неожиданного вида — в руках у нее был раскрытый черный зонт, на голове привязан ярко-розовый детский пластмассовый стульчик. Прошел старик в широкополой шляпе, нараспев читающий Уитмена. Стайка подростков в спущенных брюках и шапочках вежливо обогнула Тоши с двух сторон. Прошла слепая старуха с тремя кошками на поводке. Кошки по очереди обтерлись о Тошины джинсы. Прошел еще один бродяга, на этот раз с тележкой, полной всякой дряни. В руках у бродяги был старый магнитофон, еще кассетный, из магнитофона неслось удивительное:

Roses are red, my love,

Violets are blue…[7]

— Хорошая музыка, — обратился Тоши к бродяге. — Вы не знаете случайно, где Джилберт-стрит?

Бродяга что-то неразборчиво пробормотал, ткнул грязным пальцем куда-то влево и поспешно растворился в пропахшем бензином воздухе вместе со своей тележкой, оставив после себя только:

Sugar is sweet, my love,

But not sweet like you…[8]

Тоши послушно обернулся налево и увидел табличку с названием улицы. Он глубоко вздохнул, надвинул пониже кепку, натянул ворот свитера на подбородок и стал осторожно пробираться между горами мусора. На этот раз вывеска «Джуманджи» нашлась почти сразу, кафе было всего в паре кварталов от проезжей улицы. Тоши, стараясь не шуметь, по стенке прокрался мимо молчаливого охранника на входе и прошел дальше, в надежде отыскать вход на кухню. «Должен же быть, — резонно думал он, — должен же быть вход, через который они получают товар? Еду, вино, тарелки… вилки…»

Ему повезло. За домом был черный двор, отделенный от переулка покосившимся забором. Тоши ощупью нашел подходящую дырку и пролез внутрь, надеясь, что во дворе не будет собак.

Во дворе было очень тихо и темно. Свет падал из трех окон на втором этаже и еще двух — полуподвальных. Тоши, осторожно обходя освещенные участки, пробрался к нижнему окошку и заглянул внутрь. Внутри все блестело. Кафельные стены и пол, большие печи, ряды кастрюль и сковородок на полках и на крюках под потолком. Даже столы тускло блестели полированной сталью. Между столами шустро сновал один большой повар и три маленьких. В руках у большого повара была блестящая поварешка.

Тоши придвинулся поближе к окну. В глубине комнаты стояло большое кожаное кресло, на нем в непринужденной позе сидела очень маленькая азиатка, то ли кореянка, то ли японка — Тоши не видел лица. Над ней, почтительно согнувшись, нависал мистер Паланеску, в руках у него был поднос. Маленькая женщина откинула назад волосы и засмеялась. «Кореянка, — подумал Тоши. — Красивая». Кореянка протянула руку, взяла бокал и залпом выпила. Дальше Тоши ничего подумать не успел, поскольку женщина вдруг задрожала всем телом, выгнулась, словно натянутый лук, и резко обмякла. Паланеску рукой в перчатке дотронулся до ее лица, приподнял подбородок, кивнул удовлетворенно.

Потом, словно хирург, протянул руку назад, ладонью вверх. Большой повар подал Паланеску… Тоши сощурился, пытаясь рассмотреть, что же это он такое подал.

Что-то вроде короткой палки или ручки от чего-то или трубки.

Паланеску взял непонятный предмет, зажал его в кулаке, словно нож с невидимым лезвием, а затем, вероятно, нажал скрытую пружину. В руке у него оказался длинный и очень блестящий нож. Тоши перестал дышать.

Лезвие у странного ножа словно бы слегка светилось собственным голубоватым светом. Паланеску занес нож и… смотреть на это было невозможно, Тоши отвел глаза и натолкнулся взглядом на одного из поваров. Белый халат у повара был расстегнут, на черной футболке, надетой под халат, было написано:

Come to the dark side

We have cookies[9]

и нарисован толстый чертик с тарелкой печенья.

Тоши зажал обеими руками рот, пытаясь остановить истерический смех, громко хрюкнул, испугался — вдруг услышат, отпрянул от окна и задел какие-то доски, прислоненные к стене рядом с окошком. Доски с грохотом повалились — прямо ему на ноги. Тоши судорожно заметался, высвободился, бросился назад, к спасительной дыре в заборе, обдирая локти, протиснулся на улицу — и угодил прямо в объятия молчаливого охранника.

— Цыц! — рявкнул охранник.

— Что, собственно… — попытался возмутиться Тоши.

— Цыц, — повторил охранник без выражения. Он ловко скрутил беглецу руки за спиной, ухватил его за локоть, второй рукой приоткрыл незаметную дверь рядом с кухонными окнами и легонько подтолкнул Тоши внутрь.

— Здравствуйте, Самурай, — приветствовал его мистер Паланеску. — Почему вы с черного входа? Фрэнк?

Фрэнк пробурчал что-то о проклятых шпионах.

— Фрэнк, молодому человеку интересна наша кухня, это совершенно естественно, — сказал мистер Паланеску. — Заходите, заходите, Самурай.

— Откуда вы… — начал Тоши.

— Доступное волшебство, — улыбнулся официант, — я читаю все карточки после жеребьевки и пытаюсь угадать, кто есть кто. В вашем случае это было просто. Кстати, а почему голландский?

— По кочану, — невежливо ответил Тоши.

— Не сердитесь, — улыбнулся Паланеску, — скажите-ка лучше, как ваш друг? Уже переехал к вам, как собирался? Все в порядке? Я вам завидую, Самурай, ей-богу. Знаете что? А оставайтесь-ка сегодня за счет заведения? Я вас приглашаю. Сегодня у нас Сусанна, она совершенно очаровательна. Вам интересно будет.

Маленькая кореянка, совершенно целая и невредимая, поднялась с кресла и подошла к Тоши, приятно улыбаясь.

— Сусанна? — удивился Тоши.

— Дедушек люблю, — улыбнулась Сусанна. — Очень люблю дедушек. Правда, тут потрясающе?

— Наверное, — осторожно ответил Тоши.

— Вам понравится. — Сусанна кокетливо хихикнула. — Не стесняйтесь, оставайтесь!

— Я как-то не собирался, — замялся он, — я в общем-то здесь случайно.

Мистер Паланеску доверительно наклонился к Тоши и прошептал:

— Ну как нам вас уговорить, Самурай? Пойдемте в зал, мы как раз начинаем. Кстати, вы не ответили — где же ваш друг? Неужели ему не захотелось еще раз нас навестить? Где вы его прячете?

— Он умер, — сказал Тоши.

Паланеску перестал улыбаться и сказал:

— Самурай, я вам очень сочувствую. Мы поговорим позже, у меня сейчас совершенно нет времени. Давайте после обеда, у меня в кабинете, хорошо?

Тоши послушно прошел вслед за Паланеску в голубую гостиную. Столик у камина снова оказался свободен, он сел и внимательно огляделся по сторонам. Тоши довольно хорошо запоминал лица, и ему показалось, что состав гостей поменялся очень мало. У вновь пришедших вид был слегка удивленный.

Паланеску разнес бокалы. Жидкость в них отливала голубым. Тоши твердо решил, что пить он не будет. Он покрутил бокал в руках, отставил, взял снова. Над жидкостью клубился легкий фосфоресцирующий дымок. Словно внутри было какое-то прозрачное шустрое существо, и оно дышало. Тоши ужасно захотелось отпить из бокала. Немножко, для эксперимента. «В конце концов, — думал он, — может, мне все показалось».

Он прокрутил в голове события вечера: выгнувшееся в агонии и обмякшее тело Сусанны; Паланеску, стоящего над ней с занесенным светящимся ножом; Паланеску, учтиво ведущего совершенно здоровую и довольную Сусанну к ее столику; веселых поваров; футболку с изображением чертика.

«Come to the dark side. We have cookies».

«Я схожу с ума, — подумал он абсолютно спокойно. — Какая разница, пьяный я или трезвый».

Он поднял бокал и залпом выпил.

Его накрыло плеском воды, запахом цветущей вишни, пота, приторных духов тети Сянь, он почувствовал между ног шершавые дядюшкины пальцы, задрожал от восторга и страха, ощутил кожей мягкий мех, как впиваются в спину железные заклепки, вскрикнул от нестерпимой боли в правой руке, раскроенной от плеча до кисти, услышал, как входят в цель пули, одна, другая, третья — все в цель, плечо заныло от отдачи. Сквозь тело текли звуки — танго, фокстрот, что-то быстрое, кажется салса; на голову ему легла тяжелая диадема, во рту был скользкий вкус устриц; Тоши вдохнул запах детских волос, ременной кожи, рыбьей чешуи…

«А может быть, и не схожу», — подумал Тоши, когда снова обрел ясность рассудка. В случае Роберта еще можно было предположить, что он просто насочинял себе невесть что и ничего такого в питье не было. Однако до незнакомой Сусанны ему до сего момента не было никакого дела. Мало того, если бы он, Тоши, мог вот такое вот сочинять, то он был бы не менеджером, а великим писателем. Да если бы он сейчас записал все, что увидел, — просто записал, никакой фантазии…

Паланеску возник у стола с блюдом устриц, теплыми лепешками, лимоном, зеленью и жемчужно-белой рисовой водкой, некрепкой и пахучей. Тоши, вообще говоря, устрицы терпеть не мог, но ему показалось, что он в жизни не ел ничего вкуснее.

Посетители между тем развеселились. Кто-то из гостей сел за рояль, послышались звуки танго. Несколько пар уже кружилось в центре зала, танцоры страстно прижимались друг к другу, слышался одобрительный смех и звон бокалов. Паланеску забрал тарелки, осведомился любезно, — понравился ли обед, и, наклонившись к Тошиному уху, прошептал интимно:

— Вы хотели поговорить… Давайте пройдем ко мне в кабинет?

Тоши поднялся и вслед за Паланеску вышел из гостиной. Паланеску легко взбежал на второй этаж и открыл дверь кабинета.

— Заходите, Самурай, — радушно предложил официант, — садитесь.

Тоши сел в кожаное кресло, оглядел ряды книг, темную мебель, тяжелые занавеси на окнах.

— У вас очень уютно, — пробормотал он.

— К делу, — энергично сказал Паланеску и потер руки. — Во-первых, я вам действительно очень сочувствую.

— Спасибо, — кивнул Тоши.

— Во-вторых, — Паланеску сел за письменный стол, поставил локти на стол, сплел пальцы рук и положил на них подбородок, — вы же понимаете, что мы не имеем к этой трагедии ни малейшего отношения? А, Тоши-сан?

Тоши вскинулся, и Паланеску погладил его по руке.

— У вас тоже был значок на куртке, Тоши-сан. Никакой мистики, честное слово. Исключительно здравый смысл и наблюдательность. — Паланеску достал из ящика стола бутылку виски и две стопки. — Составите мне компанию?

— Налейте, — хрипло сказал Тоши и взял предложенную рюмку. Виски было приятно теплым.

— Так вот. Мы не нарушаем никакого закона, — очень спокойно и убедительно начал Паланеску. — Герой дня действительно проходит вместе со мной на кухню. Уверяю вас, мы его не убиваем, — улыбнулся официант, — даже наоборот. Угощаем вином и легкой закуской, беседуем. В процессе беседы мы выясняем любимое блюдо… эээээ… нашей жертвы, — Паланеску снова иронически улыбнулся, — и получаем информацию о некоторых событиях в ее жизни. После этого Даниэль, наш бармен, готовит этот самый свой фирменный коктейль. Состав коктейля — его секрет, его не знаю даже я. Никаких запретных ингредиентов туда не входит, но факт остается фактом — коктейль каждый раз выходит очень специфическим и, с точки зрения наших клиентов, очень точно отражающим душу нашего героя дня. Собственно, любой первоклассный бармен это умеет — приготовить для клиента идеальный коктейль. Никому просто не приходило в голову напоить им весь зал.

— Но я, — пробормотал Тоши, — я же видел… чувствовал…

— Конечно, видели, — сочувственно закивал Паланеску, — я ничуть не сомневаюсь. Человеческая фантазия — мощная штука, Тоши-сан. Ее достаточно слегка подтолкнуть в нужном направлении, и она сама напридумывает таких историй… Иногда даже слишком красочных. Ваш бедный друг, видимо, оказался излишне впечатлителен… Мне, правда, очень жаль.

— Мистер Паланеску, — робко начал уже почти убежденный Тоши.

— Иозеф, — улыбнулся официант.

— Иозеф, — повторил Тоши, — но я видел нож… у вас в руках был нож…

— Этот? — спросил Паланеску, вынимая из кармана темную трубку и улыбаясь. — Ну что вы, Самурай, какой же это нож! Это флакон с нюхательной солью, бедняжке Сусанне стало нехорошо, на кухне очень душно. Вы удивительно романтичны для японца. Взгляните.

Он протянул темный предмет на раскрытой ладони. На полпути через стол рука Паланеску сомкнулась на рукояти, и под подбородком у Тоши заплясало сверкающее лезвие.

— Видите ли, — сказал Паланеску, — я никак не могу вам позволить уйти, Самурай. Поверьте, больно будет всего мгновение. Зато потом… — Он обошел стол и встал напротив Тоши, не опуская лезвия, — зато потом вы будете практически неуязвимы. И это будет великолепная, потрясающая история, — продолжил он непонятно. — Он вас очень любил… Ай! — вдруг тихо вскрикнул Паланеску. — Шит. — И выпустил нож, отдернув руку.

Словно от змеи или горячего чайника.

Вылетев из рук Паланеску, нож красиво перевернулся пару раз в воздухе, пролетел мимо Тошиного носа, упал к нему на колени и мягко ткнулся в ладонь, словно живой. Тоши осторожно потрогал его одним пальцем. Нож был теплым и приятным на ощупь. Тоши глубоко вдохнул и обхватил рукоять. Руке было очень удобно и ловко, по телу мгновенно разлилось ощущение полного покоя и уверенности. Словно он всю жизнь пробирался вперед в густом тумане, а сейчас туман вдруг рассеялся и он увидел окружающий мир впервые совершенно отчетливо. Мир переливался гранями и был абсолютно понятен. Мало того, все в этом мире было устроено для его, Тошиной, пользы и удовольствия. В таком мире ни сомнениям, ни неуверенности просто не было места. Для них и подходящего слова-то не было.

«Так, наверное, чувствует себя настоящий самурай, — подумал Тоши. — Тот, который готов умереть каждую секунду». Он крепче сжал рукоятку, и нож снова стал ножом. Даже скорее кинжалом. Самураям положены кинжалы. Тоши погладил светящееся приятным желтым светом лезвие. Теплое. Он перевел взгляд на Паланеску.

— Иозеф, — сказал он, — сядьте, пожалуйста, вон в то кресло.

Паланеску покосился на нож в Тошиных руках, прошел к креслу, сел и уставился в пол.

— Вы мне хотели что-то рассказать, — напомнил Тоши. — Я вас очень внимательно слушаю… Иозеф.

— Я… — прошептал официант глухо, — мне… я вам лучше покажу.

Паланеску вытащил из ящика стола пачку бумаги. Разложил на столе десяток листков. Взял со стола пузырек. Он двигался очень медленно, словно под водой.

— Вторая фракция, — заговорил он сбивчиво, — тяжелая. Легкую мы выпили, тогда, еще вечером, правильно?

— Что-что мы выпили? — удивился Тоши.

— Запах моря, устрицы, шрам на руке… дядюшка… — пояснил Паланеску. — Мы все это выпили.

«Значит, я не псих», — подумал Тоши.

А вслух сказал:

— Допустим. А это тогда что?

— Это не пьют, — поморщился Паланеску. — Это несъедобно. Это чернила. Человек состоит из… легкой фракции, чернил и мяса. Смотрите.

Он взял толстую кисточку, макнул ее в пузырек и резкими движениями разбрызгал чернила по разложенным листкам.

— Что… — начал Тоши и осекся.

Попав на бумагу, черные капли не впитывались. Они продолжали катиться по листам, словно капли ртути, оставляя за собой черные извилистые следы. Иногда одна капля распадалась на несколько, иногда несколько маленьких капель сливались в одну большую, чернильные дорожки становились гуще, сложнее, и потом Тоши вдруг понял, что видит перед собой десяток страниц, мелко исписанных от руки.

«Ли говорил со странным лающим акцентом и всегда, даже сразу после омовения, пах рыбой — потому-то я и решила, что он из Бусана. Когда мы познакомились поближе, оказалось, что запах рыбы — это следствие болезни ног, и он никогда не был за пределами Сеула…»

— Откуда это взялось? Вы решили со мной пошутить… Иозеф? Какая рыба?

— Это история Сусанны, — выдохнул Паланеску. — У любого человека есть история. У нее — такая. Там еще много, в пузырьке. Еще страниц на пятнадцать как минимум.

— И что вы с ними делаете? — спросил Тоши. — Читаете на ночь?

— Я, — сказал Паланеску со сдержанной гордостью, — я их освобождаю, Тоши-сан. Я делаю людей бессмертными. Бессмертными! Вы понимаете?! Да нет, как вы это можете понять. Ну вот смотрите…

Тоши все еще держал нож нацеленным на официанта, но тому, кажется, было все равно.

— Представьте, — говорил он, распаляясь, — представьте, Самурай. Вы живете, маленький весь такой… Вы менеджер, да? Похожи на менеджера. Неважно. Учитесь, работаете, крутитесь… ну любите там каких-то мужиков… Ну или теток, неважно… Какие-то люди вокруг… И все это время вы в тумане, да? Ведь правда же? Вокруг вас — туман и неуверенность. Всю жизнь. Всю ебаную жизнь. И вдруг этот нож. Хорошо, что он у вас, Самурай, иначе бы вы не поняли. Вот вы его держите — вы же чувствуете, как он работает? Насколько все становится, — Паланеску пощелкал пальцами, подбирая нужное слово, — очевидным?

— Чувствую, — признался Тоши.

— Вот и я почувствовал, — кивнул Паланеску. — Я его в раскопе нашел, в Карловых Варах. Нас было двое… Это был, разумеется, несчастный случай, — добавил он быстро, — но когда Марек упал, я был весь в этом, в этой… прозрачной жиже, и на губы тоже попало, и я сразу увидел… все, ну вы видели, как это… А Марек потом проснулся и пошел себе как ни в чем не бывало, правда, жена его потом иногда жаловалась — какой-то, говорит, уж больно спокойный стал, ровно покойник. А чернила, — продолжал Паланеску, — я нашел на следующий день. Куртка была сплошь в какой-то черной дряни, я ее замочил и спать пошел. Куртка бежевая была, так наутро она вся была исписана. Нечитаемо совершенно, они же безмозглые, капли эти, они катаются по любой поверхности. Так и ходил, тогда это даже модно было — чтобы всякие буквы и слова на одежде. Футболки-газетки, помните?

— Хорошо, — сказал Тоши, — несчастный случай, Марек, куртка-газетка. Случились удивительные события. И что?

— А вам хотелось выпить второй бокал? — вопросом на вопрос ответил Паланеску. — Хотелось?

— Да, — признался Тоши, — очень.

— Вот и мне, — усмехнулся Паланеску, — хотелось. И второй раз я аккуратно собрал все в бутылочку. Жидкость сразу после сбора сама делится на две фракции, они не смешиваются. Выпить можно только прозрачную часть. Причем очень дозированно, я тогда сделал большой глоток не разбавляя — так чуть не помер. От восторга. Это была очень старая женщина. И она была… — Паланеску некрасиво причмокнул, — невероятно вкусной. И после этого хотелось еще сильнее.

— Им всем, — сказал Тоши, имея в виду гостей, — тоже так сильно хочется?

— Им-то? — Паланеску пожал плечами. — Им хочется гораздо сильнее, чем вам или, скажем, мне. Потому что большинство из них уже побывали на кухне, видите ли. И бокал напитка раз в неделю — это единственное, что у них есть. Остальное время они спокойные-спокойные… В жеребьевке они, разумеется, не участвуют, если вы это хотели узнать.

— А чернила? — спросил Тоши.

— Чернила я тогда покапал на бумагу, увидел то, что увидели вы. Чернил было много, получилось страниц восемьдесят. Я перепечатал это дело на машинке, добавил рассуждений, вышло сто двадцать машинописных страниц. Отнес в издательство. В марте вышел роман, а в начале мая она умерла, бабушка эта. И я вдруг понял, что я же ее бессмертной сделал, понимаете, Самурай? Что я практически ее освободил тогда. Она стала очень спокойной. Соображать начала просто великолепно, как молодая. Раздражаться по пустякам совершенно прекратила. Здоровье даже на поправку пошло, врачи удивлялись. Ну умерла потом, конечно, но она ж и была старенькая…

— Ну и деньги за роман получились очень кстати, — добавил Паланеску. — А когда кафе открыли… я не успеваю перепечатывать, страшное дело. Пять романов, не считая сборников рассказов.

— И хорошо продаются? — холодно спросил Тоши.

— Я работаю над этим, — потупив глаза, ответил Паланеску.

— Понятно, — сказал Тоши.

— Легкая фракция, — добавил Паланеску с досадой, — моментально испаряется. Моментально, на бумаге не остается ни следа. А без нее, как вы понимаете…

— Так что, — решил уточнить Тоши, — вообще никто не покупает?

— Ну, — поморщился Паланеску, — покупают, конечно… Но критики молчат. И продажи, прямо скажем… Но, — перебил он сам себя, — не в этом же дело. Покупают, не покупают — какая вообще разница?! Вы подумайте, Самурай, — все эти люди… Ну да вот хоть Роберт ваш. Любовь Роберта Сан-Мигеля — само совершенство. Куда там Шекспиру. Я не шучу, не дергайтесь так. Я правда так думаю. А прошел бы год, ну максимум два — да он бы и забыл, как это — с ума сходить от вас. Вы бы в лучшем случае уютно засыпали, прижавшись к теплой заднице. А теперь, — Паланеску поднял палец, — его любовь бессмертна. Она останется навсегда, навечно. Текст ведь значительно важнее человека, Самурай. Значительно. Вы это когда-нибудь тоже поймете… Но вы ведь меня не убьете? — вдруг забеспокоился Паланеску. — Подумайте, какой вам с этого прок?

— Не убью, — сказал Тоши, — а то еще обессмерчу ваше имя ненароком.

— А в полицию пойдете? — спросил Паланеску. — Не ходите, Тоши-сан, в полицию. У вас ничего нету, мистика одна.

— И то, — согласился Тоши. — И то. Пойду я, Иозеф. Светает. Спокойной вам ночи. Как он закрывается-то?

— Не знаю, — сказал Паланеску, — он сам открывается и закрывается тоже сам. Он все сам. Самурай, они становились бессмертными, честное слово. Верьте мне. Честное слово.

Тоши вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь, спустился на два пролета вниз. Вернулся. Открыл дверь. Иозеф сидел в той же позе — в кресле, глядя в пол.

— А книжки-то как подписаны? — спросил Тоши.

— Марио Паэлло, — ответил Иозеф.

— Не знаю такого, — сказал Тоши.

— Я пока не слишком известен, — смутился Иозеф.

— А суп? — спросил Тоши. — Я мог заказать суп?

— Могли, — ответил Иозеф.

— И? — настойчиво спросил Тоши.

— И ничего, — тускло сказал Иозеф. — Съели бы да домой пошли. С теми, кто заказывает суп в ночном баре, вряд ли что-то может случиться. — И, заметив выражение Тошиного лица, добавил: — Вы себе можете представить, что ваш Роберт заказал суп?

— Нет, — сказал Тоши, — не могу.

Самурай шел, сжимая в руке нож. Как только он вышел на улицу, в руках у него снова был лишь кусок темного дерева странной формы. Конечно, он не станет им пользоваться, о чем разговор. Так, разве в руках подержать. С ножом в руке… зачем в руке — просто в кармане, все было простым и ясным, все поступки — совершенными, а мысли — острыми как сталь. Как у настоящего самурая.

Он думал, что идет домой. Но оказалось, что на Брайант он свернул налево (а надо было направо) и в задумчивости дошел до самого моста. Было очень рано, на мосту было почти пусто — только парочка романтических туристов вдалеке.

«Никто не увидит, — спокойно подумал вдруг Самурай. — Никто ничего не заметит. Просто подойти сзади и очень быстро — раз, два. Я могу это сделать. Запросто».

Он нащупал в кармане нож, вытащил и не спеша пошел по мосту к туристам. В свете фонарей лезвие отливало оранжевым. Поравнявшись с парочкой, он приветственно помахал свободной рукой.

— Ты дурак, Тоши-сан, — сказал кто-то у него в голове, ласково и насмешливо.

Самурай подошел к парапету, широко замахнулся и бросил нож в залив.

— Аминь! — прокричал он торжественно, обращаясь к туристам. — Я убил василиска!

Туристы нервно переглянулись.

— Это цитата, — пояснил Самурай, приятно улыбаясь. — Роберт Льюис Стивенсон, знаменитый английский писатель. Это цитата[10].

Туристы снова переглянулись и быстрым шагом пошли прочь.

Он сел на корточки, прислонился виском к холодному железу парапета, задрал голову и стал смотреть, как постепенно с восходом солнца опора моста из бесцветной становится коричневой, а потом загорается наглым красно-оранжевым. Он сидел так довольно долго, пока из настоящего самурая не превратился обратно в Кимитоши Сато, менеджера группы разработки.

Потом он все-таки пошел домой.

1

Все эпиграфы взяты из книги Якова Шпренгера и Генриха Крамера «Молот ведьм». Перевод с лат. Н. Цветкова.

2

Здесь и далее в этом эпизоде курсивом выделены строчки из песен в исполнении Леонида Фёдорова. Авторы стихов: Дмитрий Озерский, Дмитрий Стрижов, Олег Гаркуша, Алексей Хвостенко, Сергей Старостин.

3

Линор Горалик

4

Вutсh — грубый, наглый, брутальный, мужеподобный (англ.).

5

Стихотворение Дмитрия Оаерсхого «Ягода»

6

Бассейн в городе Банья Виньони, где Андрей Тарковсий снимал одну из заключительных сцен фильма «Ностальгия».

7

Розы красные, любимая моя,

фиалки синие…

8

Сладок сахар, любимая моя,

Но не так сладок, как ты.

(Популярный хит начала 60-х в исполнении Бобби Винтона.)

9

«Переходи на Темную Сторону, у нас тут есть печенье». Первая строка — перифраз слов Темного Императора из фильма «Звездные войны», призывавшего главного героя перейти на сторону сил зла.

10

Р. Л. Стивенсон. Клуб Самоубийц.

Content

Волшебное настроение

Наталья Нестерова. Двое, не считая призраков

Часть первая АНТОН СКРОБОВ

ПРЕДЫСТОРИЯ

ГАЛЛЮЦИНАЦИИ

РАБОЧИЙ ДЕНЬ

АФЕРИСТКА

РОДИТЕЛИ

ЗАБЫТАЯ КНИГА

СЕМЕЙНЫЙ УЖИН

ЗВОНОК ВРАЧУ

СЛУЖБА ДОБРЫХ УСЛУГ

Часть вторая БОРИС ГОРЛОХВАТОВ

ПРЕДЫСТОРИЯ

СЕМЕЙНОЕ ОБЩЕЖИТИЕ

СВАДЬБА И ПОХОРОНЫ

ИСКУСИТЕЛЬ

УНИВЕРСИТЕТЫ

КАРЬЕРА

НАСЛЕДНИЦА МИЛЛИОНОВ

Часть третья ВРАГИ

ПРЕДЫСТОРИЯ

ЗАДАЧИ ДЛЯ ДЕТЕЙ И ВЗРОСЛЫХ

КОШМАРНОЕ СВИДАНИЕ

НЕУДАВШИЙСЯ РАЗГОВОР

ПОСЛЕ ПОЖАРА

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ ПРИНЦЕССЫ

УЗНИК В ЗАМКЕ

Часть четвертая КАТЯ

ПРЕДЫСТОРИЯ

ПОБЕГ

БАБУШКА В ПРИДАЧУ

ОЖИДАНИЕ

ЗАТВОРНИКИ

ГИПОТЕЗЫ

СВИДЕТЕЛЬСТВО О БРАКЕ

НА ЛИНИИ ОГНЯ

ЭПИЛОГ

Марта Кетро. Магички

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Александра Тайц. Голландский самурай

1