Зэди Смит

Белые зубы

© Качанова О., перевод на русский язык, 2018

© Мельниченко М., перевод на русский язык, 2018

© ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

Посвящается маме, папе и Джимми Рэману

Прошедшее пролог[1]

«Буря»

акт II, сцена 1

Я благодарю Лизу и Джошуа Аппинанези за то, что они умудрились достать мне комнату, когда она была мне так нужна.

Хочу также сказать большое спасибо Тристану Хью и Ивонне Бейли-Смит, оказавшим теплый прием этой книге и ее автору.

Кроме того, я многим обязана следующим людям: Полу Хилдеру – другу и единомышленнику, Николасу Лэрду – такому же idiot savant, как и я; Донне Поппи, педантичной во всем; Саймону Проссеру – такому благоразумному редактору, о каком можно только мечтать; и, наконец, моему агенту Джорджии Гаррет, от которой ничто не ускользает.

Арчи. 1974, 1945

Каждый пустяк почему-то кажется сегодня чрезвычайно важным, и если о чем-то говорят, что «отсюда ничего не следует», – это звучит как богохульство. Никогда не знаешь – как это выразить? – какое наше действие или какое бездействие не повлечет за собой никаких последствий[2].

Э. М. Форстер.

«Куда боятся ступить ангелы»

Глава 1. Необычный второй брак Арчи Джонса

Начало дня, конец столетия, Криклвуд-Бродвей. 1 января 1975 года в 6:27 утра Альфред Арчибальд Джонс, одетый в вельветовый костюм, сидел, опустив голову на руль, в наполненном газом автомобиле, и надеялся, что суд над ним не будет слишком строгим. Он лежал ничком, открыв рот, раскинув руки, как падший ангел; в левой он сжимал армейские медали, в правой – свидетельство о браке: свои ошибки он решил забрать с собой. Зеленая стрелка светофора вспыхнула у него перед глазами, обозначив правый поворот, который он никогда не сделает. Он смирился. Он приготовился. Так выпала монетка, и он не отступится. Обдуманное самоубийство. В сущности, новогодний зарок.

Но даже когда его дыхание стало судорожным и свет перед глазами померк, Арчи знал: многим покажется странным, что он выбрал для самоубийства Криклвуд-бродвей. Покажется странным прохожему, который заметит через ветровое стекло его осевшее тело, полицейскому, который будет составлять протокол, журналисту, которому поручат написать в местную газету полсотни слов, ближайшим родственникам, которые их прочтут. Зажатый между мощным бетонным киноцентром с одной стороны и огромной транспортной развязкой с другой, Криклвуд был неподходящим местом. В таком месте не умирают – сюда приезжают только для того, чтобы, постояв на светофоре, мчаться дальше по трассе А41. Но Арчи Джонс не хотел умирать в каком-нибудь тихом лесу или на краю обрыва, поросшего вереском. Арчи считал, что сельские жители должны умирать на природе, городские – в городе. И это правильно. В смерти как в жизни… и все такое. Тут был определенный смысл: раз уж все, к чему он пришел, – это одиночество в сорок семь лет и однокомнатная квартира над полупустым продуктовым магазином, то он умрет здесь же, на этой мерзкой улице. Арчи не из тех, кто тщательно готовится к самоубийству: предсмертные записки, указания по поводу похорон, – не из тех, кто стремится все обставить красиво. Ему нужно только немного тишины, чтобы вокруг не галдели, ему нужна возможность сосредоточиться. Он хочет, чтобы было абсолютно тихо и спокойно, как в пустой исповедальне, как в тот момент, когда мысль пришла в голову, но еще не выразилась в слове.

Он хочет покончить с этим до открытия магазинов.

Над головой стая местных крылатых паразитов сорвалась с невидимого насеста и начала пикировать, как будто целясь в машину Арчи, чтобы в последний момент, двигаясь как единое целое, с грацией подкрученного мяча, заложить крутой вираж и сесть на мясной магазин «Хуссейн-Ишмаэл». Но Арчи был уже слишком далеко, чтобы испугаться: с теплой нездешней улыбкой он наблюдал, как они гадят на белую стену, оставляя на ней синеватые полосы. Он смотрел, как они вытягивают шеи, заглядывая в сточную канаву вдоль «Хуссейн-Ишмаэла», как они следят за медленно стекающей кровью цыплят, коров и овец, развешанных вокруг магазина, будто пальто на вешалках. Неудачник. У этих голубей было чутье на неудачников… и они пронеслись мимо Арчи. Потому что, хотя он этого не знал и хотя шланг пылесоса, лежащий на пассажирском сиденье и подсоединенный к выхлопной трубе, наполнял дымом легкие Арчи, удача не покинула его в это утро. Она покрывала его тончайшим слоем, как роса. Пока он лежал, то теряя сознание, то приходя в себя, положение планет, музыка сфер, взмах прозрачных крыльев бабочки-медведицы в Центральной Африке – все то, благодаря чему Какое Только Дерьмо Ни Случается, решило дать Арчи еще один шанс. Где-то там кто-то решил, что он будет жить.

* * *

Магазин «Хуссейн-Ишмаэл» принадлежал Мо Хуссейну-Ишмаэлу, огромному детине с прической как у Элвиса Пресли: кок и хвостик, похожий на утиный. По поводу голубей Мо считал, что надо устранять не последствия, а причину: не экскременты, а самих голубей. Настоящее дерьмо (такова была мантра Мо) – это голуби, а не их дерьмо. То утро, когда Арчи чуть не умер, началось для Хуссейна-Ишмаэла как любое другое: Мо уложил свой огромный живот на подоконник, высунулся из окна и стал размахивать мясницким ножом, пытаясь остановить поток стекающей бело-синеватой массы.

– А ну кыш! Пошли вон, срущие твари! Ура! ШЕСТЬ!

Это был крикет – некогда английская игра, ныне усвоенная иммигрантами, а шесть – максимальное число голубей за один взмах.

– Варин! – крикнул Мо, победоносно подняв окровавленный нож. – Тебе отбивать. Готов?

Внизу на тротуаре стоял Варин – молодой толстый индус, направленный сюда из соседней школы для прохождения практики по какой-то дурацкой программе. Он был похож на большую печальную точку под вопросительным знаком Мо. Вся работа Варина заключалась в том, чтобы подняться по лестнице, собрать слипшиеся куски голубятины в маленький пакет с надписью «Куик-Сейв», завязать его и выбросить в мусорный бак в конце улицы.

– Пошевеливайся, Мистер Жиртрест, – вопил один из поваров Мо и бил Варина по заднице шваброй, как будто ставил тире после каждого слова. – Поднимай – сюда – свой – жирный – индусский – зад – Ганеш – Слонопотам – и – прихвати – голубиное – месиво!

Мо вытер пот со лба, фыркнул и оглядел Криклвуд: поломанные кресла и ошметки ковров – гостиные местных бомжей, игровые автоматы, жирные ложки, такси – все покрыто голубиным пометом. Мо верил, что однажды обитатели Криклвуда поблагодарят его за эту ежедневную войну; настанет день, когда ни мужчине, ни женщине, ни ребенку с Бродвея не придется смешивать одну часть моющего средства с четырьмя частями уксуса, чтобы счищать эту мерзость, которая покрывает весь мир. Настоящее дерьмо, – торжественно повторил он, – это голуби, а не их дерьмо. И только он, Мо, это понимает. Он оглядывал район, и в его взгляде, вполне в духе дзен-буддизма, светились умиление и доброжелательность, но только до тех пор, пока в его поле зрения не попала машина Арчи.

– Аршад!

Тощий парень жуликоватого вида, с усами как руль велосипеда, одетый во все коричневое, вышел из магазина с окровавленными ладонями.

– Аршад! – Мо, едва сдерживаясь, ткнул пальцем в сторону машины: – Мальчик, я спрошу только один раз.

– Да, Абба? – отозвался Аршад, переминаясь с ноги на ногу.

– Это что такое? Что это еще за машина? В шесть тридцать приедут поставщики. В шесть тридцать здесь будет пятнадцать коровьих туш. Мне надо их затащить внутрь. Это моя работа. Понятно? Мясо приедет. Так что я даже не знаю… – Мо изобразил озадаченную невинность. – Я думал, там ясно сказано: «Место доставки». – Он указал на старый деревянный ящик, надпись на котором гласила: «Стоянка запрещена для всех видов транспорта по всем дням». – Ну?

– Я не знаю, Абба.

– Аршад, сынок. Я не для того тебя нанял, чтобы ты не знал. Варин может ничего не знать. – Он высунулся из окна и треснул Варина, который осторожно, как по канату, переходил опасную канаву. От такого подзатыльника бедняга чуть не слетел с дощечки. – А тебя я нанял, чтобы ты все знал. Собирал информацию. Проливал свет на великую и неизъяснимую тайну вселенной.

– Абба?

– Выясни, какого черта там стоит эта машина, и чтоб через минуту ее там не было.

Мо исчез в доме. Вскоре Аршад вернулся. Теперь он был готов все объяснить:

– Абба!

Голова Мо снова высунулась из окна, как злобная кукушка из швейцарских часов.

– Он травится газом, Абба.

– Чего?

Аршад пожал плечами.

– Я постучал в стекло и сказал ему, чтоб убирался, а он ответил: «Я травлюсь газом, отстаньте от меня», или что-то такое.

– Никому не позволю травиться на моей территории, – оборвал его Мо и зашагал вниз по лестнице. – У меня нет на это лицензии.

Мо подошел к машине Арчи, вырвал полотенца, которые забивали щель в окне, и, нажав на стекло со всей своей бычьей силой, опустил его на пять дюймов.

– Вы что, не слышали, мистер? У нас нет лицензии на самоубийства. Здесь мясной магазин. Кошерный, понял? Если ты собирался тут помереть, друг мой, я тебя сперва хорошенько разукрашу.

Арчи поднял голову. И в тот момент, когда он уже сфокусировал взгляд на потной туше коричневого Элвиса, но еще не осознал, что жизнь к нему вернулась, ему было Видение. Он понял, что впервые с рождения Жизнь одобрила Арчи Джонса. Не просто сказала «о’кей» или «ладно-уж-продолжай-раз-начал», но громко воскликнула «Да!». Жизнь хотела Арчи. Она ревниво вырвала его из зубов смерти и снова прижала к груди. Да, он не лучшее ее детище, но он ей нужен, и, что самое удивительное, она тоже, оказывается, ему нужна.

Он лихорадочно опустил стекла с обеих сторон и глубоко вдохнул свежий воздух. Судорожно дыша, он цеплялся за фартук мясника, горячо благодарил Мо, а по его щекам текли слезы.

– Ладно, ладно, – Мо освободился от цепкой хватки Арчи и разгладил фартук, – а теперь проваливай. У меня мясо приезжает. Я тут, чтобы разделывать туши, а не утешать. Ты что здесь искал – улицу Одиночества? Так это не здесь. Здесь у нас – Криклвуд-лейн.

Не переставая благодарить мясника в промежутках между приступами кашля, Арчи дал задний ход, съехал с бордюра и повернул направо.

* * *

Арчи Джонс попытался покончить с собой из-за того, что его жена Офелия – итальянка с фиалковыми глазами и легкими усиками – недавно развелась с ним. Но он провел утро Нового года, присосавшись к шлангу пылесоса, вовсе не потому, что ее любил. А потому, что прожил с ней так долго, не любя ее. Арчи женился, как будто купил пару туфель, принес их домой, и тут оказалось, что они не подходят. Ради соблюдения приличий он смирился. Прошло тридцать лет. И вдруг, совершенно неожиданно, туфли встали и ушли из дома. Она его бросила. Через тридцать лет.

Насколько он помнил, начинали они не хуже других. Весной 1946 года Арчи вынырнул из темноты войны во флорентийском кафе, где пенистый капуччино ему подала официантка, похожая на солнышко, – Офелия Диаджило. Она была вся в желтом, и от нее исходило тепло и сексуальность. Они вступили в брак, как зашоренные лошади. Откуда ей было знать, что женщины в жизни Арчи недолго оставались солнышками? В глубине души они ему не нравились, он им не доверял и мог любить их только тогда, когда от них исходило сияние гало. Никто не предупредил Арчи, что в ветвях семейного древа Диаджило притаились две тетки-истерички, дядя, разговаривавший с баклажанами, и кузен, который носил одежду задом наперед. В общем, они поженились и вернулись в Англию, где она очень скоро поняла свою ошибку, а он очень скоро свел ее с ума, и гало забросили на чердак собирать пыль вместе с прочим старьем и сломанными электроприборами, которые Арчи обещал когда-нибудь починить.

Среди них был пылесос.

* * *

На второй день Рождества, то есть за шесть дней до того, как он остановился у магазина Мо, Арчи вернулся в Хендон – туда, где они занимали половину дома, – вернулся за пылесосом. Это был его четвертый поход на чердак за то время, пока он перетаскивал обломки брака на свою новую квартиру, и этот давно сломанный, безобразный пылесос оказался последним, что Арчи потребовал – такие вещи забираешь только из вредности, просто потому, что не достался дом. Развод – это когда отбираешь то, что тебе больше не нужно, у тех, кого ты больше не любишь.

– Опять ты, – сказала домработница-испанка, открыв дверь, Санта-Мария или Мария-Санта, что-то такое. – Ми-и-истер Джонс, что на этот раз? Раковину, sí?

– Пылесос, – мрачно ответил Арчи.

Она зло посмотрела на него и сплюнула на коврик в нескольких дюймах от его туфель.

– Добро пожаловать, señor.

Дом стал логовом тех, кто его ненавидел. Помимо домработницы, Арчи приходилось спорить с огромной итальянской семьей Офелии, медсестрой для душевнобольных, женщиной из попечительского совета и, конечно, самой Офелией, которая была центром этого сумасшедшего дома. Его бывшая жена свернулась калачиком на диване и выла в бутылку «Бейлиза». Ему потребовалось полтора часа, чтобы прорваться через ряды противника – и зачем? Чтобы забрать сломанный пылесос, выброшенный много месяцев назад, потому что выполнял свою функцию с точностью до наоборот: разбрасывал пыль, вместо того чтобы собирать ее.

– Ми-и-истер Джонс, зачем вы сюда приходите, раз это вам так неприятно? Будьте благоразумны. Зачем он вам? – Домработница поднималась за ним по лестнице на чердак, вооруженная какой-то чистящей жидкостью. – Он сломан. Он вам не нужен. Видите? Видите? – Она воткнула вилку в розетку и продемонстрировала мертвый выключатель. Арчи вытащил вилку и молча обмотал шнур вокруг пылесоса. Он заберет пылесос, пусть даже и сломанный. Всё сломанное уйдет из этого дома вместе с ним. Он починит эти чертовы агрегаты, лишь бы только доказать, что он кое-что может.

– Вы ничего не можете! – Санта, как хвост, тащилась за ним вниз по лестнице. – Свели жену с ума. Вот и все, на что вы способны!

Прижимая пылесос к груди, Арчи вошел в наполненную людьми гостиную, достал ящик с инструментами и под прицелом дюжины осуждающих глаз принялся чинить этот сломанный агрегат.

– Только посмотрите на него, – начала одна из итальянских бабушек, вся обмотанная шарфами. Она была не такая отвратительная, как другие, и у нее было значительно меньше родинок. – Все забирает, capisce? Он забрал ее разум, забрал блендер и старый проигрыватель – он забирает все, кроме паркета. А она, несчастная…

Дама из совета, которая даже в безоблачные дни напоминала промокшую насквозь длинношерстую кошку, закивала:

– Что и говорить, просто отвратительно. Отвратительно! И, конечно, нам теперь заботиться о ней. А этот идиот…

Ее перебила медсестра:

– Она не может оставаться одна, ведь так?… Сам сбежал, а бедная женщина… ей же нужен нормальный дом, нужен…

Я здесь, мысленно говорил Арчи, я же тут, черт бы вас побрал, здесь я. И это был мой блендер.

Но не в его характере спорить. Он молча слушал их еще пятнадцать минут, проверяя, как пылесос засасывает кусочки газеты, пока не почувствовал, что Жизнь – это огромный рюкзак, такой тяжелый, что легче бросить его на обочине и уйти в темноту, пусть даже оставив все необходимое, чем тащить его с собой. Тебе же не нужен блендер, старик, и пылесос тебе тоже не нужен. Только лишний груз. Брось рюкзак, Арчи, и примкни к счастливым туристам на небесах. А как иначе? Когда бывшая жена и ее родственники жужжат в одно ухо, а пылесос – в другое, кажется, что Конец близок. И дело не в Боге или еще ком-то.

Просто Арчи чувствовал, что конец света наступил. И ему потребуется нечто большее, чем жалкое виски, бульварные романы и коробка леденцов «Кволити Стрит» – все клубничные уже выбраны, – чтобы засвидетельствовать переход в новый век.

Он починил пылесос и вычистил гостиную со странной тщательностью, дотягиваясь до самых малодоступных уголков. Затем мрачно подбросил монетку (решка – жизнь, орел – смерть) и не почувствовал ничего особенного, когда понял, что выпал орел. Он спокойно отсоединил шланг, убрал его в «дипломат» и в последний раз вышел из дома.

Но умереть не так просто. Самоубийство нельзя внести в список дел между «помыть сковородку» и «подпереть сломанную ножку дивана кирпичом». Это решение не сделать, раз-делать; поцелуй в забвение. Что ни говори, а самоубийство требует мужества. Оно для героев и мучеников, по-настоящему тщеславных. Но Арчи – не из таких.

Его значимость в Мировом Порядке Вещей можно выразить стандартными соотношениями:

Песчинка – Пустыня.

Капля – Море.

Иголка – Стог сена.

Несколько дней он игнорировал решение монетки и просто ездил со шлангом от пылесоса. По ночам он смотрел сквозь ветровое стекло на безграничное небо и осознавал свое значение в мире, он понимал, что такое быть крошечным и лишенным корней. Он думал о том, какой след останется после его исчезновения, и этот след оказывался таким ничтожным, что и говорить не о чем. Он тратил последние минуты жизни на размышления: можно ли называть пылесосом такой агрегат, который уже два месяца расплевывает пыль вместо того, чтобы ее засасывать, или это скорее «пылеплюй»? И все время шланг от пылесоса лежал на заднем сиденье, как вялый член, насмехаясь над его тихим страхом, глумясь над его бессилием и нерешительностью, издеваясь над голубиными шажочками, какими он подходит к палачу.

29 декабря Арчи повидался со своим старым другом Самадом Миа Икбалом. Такая дружба может показаться странной, и все же Самад был его самым старым другом: этот бенгалец-мусульманин сражался бок о бок с ним в те времена, когда еще велись бои. Он напоминал ему о войне, о той войне, которая для многих ассоциировалась с жирным беконом и цветными чулками, но Арчи вспоминались выстрелы, бесконечная игра в карты и резкий вкус иностранной выпивки.

– Арчи, друг, – говорил Самад теплым проникновенным голосом, – забудь ты про свою жену. Начни новую жизнь. Именно это тебе и нужно. Вот. И не будем больше об этом. Ставлю против твоих пяти шиллингов и в пять раз увеличиваю ставку.

Они сидели в баре «О’Коннелл» и играли в покер тремя руками: две принадлежали Арчи и одна – Самаду. Правая рука Самада не двигалась: она была серая, мертвая, кровь по ней не проходила. Они каждый вечер ужинали в этом наполовину кафе, наполовину игорном доме, который принадлежал семье иракцев. У большинства членов этого семейства были явные проблемы с кожей.

– Посмотри на меня: женитьба на Алсане дала мне второе дыхание, понимаешь? Открыла новые возможности. Она у меня такая молодая, такая энергичная – как глоток свежего воздуха. Хочешь совет? Пожалуйста! Забудь про прежнюю жизнь, Арчибальд. В ней все было неправильно, и тебе от нее никакой пользы. Вообще никакой.

Самад смотрел на него с сочувствием, потому что любил Арчи. Их военная дружба прошла серьезное испытание: тридцать лет они жили на разных континентах, но весной 1973-го Самад прилетел в Англию. Уже немолодой, он искал новой жизни со своей двадцатилетней невестой Алсаной Беджум, миниатюрной, круглолицей, с умными глазками. В приступе ностальгии и просто потому, что он больше никого на острове не знал, Самад отыскал Арчи и поселился в том же районе Лондона. Постепенно между ними снова установилось что-то вроде дружбы.

– Ты играешь как идиот. – Самад выложил четверку выигравших дам. Он подцепил их большим пальцем левой руки и с легким щелчком бросил веером на стол.

– Я уже старик, – проговорил Арчи, бросая свои карты. – Я старик. Кому я теперь нужен? И в первый-то раз нелегко было кого-нибудь уговорить.

– Глупости, Арчибальд. Ты просто не встретил подходящую женщину. Эта Офелия, Арчи, совсем неподходящая. Насколько я понял, она сейчас даже не того…

Он намекал на то, что Офелия сумасшедшая и считает себя горничной известного мецената пятнадцатого века Козимо Медичи.

– Все дело в том, что она родилась и живет не в то время. Просто не ее день! Ну, может, не ее тысячелетие. Современная жизнь застала ее врасплох и хорошенько ей вмазала. Вышибла ей мозги. А ты? Ты просто взял в гардеробе не ту жизнь, так что верни ее на место. Кроме того, она не осчастливила тебя детьми… а жизнь без детей, Арчи, зачем она нужна? Поверь мне, уж я-то знаю. Тебе, – продолжал он, загребая мертвой рукой кучку десятипенсовых монет, – вообще не следовало на ней жениться.

Черт бы побрал вечную оглядку на прошлое, думал Арчи. Здесь у всех идеальное зрение.

Но через два дня после этого разговора, в новогоднее утро боль стала такой сильной, что Арчи уже не мог цепляться за спасительный совет Самада. Он решил убить свое тело, забрать свою жизнь, уйти с дороги, которая протащила его по множеству неверных поворотов, завела его в глушь и наконец исчезла совсем, а хлебные крошки, показывавшие дорогу назад, съели птицы.

* * *

Когда машина стала наполняться окисью углерода, вся его жизнь до сегодняшнего дня, как это всегда и бывает, пронеслась перед ним. Короткое и малопоучительное зрелище, не слишком интересное; в метафизическом смысле – аналог ежегодной речи королевы. Скучное детство, неудачный брак и бесперспективная работа – классический триумвират – все это промелькнуло быстро, тихо, почти не сопровождаясь диалогами, и не вызвало никаких новых эмоций. Арчи не очень верил в судьбу, но теперь, по зрелом размышлении, пришел к выводу, что некое провидение позаботилось, чтобы его жизнь была выбрана как новогодний подарок от фирмы – заранее и такой же, как у всех.

Да, конечно, была еще и война; Арчи был на войне. Но только последний год – ему как раз исполнилось семнадцать, – к тому же не на передовой, ничего серьезного – так что и говорить не о чем. Им с Самадом, Стариной Сэмом, Сэмми, нечего рассказывать. Хотя у Арчи даже застрял в ноге кусок шрапнели и на него мог взглянуть любой желающий, но желающих не находилось. Об этом теперь никто не хочет слушать, это как плоскостопие или уродливая родинка. Как волосы в носу. Люди отворачиваются. Если бы кто-нибудь спросил Арчи: «Что ты сделал в жизни?» или «Что тебе запомнилось больше всего?» – боже упаси упомянуть войну: все отводили глаза, барабанили пальцами по столу и предлагали угостить выпивкой. Но знать не хотел никто.

Летом 1955-го Арчи, надев свою лучшую рубашку, пошел на Флит-стрит. Он хотел найти работу в качестве военного корреспондента. Какой-то парень, по виду мажор, с тонкими усиками и тонким голоском, спросил: «У вас есть опыт работы, мистер Джонс?» – и Арчи объяснил. Все про Самада. Все про их танк. А потом этот мажор перегнулся через стол – самодовольный профессионал – и сказал: «Нам нужно нечто большее, чем просто участие в войне, мистер Джонс. Военный опыт особого значения не имеет».

Так оно и было, разве нет? Война не имела никакого значения, ни тогда – в 1955-м, ни тем более теперь, в 1974-м. Все, что он делал тогда, было совсем не важно теперь. Приобретенные навыки не имели значения или, как теперь говорят, были неактуальны.

Может, есть еще что-нибудь, мистер Джонс?

Но, конечно, ни черта больше не было; британская система образования с легким смешком поставила ему подножку много лет назад. И все-таки он умел видеть вещи, их внешний вид, их форму, поэтому в итоге стал работать в «Морган Хироу» – в типографии на Юстен-роуд, где двадцать с лишним лет придумывал, как складывать все то, что только можно сложить: конверты, рекламные проспекты, брошюры, листовки – не бог весть какое достижение, но, оказывается, вещам надо, чтобы их складывали, чтобы они заступали краями друг на друга, иначе жизнь будет как плакат: летящий по улице, хлопающий на ветру, так что самая существенная информация теряется. Впрочем, Арчи слабо волновали плакаты. Если им все равно, сложат их как положено или нет, тогда и ему все равно, часто думал он.

Что еще? Ну, Арчи не всегда только складывал бумагу. Когда-то он был велогонщиком. Что ему нравилось в велогонках – так это то, как ты носишься по велодрому. Круг за кругом. Даешь себе шанс каждый раз немножко улучшать результат, проходить трек быстрее, так, как нужно. Но только у Арчи никогда это не получалось. 62,8 секунды. Хороший результат, даже мирового уровня. Но в течение трех лет он проходил каждый круг за 62,8. Специально чтобы на это посмотреть, гонщики останавливались, прислоняли велосипеды к скату и засекали время по секундным стрелкам своих часов. Каждый раз 62,8. Такая неспособность улучшить результат встречается действительно редко. Удивительное постоянство, в некотором роде почти чудо.

Арчи любил велогонки, и у него всегда неплохо получалось, к тому же с ними было связано единственное приятное воспоминание. В 1948 году Арчи Джонс участвовал в Олимпийских играх в Лондоне и разделил тринадцатое место (62,8 секунды) со шведским гинекологом Хорстом Ибельгауфтсом. К несчастью, этот факт не попал в результаты Олимпийских игр из-за невнимательности секретарши, которая однажды, вернувшись после обеденного перерыва, думала о чем-то постороннем и пропустила его имя, когда переписывала список с одной бумажки на другую. Мадам Слава усадила Арчи на диван в приемной и забыла о нем. Единственным доказательством того, что такое вообще было, являлись письма и короткие записки, которые он изредка получал все эти годы от Ибельгауфтса. Например:

17 мая 1957

Дорогой Арчибальд,

Высылаю тебе фотографию, на которой мы с женой в нашем саду на фоне довольно неприятного строительного пейзажа. Может, это и не похоже на Аркадию, но именно здесь я строю примитивный велодром – не такой, конечно, как тот, на котором проходили те Олимпийские игры, но для моих целей и этого достаточно. Он будет гораздо меньше, но, как ты понимаешь, я строю его для своих будущих детей. Когда мне снится, как они станут тут гонять, я просыпаюсь со счастливой улыбкой! Как только закончим, приезжай к нам. Кто больше, чем ты, достоин быть крестным отцом моего трека?

Твой честный соперник Хорст Ибельгауфтс.

И открытка, лежавшая у него в машине в этот день, который чуть было не стал днем его смерти:

28 декабря 1974

Дорогой Арчибальд!

Я учусь играть на арфе. Можно сказать, это новогодний зарок. Я понимаю, что поздновато, но ведь старую собаку иногда все-таки можно обучить новым трюкам, ведь так? Знаешь, арфа – ужасно тяжелый инструмент, так что приходится держать ее плечом, но звук божественный, и жена говорит, что от игры на арфе я становлюсь ужасно чувствительным. А это гораздо лучше, чем ее высказывания о моем увлечении велоспортом. Но, в конце концов, велоспорт могут понять только такие парни, как ты, Арчи, и, конечно, автор этой открытки, твой старый соперник

Хорст Ибельгауфтс.

Он не видел Хорста со времен тех гонок, но с нежностью вспоминал этого огромного человека с рыжеватыми волосами, оранжевыми веснушками и тонкими ноздрями, который одевался как всепланетный плейбой и казался слишком большим для своего велосипеда. После гонок Хорст напоил Арчи и раздобыл двух проституток из Сохо, которые, видимо, неплохо его знали («Я часто бываю по делам в вашей чудесной столице», – объяснил Хорст). Последний раз Арчи видел Хорста, когда случайно заметил, как его огромный розовый зад прыгает вверх-вниз в соседней комнате. На следующее утро у метрдотеля его ждало первое послание из будущей обширной переписки:

Дорогой Арчибальд,

В оазисе работы и соревнований женщины – поистине удивительное и легкое удовольствие. К сожалению, мне пришлось рано уехать, чтобы успеть на самолет, но, прошу тебя, Арчи, будем друзьями! Я считаю, что теперь мы так же близки, как наши результаты! Уверяю тебя, кто бы ни говорил, что тринадцать – плохое число, он был бóльшим дураком, чем твой друг

Хорст Ибельгауфтс.

P.S. Пожалуйста, позаботься о том, чтобы Дария и Мелани добрались до дома целыми и невредимыми.

Его была Дария. Ужасно тощая (ребра, как ловушки для омаров, и чахлая грудь), но милая и добрая девушка. Она целовала его очень нежно, у нее были тонкие и гибкие запястья, которые она любила подчеркнуть длинными шелковыми перчатками, – и обошлась она в кругленькую сумму. Арчи помнил: она сняла перчатки, надела чулки, и он беспомощно сказал: «Ты мне нравишься». Обернувшись, она улыбнулась. Арчи понял, что хотя он для нее очередной клиент, он тоже ей нравится. Может быть, надо было не отпускать ее, сбежать с ней в горы. Но тогда это казалось невозможным – слишком много всего: как же молодая жена? и будущий ребенок (истерическая, ложная беременность, как оказалось, огромный живот, полный горячего воздуха)? как же его хромая нога? как же отсутствие гор?

Как это ни странно, Дария была последним, о чем подумал Арчи, прежде чем потерять сознание. Именно из-за шлюхи, которую он встретил двадцать лет назад, из-за Дарии и ее улыбки он залил фартук Мо слезами радости, когда тот спас ему жизнь. Он мысленно представил ее: красивая женщина в дверях, смотрящая на него призывным взглядом; и понял, что жалеет о том, что не откликнулся на зов. Если только есть шанс увидеть такой взгляд, он хочет попытаться еще раз, он берет дополнительное время. Не только эту секунду, но и следующую, и еще следующую – все время, какое существует в мире.

Позже Арчи сделал несколько восторженных кругов по кольцу площади Свисс-Коттедж, высунув голову из окна, чувствуя, как поток воздуха бьет по его зубам в глубине рта. Он думал: черт побери. Вот, значит, каково это, когда какой-то придурок спасет тебе жизнь. Как будто ты держишь в руках все возможное Время. Смеясь как сумасшедший, он пронесся мимо своей квартиры, мимо дорожного знака (Хендон – 3 3/4 мили). На светофоре Арчи подбросил монетку в десять пенсов и улыбнулся, увидев, что результат подтвердил: Судьба ведет его в новую жизнь. Как собаку на поводке, которая свернула за угол. Женщины обычно так не могут, но мужчины наделены древней способностью оставлять семью и прошлое. Они просто снимают с себя все обязательства, как будто сдергивают накладную бороду, и снова прокрадываются в общество уже другими людьми. Неузнаваемыми. Вот так скоро появится и новый Арчи. Мы поймали его в переломный момент. Он в том состоянии, которое можно описывать прошедшим временем или будущим совершенным. В том состоянии, которое можно выразить словами: может, так, а может, иначе. Он подъезжает к развилке, сбрасывает скорость, смотрит на свое непримечательное лицо в зеркале заднего вида и совершенно без всякой мысли выбирает дорогу, по которой еще никогда не ездил, улицу, которая ведет в так называемый Королевский парк. Вперед! Вперед, малыш Арчи, – говорит он себе. Выжми двести и, бога ради, не оглядывайся назад.

* * *

Тим Вестли (чаще называемый Мерлином) наконец заметил настойчивый звон дверного звонка. Он поднялся с пола на кухне, с трудом, переступая через лежащие тела, пробрался в коридор и, открыв дверь, оказался лицом к лицу с мужчиной средних лет, одетым в вельветовый костюм и держащим на раскрытой ладони десятипенсовую монетку. Как потом объяснял Мерлин, когда описывал этот эпизод, вельвет в любое время суток – крайне раздражающая материя. В вельвете ходят сборщики арендной платы. Как и сборщики налогов. Учителя истории добавляют кожаные заплатки на локтях. Такое количество вельвета в девять часов утра в первый день нового года – это видение смертельно опасное, хотя бы только по количеству негативных эмоций, с ним связанных.

– В чем дело? – Мерлин стоял на пороге и, моргая, разглядывал человека в вельветовом костюме, освещенного ярким зимним солнцем. – Энциклопедии или Бог?

Арчи заметил, что у парня неприятная манера акцентировать отдельные слова, поводя головой от правого плеча к левому. Каждый раз, завершая полукруг, он несколько раз кивал.

– Потому что, если это энциклопедии, то у нас у самих этого добра хватает, этой, информации… а если Бог, то вы не по адресу. Тут веселенькое место, ясно? Понимаете, о чем я? – заключил Мерлин, покивал и собрался закрыть дверь.

Арчи качнул головой, улыбнулся и не двинулся с места.

– Э-э… с вами все в порядке? – поинтересовался Мерлин, не отпуская дверную ручку. – Я могу вам чем-нибудь помочь? Вам что-нибудь нужно?

– Я видел объявление, – сказал Арчи.

Мерлин затянулся косяком и, кажется, заинтересовался.

– Вон то объявление?

Он склонил голову и проследил за взглядом Арчи. Из окна верхнего этажа свисала белая простыня. На ней большими радужными буквами было написано: «Добро пожаловать на вечеринку в честь конца света, 1975».

Мерлин пожал плечами:

– Да-а, но так ничего и не случилось. Просто разочарование. Или благословение, – дружелюбно добавил он, – это как посмотреть.

– Благословение, – горячо ответил Арчи. – Сто процентов, bona fide[3] благословение.

– Ну и вы углядели объявление, так? – спросил Мерлин и отступил в дом – вдруг это какой-нибудь шизик. – Любите такие тусовки? Да вообще-то это была просто шутка и все.

– Оно само бросается в глаза, – пояснил Арчи, все еще улыбаясь как сумасшедший. – Я ехал и выискивал какое-нибудь местечко, где можно выпить, все-таки Новый год… у меня выдалось нелегкое утро… оно просто перевернуло меня. Я подбросил монетку и подумал: почему бы нет?

Мерлин даже растерялся от такого неожиданного поворота.

– Э-э… вечеринка вроде как закончилась. К тому же вы, кажется, немного слишком взрослый… понимаете, что я хочу сказать… – Тут Мерлин смутился: несмотря на всю внешнюю крутизну, в душе он был хорошим мальчиком, которому привили уважение к старшим. – Я хочу сказать, – произнес он после неприятной паузы, – вы, наверно, привыкли общаться с людьми постарше, а у нас молодежь. Тут что-то вроде коммуны.

– Но тогда я был настолько старше, – с загадочным видом Арчи пропел строчку с пластинки Дилана десятилетней давности, заглядывая за дверь, – а теперь я гораздо моложе.

Мерлин вытащил из-за уха сигарету, прикурил и нахмурился.

– Послушайте… Не могу же я впускать в дом первого встречного. Я хочу сказать, вы можете оказаться полицейским, или психическим, или…

Но у Арчи в лице, большом, невинном, выжидающем, было что-то, напомнившее Тиму о христианском милосердии, о котором каждое воскресенье говорил с кафедры его отец, викарий Снэрбрука.

– Ладно, какого черта… все-таки Новый год. Заходите.

Арчи прошел мимо Мерлина и оказался в длинном коридоре, от которого вправо и влево ответвлялись четыре комнаты с распахнутыми дверями, на второй этаж вела лестница, а в конце коридора был выход в сад. Наросты любого рода – животные, минеральные, растительные – покрывали пол; по всему холлу были разбросаны одеяла и простыни, под ними спали люди – красное море, которое нехотя расступалось перед Арчи. В комнатах по углам были видны движущиеся тела: там целовались, сосали груди, трахались, блевали – словом, делали все то, что, как сообщало Арчи воскресное приложение к газете, делают в коммунах. На минуту он подумал, не присоединиться ли к этому бедламу, затеряться среди незнакомых тел (он держит в руках все свое время, огромное количество времени, которое просачивается у него сквозь пальцы), но решил, что глоток чего-нибудь крепкого нужнее. Он пробрался через холл, оказался на другой стороне дома и вышел в морозный сад. Там потерявшие надежду найти себе место в теплом доме расселись на холодном газоне. Мечтая о виски с тоником, он направился к пластиковому столу, где ему предстало, как мираж в пустыне пустых бутылок, нечто похожее по форме и цвету на бутылку виски «Джек Дэниелс».

– Можно?..

Два чернокожих парня, молодая китаянка с голой грудью и белая женщина в тоге сидели вокруг стола на деревянных складных стульях и играли в рамми. Когда Арчи потянулся за «Джеком Дэниелсом», белая женщина покачала головой и изобразила, как тушат сигарету.

– Боюсь, что это теперь табачная настойка, дорогой. Какой-то мудила бросил свой окурок в это вполне приличное виски. Тут есть еще грушевый сидр и другая хрень.

Арчи улыбнулся, благодарный ей за то, что предупредила его и предложила выпить. Он сел и налил себе большой бокал «Молока любимой женщины».

Много бокалов спустя Арчи уже не мог вспомнить того времени, когда Клайв и Лео, Ван-Ши и Петрония не были его близкими друзьями. Даже отвернувшись, он мог бы нарисовать кусочком угля выпуклые мурашки вокруг сосков Ван-Ши, каждую прядь, падавшую на лицо Петронии, когда она говорила. К 11 утра он нежно любил их, как детей, которыми он так и не обзавелся. Они, в свою очередь, заявили, что у Арчи удивительная для его возраста душа. Все решили, что вокруг Арчи вращались потоки мощной положительной энергии, такой сильной, что смогла заставить мясника опустить окно машины в решающую минуту. Оказалось, что Арчи был первым человеком старше сорока лет, которому предложили вступить в коммуну; оказалось, что уже давно поговаривали о необходимости сексуального партнера постарше для удовлетворения нужд некоторых смелых дам. «Здорово, – сказал Арчи. – Потрясающе. Тогда это буду я». Он так привязался к ним, что очень удивился, когда к полудню их отношения вдруг испортились, вдобавок ко всему его настигло похмелье, и он по колено увяз в споре о Второй мировой войне.

– Непонятно даже, как мы влезли в такие дебри, – проворчала Ван-Ши, которая наконец оделась – как раз тогда, когда все решили зайти в дом. Пиджак Арчи висел на ее крошечных плечах. – Зачем лезть в такие дебри? Пойдемте лучше спать.

– Но мы уже влезли, уже влезли, – повторял Клайв. – В этом и есть беда его поколения: они думают, что могут прекратить войну, как какое-нибудь…

Но тут, к радости Арчи, Лео переключил внимание Клайва на другой аспект первоначального тезиса, выдвинутого Арчи, – три четверти часа назад он сказал какую-то глупость, вроде того, что военная служба формирует характер молодого человека, и тут же пожалел об этом, потому что пришлось то и дело защищаться. Освободившись наконец от необходимости отбиваться, он сел на ступеньки и закрыл лицо руками, а спор продолжался без него.

Позор. А ведь он хотел стать членом коммуны. Если бы он правильно разыграл свои карты, а не устроил этот дурацкий спор, у него была бы свободная любовь и обнаженные груди повсюду; может быть, даже маленький участок, где можно выращивать свежие овощи. На некоторое время (это было около 2 часов дня, когда он рассказывал Ван-Ши о своем детстве) ему показалось, что впереди не жизнь, а сказка, и отныне он будет говорить то, что нужно и когда нужно, и кто бы ни попался на его пути, все станут любить его. Во всем виноват только я, вздохнул Арчи, размышляя о бессмысленном споре, только я один, а потом подумал, не заложено ли это в мировом порядке вещей. Может быть, это всегда так: есть люди, которые говорят то, что нужно и когда нужно, которые появляются, как трагический актер, в нужный момент истории, а есть такие, как Арчи Джонс, существующие только как часть толпы. Или еще хуже – совершающие рывок для того только, чтобы выйти на сцену и умереть у всех на глазах.

Можно было бы подвести жирную черту под этим происшествием, отчеркнув весь этот печальный день, если бы не случилось то, что привело к преобразованию Арчи Джонса во всех смыслах, в каких может быть преобразован человек; и это произошло не вследствие его усилий, но по странному совпадению, из-за непроизвольного столкновения одного человека с другим. Чистая случайность. Этой случайностью была Клара Боуден.

Но сначала нужно ее описать: Клара Боуден – красавица во всех смыслах, кроме классического, просто потому, что она была черной. Удивительно высокая, черная, как эбеновое дерево или соболь. Ее волосы заплетены в форме подковы, которая повернута вверх, когда Клара чувствует, что судьба ее ведет, вниз – когда нет. Сейчас кончики подковы смотрят вверх. Трудно сказать, знаменательно ли это.

Она не нуждалась в бюстгальтере – Клара была свободна даже от силы земного притяжения, – на ней был красный топ, который кончался сразу под грудью, ниже был виден пупок, такой же красивый, как и все в ней, а еще ниже очень узкие желтые джинсы. И, наконец, бежевые замшевые босоножки на высоких каблуках. Она медленно спускалась по ступенькам, словно видение, или, как показалось Арчи, когда он обернулся и посмотрел на нее, – словно вставшая на дыбы породистая лошадь.

В книгах и фильмах Арчи часто встречал такую ситуацию: некто спускается по лестнице, и все немеют – так потрясающе выглядит этот человек. В жизни Арчи этого не видел никогда. Но именно так и произошло, когда появилась Клара Боуден. Она медленно спускалась по ступенькам, залитая светом заката и окутанная сгущающимися сумерками. Арчи никогда не видел такого прекрасного создания и никогда не встречал такой теплой женщины. Ее красота не казалась холодной, бессмысленной ценностью. От нее пахло мягким женственным уютом, как от любимой одежды. И хотя в ней была некоторая физическая неорганизованность – движения рук и ног не вполне согласовались с центральной нервной системой, – даже ее неуклюжесть казалась Арчи верхом изящества. Она несла свою сексуальность с непринужденностью зрелой женщины – совсем не так, как это делали большинство девушек, с которыми Арчи сталкивался раньше, – словно это неудобная сумочка, которую не знаешь, как нести, куда повесить и когда отложить в сторону.

– Выше нос, парень, – сказала она с ритмичным карибским акцентом, который напомнил Арчи «Игрока в крокет с Ямайки», – она может и не произойти.

– Я думал, она уже произошла.

Арчи выронил изо рта сигарету, которая все равно уже догорела до фильтра, а Клара наступила на нее и затушила. Она широко ему улыбнулась, обнажив свой, пожалуй, единственный недостаток. Полное отсутствие верхних зубов.

– Знаешь… их выбили, – шепеляво пояснила Клара, заметив его изумление. – Но я думаю, когда наступит конец света, Богу будет без разницы, есть у меня зубы или нет, – она тихо засмеялась.

– Арчи Джонс, – представился Арчи и протянул ей «Мальборо».

– Клара. – Она непроизвольно свистнула, попытавшись одновременно улыбнуться и затянуться сигаретой. – Арчи Джонс, ты выглядишь абсолютно так, как нужно. Клайв и прочие наговорили тебе всякой ерунды? Клайв, ты издевался над этим бедолагой?

Клайв что-то пробурчал – всякое воспоминание об Арчи исчезло, когда прошло действие вина, – и продолжил с того, на чем остановился: он обвинял Лео в непонимании разницы между политической и физической жертвой.

– Да нет… Ничего страшного, – бессмысленно пробормотал он перед лицом ее совершенного лица. – Маленькое недоразумение, вот и все. У нас с Клайвом разные взгляды на некоторые вещи. Думаю, из-за разницы в возрасте.

Клара хлопнула его по плечу.

– Да ладно! Ты не такой старый. Видала я и постарше.

– Я достаточно старый, – ответил Арчи, а потом, просто потому, что ему захотелось рассказать ей об этом, добавил: – Трудно поверить, но я чуть не умер сегодня.

Клара вскинула бровь.

– Да ну? Присоединяйся к нам. Сегодня здесь туча народа. Странная получилась вечеринка. Кстати, – она провела своими длинными пальцами по его лысине, – ты выглядишь просто круто для того, кто настолько приблизился к вратам рая. Хочешь совет?

Арчи живо кивнул. Он всегда был рад совету, любил выслушать чужое мнение. Вот почему он держал при себе монетку в десять центов.

– Пойди домой, отдохни. Каждое утро мир становится новым. Парень… жизнь не простая штука.

«Куда домой?» – подумал Арчи. Он отбросил старую жизнь и шел в неизвестность.

– Парень… – повторила Клара, хлопая его по спине. – Жизнь непростая штука.

Она еще раз издала долгий свист и грустно рассмеялась, и, если только он не совсем спятил, Арчи увидел тот же призывный взгляд – как у Дарии, – окрашенный грустью, разочарованием, как будто у нее не было особого выбора. Кларе было девятнадцать. Арчибальду сорок семь.

Через полтора месяца они поженились.

Глава 2. Зубки режутся

Однако Клара Боуден не взялась из ниоткуда. Пора сказать правду о красивых женщинах. Они не парят над ступеньками. Не опускаются, как полагали некогда, с небес исключительно на крыльях. Клара была из вполне определенного места. У нее имелись корни. Конкретнее, она была из Ламбета (с заездом на Ямайку), где с молчаливой отроческой послушностью сошлась с Райаном Топсом. Потому что до того, как стать красивой, Клара слыла уродиной. И до Клары с Арчи были Клара и Райан. С этим Райаном Топсом нельзя не считаться. Как хорошему историку необходимо учитывать наполеоновские амбиции Гитлера на Востоке, чтобы понять его нежелание вторгаться на Запад, в Британию, так Райан Топс нужен, чтобы разобраться в коренных причинах Клариных поступков. Без Райана не обойтись. Клара и Райан были вместе восемь месяцев, покуда Клару и Арчи не бросило навстречу друг к другу с разных концов лестницы. И, возможно, Клара не угодила бы в объятия Арчи Джонса, если бы не бежала со всех ног от Райана Топса.

Бедный Райан Топс. Вот уж у кого несчастная внешность. Тощий и очень высокий, страдающий плоскостопием, с рыжими волосами и таким количеством веснушек, что кожи между ними было почти не разглядеть, Райан мнил себя модом[4]. Носил дурно сидящие серые костюмы и черные водолазки с высоким воротом. Весь мир познавал радости электронного синтезатора, а Райан хранил верность маленьким людям с большими гитарами: Kinks, Small Faces, The Who[5]. Ездил Райан Топс на зеленом мотороллере «веспа джи эс», который он два раза в день полировал детской пеленкой, а на ночь прятал в специальный бокс из гофрированного железа. В представлении Райана «веспа» была не просто транспортным средством, но идеологией, семьей, другом и любовницей – воплощенными в одном образце инженерного искусства конца сороковых.

Вполне понятно, друзей у Райана Топса было мало.

Долговязая семнадцатилетняя Клара Боуден, свидетель Иеговы с торчащими зубами, разглядела в Райане родную душу. Будучи типичным женским паноптикумом подросткового возраста, она знала о Райане Топсе все, что полагалось знать, задолго до их первого разговора. Знала основное: та же школа (Общины Святого Иуды, Ламбет), тот же рост (182,5 см); знала, что, подобно ей, он не принадлежит ни к ирландским, ни римским католикам, что он – такой же островок в папистском океане школы Святого Иуды – оказался здесь, поскольку жил рядом, и что его так же презирали учителя и другие школьники. Она знала марку его мотороллера, читала названия выглядывавших из сумки пластинок. Знала о нем то, чего не знал он сам: например, что он Последний Мужчина На Земле. Таковой имеется в каждой школе, и в школе Святого Иуды, как во всяком другом учебном заведении, девочки тоже нашли, кому приспособить эту кличку. Допускались, конечно, и варианты:

Мистер Ни за какие коврижки

Мистер Ни за ради своей мамочки

Мистер Ни за мир во всем мире

Однако в целом ученицы школы Святого Иуды придерживались старых проверенных формулировок. Райан не слышал, о чем судачат школьницы в женских раздевалках, зато слышала Клара. Она знала, как честят объект ее страсти, и держала ухо востро – во время таких разговоров среди пота, спортивных топиков и взмахов мокрых полотенец его акции падали ниже некуда.

– Господи, ты не слушаешь. Я говорю, а если бы он был последним человеком на земле!

– Я бы все равно не стала.

– Куда б ты делась!

– Но представь: весь гребаный мир разнесло бомбой, как Японию, так? И все привлекательные мужчины, все наезднички, как твой Ники Лэрд, все они погибли. Поджарились до корочки. Остался только Райан Топс да кучка тараканов.

– По мне, лучше спать с тараканами.

По непопулярности в школе Святого Иуды Райан мог сравниться разве что с Кларой. Отправляя Клару в первый раз на занятия, мать засунула ей в сумку две сотни экземпляров «Сторожевой башни» и напутствовала на труды во славу Господа «в этом логове дьявола». Изо дня в день Клара, опустив голову, слонялась по школе и совала всем журналы, бормоча «Да спасет вас Иегова»; высоченная чернокожая миссионерка в гольфах пыталась обратить шестьсот католиков в свидетелей Иеговы – в школе, где подвергали остракизму за чересчур заметный прыщ, это равнялось социальной прокаженности.

Итак, Райан был красный как рак. А Клара – черная как трубочист. О веснушках Райана грезил каждый любитель дартса. Клара же могла обкусать яблоко передними зубами, ни разу не коснувшись его языком. Этого им не прощали даже католики (а ведь католики дают прощение примерно так же, как политики дают обещания, а шлюхи попросту дают); даже святой Иуда, которому с первого века вменили в обязанность помогать людям в безнадежных делах (должно быть, сыграло свою роль имя), не решался здесь вмешаться.

Каждый день в пять часов, когда Клара сидела дома над Евангелиями или над сочинением брошюры о мерзостях языческого кровосмешения, Райан Топс, возвращаясь к себе, проносился на мотороллере мимо ее открытого окна. Гостиная Боуденов помещалась ниже уровня мостовой, к тому же обзору мешали решетки на окнах. Обычно Клара видела ноги, колеса, выхлопы проезжающих машин, мелькающие зонты. Но ей хватало и таких обрывочных впечатлений; живое воображение расцвечивало грустью обтрепанные кружева, штопаные носки, знававшие лучшие времена сумки с длинными ручками. Однако ничто не трогало ее так, как вид удаляющейся выхлопной трубы его мотороллера. Не умея назвать возникающее у нее при этом тайное урчание внизу живота, она звала его Духом Господним. Кларе казалось, что ей каким-то образом предстоит спасти язычника Райана Топса. Она хотела прижать этого парня к своей груди и не отпускать, ограждая от вездесущих искушений, пока не придет день его спасения. (Но не было ли у нее где-то пониже живота – где-то в запретных глубинах – бессознательной надежды, что Райан Топс спасет ее?)

* * *

Стоило Гортензии Боуден застать дочь у забранного решеткой окна, где та мечтательно прислушивалась к затихающему шуму мотора, держа на коленях Новую Библию[6], которую листал ветер, – она вперяла взгляд в пространство над ее головой и призывала вспомнить о том, что только 144 тысячи свидетелей Иеговы будут допущены к престолу Божьему в Судный день. И среди помазанников не сыщется места для всяких гадких типов на мотоциклах.

– Можно попытаться его…

– Некоторые люди, – фыркала Гортензия, – успели столько всего нагрешить, что поздно им появляться пред очами Иеговы. Эту честь надобно заработать. Преданностью и ревностным служением. Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят. Матфей 5:8. Так ведь, Даркус?

Даркус Боуден, отец Клары, вонючий, слюнявый, отживающий свой век старик, похоронил себя в кишащем паразитами кресле и никогда с него не вставал, даже в туалет (благо катетер давал ему такую возможность). В Англию Даркус приехал четырнадцать лет назад и все эти годы провел перед телевизором в дальнем углу гостиной. Первоначально задумывалось, что в Англии он подкопит денег и вызовет к себе Клару и Гортензию. Однако по приезде Даркуса Боудена сразила загадочная болезнь. Физических симптомов этой болезни не смог обнаружить ни один врач; она проявлялась в чудовищной апатии, породившей в Даркусе – который, сказать по правде, и так не страдал избытком энергии – необоримую привязанность к пособию по безработице, креслу и каналам британского телевидения. В 1972 году Гортензия, разозленная четырнадцатилетним ожиданием, решила своими силами перебираться в Англию. Сил Гортензии было не занимать. Заявившись на порог с Кларой, девицей шестнадцати лет, она в ярости сокрушила дверь и – как донесла молва до Сент-Элизабета[7] – устроила Даркусу Боудену настоящее словесное бичевание. Кто говорит, что экзекуция длилась четыре часа, а кто утверждает, что она цитировала Библию весь тот день и следующую ночь. Наверняка можно сказать одно: после этого Даркус еще глубже забился в кресло и сидел там, горестно глядя в телевизор, который так хорошо понимал его и поддерживал (простейшая и невиннейшая страсть), и лишь изредка из его глаза вытекала слеза и застывала в выемке под глазом. И тогда он говорил хм.

Даркус только и говорил всегда, что хм, впрочем, большего от него и не требовалось. Спроси его о чем угодно в любое время дня или ночи, мучай расспросами, веди беседу, умоляй, объясняйся в любви, бросайся обвинениями или оправдывай его – ответ будет один.

– Я говорю: так ведь, Даркус?

– Хм.

– Если, – продолжала Гортензия, получив невнятное одобрение Даркуса и снова обращаясь к Кларе, – и нужно тебе о какой душе заботиться, так не о душе того парня. Сколько тебе толковать: на мальчишек времени нету!

Время для Боуденов неслось стремительно. Шел 1974 год, Гортензия готовилась к концу света, дату которого заботливо отмечал в домашнем календаре синий кружок: 1 января 1975 года. Не одни Боудены на этом помешались. Вместе с Гортензией конца света ожидали восемь миллионов свидетелей Иеговы. Солидная, хоть и странноватая компания. Гортензия, секретарь ламбетского Зала Царств[8], получила персональное письмо с уведомлением о точной дате события за факсимильной подписью Уильяма Дж. Рэйнджфорта из главного отдела Общества Сторожевой башни в Бруклине, США. Наступление конца света официально подтверждали тисненные золотом буквы, и Гортензия не упустила случая купить для письма симпатичную рамку из красного дерева и поставить его на салфеточке на телевизор между спешащей на бал стеклянной Золушкой и чехлом на чайник с вышитыми десятью заповедями. Спросила, нравится ли рамка Даркусу. Тот одобрил: хм.

Близился конец света. Тут уж конфуз 1914 и 1925 годов не повторится – пусть ламбетская община свидетелей Иеговы не сомневается. Обещали намотать кишки грешников на стволы деревьев – и на этот раз действительно намотают. Долгие годы ждали, когда реки крови затопят уличные канавы, – и жажда эта будет утолена. Время пришло. Это правильная, единственно правильная дата, все прежние даты возникали просто из-за ошибки в расчетах: то прибавить забывали, то отнять, то держать в уме единицу. Но время пришло. Дело верное: 1975 год, 1 января.

Гортензия, разумеется, очень обрадовалась. В первое утро нового, 1925 года она плакала, как дитя, когда проснулась и обнаружила, что вместо града, клубов серы и вселенского разрушения продолжается обычная жизнь, автобусы и трамваи ходят по расписанию. Значит, прахом пошла беспокойная, дерганая ночь, ожидание того, что те соседи, которые так и не прислушались к предостережениям, будут пожраны чудовищным пламенем, и отделится их кожа от их костей, и расплавятся глаза в глазницах, и сгорят заживо дети, сосущие материнскую грудь… столько ваших соседей умрут в тот день, что их уложенными в ряд телами можно будет триста раз обвить Землю, и по их обугленным останкам истинные Свидетели Иеговы пойдут вослед Господу.

«Набатный колокол», выпуск 245

Как горько она разочаровалась! Но раны 1925 года зажили, и опять Гортензия была готова поверить словам мистера Рэйнджфорта, настоящего святого, что до Апокалипсиса рукой подать. Для поколения 1914 года оставалось в силе обещание: Истинно говорю вам: не прейдет род сей, как все сие будет» (Матфей, 24:34). Те, кто успел родиться до 1914 года, доживут до Армагеддона. Им обещано. Гортензия родилась в 1907 году и теперь превратилась в старую и уставшую женщину; ее ровесники мерли, как мухи. Похоже, 1975 год был ее последним шансом.

Разве двадцать лет двести лучших умов церкви не изучали Библию – прежде чем единодушно назвать эту дату? Они читали между строк пророка Даниила, искали скрытые смыслы у Иоанна Богослова и установили, что именно о восточных войнах (Корейской и Вьетнамской) говорил ангел: «в продолжение времени, времен и полвремени». У Гортензии не было сомнений: это самые верные знаки. Счет шел на дни. До конца света оставалось восемь месяцев. В обрез! А ведь надо делать плакаты, писать статьи («Простит ли Господь онанистов?»), ходить по домам, звонить в звонки. И о Даркусе надо подумать: он самостоятельно до холодильника дойти не может, как же он войдет в царство Божие? Клара, в конце концов, обязана помочь; тут не до мальчиков, не до Райана Топса, праздношатаний и подростковой смуты. Потому что Клара не обычная девочка. Она – Божие дитя, дарованное Гортензии чудесным образом. Гортензии было уже сорок восемь, когда однажды утром, в 1955 году, потроша рыбу в Монтего-Бэй[9], она услышала глас Господний. В сей же миг она отшвырнула марлина, вскочила в троллейбус и помчалась домой, чтобы предаться нелюбимейшему своему занятию и зачать обещанного Им ребенка. Зачем же Господь так медлил? Он хотел явить Гортензии чудо. Гортензия сама была дарованным ребенком: в разгар кингстонского землетрясения[10] 1907 года, когда вокруг все только и делали, что умирали, в их семье случилось чудо. Гортензия так это понимала: если уж она пришла в мир во время землетрясения, когда кварталы Монтего-Бэй уходили под воду, а с гор текла огненная лава, ее слово – закон. Она любила повторять: «Труднее всего родиться. Все остальное пустяки». И поскольку Клара уже здесь и вполне может ходить по домам, участвовать в обрядах, писать речи и жить многочисленными нуждами церкви Свидетелей Иеговы, нечего ей отлынивать. Не до мальчиков теперь. Для этого ребенка работа только начинается. Подумаешь, Апокалипсис наступает до дня ее двадцатилетия, по мнению Гортензии, рожденной в разгар крушения Ямайки, – это не причина для лени.

Странно, но именно по делам Господним Клара случайно столкнулась нос к носу с Райаном Топсом – вероятно, тому виной хрестоматийная любовь Иеговы к неисповедимости. Однажды в воскресенье молодежь ламбетского Зала Царств отправилась по домам соседей, чтобы отделять овец от козлищ (Матфей, 25:31-46), и Клара, не выносившая кособокие галстуки и вкрадчивые голоса молодых людей из их общины, ушла с чемоданчиком на Крайтон-роуд. В первых нескольких домах, куда она позвонила, ее встретили привычные страдальчески сморщенные лица: милые женщины очень вежливо избавлялись от нее, держась на расстоянии, чтобы, не дай бог, не подхватить религию, как заразную болезнь. Чем беднее были дома на улице, тем агрессивнее становилась реакция; из окон или из-за закрытых дверей доносились выкрики:

– Свидетели Иеговы, черт бы их подрал? Пусть катятся куда подальше!

Некоторые были изобретательнее:

– Извини, дорогуша, ты знаешь, какой сегодня день недели? Воскресенье, так? Я устал. Я всю неделю создавал сушу и океаны. Сегодня я отдыхаю.

В доме № 75 она битый час слушала четырнадцатилетнее светило физических наук по имени Колин, который, оглаживая взглядом ее юбку, пытался логическими доводами разубедить ее в существовании Бога. Потом она позвонила в дом № 87. И Райан Топс сказал:

– Да?

Криво ухмыляясь, он стоял перед ней во всем своем великолепии – рыжая копна и черная водолазка с высоким воротом.

– Я… я…

Она отчаянно пыталась забыть, что на ней белая блузка с гофрированным воротником и шотландка до колена с поясом, заявлявшим гордо: «Господь близко».

– Тебе чего? – яростно затянувшись гаснущей сигаретой, спросил Райан. – Или чего другого?

Клара улыбнулась во все свои торчащие зубы и перешла на автопилот:

– Доброе утро, сэр. Я из местного Зала Царств, мы, свидетели Иеговы, ждем, когда Господь снова подарит нас своею милостью и придет к нам, как Он уже делал на короткое время – только, к сожалению, невидимо – в 1914 году от Своего Рождества. Но мы верим, что теперь уж Он нам явится. Он сойдет на Армагеддон в тройном огне ада, и в тот день спасутся немногие достойные. Хотите узнать…

– Чего?

Клара была готова разрыдаться, но не отступала.

– Хочете узнать об учении Иеговы?

– О чем?

– Об учении Господа нашего Иеговы. Ну это как лестница. – В качестве последнего средства Клара всегда прибегала к метафоре своей матери о святых ступенях. – Вот вы идете вниз по лестнице, а у вас под ногами нет ступеньки. И я просто предупреждаю вас: берегись! Просто хочу привести вас на небеса. Не хочу, чтоб вы ноги себе переломали.

Привалившись к дверному косяку, Райан Топс долго смотрел на нее из-под рыжей челки. Клара почувствовала, что складывается под его взглядом, как телескоп. Еще немного, и она бы наверняка исчезла вовсе.

– Есть некоторые материалы для почитать… – Она неловко раскрыла свой чемоданчик, не спуская пальца с замка, но низ чемодана не придержала. Пятьдесят экземпляров «Сторожевой башни» разлетелись по ступеням.

– Сёдня все из рук валится! – Она поспешно плюхнулась за ними на землю и оцарапала левую коленку. – Ой!

– Тебя зовут Клара, – произнес Райан. – Ты из нашей школы.

– Да, – сказала Клара, забывшая о боли от ликования: он помнит ее имя! – Из Святого Иуды.

– Я в курсе, как она называется.

Клара покраснела так, как только умеют краснеть чернокожие, и уставилась в пол.

– Безнадега. Все эти святые дела, – сказал Райан, украдкой вытаскивая что-то из носа и стряхивая в цветочный горшок. – Взять хоть ИРА. Или еще кого.

Он еще раз прошелся взглядом по высоченной фигуре Клары, потратив невероятное количество времени на изучение внушительной груди и сосков, проступивших сквозь белую синтетику.

– Да ты лучше входи, – наконец сказал он и скосил глаза на ободранную коленку. – Приложим чего-нибудь.

И была тайная возня на кушетке Райана (гораздо более результативная, чем можно было ожидать от верующей христианки), и старый покерщик дьявол легко выиграл еще одну партию у Господа Бога. Были щипки, кувырки и барахтания; и не успел школьный звонок известить об окончании понедельничных занятий, как новость о Райане Топсе и Кларе Боуден (во многом благодаря всеобщей к ним неприязни) облетела почти всю школу Святого Иуды; на здешнем лексиконе это называлось «гулять» друг с другом. Могла ли Клара грезить об этом даже в самых жарких своих ювенильных мечтах?

Впрочем, выяснилось, что «гуляние» с Райаном сводится к трем основным пунктам (по порядку их значимости): восхищению мотороллером Райана, восхищению пластинками Райана, восхищению самим Райаном. Другим девушкам, возможно, свидания в гараже Райана, который вечно копался в моторе, без устали вохваляя его тонкую организацию, показались бы скучными, однако для Клары не было ничего упоительнее. Она быстро усвоила, что Райан патологически скуп на слова, а если о чем и говорит, то исключительно о собственной персоне: своих надеждах и страхах (все они касались мотороллера) – он был убежден, что они с мотороллером долго не проживут. По какой-то причине Райан впечатлился лозунгом конца пятидесятых: «Живи быстро, умри молодым», и хотя его мотороллер выжимал максимум 35 километров в час под горку, любил мрачно попросить Клару «не слишком увлекаться», потому как он здесь не надолго: «возьмет да и кончится с треском». Та представляла, как истекающий кровью Райан будет лежать в ее объятиях и под конец признается ей в своей бессмертной любви; воображала, как в память о своем моде станет год носить черные водолазки и закажет на похоронах «Закат на мосту Ватерлоо»[11]. Необъяснимая нежность Клары к Райану не знала границ. Нежности этой не было дела, что Райан пугало и зануда с дурными привычками. В сущности, сам Райан ее тоже не волновал. Ибо Клара, что бы там ни говорила Гортензия, была обычной девчонкой; объект ее страсти являлся всего лишь приложением к собственно страсти, долгое время находившейся под запретом и теперь извергающейся, как вулкан. В последующие месяцы менялось сознание Клары, менялись ее одежда, походка, душа. Девочки по всему миру звали эти перемены Донни Осмондом[12], или Майклом Джексоном, или Bay City Rollers[13]. А Клара звала их Райаном Топсом.

Свиданий как таковых у них не было. То есть не было традиционных цветов и вечеринок, походов в кино или ресторан. Иногда, когда кончалась трава, Райан вел ее в большой сквот в Северном Лондоне, где осьмушка выходила дешевле и обкуренные люди, неспособные отличить лицо от салфетки, радовались тебе, как лучшему другу. Райан уютно устраивался в гамаке и после нескольких затяжек переходил от своего обычного односложного состояния к полной прострации. Не курившая Клара, сидя у его ног, смотрела на него с восхищением и пыталась участвовать в разговоре. Ей нечего было рассказать, не то что Мерлину, Клайву, Лео, Петронии, Ван-Си и остальным. Она не знала баек про трипы под ЛСД, полицейские облавы или марши на Трафальгарской площади. Однако Клара завела друзей. И, будучи девочкой находчивой, развлекала эту разношерстную компанию хиппи, фриков, шизиков и отморозков иными страшилками: про адское пламя и вечные муки, про любовь дьявола к фекалиям, его страсть к сдиранию кожи, выжиганию глаз каленым железом и отрыванию гениталий, – все это Люцифер, изощреннейший из падших ангелов, приберегал для 1 января 1975 года.

Постепенно предмет по имени Райан Топс стал вытеснять мысль о Конце Света на задворки Клариного сознания. В ее жизни появилось много других предметов, столько всего нового появилось! Она уже ощущала себя помазанницей, прямо здесь, в Ламбете, – мыслимое ли дело? Чем больше благодати нисходило на нее на земле, тем реже ее помыслы обращались к небу. Вообще-то в Клариной голове не укладывалось это грандиозное просеивание душ. Столько людей не спасутся! Из восьми миллионов свидетелей Иеговы лишь 144 тысячи человек взойдут к Христу на небеса. Хорошие женщины и более-менее хорошие мужчины обретут рай на земле – это не какой-нибудь утешительный приз для неудачников, если все взвесить, однако, остается добрых два миллиона человек, которым не повезет. Плюс все язычники; все евреи, католики, мусульмане; бедные племена Амазонки, от жалости к которым Клара плакала, как дитя; столько людей не спасутся! Свидетели Иеговы гордятся, что в их учении нет ада – наказанием станет мука, непередаваемая мука последнего дня, а после смерть так уж смерть. Но Клару ужасала мысль, что «великое множество» будет наслаждаться земным раем на едва присыпанных землей изувеченных скелетах отверженных.

С одной стороны стояло громадное количество людей во всем мире, которые не читали «Сторожевую башню» (у некоторых даже не было почтового ящика), не имели возможности обратиться в ламбетскую общину, получить необходимые печатные материалы и стать на путь спасения. С другой стороны была Гортензия в железных бигуди, которая ночи напролет вертелась на простынях, предвкушая, как с небес на грешников польется серный дождь, особенно на женщину из дома номер 53. Гортензия пыталась было объяснить: «Те, которые умерли, не узнав Господа, воскреснут и получат ищо один шанс». Но пропорция-то не меняется, думала Клара. В книгах тоже нет гармонии. Уверовать трудно, потерять веру легко. На красных подушечках в Зале Царств все реже стали оставаться отпечатки Клариных колен. Она сняла пояс, перестала носить плакаты и раздавать брошюры. И про щербатую лестницу никому больше не говорила. Она распробовала наркоту, забыла про ступеньки и стала ездить на лифте.

1 октября 1974. Задержали после уроков. Оставили на сорок пять минут (на музыке сказала, что Роджер Долтри[14] гениальнее Иоганна Себастьяна Бах)а, и в результате Клара опоздала на встречу с Райаном в четыре часа на углу улицы Линэн. Когда она вышла из школы, уже смеркалось и было жутко холодно; по гниющим осенним листьям она без толку обегала всю улицу Линэн. С содроганием Клара приближалась к родному дому, по пути давая Господу множество безмолвных обетов («я больше не буду заниматься сексом, не сделаю ни одной затяжки, не надену юбку выше колен») – только бы Он сделал так, чтобы Райан Топс, спасаясь от ветра, не позвонил в дверь ее матери.

– Клара! Не стой на холоде!

Таким голосом Гортензия обычно разговаривала при посторонних – с пасторами, например, или белыми женщинами, тогда речь ее становилась на удивление четкой.

Клара закрыла за собой входную дверь и, замирая от ужаса, прошла мимо Иисуса, который плакал (а потом перестал), через гостиную в кухню.

– Боже милостивый, ну чисто дрянь, которую кошка принесла с улицы, у?

– М-м, – отозвался Райан, с довольным видом уплетая акки[15] и соленую рыбу за маленьким кухонным столом.

Клара застыла на месте, закусила нижнюю губу.

– Что ты здесь делаешь?

– Ха! – почти торжествующе воскликнула Гортензия. – Думаешь, от меня можно вечно прятать своих друзей? Парень заморозился, я его впустила, мы славненько поболтали, верно, молодой человек?

– М-м, да, миссис Боуден.

– Ну-ну, не надо делать такое испуганное лицо. Будто я его съесть собиралась или еще чего, а, Райан? – сказала Гортензия с таким довольным видом, какого раньше за ней не наблюдалось.

– Ага, – ухмыльнулся Райан. И оба они, Райан Топс и мать Клары, покатились со смеху.

Пожалуй, ничто так не убивает нежные чувства, как закадычная дружба любовника с матерью его возлюбленной. Вечера темнели и укорачивались, Райана все труднее было выудить из толпы, ежедневно, в три тридцать, возникавшей у школьных ворот, и расстроенная Клара долго шла домой – а дома, за кухонным столом, восседал Райан и оживленно болтал с Гортензией, поглощая изобильную снедь хозяюшки Боуден: акки и соленую рыбу, вяленую говядину, цыплят с рисом и горохом, имбирные пироги и кокосовое мороженое.

Их беседа с глазу на глаз текла рекой, но стоило Кларе повернуть ключ в двери и дойти до кухни, совершенно иссякала. Словно застигнутые врасплох дети, они надувались, повисало неловкое молчание, а затем Райан извинялся и уходил. А еще она стала замечать, что они как-то по-особенному на нее смотрят – с жалостью, что ли, или снисхождением; мало того: они стали критиковать ее теперешнюю молодежную, яркую манеру одеваться, а сам Райан – что это с ним такое? – отказался от водолазок, в школе Клару избегал и купил галстук.

Разумеется, как мать о ребенке-наркомане или соседи о живущем под боком серийном убийце, Клара узнала обо всем последней. Когда-то она знала о Райане все – даже раньше его самого, – была эдаким райановедом. Теперь же ей пришлось подслушивать ирландок, которые утверждали, что Клара Боуден и Райан Топс больше не гуляют – нет-нет, между ними все кончено.

Если Клара и видела, что происходит, то старалась этому не верить. Когда она застала на кухне Райана, обложенного брошюрами, – и Гортензия поспешно сгребла их и засунула в карман фартука, – Клара велела себе об этом забыть. Не прошло и месяца, как Кларе, которой удалось уломать скорбного Райана покориться природе в неисправном туалете, пришлось зажмуриваться, дабы не видеть того, чего ей видеть не хотелось. Но он там был, и когда Райан наклонился к крану, блеснул серебряным огонечком, едва различимым в тусклом свете; невероятно, но факт – серебряный огонечек от маленького серебряного креста.

Невероятно, но факт. Именно так говорят о чудесах. Противоположности Гортензии и Райана каким-то образом встретились в своей логической перспективе, и точкой их пересечения в каком-то болезненном пространстве стала общая способность этих существ упиваться болью и смертью окружающих. Замкнулся волшебный круг: спасенный и не спасенный вдруг поменялись местами. Теперь Гортензия и Райан пытались спасти Клару.

– Садись.

Клара едва успела выйти из школы в сумерки, как прямо у ее ног затормозил мотороллер Райана.

– Клаз, садись.

– Ты лучше мамочку мою покатай.

– Пожалуйста, – сказал Райан, протягивая ей запасной шлем. – Эт важно. Надо поговорить. Времени мало.

– Чего так? – недовольно покачиваясь на высоченных «платформах», огрызнулась Клара. – Тебя ждут?

– Не только меня, но и тебя тоже, – пробормотал Райан. – Надеюсь, попадем, куда нужно.

– Нет.

– Пожалуйста, Клаз.

– Нет.

– Прошу тебя. Эт важно. Вопрос жизни и смерти.

– Ну… ладно. Но эту штуковину я не надену, чтоб мне не напяливать, – она протянула ему шлем и уселась на мотороллер, – не буду прическу мять.

Райан привез ее через весь Лондон на Хэмпстед-Хит – самую вершину Парламент-Хилл – и, глядя с высоты на город, залитый болезненно-оранжевым флюоресцентом, туманным, осторожным, несвойственным ему языком изложил суть своего дела. Она заключалась в следующем: до конца света остался один месяц.

– И мы, в общем, мы вместе просто…

– Мы!

– Твоя мама… твоя мама и я, – мямлил Райан, – мы волнуемся. Нащет тебя. В те последние дни мало кто выживет. У тебя дурная компания, Клаз…

– Знаешь, – сказала Клара, качая головой и всасывая воздух сквозь зубы, – я в эти дела не верю. И это ведь твои друзья.

– Нет-нет. Больше нет. Травка… травка – зло. И все эти… Ван-Си, Петрония.

– Они мои друзья!

– Они плохие, Клара. Им сидеть бы дома, с родителями, а не одеваться как не знаю кто и не заниматься всякими делами с мужиками в том доме. И тебе тоже этого делать не стоит. И одеваться, как, как, как…

– Как кто?

– Как шлюха! – сказал Райан, выплюнув это слово с каким-то странным облегчением. – Как падшая женщина!

– Ну все, хватит… отвези меня домой, ты.

– Они получат по заслугам, – проговорил Райан, кивая себе и проводя рукой над Лондоном – от Чизика до Арчвея. – У тебя еще есть время. С кем ты хочешь быть, Клаз? С кем же? С теми 144 тысячами, что окажутся на небе, под предводительством Христа? Или с «великим множеством», в земном раю, который тоже по-своему хорош, но… Ты ж не хочешь оказаться среди тех, чья участь – мука и смерть, а? Я просто хочу отделить овцу от козлов, Клаз, овцу от козлов[16]. Это из Матфея. Я думаю, что ты овца, так ведь?

– Знаешь что, – отозвалась Клара, обходя мотороллер и усаживаясь на заднее сиденье. – Я козел. Мне нравится быть козлом. Я хочу быть козлом. Я лучше буду сгорать под серным дождем со своими друзьями, чем сидеть, зевая до слез, на небесах с Даркусом, матерью и тобой!

– Нельзя так говорить, Клаз, – торжественно произнес Райан и надел шлем. – Зря ты так. О себе подумай. Он нас слышит.

– А мне тебя слушать надоело. Отвези меня домой.

– Но это правда! Он нас слышит! – кричал через плечо Райан сквозь рев выхлопной трубы: они мчались вниз, набирая скорость. – Он все это видит! Он смотрит на нас!

– Смотри, куда едешь! – крикнула в ответ Клара, когда группка хасидов бросилась от них врассыпную. – Смотри за дорогой!

– Лишь немногие – так там сказано – лишь немногие. Все получат свое – так сказано во Второзаконии – все свое получат, и лишь немногие…

В разгар просветительской экзегезы Райана Топса его прежний кумир, «веспа жжи эс», врезался в четырехсотлетний дуб. Природа победила самонадеянную инженерию. Дерево устояло; мотороллер погиб; Райана отшвырнуло в одну сторону, Клару – в другую.

В основе христианского учения и закона подлости (также известного как «закон Мерфи»[17]) лежит один и тот же принцип: Случится то, что должно случиться. Так что если человек роняет бутерброд и тот падает маслом вниз, эту неприятность следует трактовать как доказательство непреложной истины: «Нет счастья на земле»; упавший бутерброд еще раз подтверждает вам, господин Неудачник, факт, что мирозданием заправляет невезение. Случайностей не бывает. Бутерброд никогда не падает как положено, а все по причине – следует вывод – закона подлости. Короче, закон подлости срабатывает для того, чтобы доказать вам, что есть такой закон. И все же, в отличие от закона притяжения, он не существует сам по себе: стоит только бутерброду упасть как положено – и закона подлости как не бывало. Так вот, когда Клара упала и выбила себе верхние зубы, а Райан поднялся без единой царапины, он знал: Бог предназначил его к спасению, а Клару решил не спасать. Подумаешь, на нем был шлем, а на Кларе не было. Если бы все вышло наоборот, если бы притяжение завладело зубами Райана и пустило их под горку с Примроуз-Хилл, будто эмалированные крошечные снежные комья, тогда… Бог наверняка выветрился бы из его головы.

А так Райан уверился окончательно. В канун Нового года он, сидя с Гортензией в гостиной посреди зажженных свечей, пламенно молился о спасении души Клары, а Даркус тем временем мочился через катетер и смотрел игру «Дети и родители»[18] по первому каналу Би-би-си. Клара же натянула желтые клеши и красный топ на бретельках и отправилась на вечеринку. Она организовала вечеринку, нарисовала и повесила за окно плакат; вместе со всеми танцевала, курила и без ложной скромности ощущала себя королевой сквота. Но когда неизбежно полночь настала и минула, а всадник Апокалипсиса так и не появился, Клара, к своему удивлению, загрустила. Ибо избавиться от веры – как выпаривать соль из морской воды: что-то получишь, но что-то утратишь. И хотя друзья – Мерлин, Ван-Си и остальные – одобрительно хлопали ее по спине, мол, молодец, ни к чему этот бред про вечные муки и спасение, Клара втайне тосковала о теплом прикосновении, которого она ждала все эти девятнадцать лет, об уютных медвежьих объятиях Спасителя, Того, кто есть Альфа и Омега, начало и конец; этот человек избавил бы ее от безотрадного существования в ламбетском полуподвале. Что теперь Кларе оставалось? Райан найдет себе другую забаву; Даркус переключится на другой канал; Гортензия уверует пуще прежнего в другую дату и снова станет распространять брошюры. Но Клара-то не Гортензия.

Все же ее вера испарилась не до конца. Клара по-прежнему мечтала о пришествии Спасителя. Мужчины, который выберет ее среди других и возьмет с собой, дабы она могла ходить с Ним в белых одеждах, ибо [она] достойна. Откровение 3:4.

Поэтому, наверное, нет ничего удивительного в том, что когда Клара Боуден на следующее утро увидела у подножия лестницы Арчи Джонса, он показался ей не просто круглолицым белокожим коротышкой средних лет в плохо сидящем костюме. Клара увидела Арчи серо-зелеными глазами утраты: ее мир рухнул, вера, которой она жила, отступила, как волна во время отлива, и Арчи волей случая предстал перед ней героем шутки про последнего мужчину на земле.

Глава 3. Две семьи

Лучше вступить в брак, нежели разжигаться, говорится в Первом послании к Коринфянам, глава седьмая, стих девятый.

Хороший совет. И, конечно, Послание к Коринфянам сообщает нам: «Не заграждай рта у вола молотящего»,[19] – вот и попробуй разберись.

К февралю 1975-го Клара оставила церковь и библейский буквализм ради Арчибальда Джонса, но не стала беспечным атеистом, который может смеяться перед алтарем или совершенно игнорировать учение святого Павла. Второе изречение не представляло сложности – у Клары не было быка, так что ее это не касалось. Но из-за первого она проводила бессонные ночи. Было ли лучше вступить в брак? Даже с язычником? Трудно сказать: теперь она лишилась поддержки, живет без страховки. Еще больше, чем Бог, ее беспокоила мать. Гортензия была категорически против их отношений, в большей степени из-за разницы в цвете, чем из-за разницы в возрасте, и, узнав обо всем, в одно прекрасное утро не пустила дочь на порог.

Но Клара чувствовала, что в душе ее мать предпочитает, чтобы она вышла замуж за неподходящего человека, чем жила в грехе, поэтому они так поспешно поженились, и Клара попросила Арчи увезти ее как можно дальше от Ламбета, насколько ему позволят средства – в Марокко, в Бельгию, в Италию. Арчи взял ее за руку, кивнул и прошептал какую-то ласковую чепуху, отлично сознавая, что средства не позволят ему уехать дальше недавно приобретенного в ипотеку двухэтажного дома в Уиллзден-Грин. Но он понимал, что сейчас не стоит сообщать ей об этом, по крайней мере, не в такую нежную минуту. Со временем она все равно разочаруется.

Со временем, а точнее, через три месяца, Клара разочаровалась, и вот они переезжают. Арчи медленно взбирается по ступенькам, как всегда, ругается и чертыхается, изнемогая под тяжестью коробки – Клара легко могла бы перенести две и даже три таких за раз; Клара, устроив себе перерыв, жмурится на ласковом майском солнышке и пытается понять, что же наделала. Она сняла свитер и осталась в фиолетовой маечке, прислонилась к воротам. Что это за место? В том-то и дело – никогда не знаешь наверняка. Она ехала в кабине фургона с их мебелью, и все вокруг казалось безобразным, нищим и знакомым (хотя здесь и не было «Залов Царств» и епископальных церквей), но вот они свернули и вдруг оказались среди деревьев, прекрасных дубов, дома стали выше, шире и не жались друг к другу, тут были парки, библиотеки. А потом вдруг, как по мановению волшебной палочки, деревья пропали, снова пошли автобусные остановки, одноэтажные домишки, понастроенные вкривь и вкось напротив полузаброшенных торговых рядов, как обычно включающих:

одну заколоченную закусочную, до сих пор предлагающую завтрак;

одну мастерскую слесаря, не заинтересованного в изысках маркетинга (ДЕЛАЕМ КЛЮЧИ);

и одну вечно закрытую парикмахерскую, гордо украшенную каким-нибудь невообразимым каламбуром (НАТУРАЛЬНАЯ ХИМИЯ или УКЛАДЫВАЕМ, ВЫТЯГИВАЕМ, ОБРЕЗАЕМ, или ВОЛОСЫ: СЕГОДНЯ ЕСТЬ, ЗАВТРА – НЕТ).

Это напоминало лотерею: едешь, смотришь и не знаешь, где придется провести жизнь, среди деревьев или среди дерьма. Наконец фургон остановился перед домом, красивым домом где-то между деревьями и дерьмом, и Клара почувствовала, как ее накрывает волна благодарности. Красивый, не такой красивый, как ей хотелось, но и не такой ужасный, как она боялась; с двумя садиками: один перед домом, другой за ним – с ковриком у двери, звонком и туалетом не на улице… И за все это она заплатила совсем недорого. Только любовью. Просто любовью. Что бы там ни говорили «Коринфяне», любовью расплачиваться не так уж и тяжело, особенно если любви не было. Она не любила Арчи, но с первого же мгновения на лестнице решила посвятить ему свою жизнь, если он заберет ее отсюда. Вот он ее забрал; и несмотря на то, что это, конечно, не Марокко, не Бельгия и не Италия, тут красиво, не земля обетованная, но красиво, она еще никогда не жила в таком красивом месте.

Клара понимала, что Арчибальд Джонс – не романтический герой. Ее достаточно убедили в этом три месяца, проведенные в вонючей комнатенке в Криклвуде. Он иногда мог быть любящим и даже обаятельным, по утрам насвистывал чистую, прозрачную мелодию, водил машину спокойно и ответственно и, как ни удивительно, довольно хорошо готовил, но романтика была не для него, страсть немыслима. И если уж ты оказалась связанной с таким человеком, думала Клара, он, по крайней мере, должен быть всей душой привязан к тебе, твоей красоте, твоей молодости, – это самое меньшее, что он может сделать, чтобы компенсировать свои недостатки. Но только не Арчи. Всего через месяц после свадьбы у него появился тот странный мутный взгляд, который говорит о том, что мужчина смотрит сквозь тебя. Он снова вернулся к своей холостяцкой жизни: пиво с Самадом Икбалом, ужин с Самадом Икбалом, воскресные завтраки с Самадом Икбалом, каждую свободную минуту они проводили в этом проклятом месте, «О’Коннелле», в этом проклятом кабаке. Она пыталась быть разумной. Она спрашивала: Почему тебя никогда нет дома? Почему ты все время с этим индийцем? Но он только похлопает ее по плечу, чмокнет в щеку, схватит пальто – и за порог с вечным ответом: Мы с Сэмом? У нас же общее прошлое. С этим не поспоришь. Их прошлое началось раньше, чем она родилась.

Да, Арчибальд Джонс – не прекрасный принц. Ни целей, ни надежд, ни амбиций. Человек, чья единственная радость – завтраки с Самадом Икбалом и наборы «Сделай сам». Скучный человек. Старый. И все же… хороший. Арчи – хороший человек. Хороший мало что дает, хороший не освещает жизнь, но это уже кое-что. Еще тогда, при первой встрече на лестнице, она поняла это – легко и сразу, – так же, как на Брикстонском рынке она могла выбрать хорошее манго, даже не прикасаясь к нему.

Вот о чем думала Клара, когда стояла, прислонясь к воротам своего дома, через три месяца после свадьбы и молча разглядывала своего мужа: лоб морщинится и сжимается, будто аккордеон, живот нависает над ремнем, словно у беременной женщины. Она видела белизну его кожи, синеву его вен, жилы, выступающие на шее, а это (как говорят на Ямайке) свидетельствуют о том, что время мужчины истекает.

Клара нахмурилась. На свадьбе она не заметила этих недостатков. Почему? Он улыбался, на нем был белый джемпер, но нет, дело не только в этом – просто она тогда не старалась их увидеть, вот в чем дело. Большую часть дня своей свадьбы Клара провела, глядя на свои ноги. Был жаркий день, 14 февраля, удивительно теплый, им пришлось долго ждать, потому что все хотели именно сегодня пожениться в маленьком здании на Ладгейт-Хилл. Клара вспоминала, как она сбросила крошечные коричневые туфли на каблуках, поставила ноги на прохладный пол, стараясь не заступить на черные стыки между кафельными плитками, и загадала: если удастся удержать равновесие, то она будет счастлива в браке.

В это время Арчи вытер пот с верхней губы, проклиная настойчивый солнечный луч, который заставлял тонкие струйки соленой воды сбегать по его ногам. Он решил вступить в свой второй брак в кашемировом костюме и белом джемпере – и то и другое доставляло неприятности. Ручейки пота стекали по всему его телу, насквозь пропитывали джемпер, а потом кашемир, и от Арчи исходил запах мокрой собаки, который ни с чем не спутаешь. Клара, конечно, была похожа на кошку. Коричневое шерстяное платье от Джеффа Бэнкса, идеальные вставные зубы. Платье с глубоким вырезом на спине, зубы белые, и создается впечатление, что перед вами представитель семейства кошачьих, пантера в вечернем платье; где заканчивалась шерстяная ткань, а где начиналась спина Клары, невооруженным глазом было не разобрать. И, как кошка, она грелась в пыльном солнечном луче, который протянулся от высокого окна к ожидающим своей очереди парам. Она подставляла солнцу спину и, казалось, расцветала. Даже регистратор, который чего только не видал: женщины, похожие на лошадей, выходят замуж за мужчин, похожих на кротов; мужчины, похожие на слонов, женятся на дамочках, похожих на сов, – когда Арчи и Клара предстали перед ним, удивленно вскинул бровь, при виде такого противоестественного союза. Собака и кошка.

– Здравствуйте, отец, – сказал Арчи.

– Это же регистратор, Арчибальд, старая ты дубина, – вмешался его друг Самад Миа Икбал. Он и его жена Алсана были свидетелями. Все это время они провели в ссылке в комнате для гостей новобрачных, и только теперь их позвали. – А не католический священник.

– Да. Конечно. Извините. Нервничаю.

Сердитый регистратор сказал:

– Можно начинать? Много вас тут на сегодня.

Это практически все, что составило церемонию. Арчи дали ручку, и он написал свое имя (Альфред Арчибальд Джонс), национальность (англичанин) и возраст (47). Он немного помедлил, прежде чем заполнить графу «род занятий», потом остановился на «реклама (печатные проспекты)» – и расписался. Клара вписала имя (Клара Ифигения Боуден), национальность (с Ямайки) и возраст (19). Не найдя графы для рода занятий, она перешла прямо к решающей пунктирной линии, расписалась и выпрямилась: Джонс. Как тысячи людей до нее.

Потом они вышли на улицу, на ступеньки, где ветер поднимал конфетти, оставшиеся от предыдущих пар, и осыпал ими вновь прибывших. Здесь Клара впервые официально познакомилась со своими гостями – двумя индийцами, одетыми в лиловый шелк. Высокий красивый мужчина с белоснежными зубами, Самад Икбал, похлопывал ее по спине одной рукой, другая у него неподвижна.

– Знаете, это была моя идея, – без конца повторял он, – этот брак моя идея. Я знаю старину Арчи с… Когда это было?

– С 1945-го, Сэм.

– Да, вот я об этом и говорю твоей очаровательной жене, с 1945-го… а когда знаешь человека так долго и воевал с ним плечом к плечу, твой долг сделать его счастливым, если он еще не счастлив. А он не был счастлив! Даже совсем наоборот, пока ты не появилась! Просто в дерьме тонул, извиняюсь за мой французский. Слава богу, теперь-то ее упрятали. Единственное подходящее место для психбольной – рядом с такими же, как она, – начал Самад, но сбавил темп посреди предложения, так как Клара понятия не имела, о чем он говорил. – Ну, все равно, незачем теперь о… В общем, это все моя идея.

А еще была его жена Алсана, маленькая, с поджатыми губами, – казалось, она по какой-то неизвестной причине не одобряет Клару (хотя сама была всего на несколько лет старше). Алсана ничего не говорила, кроме «Да, миссис Джонс» и «Нет, миссис Джонс», из-за чего Клара нервничала и стеснялась настолько, что решила надеть туфли.

Арчи знал, что Кларе хотелось бы устроить большой прием, и расстраивался, что это не удалось. Но приглашать было больше некого. Все остальные друзья и родственники отклонили приглашение: некоторые сдержанно, другие с ужасом, третьи решили, что лучше ничего не отвечать, и всю последнюю неделю игнорировали почту и не отвечали на телефонные звонки. Свои наилучшие пожелания прислал только Ибельгауфтс, которого не пригласили и которому не сообщили о свадьбе. И тем не менее, как это ни странно, с утренней почтой от него пришла открытка:

14 февраля 1975

Дорогой Арчибальд,

В бракосочетании есть нечто, что обычно пробуждает во мне мизантропа, но сегодня, когда я пытался спасти клумбу с петуниями от увядания, я почувствовал необыкновенное тепло при мысли о соединении мужчины и женщины для вечной совместной жизни. Удивительно, что мы, люди, идем на такой подвиг. Но если серьезно, как ты знаешь, я человек, чья профессия – глубоко изучать Женщину и в качестве психиатра констатировать ее полное здоровье или наоборот. И я уверен, друг мой (продолжая метафору), что ты исследовал свою будущую супругу в этом смысле, то есть в плане умственном и духовном, и не нашел в ней никаких изъянов, так что мне ничего не остается тебе предложить, кроме сердечных поздравлений.

Твой честный соперник Хорст Ибельгауфтс.

Какие еще воспоминания делают этот день уникальным, возвышают его над остальными тремястами шестьюдесятью четырьмя днями, составляющими 1975 год? Клара помнила, как молодой чернокожий стоял на коробке из-под яблок, потел в черном костюме и взывал к милосердию братьев и сестер; как старая почтальонша достала гвоздику из урны и воткнула в волосы. Вот и все. Завернутые в бумагу бутерброды, которые приготовила Клара, томились на дне сумки, небо затянуло облаками, и когда они проходили мимо ехидных парней с Флит-стрит с кружками пива в руках, по пути к пабу «Король Лудд», оказалось, что Арчи выписали штраф за парковку в неположенном месте.

Поэтому Клара провела первые три часа замужней жизни в полицейском участке Чипсайда, с туфлями в руках, а ее спаситель нудно спорил с инспектором дорожного движения, который никак не хотел понять его тонкую интерпретацию воскресных правил парковки.

– Клара, Клара, милая…

Это Арчи, наполовину скрытый кофейным столиком, протискивался к двери.

– Сегодня вечером придут Икбалы, и я хотел навести в этом доме хотя бы приблизительный порядок… так что не стой, пожалуйста, на пути.

– Тебе помочь? – терпеливо спросила Клара, все еще не выходя из задумчивости. – Я могу принести что-нибудь, если…

– Нет, нет… я справлюсь.

Клара взялась за стол с одного края:

– Давай я…

Арчи попытался протиснуться в узкий дверной проем, стараясь удержать и ножки, и большое стекло, закрывавшее поверхность стола.

– Это мужская работа, милая.

– Но… – Клара взяла огромное кресло с легкостью, которой можно только позавидовать, и перенесла его туда, куда Арчи пытался его дотащить, когда выдохся и не смог поднять его по лестнице. – Без проблем. Если нужна помощь, только попроси. – Она нежно отерла его лоб.

– Да, да. – Он раздраженно сбросил ее руку, как будто смахнул муху. – Ты же знаешь, я сам могу…

– Знаю…

– Это мужская работа.

– Да, да, понятно, я не хотела…

– Послушай, Клара, милая, просто не мешайся, и я все сделаю, хорошо?

Клара смотрела, как он решительно закатывает рукава и снова пытается протиснуть столик.

– Если ты действительно хочешь помочь, дорогая, можешь пока переносить свою одежду. Боже мой, ее там столько, что можно потопить целый линкор. Как мы ее разместим в таком маленьком доме, просто ума не приложу.

– Я уже говорила… мы можем кое-что выкинуть, если хошь.

– Нет, это не мне решать, не мне решать, ведь так? Правда? А как насчет вешалки?

В этом он весь: не в состоянии принять решение, не в состоянии четко изложить свое мнение.

– Я гр’ла, если тебе не нравится, дай отошлем назад эту чертову штуку. Я ее купила, потому что думала, тебе понравится.

– Ну, милая, – начал Арчи, на этот раз осторожно, потому что она повысила голос, – это мои деньги, было бы неплохо хотя бы спросить мое мнение.

– Это всего лишь вешалка! Подумаешь, красная. Че тут такого? Красный – вполне нормальный цвет. С чего это ты так против него?

– Я просто пытаюсь, – ответил Арчи, понизив голос до хриплого, сдавленного шепота (любимое оружие супружеского арсенала: Не при соседях / детях), – сделать так, чтоб наш дом выглядел более представительным. Это хороший район, новая жизнь, понимаешь. Давай не будем спорить. Давай подбросим монетку: решка – она остается, орел…

Влюбленные ссорятся и в следующую секунду падают друг другу в объятия, любящие с более длительным стажем разойдутся по комнатам, или один из них уйдет на второй этаж, прежде чем раскается и вернется. В отношениях на грани разрыва один из партнеров успеет пересечь два квартала или окажется на две страны к востоку, прежде чем что-то остановит его, какое-то обязательство, какое-то воспоминание – тронет ли ребенок его руку, или что-то тронет тайную струну его сердца и заставит проделать долгий путь назад к своей второй половине. По такой шкале Рихтера Клара испытала только самые слабые толчки. Она отвернулась, сделала два шага к воротам и остановилась.

– Решка! – сказал Арчи, явно не расстроившись. – Она остается. Видишь? Совсем несложно.

– Я не хочу спорить. – Клара повернулась, приняв новое решение: она запомнит, что должна ему. – Ты сказал, на ужин придут Самад и Алсана? Я подумала… мож, ты хочешь, чтобы я приготовила им карри… в смысле, я могу готовить карри, но только так, как я готовлю карри.

– Бог мой, да они совсем не из таких индийцев, – сердито заметил Арчи. Его оскорбило, что она могла так подумать. – Сэм с удовольствием съест обычное воскресное жаркое, как всякий другой. Он только и делает, что подает индийские блюда, они надоели ему до смерти.

– Я просто уточнила, вдруг…

– Клара, прошу тебя!

Он нежно поцеловал ее в лоб, для чего ей пришлось немного наклониться.

– Я тысячу лет знаю Сэма, и его жена, по-моему, скромная женщина. Они не королевская семья. Они не из таких индийцев, – повторил он и покачал головой: его что-то беспокоило, какое-то сложное чувство, которое он не мог до конца объяснить.

* * *

Самад и Алсана Икбал, которые были не из «таких» индийцев (так же как для Арчи Клара была не из «таких» черных) и вообще были не из Индии, а из Бангладеш, жили через четыре квартала от них в плохом квартале в Уиллздене. Они потратили целый год, пытаясь перебраться сюда, целый год нещадно тяжелой работы, все для того, чтобы однажды переехать из плохого квартала в Уайтчепеле в плохой квартал Уиллздена. Целый год Алсана не отрывалась от старой швейной машинки «Зингер», поставленной на кухне, и сшивала кусочки черной синтетики для магазина в Сохо под названием «Доминейшн» (часто по ночам Алсана вертела в руках вещь, которую только что сшила по заданному образцу, и гадала, что бы это могло быть). Целый год Самад почтительно наклонял голову, держа карандаш в левой руке и слушая жуткое произношение британцев, испанцев, американцев, французов, австралийцев:

Кари Кури Ца и Рис, позалиста.

Фашоль ф шоусе, шпашыбо.

С шести вечера до трех утра; потом он весь день спал, солнечный свет стал для него такой же редкостью, как приличные чаевые. Какой смысл, думал Самад, забирая две крупные банкноты и счет, сверх которого обнаруживалось только пятнадцать центов, давать чаевых столько же, сколько не жалко бросить в фонтан, чтобы загадать желание? Но прежде чем у него могла возникнуть противозаконная мысль спрятать пятнадцать центов под накинутой на руку салфеткой, перед ним вырастала тощая, как будто проволочная, фигура Мухула. Ардашир Мухул, владелец ресторана, обходивший дозором свой «Палас», одним глазом благосклонно глядя на посетителей, другим – внимательно следя за персоналом, тотчас же накидывался на него.

– Сааамаад, – у него была приторная, елейная манера говорить, – поцеловал ли ты сегодня нужный зад, брат мой?

Самад и Ардашир были дальними родственниками, Самад – старше на шесть лет. Какую радость (просто блаженство!) испытал Ардашир, когда в прошлом году, в январе, получил письмо, из которого явствовало, что его брату, который и старше, и умнее, и красивее, не удается найти работу в Англии, так что не мог бы Ардашир…

– Пятнадцать центов, брат, – ответил Самад, раскрывая ладонь.

– Ну, ничего, это уже хорошо, это уже хорошо, – говорил Ардашир, и его бледные рыбьи губы растягивались в тонкой улыбке. – В Горшок их.

Горшок был черной банкой с надписью «Балти», водруженной на постамент за туалетом для персонала; в нее складывали все чаевые, а потом делили в конце дня. По отношению к молодым, ярким, красивым официантам, таким как Шива, это было несправедливо. Шива был единственным индусом среди персонала – его взяли благодаря замечательным способностям, которые заслонили собой религиозные разногласия. Шива умел получать до пяти фунтов за вечер, если в углу одиноко сидела заплаканная, только что разведенная женщина, и ему удавалось эффектно взмахивать длинными ресницами. Кроме того, он умел выжимать деньги из режиссеров в свитерах с отложными воротничками и продюсеров («Палас» находился в районе театров, а это было время «Ройал Корта»[20], смазливых мальчиков и мелодрамы), которые льстили Шиве, провожали его взглядами, когда он, соблазнительно виляя задом, шел к бару и обратно, и клялись, что если кто-нибудь переложит для сцены «Поездку в Индию»[21], Шива может получить в ней любую роль, какую только пожелает. Для него система Горшка – грабеж среди бела дня и оскорбление его исключительных способностей. Но такие, как Самад, которому под пятьдесят, и другие, старше его, такие, как восьмидесятилетний седовласый Мухаммед (двоюродный дедушка Ардашира), с глубокими морщинами у рта – следами улыбок молодости, – такие люди не могли жаловаться на систему Горшка. Для них было лучше бросить чаевые в общую кассу, чем прикарманить пятнадцать центов, рискуя быть пойманными (и лишиться чаевых за всю неделю).

– Вы все сидите на моей шее! – ворчал Шива, когда ему приходилось бросать в Горшок пять фунтов. – Вы все живете за мой счет! Снимите с моей шеи этих неудачников! Это была моя пятерка, а теперь ее разделят на шестьдесят пять чертовых миллионов частей и выдадут, как милостыню, этим неудачникам! Это что – коммунизм?

Остальные избегали его яростного взгляда и пытались сделать вид, что занимаются своими делами, пока однажды, в один из «вечеров пятнадцати центов», Самад не сказал: «Заткнись, парень», – тихо, почти шепотом.

– Ты! – Шива резко повернулся к Самаду, сбросив огромную банку с чечевицей для завтрашнего дала. – Ты хуже всех! Ты самый говеный официант, какого я когда-либо видел! Ты не смог бы выбить чаевые, даже если бы грабил этих дебилов! Я слышал, как ты разговариваешь с посетителями: о биологии то, о политике это, – просто подавай еду, идиот, – ты, блин, официант, а не Майкл Паркинсон. «Вы, кажется, сказали Дели?» – Шива перебросил фартук через руку и стал прохаживаться по кухне (актер из него выходил скверный). – «Знаете, я и сам там был, Университет Дели, это было превосходно, да – я воевал, за Англию, да… да, да, прелестно, прелестно». Он ходил кругами по кухне, опуская голову и потирая руки, как Урия Хип, кланяясь и приседая перед шеф-поваром, старичком, который выкладывал большие сочные куски мяса в сумку-холодильник, перед мальчиком, чистившим духовку. – Самад, Самад… – проговорил он, изображая бесконечную жалость, потом вдруг остановился, надел фартук. – Ты такой жалкий человечек.

Мухаммед оторвался от чистки горшков, покачал головой. Ни к кому особо не обращаясь, сказал:

– Молодежь… что говорят? Что говорят? Куда делось уважение? Что говорят?

– И ты заткнись. – Шива махнул половником в его сторону. – Ты старый идиот. Ты мне не отец.

– Троюродный брат дяди твоей матери, – пробормотал кто-то сзади.

– Наплевать, – ответил Шива, – плевать мне на это.

Он схватил швабру и направился к туалету, но остановился напротив Самада и придвинул ее деревянную ручку к самым его губам.

– Поцелуй, – усмехнулся он, а потом, изображая тягучую речь Ардашира, сказал: – Кто знает, брат мой, может быть, ты получишь прибавку!

И так почти всегда: Шивы и другие оскорбляют, Ардашир смотрит снисходительно, он совсем не видит Алсану, совсем не видит солнца, хватает пятнадцать пенсов, а потом отдает их и ему ужасно хочется повесить себе на грудь табличку, большой белый плакат:

Я НЕ ОФИЦИАНТ. Я БЫЛ СТУДЕНТОМ, УЧЕНЫМ, СОЛДАТОМ. МОЮ ЖЕНУ ЗОВУТ АЛСАНА, МЫ ЖИВЕМ НА ЗАПАДЕ ЛОНДОНА, НО ХОТЕЛИ БЫ ПЕРЕЕХАТЬ НА СЕВЕР. Я МУСУЛЬМАНИН, НО АЛЛАХ ОСТАВИЛ МЕНЯ, ИЛИ Я ОСТАВИЛ АЛЛАХА, НЕ ЗНАЮ. У МЕНЯ ЕСТЬ ДРУГ – АРЧИ – И ДРУГИЕ. МНЕ СОРОК ДЕВЯТЬ, НО ЖЕНЩИНЫ НА УЛИЦЕ ВСЕ ЕЩЕ ОБОРАЧИВАЮТСЯ. ИНОГДА.

Но за неимением такого плаката он стремился говорить с каждым и, как Старый Мореход, постоянно объяснять, постоянно пытаться кого-то убедить в чем-то, хоть в чем-нибудь. Разве не это самое главное? Но потом горькое разочарование: главное, самое главное, оказывается, – склонить голову, приготовить карандаш, главное – быть хорошим официантом, слушать, как кто-то говорит:

– Молодой ягненок с рисом. И с картошкой. Спасибо.

И пятнадцать пенсов звякнули о фарфор. Спасибо, сэр. Огромное вам спасибо.

* * *

Во вторник, после свадьбы Арчи, Самад подождал, пока все уйдут, аккуратно сложил белые брюки-клеш (сделанные из той же ткани, что и скатерти) и поднялся по лестнице, ведущей в кабинет Ардашира, он хотел его кое о чем спросить.

– Брат мой! – сказал Ардашир с дружелюбной миной, увидев, как Самад робко высовывает голову из-за двери. Он знал, что Самад пришел просить прибавки, и хотел показать, что прежде чем отказать ему, обдумал дело со всей присущей ему благожелательностью.

– Войди, брат мой!

– Добрый вечер, Ардашир Мухул, – сказал Самад, уже целиком входя в комнату.

– Садись, не стой, – тепло предложил Ардашир, – Ни к чему эти церемонии.

Самад был рад этому. О чем и сообщил Ардаширу. Минуту он с ожидаемым от него восхищением разглядывал комнату: повсюду золото, толстый ковер, мебель в желто-зеленых тонах. Как можно было не восхищаться деловой хваткой Ардашира? Он взял за основу обычное представление об индийском ресторанчике (небольшой зал, розовые скатерти, громкая музыка, ужасные обои, блюда, о которых в Индии даже понятия не имеют, всевозможные соусы) и просто придал всему этому масштаб. Он ничего не усовершенствовал – все та же дрянь, только в большем объеме, расположенная в большом здании на Лестер-сквер – самой большой в Лондоне ловушке для туристов. Как можно было не восхищаться всем этим и человеком, похожим на какую-то благодушную саранчу, который сидит, погрузив свое узкое членистое тельце в черное кожаное кресло, облокотясь на стол и не переставая улыбаться – паразит под личиной филантропа.

– Брат мой, что я могу для тебя сделать?

Самад набрал в легкие воздуха. Дело в том, что…

Самад начал объяснять ему свое положение, и взгляд Ардашира тотчас же стал отстраненным. Его тощие ножки подергивались под столом, а в руках он вертел скрепку, превращая ее в букву А. «А» значит Ардашир. Дело в том, что… да, в чем дело? Все дело в доме. Самад переезжает из Восточного Лондона (где нельзя растить детей, да-да, конечно, нельзя, если не хочешь, чтобы их покалечили), из Восточного Лондона с его бандами Национального фронта, на север, на северо-запад, где все гораздо… гораздо… либеральнее.

Теперь пора ему говорить.

– Пойми же, брат мой… – заговорил Ардашир, сделав серьезное лицо, – ты должен понимать… я не могу покупать дома всем своим служащим, даже если они мои родственники… Я плачу зарплату, брат мой… Так устроен бизнес в этой стране.

Ардашир пожал плечами, показывая, что сам он совершенно не одобряет «бизнес в этой стране», но что поделаешь. Его вынуждают, говорил его взгляд, эти англичане вынуждают его зарабатывать такие бешеные деньги.

– Ты не понял, Ардашир. Я внес первый платеж за дом, теперь это наш дом, мы уже переехали…

Как это он умудрился? Его жена, наверно, работала как каторжная, думал Ардашир, доставая из нижнего ящика стола еще одну скрепку.

– Мне нужна только небольшая прибавка, чтобы свести концы с концами. Чтобы нам было немножко легче, пока мы обустраиваемся на новом месте. К тому же Алсана… она беременна.

Беременна. Это сложнее. Тут требуется тонкая дипломатия.

– Пойми меня правильно, Самад, мы с тобой люди культурные, откровенные люди, так что, думаю, я могу быть с тобой откровенным… Я знаю, что ты не говеный официант, – он прошептал бранное слово и снисходительно улыбнулся, как будто это было нечто пикантное и тайное, что их сближало, – я понимаю, в каком ты сейчас положении… само собой разумеется, я все понимаю… но и ты меня пойми… если я начну повышать зарплату всем родственникам, которые у меня работают, я пойду по миру, как какой-нибудь Ганди. Даже без ночного горшка. Буду прясть при свете луны. Вот например, сейчас этот кровопийца Жирный Элвис, мой шурин, – Хуссейн Ишмаэл…

– Мясник?

– Мясник. Требует, чтобы я больше платил за его вонючее мясо! «Ну, Ардашир, мы же родичи!» – говорит он мне. А я ему говорю: но Мо, это же получается розничная цена…

Теперь взгляд Самада стал отстраненным. Он подумал о своей жене, Алсане, которая вовсе не была такой робкой, как он думал, когда они только поженились; он принесет плохие новости Алсане, у которой случаются приступы, даже припадки – да, настоящие припадки – дикой ярости. Его тети, братья, двоюродные братья и сестры – все считали, что это плохой знак, и опасались, что в семье Алсаны могло передаваться по наследству «какое-то душевное расстройство», они сочувствовали ему, как сочувствуют тому, кто купил краденую машину с подкрученным спидометром. Самад был настолько наивен, что думал: с молодой женой будет… легко. Но с Алсаной было не легко… совсем не легко. Значит, теперь так вот с этими девушками, решил он. Невеста Арчи… в прошлый вторник он понял по ее глазам, что она тоже не из тех, с кем легко. Такие теперь девушки.

Ардашир подошел к концу своей, как он полагал, замечательно сказанной речи. Довольный собой, он откинулся на спинку кресла и разместил на колене только что сделанную букву М, означавшую Мухул, рядом с уже готовой А, означавшей Ардашир.

– Спасибо, сэр, – сказал Самад. – Огромное вам спасибо.

В тот вечер разразился страшный скандал. Алсана сбросила на пол швейную машинку вместе с черными шипованными шортами, над которыми она сейчас работала.

– Бесполезно! Скажи мне, Самад Миа, зачем было переезжать сюда – в красивый дом, да-да, очень красивый, очень-очень, – если в нем нет еды?

– Это хороший район. У нас тут друзья.

– Какие еще друзья? – Она стукнула маленьким кулачком по кухонному столу, отчего баночки с солью и перцем подскочили и выразительно столкнулись в воздухе. – Я их не знаю! Ты воевал на старой, всеми забытой войне с каким-то англичанином… женатым на черной! Кому это они друзья? С такими людьми будет расти мой ребенок? С их детьми – черно-белыми? Но скажи мне, – закричала она, возвращаясь к своей любимой теме, – где еда? – Она открывала каждый шкафчик на кухне, театрально указывая на них рукой. – Где она? Мы можем съесть фарфоровый сервиз? – Две тарелки полетели на пол. Она похлопала себя по животу, чтобы напомнить о будущем ребенке, и ткнула пальцем в осколки: – Хочешь есть?

Самад, тоже любитель мелодраматических жестов, особенно если не он первый начал, рванул дверцу холодильника и выложил посреди кухни огромную гору мяса. Его мать по ночам готовила мясо для своей семьи, объявил он. Его мать, продолжал Самад, не тратила, как Алсана, все семейные деньги на полуфабрикаты, йогурты и консервированные спагетти. Алсана с размаху ударила его в живот.

– Самад Икбал – традиционалист! Может, мне еще стирать, стоя на карачках перед корытом посреди улицы? А? И, кстати, моя одежда – она съедобна?

Пока Самад хватался за живот, корчась от боли, она сняла с себя все, каждый клочок ткани, и водрузила одежду прямо на кучу замороженной баранины – куски, не пригодившиеся в ресторане. Несколько секунд она стояла перед ним совершенно голая, выставив на обозрение пока еще небольшой живот, потом надела длинное коричневое пальто и вышла из дома.

Но вообще-то, думала она, захлопывая за собой дверь, это правда: район красивый; она не могла это отрицать, несясь вдоль дороги мимо деревьев, тогда как раньше, в Уайтчепеле, она ходила мимо выброшенных матрасов и бездомных. В таком районе ребенку будет лучше, трудно это отрицать. Алсана была глубоко убеждена, что жить среди зелени детям полезно, а тут справа Гладстон-парк, зеленый массив, простиравшийся до самого горизонта и названный в честь либерального премьер-министра (Алсана была из почтенной бенгальской семьи и изучала английскую историю; но посмотрите на нее теперь, кто бы мог подумать, до каких глубин!..), и, в либеральных традициях, это был парк без ограждения, в отличие от более богатого Королевского парка (королевы Виктории) с его остроконечным металлическим забором. Трудно отрицать. Не то что Уайтчепел, где этот сумасшедший Инок Какой-то произносил речь, которая заставила их прятаться в подвале, пока дети били стекла ботинками с металлическими носами. Реки крови и все такое. Теперь, когда она беременна, ей нужны тишина и покой. Хотя в каком-то смысле здесь было то же самое, на нее странно поглядывали: маленькая индианка в макинтоше шагает вдоль дороги, и ее густые волосы развеваются по ветру. «Кебабы Мали», «Мистер Чонг», «Раджа», «Булочная Малковича», читала она незнакомые вывески. Она проницательна. Она понимает, что это значит. «Либеральный? Ерунда!» Люди тут все равно не более либеральны, чем везде. Просто здесь, в Уиллздене, слишком мало тех, кто может объединяться в банды и заставлять несчастных прятаться в подвале, когда окна разлетаются вдребезги.

– Выживание, вот что! – заключила она вслух (она обращалась к своему ребенку, ей нравилось говорить ему по одной умной мысли в день) и открыла дверь под вывеской «Старая обувь», от чего колокольчик над входом зазвенел. Здесь работала ее племянница Нина. Это была старомодная мастерская, где Нина ставила набойки на «шпильки».

– Алсана, ты выглядишь отвратительно, – крикнула Нина на бенгальском. – Что за дурацкое пальто?

– Не твое дело, вот что, – ответила Алсана по-английски. – Я пришла забрать туфли моего мужа, а не болтать с Позорной Племянницей.

Нина привыкла к такому обращению, а теперь, когда Алсана переехала в Уиллзден, Нине придется слышать это чаще. Раньше Алсана выражала свое негодование более длинными предложениями, например: «Ты не принесла нам ничего, кроме позора…» или «Моя племянница, навлекшая позор…», но теперь у Алсаны не было ни времени, ни сил, чтобы каждый раз производить впечатление, так что она сократила свои пылкие тирады до «Позорной Племянницы» – ярлык на все случаи жизни, суммировавший ее чувства.

– Видишь, какие подошвы? – спросила Нина, убирая с глаз светлую крашеную челку. Она достала с полки туфли Самада и протянула Алсане синий талончик. – Они были ужасно стоптанными, тетенька Алси, мне пришлось их чуть не заново сшить. Заново! Что он только в них делает? Бегает марафон?

– Работает, – сухо ответила Алсана, – и молится, – добавила она, потому что ей нравилось выставлять свою респектабельность, а кроме того, она действительно была традиционалисткой и очень религиозной – ей не хватало только веры. – И не зови меня тетенькой, я всего на два года старше тебя, – Алсана запихнула туфли в пакет и пошла к выходу.

– Я думала, молятся, стоя на коленях, – заметила Нина со смешком.

– И так, и так, а еще во сне, просыпаясь и на ходу, – отрезала Алсана, снова проходя под звонким колокольчиком. – Создатель всегда следит за нами.

– Как новый дом? – прокричала ей вслед Нина.

Но Алсана уже ушла; Нина покачала головой, глядя, как ее молодая тетя исчезла вдали, похожая на маленькую коричневую пулю. Алсана. Одновременно и молодая, и старая, думала Нина. Она казалась такой правильной, такой практичной в своем длинном практичном пальто, но создавалось впечатление…

– Эй, мисс! Спуститесь на землю, тут вас ждут туфли, – раздался голос из задней комнаты.

– Отвали, – огрызнулась Нина.

Алсана спряталась за угол почты и, сняв тесные босоножки, надела туфли Самада. (У Алсаны было странное сложение. Сама маленькая, а ноги – большие. Когда смотришь на нее, создается впечатление, что ей еще предстоит вырасти). Быстрым движением она завязала волосы в узел и поплотнее запахнула пальто, чтобы не задувал ветер. Затем пошла мимо библиотеки по зеленой улице, по которой еще никогда не ходила.

– Выжить, маленький Икбал, – снова повторила она своему животу. – Самое главное – выжить.

Вскоре она перешла дорогу, собираясь свернуть налево и вернуться на ту улицу, по которой двигалась раньше. Но тут, поравнявшись с большим белым фургоном и завистливо посмотрев на мебель, наваленную внутри, она вдруг узнала черную женщину. (Едва одетая! Прозрачная фиолетовая маечка, чуть ли не белье!) Она опиралась на ворота и мечтательно глядела перед собой в сторону библиотеки, как будто в этом направлении лежало ее будущее. Алсана не успела снова перейти дорогу, чтобы не попасться на глаза этой даме, – ее уже заметили.

– Миссис Икбал! – закричала Клара и помахала рукой.

– Миссис Джонс.

Обеим тотчас же стало стыдно своего вида, но, посмотрев друг на друга, они успокоились.

– Надо же, какое совпадение, Арчи? – проговорила Клара, произнося все звуки правильно. Она уже говорила почти без акцента и любила при случае практиковаться.

– Что? Что? – спросил из коридора Арчи, бившийся там со шкафом.

– Мы только что о вас говорили. Вы ведь сегодня ужинаете у нас, верно?

Черные всегда такие дружелюбные, подумала Алсана, улыбаясь Кларе, и автоматически занесла это маленькое «за» в список «за» и «против» этой девочки. Алсане нравилось из каждого социального меньшинства, которое она не любила, выделять один экземпляр для духовного оправдания. В Уайтчепеле было много таких заслуживших спасение. Мастер по педикюру мистер Ван – китаец, плотник мистер Сигал – еврей, Рози – доминиканка, которая постоянно к ним заходила, вызывая в Алсане недовольство и радость, и пыталась обратить ее в адвентиста седьмого дня, – все эти счастливчики получили высочайшее помилование и волшебным образом освободились от своей кожи, как индийские тигры.

– Да, Самад мне говорил, – ответила Алсана, хотя Самад ничего такого ей не говорил.

Клара просияла:

– Замечательно… замечательно!

Повисла пауза. Ни та ни другая не могла придумать, что сказать. Обе смотрели себе под ноги.

– Эти туфли, должно быть, очень удобные, – заметила Клара.

– Да, очень. Я много хожу. А теперь… – она похлопала свой живот.

– Ты беременна? – удивилась Клара. – Пусенька, такой маленький, совсем не видно.

Сказав это, Клара тут же покраснела; когда она была чем-то взволнована или обрадована, то опять начинала говорить с акцентом. Алсана только мило улыбалась, не совсем поняв, что та сказала.

– Кто бы мог подумать, – добавила Клара, несколько успокоившись.

– Боже мой, – проговорила Алсана с принужденной веселостью, – наши мужья что, ничего не говорят друг другу?

Но как только она это сказала, на двух юных жен снизошло озарение. Их мужья говорили друг другу все. И только своих жен держали в неведении.

Глава 4. Будет трое

Арчи был на работе, когда услышал новость: Клара на третьем месяце беременности.

– Не может быть, любимая!

– Может!

– Не может быть!

– Может! И я спросила у доктора, какой он будет: половина черный, половина белый и все такое. Он сказал, всякое может быть. Может быть даже, у него будут голубые глаза! Представляешь?

Арчи не представлял. Он не представлял, что какая-то частичка его борется в генетической лужице с частичкой Клары и побеждает. Но какая перспектива! Вот это будет здорово! Он пулей вылетел из офиса и помчался на Юстон-роуд за сигарами. Двадцать минут спустя Арчи с важным видом вернулся в «Морган Хироу», неся коробку индийских сладостей, и принялся обходить комнату.

– Ноэл, возьми тянучку. Вот эта очень вкусная.

Ноэл – младший сотрудник редакции – с подозрением заглянул в промасленную коробку:

– Это в честь чего?

Арчи хлопнул его по спине.

– У меня будет ребенок! С голубыми глазами, представляешь? Я праздную! Штука в том, что на Юстон-роуд можно купить четырнадцать видов дала, но ни за какие деньги не найдешь ни одной сигары. Давай, Ноэл? Как тебе вот эта?

Арчи вытащил бело-розовую конфету, распространявшую малопривлекательный аромат.

– Хм… мистер Джонс, это очень… Но я не очень люблю… – Ноэл сделал вид, что занимается своими папками. – Я лучше займусь…

– Ну, давай же, Ноэл. У меня будет ребенок. Мне сорок семь, и у меня будет маленький ребеночек. Это стоит отметить, разве нет? Бери… ты же ведь не пробовал. Откуси хоть кусочек.

– Просто эти пакистанские сладости не всегда… У меня некоторые проблемы с…

Ноэл похлопал себя по животу и сделал несчастное лицо. Несмотря на то что Ноэл работал в фирме, занимающейся рекламой, он терпеть не мог себя рекламировать. Причем саморекламой он считал любое ясно высказанное мнение. Ему нравилось быть посредником в «Морган Хироу». Он любил соединять телефонные звонки, пересказывать одному человеку, что сказал другой, пересылать письма.

– Черт побери, Ноэл… это всего лишь конфета. Дружище, я просто пытаюсь отпраздновать. Разве вы, хиппи, не едите сладкого или чего-то такого?

Волосы Ноэла были чуть длиннее, чем у всех, а однажды он купил ароматическую палочку и зажег ее в столовой. Офис у них маленький, говорить не о чем, потому-то эти два факта сделали Ноэла почти таким же великим хиппи, как Дженис Джоплин; точно так же Арчи считался белым Джесси Оуэнсом, потому что занял тринадцатое место на Олимпийских играх двадцать семь лет назад; у Гэри из бухгалтерии была бабушка-француженка и была привычка выпускать сигаретный дым через нос – он стал Морисом Шевалье; а Элмота, работавшего в одном отделе с Арчи, звали Эйнштейном – он мог отгадать две трети кроссворда в «Таймс».

Казалось, Ноэл расстроился.

– Арчи… Ты получил мою записку от мистера Хироу по поводу буклетов о…

Арчи вздохнул.

– О фонде будущих матерей. Да, Ноэл. Я сказал Элмоту, чтобы сделал перфорацию.

Ноэл посмотрел на него с благодарностью.

– Ну, тогда поздравляю с… Я займусь… – Ноэл отвернулся к своему столу.

Арчи отошел от него и решил попытать счастья с Морин, секретаршей. Для женщины ее возраста у Морин были неплохие ноги, похожие на сосиски, плотно затянутые в целлофан; вдобавок Арчи всегда ей немножко нравился.

– Морин, дорогая. Я стану отцом!

– Неужели, дорогой? Как я за тебя рада. Девочка или…

– Пока еще неизвестно. Но зато с голубыми глазами! – объявил Арчи, для которого эти глаза превратились из ничтожной генетической вероятности в непреложный факт. – Можешь ты в это поверить?

– Неужели с голубыми глазами, дорогой? – Морин говорила медленно, пытаясь помягче сформулировать свою мысль. – Я ничего не хочу сказать… но разве твоя жена не… цветная?

Арчи удивленно тряхнул головой.

– Конечно! У нас будет ребенок, гены смешиваются, и – голубые глаза! Чудо природы!

– О, да. Чудо, – сухо подтвердила Морин и подумала: «Чудо. Можно, конечно, сказать и так».

– Хочешь конфетку?

Морин засомневалась. Она похлопала по своим рыхлым розовым бедрам, затянутым в белые колготки.

– Арчи, дорогой, мне нельзя. Каждая конфетка сказывается на моих ногах и бедрах, понимаешь? Мы ведь не молодеем. Никто не в силах повернуть время вспять. Разве что Джоан Риверс, как это ей только удается?!

Морин залилась своим фирменным смехом, пронзительным и громким, но едва приоткрывая рот, потому что жутко боялась появления морщин вокруг рта.

Она скептически ткнула кроваво-красным ногтем в одну из конфет.

– Индийские?

– Да, Морин, – ответил Арчи с идиотской улыбкой. – Острые и сладкие одновременно. Прямо как ты.

– О Арчи, какой ты! – печально сказала Морин. Арчи ей немножко нравился, но только немножко, из-за его странной манеры разговаривать с пакистанцами и карибцами, как будто даже не замечал, что они другой национальности, а теперь еще взял и женился на негритянке и даже не подумал упомянуть о цвете ее кожи. Морин чуть не подавилась салатом из креветок, когда эта женщина появилась на корпоративной вечеринке, черная как бог знает что.

Морин перегнулась через стол, чтобы ответить на телефонный звонок.

– Мне не хочется, Арчи, дорогой…

– Угощайся. Ты не знаешь, от чего отказываешься.

Морин слабо улыбнулась и взяла трубку.

– Да, мистер Хироу, он здесь, он только что узнал, что станет папой… да, и у ребенка будут голубые глаза, по всей вероятности… да, вот и я то же сказала, что-то там с генами, кажется… да, да, конечно… Я ему скажу. Я пришлю его… О, спасибо, мистер Хироу, вы так добры. – Морин прикрыла трубку рукой с длинными ногтями и театральным шепотом обратилась к Арчи: – Арчибальд, дорогой, мистер Хироу хочет с тобой поговорить. Он сказал, срочно. Ты был непослушным мальчиком, да?

– Нет, но стоило! – прокричал Арчи, направляясь к лифту.

На двери была табличка:

Келвин Хироу

Директор компании

Морган Хироу

Специалисты по рекламе

Табличка должна была напугать. И напугала: Арчи постучал сначала слишком тихо, потом слишком громко, а затем ввалился в комнату, когда Келвин Хироу в костюме из молескина повернул ручку, чтобы впустить Арчи.

– Арчи, – сказал Келвин Хироу, обнажая двойной ряд зубов, жемчужно-белых скорее благодаря дорогому стоматологу, чем регулярной чистке. – Арчи, Арчи, Арчи, Арчи.

– Мистер Хироу, – сказал Арчи.

– Ты меня удивляешь, Арчи, – сказал мистер Хироу.

– Мистер Хироу, – сказал Арчи.

– Садись, Арчи, – сказал мистер Хироу.

– Хорошо, мистер Хироу, – сказал Арчи.

Келвин вытер ручеек жирного пота, стекавший за воротник рубашки, повертел в руках серебряную ручку «Паркер» и несколько раз глубоко вздохнул.

– Это очень деликатное дело, Арчи… и я никогда не считал себя расистом…

– Мистер Хироу?

Черт побери, думал Келвин, какие огромные глаза. Когда пытаешься сказать что-то деликатное, это ужасно мешает. Огромные глаза, как у ребенка или детеныша тюленя, воплощенная невинность, – смотришь на Арчи и как будто видишь перед собой создание, каждую секунду ожидающее удара палкой по голове.

Келвин решил сменить тактику.

– Обычно, сталкиваясь с подобными деликатными ситуациями, я всегда советуюсь с тобой. Потому что для тебя, Арч, у меня всегда найдется время. Я уважаю тебя. Ты не лезешь вперед, Арчи, и никогда не лез, но зато ты…

– Надежный, – закончил Арчи, потому что он уже наизусть знал, что ему скажут.

Келвин улыбнулся – огромная щель на его лице появилась и исчезла резко и неожиданно, как будто толстяк прошел через двустворчатую дверь.

– Да, верно, надежный. Тебе доверяют, Арчи. Я знаю, что ты немного сдал, что старое ранение причиняет тебе беспокойство, но когда весь штат на фирме сменялся, тебя, Арчи, я оставил, потому что ясно видел: тебе доверяют. Вот почему ты так долго в рекламе. И я доверяю тебе, Арчи, я верю, что ты правильно поймешь то, что я тебе скажу.

– Мистер Хироу?

Келвин пожал плечами:

– Я мог бы солгать тебе, Арчи, мог бы сказать, что произошла ошибка при заказе билетов и для тебя просто не нашлось места; мог бы почесать задницу и придумать какую-нибудь отговорку – но ты большой мальчик, Арчи. Ты бы позвонил в ресторан, ты не дурак, Арчи, у тебя в голове кое-что есть, ты бы сложил два и два и…

– Получил четыре.

– Получил четыре, верно, Арчи. Ты бы получил четыре. Понимаешь, о чем я, Арчи? – спросил мистер Хироу.

– Нет, мистер Хироу, – ответил Арчи.

Келвин решить взять быка за рога.

– Я о корпоративной вечеринке в прошлом месяце. Было очень неудобно, Арчи, неприятно. Скоро ежегодный банкет, на котором должны присутствовать и сотрудники нашего филиала в Сандерленде. Там будет человек тридцать, ничего особенного, так, карри, пиво, танцы… как я уже говорил, Арчи, я не расист…

– Расист?..

– Я не одобряю идей Инока Пауэлла… но все же в его идеях кое-что есть, ведь правда? Наступает такой момент, момент пресыщения, и люди начинают испытывать неловкость… Как видишь, то, что он говорил…

– Кто?

– Пауэлл, Арчи, Пауэлл, следи за моей мыслью, то, что он говорил, это справедливо, иногда справедливо, так? Я хочу сказать, что это как «Дели» на Юстон-роуд каждый понедельник. И есть такие люди, Арчи (я к ним не отношусь), есть такие люди, которым твое поведение кажется немного странным.

– Странным?

– Видишь ли, жены недовольны, потому что она красивая, действительно красивая – удивительные ноги, Арчи, могу поздравить тебя с такими ногами. А мужчины, ну… мужчины недовольны: им неприятно чувствовать, что они хотят чужого, когда сидят на корпоративной вечеринке рядом со своими женами, особенно если она… сам понимаешь… они не знают, что со всем этим делать.

– Кто – она?

– Что?

– О ком мы говорим, мистер Хироу?

– Ладно, Арчи, – сказал Келвин, с которого теперь пот лил ручьями, а это крайне неприятно для мужчины с таким количеством волос на груди, – вот, возьми. – Келвин подтолкнул к нему стопку талонов на обед: – Остались после лотереи в пользу Биафранз, помнишь.

– Ох, не надо, мистер Хироу… я же выиграл прихватку для духовки, так что не стоит…

– Возьми, Арчи. Тут талонов на пятьдесят фунтов, и их можно реализовать более чем в пяти тысячах предприятий питания по всей стране. Возьми. Пообедаешь пару раз за мой счет.

Арчи перебирал талоны, как будто это были пятидесятифунтовые купюры. На секунду Келвину показалось, что он увидел слезы радости в глазах Арчи.

– Ну… даже не знаю, что сказать. Есть одно местечко, куда я хожу довольно часто. Если они принимают талоны, я обеспечен на всю жизнь. Спасибо большое.

Келвин приложил ко лбу носовой платок.

– Не за что, Арч. На здоровье.

– Мистер Хироу, можно я… – Арчи махнул в сторону двери. – Просто хотелось бы позвонить некоторым людям, понимаете, рассказать им о ребенке… так что, если мы уже закончили…

Келвин с облегчением кивнул. Арчи поднялся со стула. Только он взялся за дверную ручку, как Келвин снова схватил свой «Паркер» и сказал:

– И, Арчи, еще кое-что… этот обед с филиалом в Сандерленде… Я поговорил с Морин, и мы пришли к выводу, что надо сократить состав… мы положили бумажки с именами в шляпу и вытащили твое. Ну, думаю, ты все равно не будешь скучать, да? На таких банкетах всегда довольно скучно.

– Вы правы, мистер Хироу, – сказал Арчи, уносясь мыслями далеко-далеко. Он молил бога, чтобы бар «О’Коннелл» оказался «предприятием питания». И улыбался, представляя себе реакцию Самада, когда он предъявит эти талоны на сумму в пятьдесят фунтов.

* * *

Теперь Клара и Алсана стали чаще видеться. Отчасти из-за того, что миссис Джонс забеременела вскоре после миссис Икбал, отчасти из-за ежедневного соседства. К этому времени Клара работала на полставки тренером в молодежной группе Килберна, которая представляла собой шеренгу в пятнадцать человек из ска-группы[22]: прически афро, спортивные костюмы «Адидас», коричневые полуботинки, застежки «липучки», все в желто-коричневых тонах. Алсана же посещала азиатский клуб будущих мам на Килберн-Хай-роуд, прямо за углом. Сперва нерешительно (несколько раз вместе пообедали, от случая к случаю пили кофе) то, что началось как партизанская война против дружбы их мужей, быстро развилось в настоящую дружбу. Да, им пришлось смириться с взаимным восхищением своих мужей, зато у них оставалось свободное время, которое можно было приятно проводить: устраивать пикники и ходить на экскурсии, спорить и размышлять, смотреть старые французские фильмы, во время которых Алсана вскрикивала и закрывала глаза руками при малейшем намеке на наготу («Уберите! Мы не хотим смотреть на болтающиеся части!»), а Клара получала возможность увидеть, как живут другие – те, кто живет романтикой, страстью и joie de vivre[23]. Те, кто занимается сексом. Увидеть жизнь, какая могла быть и у нее, если бы в один прекрасный день она не оказалась на лестнице, у которой ее поджидал Арчибальд Джонс.

Но вот животы у них стали слишком большими, так что теперь кресла в кинотеатре им не подходят, они стали встречаться в Килберн-парке, чтобы пообедать, обычно вместе с Позорной Племянницей. Втроем они усаживаются на широкой скамейке, Алсана вручает Кларе термос с чаем P. G. Tips, без молока, с лимоном, разворачивает бумагу, в которую завернуто сегодняшнее чудо: пряные комочки теста, рассыпчатые индийские сладости, раскрашенные в яркие цвета, тонкие лепешки с перченой говядиной внутри, салат с луком. Она говорит Кларе: «Ешь! Наедайся! Он барахтается у тебя в животе, ждет, когда ты его покормишь. Женщина, не мучь его! Хочешь уморить его голодом?» – потому что, хотя это и не заметно, на скамейке шестеро (трое уже есть, а скоро будет еще трое: девочка у Клары и два мальчика у Алсаны).

Алсана говорит:

– Никто не жалуется, скажем прямо. Дети – это благословение, чем больше, тем лучше. Но, я вам говорю, когда я повернула голову и увидела это изобретение – ультра-чего-то-там…

– Ультразвук, – поправляет Клара с набитым ртом.

– Да! Я чуть не померла от разрыва сердца! Двое! Одного-то прокормить!..

Клара смеется:

– Представляю лицо Самада, когда он это увидел.

– Нет, дорогуша, – укоризненно отвечает Алсана и прячет свои большие ноги под складками сари. – Ничего он не видел. Его там не было. Я не позволяю ему смотреть на такое. У женщины должна быть своя заповедная область. Мужчина не должен иметь дело с тем, что связано с ее телом, с… интимными местами женщины.

Позорная Племянница, сидящая между ними, хмыкает.

– Черт возьми, Алси, он должен иногда иметь дело с твоими интимными местами, или это, блин, непорочное зачатие?

– Как грубо, – замечает Алсана, обращаясь к Кларе, в своей высокомерной английской манере, – уже достаточно большая, чтобы не выражаться, и слишком маленькая, чтобы больше всех знать.

И Клара с Алсаной одновременно кладут руку на живот – случайное копирование, которое случается, когда людей объединяет схожий опыт.

Нина, чтобы искупить вину:

– Да… э-э… Вы уже выбрали имена? Какие варианты?

Алсана уже все решила:

– Мина и Малана, если будут девочки, и Маджид и Миллат, если мальчики. «М» – хорошая буква, сильная. Махатма, Мухаммед, и этот странный мистер Моркомб из «Моркомб и Мудрец»[24]. Такой букве можно доверять.

Но Клара выбирает имя более осмотрительно. Ей кажется, что дать имя – значит взять на себя страшную ответственность, божественную задачу, которая не по силам простому смертному.

– Если будет девочка, я, наверно, назову ее Айри. На нашем языке это означает, что все о’кей, без проблем, спокойно, мирно, понимаете?

Прежде чем Клара заканчивает фразу, Алсана приходит в ужас:

– «О’кей»? И это имя для ребенка? С тем же успехом можешь назвать ее «Не-хотите-ли-сэр-заказать-и-пападамы?» или «Чудесная-погода-не-правда-ли?».

– Арчи нравится имя Сара. Вообще-то в этом имени нет ничего плохого, но и хорошего тоже мало. Пусть это и чудо, что жена Авраама…

– Ибрагима, – поправляет Алсана, скорее машинально, чем из религиозного педантизма. – По милости Аллаха принялась рожать детей одного за другим, как только ей стукнуло сто.

И тут Нина, недовольная тем, какой оборот принимает разговор, объявляет:

– Не знаю, а мне нравится «Айри». Классное имя. Необычное.

Алсана хмыкнула.

– Подумать только! Да что Арчибальд понимает в классных и необычных вещах?! Я бы на твоем месте, милочка, – Алсана похлопывает Клару по колену, – назвала ее Сарой, и точка. Иногда надо уступать мужчинам. Чтобы не было… – она машет руками, изображая яростную ссору, – чтобы не было скандала.

Нина делает из шарфа чадру, хлопает густыми ресницами и говорит с сильным восточным акцентом:

– Да-да, тетенька, маленькая покорная индийская женщина. Вы с ним не разговариваете, он тебе только приказывает. Вы ругаетесь, кричите, но не слышите друг друга. И в итоге он побеждает, ведь он делает что хочет и когда хочет. И в половине случаев ты не знаешь даже, где он, чем занят, что чувствует. На дворе 1975 год, Алси. Теперь нельзя так строить отношения. Тут нельзя жить так, как дома. На Западе мужчина и женщина должны слышать друг друга, должны общаться, иначе… – Нина взмахивает руками, изображая ядерный взрыв.

– Какая ерунда! – торжественно изрекает Алсана, закрывая глаза и качая головой. – Это ты меня не слышишь. Во имя Аллаха, я обращаюсь с людьми так же, как они со мной. Почему ты думаешь, что мне интересно, чем он занят? Думаешь, я хочу знать? На самом деле, если ты хочешь, чтобы брак не распался, нечего вести эти бесконечные разговоры, разговоры, разговоры. Не нужны все эти «я такой-то» и «а в душе я такой-то» – прямо как в газетах, все эти разоблачения, особенно если твой муж старый, морщинистый, разваливается на куски. Тогда уже не хочется копаться в его грязном белье и знать, чей скелет гремит костями в шкафу.

Нина хмурится, Клара не может придумать, что на это возразить, и Алсана снова раздает рис.

– Более того, – продолжает Алсана, складывая свои полные руки под грудью. Она рада, что удается порассуждать на тему, столь близкую к ее будущему ребенку. – В наших семьях знают, что самое важное в браке – это молчание, то, чего не говоришь.

Все три женщины выросли в строгих религиозных семьях, где бог непременно появлялся за обедом, проникал в каждую детскую игру, сидел в позе лотоса с факелом в руках у супружеской кровати и следил, чтобы не было ничего неприличного.

– Дай-ка мне понять, – насмешливо обращается Нина к Алсане, – ты считаешь, что здоровое угнетение полезно для семейной жизни.

Алсана тут же выходит из себя.

– Угнетение! Бессмысленное слово! Я тебе говорю про обычный здравый смысл. Что собой представляет мой муж? И ее тоже? – она кивает на Клару. – Они прожили на этой земле уже двадцать пять лет к тому времени, как мы родились. Кто они? На что способны? В чьей крови их руки? Какие мерзкие тайны они хранят? Кто знает? – Она вскидывает руки – и эти вопросы, вспорхнув, улетают, вместе со стаей воробьев, в нездоровый воздух Килберна. – Чего ты не понимаешь, моя Позорная Племянница, чего вообще все ваше поколение не понимает, так это…

При этих словах изо рта у Нины вырывается кусочек лука – она спешит возразить Алсане:

– Мое поколение? Да ты, на хрен, всего на два года меня старше, Алси!

Но Алсана продолжает, не обращая на нее внимания, рубя рукой воздух, как грязный язык Позорной Племянницы:

– …что не всякий хочет разведывать мерзкие тайны другого.

– Но, тетенька, – вскрикивает Нина, потому что они дошли как раз до того вопроса, по которому она хочет поспорить, до камня преткновения, брака Алсаны, – как ты можешь жить с человеком, если тебе не кажется, что ты знаешь его с сотворения мира?

Когда собеседник начинает злиться, Алсана любит проявлять веселость, и этим окончательно его доводить. Она подмигивает Нине:

– Потому что, мисс Самая Умная, это гораздо проще. Как раз потому, что Ева не знала Адама от сотворения мира, все у них было хорошо. Хочешь, объясню? Да, я вышла замуж за Самада Икбала в тот же день, как с ним познакомилась. Да, я его совсем не знала. Но я его знала достаточно, чтобы он мне понравился. Мы встретились за завтраком в Дели жарким индийским утром, и он обмахивал меня газетой «Таймс». Я решила, что у него доброе лицо, приятный голос и неплохая задница для его возраста. Очень хорошо. А теперь, чем больше я узнаю его, тем меньше он мне нравится. Так что, как видишь, лучше было, когда мы друг друга не знали.

Нина топает ногой. Ее раздражает такая извращенная логика.

– Кроме того, я все равно никогда его не узнаю до конца. Добиться от него откровенности – как доить молоко, когда ты козел.

Нина не выдерживает – смеется:

– Как от козла молока.

– Да, да. Думаешь, я такая дура. Но в мужчинах я отлично разбираюсь. И вот что я тебе скажу. – Алсана готова выдать заключение. Много лет назад она видела, как это делают гладко причесанные юристы в Дели. – Мужчина – величайшая загадка. Постичь бога гораздо легче, чем мужчину. Ну и хватит философии. – Она снимает крышку с пластиковой баночки. Толстая, красивая, она радуется тому, как ловко подвела черту.

– Просто ужас, что они в тебе, – говорит Нина своей тетке и закуривает. – В смысле, мальчишки. Просто ужас, что у тебя родятся мальчики.

– Что ты этим хочешь сказать?

Это Клара. Они с Ниной держат в секрете от Арчи и Алсаны, что Клара за несколько месяцев прочитала «Женщину-евнуха» Джермены Грир, «Боязнь полета» Эрики Йонг и «Другой пол»[25], которые ей дала Нина, тайно пытаясь освободить Клару от «ложных представлений».

– Я хочу сказать, что за последние сто лет мужчины устроили такой бардак. На свете до хренища мужиков. Если бы я узнала, что беременна и у меня будет мальчик, – она делает паузу, чтобы ее подруги, отравленные ложными представлениями, подготовились к оригинальной мысли, – я бы сделала аборт.

Алсана вскрикивает, прикрывает одной рукой свое ухо, а другой – ухо Клары и закашливается: она подавилась кусочком баклажана. Кларе эта идея почему-то кажется забавной, ужасно, страшно смешной, уморительной, а Позорная Племянница ничего не может понять – она сидит между двумя похожими на яйцо женщинами, причем обе сгибаются пополам, одна от смеха, вторая от ужаса и удушья.

– Дамы, с вами все в порядке?

Это Сол Йозефович – старик, давным-давно решивший, что его долг – патрулировать парк (когда-то он был здесь сторожем, но его сократили). Вот он перед ними и, как всегда, готов прийти на помощь.

– В порядке, мистер Йозефович. Если то, что мы все будем гореть в аду, – это порядок, – объясняет Алсана, взяв себя в руки.

Нина закатывает глаза:

– Говори за себя!

Алсана парирует с ловкостью профессионального фехтовальщика:

– А я, слава Аллаху, за себя и говорю.

– Добрый день, Нина, добрый день, миссис Джонс. – Сол кивает каждой. – Вы уверены, что все в порядке? Миссис Джонс?

У Клары все еще бегут слезы. Она и сама не может понять: смеется она или плачет.

– Все нормально… нормально, извините, что встревожили вас, мистер Йозефович. Правда, все в порядке.

– Не вижу в этом ничего смешного, – бурчит Алсана. – Что смешного в убийстве невинных младенцев?

– Ничего, насколько могу судить по опыту, миссис Икбал, ничего, – сдержанно отвечает Сол (он всегда говорит сдержанно) и протягивает Кларе носовой платок. И трех женщин вдруг осенило – внезапно, как может потрясти история, словно вспышка, – по какому именно опыту может судить этот бывший сторож. Они примолкли.

– Ну тогда, раз с вами все в порядке, я пойду, – говорит Сол и кивает Кларе: она может оставить себе его платок. Потом старомодно приподнимает шляпу. Еще раз коротко кланяется и медленно уходит, продолжая обход парка против часовой стрелки.

Как только Сол оказывается за пределами слышимости, Нина говорит:

– Ладно, тетя Алси, прошу прощения, извини, пожалуйста… Чего же тебе еще?

– Много чего. – Голос Алсаны больше не звучит сердито, становится мягче. – Я хочу понять весь этот мир, чтобы его смысл можно было выразить в двух словах. Я стараюсь понять, но ничего не понимаю.

Она вздыхает и, не дожидаясь ответа, глядя не на Нину, а туда, где исчезает сгорбленная фигура Сола, мелькая между тисами, продолжает:

– Может быть, ты и права насчет Самада… и насчет всего остального. Может быть, хороших мужчин не бывает, и те двое, у меня в животе, тоже не будут хорошими людьми… И может быть, я слишком мало с ним разговариваю, может быть, я вышла замуж за человека, которого совершенно не знала. Наверно, ты все понимаешь лучше меня. Что я могу знать… босоногая деревенская девочка, которая в университетах не обучалась.

– Алси, – говорит Нина, пытаясь пробраться между слов Алсаны, как уток сквозь основу будущего гобелена. – Ты же знаешь, что я совсем не то имела в виду.

– Но я не могу все время думать об истине. Мне нужна только правда, с которой можно жить. А разница между ними, как между сумасшедшей попыткой выпить соленое море и глотком из ручья. Моя Позорная Племянница верит в целительную силу разговоров, да? – Алсана усмехается. – Бесконечные разговоры, разговоры, разговоры, и никаких проблем. Будь искренним, вскрой свою душу и залей кровью все вокруг. Но прошлое, милочка, – это не просто слова. Мы вышли замуж за стариков, понимаешь? Отцы этих детей, – Алсана похлопывает свой живот и живот Клары, – всегда будут длинноногими дядюшками. Одна нога в прошлом, другая – в настоящем. И никакие разговоры тут не помогут. Их корни всегда будут спутаны и, как всякие корни, будут вылезать из земли. Погляди у меня в саду: каждый божий день птицы летают вокруг кориандра и…

Сол Йозефович доходит до ворот, оборачивается, машет им. Они машут в ответ. Клара машет над головой кремовым платком, и ей кажется, что это похоже на спектакль. Как будто она провожает кого-то, кто уезжает за границу.

– Как они познакомились? – спрашивает Нина, пытаясь развеять тучи, сгустившиеся над их пикником. – Мистер Джонс и Самад Миа?

Алсана откидывает голову, решая забыть о споре.

– А, на войне. Когда убивали каких-то бедняг, которые, скорее всего, этого не заслуживали. И чего добились? У Арчибальда что-то там с ногой, а Самад Миа остался без руки. Большая польза, просто огромная.

– У Арчи в правой ноге, – тихо говорит Клара и показывает на своем бедре место, куда Арчи ранен, – осколок, кажется. Но он ничё мне не рассказывает.

– А кому интересно?! – взрывается Алсана. – Я скорее поверю Вишну, многорукому карманнику, чем этим двоим.

Но Клара лелеет образ юного солдата Арчи, особенно когда на ней лежит старый, дряблый Арчи – служащий типографии.

– Ну все-таки… откуда мы знаем, какие…

Алсана с чувством плюет в траву.

– Вранье собачье! Если они герои, то где доказательства? Где всякие геройские штуки? У героев всегда что-нибудь такое остается. У них есть разные геройские принадлежности. Их сразу видно. Я ни разу не видела у него медалей… или хотя бы фотографий. – Алсана производит некий гортанный звук, так она выражает недоверие. – Подумай – нет, милочка, так надо – хорошенько подумай. Подумай о том, что из этого вышло. У Самада одна рука. Он говорит, что ищет Бога, но правда в том, что Бог давно оставил его. Вот уже два года, как Самад подает в каком-то индийском ресторане жилистую говядину белым, которые тоже ничего не понимают, а Арчибальд… подумай хорошенько…

Алсана умолкает, чтобы взглянуть на Клару и убедиться, что может продолжать, не обидев ее и не причинив ей боли, но Клара сидит с закрытыми глазами. Она думает – молодая женщина видит перед собой старика. На ее лице появляется улыбка, и она заканчивает за Алсану:

– …складывает бумагу, чтобы заработать себе на жизнь. Боже мой!

Глава 5. Корни Альфреда Арчибальда Джонса и Самада Миа Икбала

Возвращаясь к предмету: конечно, хороши все эти наставления Алсаны думать хорошенько; смотреть на вещи широко открытыми глазами, решительным и честным взглядом, настойчиво проникающим изнутри самого дела в его замысел и далее, в причины возникновения этого замысла, его корни, – однако возникает вопрос: глубоко ли копать? Где уже будет довольно? Больной вопрос американцев: кровь. Хотя, скорее всего, нужна не одна только кровь: шепотки; забытые разговоры; медали и фотоснимки; списки и грамоты, бледные коричневые даты на пожелтевшей бумаге. Дальше, дальше, глубже. Хорошо, и мы вернемся. Назад в то время, когда румяный, надраенный до блеска Арчи, кажущийся старше своих семнадцати лет, сумел обвести вокруг пальца военную комиссию со всеми ее карандашами и рулетками. Самаду, парню с кожей цвета свежеиспеченного хлеба, было тогда на два года больше. Впервые Самад Миа Игбал (вторая шеренга, шаг вперед!) и Альфред Арчибальд Джонс (давай, давай, давай) обратили друг на друга внимание в тот день, когда Арчи ненароком забыл главнейшее английское правило хорошего тона: он засмотрелся. Они стояли бок о бок на просторах русского чернозема в похожих треугольных пилотках, торчащих на голове, как бумажные кораблики, в одинаковой типовой, кишащей паразитами форме; на онемевших ногах – одинаковые сапоги, заляпанные одинаковой грязью. Но Арчи не мог оторвать глаз. Самад терпел, ждал, пока Арчи надоест, но тот и ухом не вел, а после недели, проведенной взаперти в тесной, душной, горячей жестянке, Самад быстро дошел до белого каления.

– Дружище, что это ты, глядя на меня, так замечтался?

– А? – вскинулся Арчи, ибо был не из тех, кто позволяет себе личные разговорчики на службе. – Никто, то есть ничего… То есть я хочу сказать, что ты этим хочешь сказать?

Говорили они полушепотом, потому что в присутствии двух других рядовых и капитана, вместе с которыми они в пятиместном «Черчилле» катили через Афины в Фессалоники, разговор получался не таким уж и личным. Это было первого апреля 1945 года. Арчи Джонс числился механиком-водителем, Самад – радистом, Рой Макинтош был вторым механиком, Уилл Джонсон сидел наводчиком, а Томас Дикинсон-Смит возвышался на небольшом сиденье, покинуть которое, несмотря на многочисленные удары о потолок, его новоиспеченному капитанству гордость не позволяла.

– Я хочу сказать, что мы в этой штуковине как два года провели.

Запищало радио, и Самад, не желая быть заподозренным в небрежении своими обязанностями, быстро и ловко стал отвечать на вызов.

– И? – спросил Арчи, когда Самад сообщил кому следует их координаты.

– Ты непозволительно долго пялишься на человека. Изучаешь военных радистов или просто без ума от моей задницы?

Их капитан, Дикинсон-Смит, который действительно был без ума от задницы Самада (а также от его интеллекта, рук с неразвитой мускулатурой, словно созданных лишь для любовных объятий, и чудесных зеленовато-коричневатых глаз), немедленно их оборвал.

– Ик-Балл! Джонс! А ну хватит. Мы тут что, языки чесать собрались?

– Я всего только сделал замечание, сэр. Знаете, сэр, трудно сосредоточиться на Ф – Фокстротах и З – Зебрах[26], на точках и тире, когда этот мопс смотрит своими мопсьими глазами за каждым твоим движением, сэр. В Бенгалии такой взгляд сочли бы…

– Султан, педик, заткнись, – сказал Рой, который терпеть не мог радиста Самада и его пижонские замашки.

– Макинтош, – вмешался Дикинсон-Смит, – не мешай Султану. Говори, Султан.

Дурацкое прозвище «Султан» придумал и поощрял капитан Дикинсон-Смит, чтобы его ненароком не заподозрили в симпатии к Самаду, однако пользовался им неумело: в его устах оно всегда звучало слишком мягко, слишком похоже на дивный родной язык Самада; в итоге это привело лишь к тому, что Рой и еще восемьдесят таких же Роев, находящихся в прямом подчинении у Дикинсон-Смита, насмехались и открыто демонстрировали командиру свое неуважение; к апрелю 1945-го их просто воротило от своего капитана с его пижонскими педаковатыми замашками. Будучи новичком в Первом штурмовом саперном дивизионе, Арчи только-только вникал в суть дела.

– Я всего-навсего попросил Султана заткнуться, и Султан заткнется, потому что знает, чем ему, индийскому ублюдку, это грозит. К вам это, конечно, совсем не имеет отношения, – вежливо добавил Рой.

Дикинсон-Смиту было известно, что в других дивизионах, в других танках подчиненные не просто не осмеливались возражать командирам, но и вообще открывать рот. Даже вежливый реверанс Роя говорил о полном фиаско Дикинсон-Смита. В других танках – «Шерманах», «Черчиллях», «Матильдах», – жизнерадостными тараканами усеявших опустошенную Европу, не было понятий «уважение» и «неуважение». Только «выполнение приказа», «невыполнение приказа», «наказание».

– Султан… Султан… – задумчиво и удивленно бормотал Самад. – Даже если не брать в расчет эпитет, знаете ли вы, мистер Макинтош, что это, по меньшей мере, неточно. Исторически неточно. И географически тоже. Бесспорно, я уже не раз объяснял вам, что я из Бенгалии. Слово «султан» означает определенных людей в арабских странах – а это много километров западнее Бенгалии. Назвать меня султаном, знаете ли, так же неточно, как, если считать по расстоянию, назвать вас толстым ублюдочным гансом-фрицем.

– Я назвал тебя Султаном и снова назову, ясно?

– Ох, мистер Макинтош. Вас не удивляет, что мы с вами, почему-то сидя в этой британской жестянке, почему-то сражаемся за британские интересы?

При слове «британский» слабоватый на голову Уилл Джонсон, как всегда, сдернул с головы пилотку.

– О чем этот педик распинается? – спросил Макинтош, оглаживая свой пивной живот.

– Ни о чем, – сказал Самад. – Боюсь, я «распинался» ни о чем; говорил, говорил, говорил, сотрясал, так сказать, воздух, пытаясь заставить сапера Джонса прекратить пялиться, таращить свои гляделки – и всего делов-то… однако, похоже, проиграл по всем статьям.

Похоже, он был не на шутку задет, и Арчи вдруг ощутил невозможное для солдата желание избавить его от этой боли. Но для этого было не место и не время.

– Ладно. Вы все, хватит. Джонс, давайте посмотрим карту, – сказал Дикинсон-Смит.

Арчи полез за картой.

Путь их был длинным, скучным и почти бессобытийным. Танк Арчи находился в составе частей обеспечения и не был причислен ни к определенному графству, ни к роду войск; он перемещался из страны в страну вместе с армией и латал вышедшую из строя технику, наводил мосты и подъездные пути к местам сражений, чинил, где нужно, разрушенные дороги. Их задачей было скорее не воевать, а помогать воевать другим. К тому моменту, когда Арчи очутился в этой заварушке, никто не сомневался, что решающий перевес в войне определится жестокими схватками в воздухе, а не 30-миллиметровой разницей между калибром немецких и английских бронебойных снарядов. Настоящая война, в которой падают на колени покоренные города, в которой идет масштабный отсчет взрывов и смертей, происходит на высоте многих километров над головой Арчи. А здесь, на земле, у их тяжелого, бронированного разведывательного танка задача была простая: не вмешиваться в гражданскую войну в горах – войну в войне – между EAM и EΛAΣ[27]; не угодить в огульные списки убитых и пропавших без вести; следить за тем, чтобы дороги из одного края ада в другой были налажены и функционировали.

– В тридцати двух километрах к юго-западу отсюда, сэр, есть разбомбленный завод боеприпасов. Мы должны забрать что удастся. Рядовой Ик-Балл принял и передал мне в 16.47 часов радиосообщение, что, насколько видно с воздуха, территория свободна, сэр, – отчитался Арчи.

– Это не война, – спокойно сказал Самад.

Две недели спустя, когда Арчи сверял по карте путь на Софию, не обращаясь ни к кому конкретно, Самад сказал:

– Я бы должен был быть не здесь.

Как обычно, его проигнорировали; особенно усердствовал Арчи, которому отчаянно хотелось послушать дальше.

– У меня же есть образование. Специальная подготовка. Мне бы сейчас летать в Королевских ВВС, поливая врага огнем! Ведь я офицер! Не какой-нибудь там мулла или сипай, обивающий чаппалы[28] на тяжелой службе. Мой прадедушка Мангал Панде… – он оглянулся, чтобы увидеть впечатление, произведенное громким именем, но, узрев лишь плоские, как блин, английские физиономии, продолжил: – …был великим героем Восстания сипаев[29] в Индии!

Молчание.

– 1857 года! Именно он произвел первый и в итоге последний выстрел мерзкой пулей в свином сале!

Глубокое, полнейшее молчание.

– Если бы не эта чертовка, – проклиная в душе рыбью историческую память англичан, Самад оторвал от привычного места на груди пять мертвых, скрюченных пальцев, – если бы не эта подлая рука, которой индийская армия наградила меня за все мои страдания, я бы тоже многого добился. Ведь почему я теперь калека? Потому что индийская армия здорово умеет задницы целовать, а сражаться в пекле, в поту не умеет! Мой дорогой друг, сапер Джонс, ни за что не езжайте в Индию, там одни дураки и еще того хуже. Дураки, индусы, сикхи и пенджабцы. А теперь к тому же все эти разговорчики про независимость – дайте независимость Бенгалии, Арчи, вот что я скажу – и пусть Индия по-прежнему спит в британской постели, если ей так нравится.

Его рука мертвой тяжестью опустилась на грудь – так старики хватаются за сердце после приступа гнева. Самад всегда обращался к Арчи, словно бы они двое были в пяти километрах от всей остальной компании. За четыре дня «гляделок» между этими двумя мужчинами возникла связь – шелковая нитка, за которую Самад, как бы Арчи ни отбрыкивался, тянул при малейшей возможности.

– Видите ли, Джонс, – говорил Самад, – сикхам нельзя было давать власть – вот в чем ошибка вицекороля, понимаете? Ну у них есть определенные успехи с кафрами в Африке, вот он и решил: «Да, мистер такой-то», – а у того мистера рожа потная, мясистая, глупейшие фальшивые усики на английский манер и тюрбан болтается на макушке, как кусок дерьма, – «быть тебе офицером, пора индианизировать армию; давай-давай, риссалдар майор Пугри, Даффадар Пугри, тебя в Италии ждут мои славные старые английские вояки! Какая ошибка! А затем вызвали меня, героя 9-го Северного бенгальского полка конных стрелков и Бенгальского авиакорпуса, и сказали: «Самад Миа Икбал, Самад, мы хотим удостоить тебя огромной чести. Ты будешь сражаться в континентальной Европе – не голодать и пить собственную мочу в Египте или Малайе, нет – ты будешь сражаться с фрицами по месту их нахождения». Прямо на пороге их дома, сапер Джонс, прямо на пороге. Итак, я отправился в путь. Италия – отлично, думал я, там я англичанам и покажу, что мусульманин из Бенгалии умеет сражаться не хуже любого сикха. Даже лучше! Яростнее! Мы самые образованные, с хорошей наследственностью – лучше офицеров не найти.

– Офицеры-индусы? Черный, однако, это будет день, – сказал Рой.

– В первый же день, – продолжал Самад, – я разбомбил немецкое логовище. Спикировал на них, как орел.

– Брехня, – сказал Рой.

– На второй день я обстреливал врага во время его наступления на линию Готик, когда он уже прорвал оборону Ардженты и теснил союзников в долине По. Сам лорд Маунтбэттен[30] от себя лично вынужден был выразить мне поздравления. Руку пожал. Но это были цветочки. Знаете, что случилось на третий день, сапер Джонс? Знаете, почему я теперь калека? В расцвете-то сил?

– Нет, – тихо отозвался Арчи.

– Из-за одного ублюдочного сикха, сапер Джонс, ублюдочного дурака. Мы стояли в траншее, его карабин сорвался и прострелил мне запястье. Но я не позволил ничего ампутировать. Каждая частичка тела дарована мне Аллахом. К нему и вернется.

Так Самад среди других неудачников оказался в армии Его Величества, в бесславном дивизионе, наводящем мосты; его окружали люди, подобные Арчи, подобные Дикинсон-Смиту (в чьем государственном досье стояла пометка: «Внимание: гомосексуален») или Макинтошу с Джонсоном, явно подвергшимся фронтальной лоботомии. Отбросы войны. «Батальон педиков», как любовно выражался Рой. Главная загвоздка заключалась в следующем: капитан Первого штурмового дивизиона Дикинсон-Смит не был солдатом, но и офицером тоже не являлся, хоть командирские замашки были у него в крови. Его против воли вытащили из отцовского колледжа, вытряхнули из отцовского платья и отправили, как когда-то отца, ВОЕВАТЬ. Как когда-то отца, а еще раньше – отца отца, и так до бесконечности. Молодой Томас покорился судьбе и уже целых четыре года настойчиво шел к цели: присоединить свое имя к удлиняющемуся списку Дикинсон-Смитов, вырезанному на большой надгробной плите в деревне Литтл-Марлоу, и быть похороненным на самом верху семейной банки сардин, что горделиво возвышается на историческом церковном дворе.

Дикинсон-Смитам случалось пасть от рук фрицев, мавров, китаез, кафров, лягушатников, шотландцев, мексикашек, зулусов, краснокожих (южных и восточных), а один из них был даже подстрелен вместо быстроногой окапи каким-то шведом на охоте в Найроби, поэтому они спали и видели, чтобы каждый Дикинсон-Смит по семейной традиции пролил кровь на чужой земле. А если подходящей войны не подворачивалось, у Дикинсон-Смитов имелся в запасе курортный полигон смерти – Ирландия, на которую начиная с 1600 года всегда можно было рассчитывать. Но умереть – дело хитрое. И хотя во все времена возможность подставить грудь под смертоносное оружие имела для членов этой семьи магическую притягательность, нынешний Дикинсон-Смит обещал не оправдать надежд. У бедного Томаса к экзотическим странам была своя, особая страсть. Ему хотелось узнать их, вскормить, перенять опыт, полюбить. Для военных игрищ он попросту не годился.

Долгая история о том, как Самад из бенгальских войск, с пика своих боевых достижений, докатился до «батальона педиков», рассказывалась и пересказывалась Арчи Джонсу – без разницы, интересно ему или нет, – ежедневно две недели подряд, каждый раз в новой версии и с новыми уточнениями. Рассказ был очень тягомотным, но все-таки светлым, по сравнению с другими историями, которые передавались долгими ночами и поддерживали в личном составе «батальона педиков» общее состояние подавленности и отчаяния. Трагическая смерть невесты Роя, парикмахерши, поскользнувшейся на бигуди и разбившей голову о раковину; невежество Арчи, не ходившего в школу, потому что мама не могла купить ему школьную форму; сонм погибших родственников Дикинсон-Смита – таков был список затертых канонических историй; что касается Уилсона, то днем он молчал, зато во сне начинал скулить, и на его лице явственно отражались такие горькие горести, о которых никто не смел его спрашивать. Так продолжалось какое-то время; «батальон» недовольных «педиков», словно бродячий цирк – уроды и шуты, бесцельно скитался по дорогам Восточной Европы, за неимением публики развлекая сам себя. Каждый по очереди смотрел и показывал номера. Но однажды их танк въехал в день, которого История еще не знала. Который не могла удержать Память. Камень утонул. Вставные зубы бесшумно опустились на дно стакана. Это случилось 6 мая 1945-го.

6 мая 1945, примерно в 18.00, в танке что-то взорвалось. На мину было не похоже, скорее повредился мотор, и танк стал медленно останавливаться. Это произошло в маленькой болгарской деревушке на границе с Грецией и Турцией, по которой война прокатилась и схлынула, почти не изменив привычный уклад жизни.

– Ясно, – сказал Рой, посмотрев, в чем дело. – Мотор екнулся, и одна гусеница полетела. Нужно звать помощь по радио и сидеть ждать, покамест они не приедут. Ничего тут мы сами не сделаем.

– Даже пробовать не станешь? – спросил Самад.

– И не надо, – вступился Дикинсон-Смит. – Рядовой Макинтош прав. Для устранения такого рода поломки у нас нет оборудования. Будем ждать помощи.

– А долго нам ждать?

– День, – пропел Джонсон. – Мы оторвались от остальных.

– Капитан Смит, а есть ли необходимость сидеть внутри все эти двадцать четыре часа? – поинтересовался Самад, который страдал от личной гигиены Роя и вовсе не жаждал находиться с ним рядом в душный, безветренный вечер.

– А ведь точно, день отгула – мысль неплохая, – пророкотал Рой.

– Да-да… Отчего бы нам не поразмяться – нет смысла торчать всем в этой норе. Вы с Джонсом идите первыми, все разведайте, а когда вернетесь, пойдем мы с Джонсоном и рядовым Макинтошем.

Таким образом, Самад и Арчи отправились в деревню и три часа пили там самбуку и слушали рассказ хозяина корчмы о мимолетном вторжении двух нацистов: те появились внезапно, съели все его припасы, подловили двух гулящих деревенских девок и убили выстрелом в голову человека, недостаточно быстро сообщившего им дорогу к ближайшему селению.

– Какие-то они были нетерпеливые, – говорил старик, качая головой. Самад уплатил по счету.

На обратном пути Арчи, пытаясь завязать беседу, сказал:

– Ха, да их особо-то и не приходится завоевывать и грабить.

– Двое людей – сильный и слабый – уже колония, сапер Джонс, – ответил Самад.

Вернувшись к танку, Арчи с Самадом обнаружили, что рядовой Макинтош, Джонсон и капитан Томас Дикинсон-Смит мертвы. Джонсон был задушен проволокой для резки сыра, Рой убит выстрелом в затылок. Из его распахнутого рта исчезли все серебряные пломбы; только клещи остались торчать, как железный язык. А Томас Дикинсон-Смит, увидев надвигающегося убийцу, успел отвернуться от уготованной судьбы и выстрелить себе в лицо. Он стал единственным Дикинсон-Смитом, который погиб от руки англичанина.

В то время как Арчи и Самад обмозговывали ситуацию, генерал-полковник Йодль сидел в маленьком красном здании школы в Реймсе и тряс чернильную ручку. Взмах, другой. Затем ручка исполнила вдоль пунктирной линии торжественный танец, вписав имя генерал-полковника в историю. Война в Европе окончилась. Человек, стоящий за плечом, быстро выхватил из-под руки Йодля бумагу, и тот понурился, в полной мере осознав совершившееся. Но Арчи и Самад узнают об этом спустя целых две недели.

В это странное время и завязалась между Икбалом и Джонсом дружба. В тот день вся Европа ликовала, а Самад с Арчи стояли на обочине дороги в Болгарии, и Самад сжимал здоровой рукой деревяшки, куски проволоки и металлической обшивки.

– Радио – вдребезги, черт бы его побрал, – сказал Самад. – Придется начинать все сначала. Плохи дела, Джонс. Весьма плохи. Мы потеряли средства связи, передвижения и защиты. Хуже того: мы потеряли командира. У кого на войне нет командира, у того дела действительно плохи.

Арчи отвернулся от Самада и опрометью бросился в кусты. Вопреки своей похвальбе, рядовой Макинтош обгадился у врат Святого Петра, и запах, проникая в легкие Арчи, дурно действовал на его нервы, чувство страха и завтрак.

Самад теоретически знал, как починить радио, а у Арчи имелись руки и определенная сноровка, обнаруживавшаяся, когда дело доходило до проволоки, гвоздей или клея. Они склонились над крохотными полосками металла, которые могли спасти их обоих, и между теорией и практикой развернулось забавное сражение.

– Не подашь мне тот трехомный резистор?

Арчи, густо покраснел, не зная, какую именно деталь просит Самад. Его рука нерешительно застыла над коробкой с проволокой и всякой мелкой всячиной. Когда его мизинец случайно потянулся в направлении нужного предмета, Самад деликатно кашлянул. Индиец указывает англичанину, что делать, – вот так конфуз, но им хватило спокойствия и мужества, чтобы его преодолеть. Тогда-то Арчи впервые понял, что умелые руки, молоток и гвозди – отличный способ общения: они способны с успехом заменить разные там существительные да прилагательные. Этот урок он запомнил на всю жизнь.

– Молодец, – сказал Самад, когда Арчи подал ему электрод, но вскоре обнаружил, что одной рукой неудобно наматывать проволоку на панель радио, и возвратил его Арчи, показав, куда его требуется приделать.

– Да мы его враз сделаем, – весело сказал Арчи.

– Жвачка! Пожалуйста, мистер!

На четвертый день танк окружила ватага деревенской ребятни, привлеченной недавним жутким убийством, зелеными глазами Самада и имеющейся у Арчи американской жвачкой.

– Мистер солдат, – старательно проговаривал английские слова мальчик-воробушек с каштановыми волосами, – жвачка пожалуйста-спасибо.

Арчи достал из кармана пять тонких розовых пластинок. Мальчик с покровительственным видом разделил их среди товарищей. Те, наслаждаясь постепенно слабеющим вкусом лакомства, с немым обожанием смотрели на своего благодетеля. Спустя несколько минут прежнего тощенького мальчика снова послали говорить от имени народа.

– Мистер солдат. – Протянулась рука. – Жвачка пожалуйста спасибовам.

– Больше нет, – сказал Арчи, полагаясь скорее на язык жестов. – У меня больше нет.

– Пожалуйста-спасибо. Пожалуйста? – не унимался мальчик.

– Ради Аллаха, – отрезал Самад. – Нам нужно починить радио и привести в движение эту штуковину. Давай этим и будем заниматься, хорошо?

– Жвачка, мистер, мистер солдат, жвачка. – Это походило уже на речитатив; дети наугад раз за разом повторяли все немногие известные им английские слова.

– Пожалуйста? – Мальчуган тянул руку так усердно, что даже подался вперед, став на мысочки.

Вдруг он разжал руку и лукаво улыбнулся, предлагая сделку. На ладони лежали четыре зеленых, смятых, как пучок травы, банкноты.

– Доллары, мистер!

– Где вы их взяли? – попытался выхватить деньги Самад. Мальчик отдернул руку. Он непрерывно переминался с ноги на ногу – этому вертлявому танцу детей научила война. Случись чего, можно мигом удрать.

– Сначала жвачка, мистер.

– Скажи, где вы их взяли? И не вздумай меня дурить.

Резко нагнувшись, Самад ухватил мальчика за рукав. Тот отчаянно извивался. Его друзья потихоньку отходили, бросая в одиночестве своего стремительно тонущего вожака.

– Ты кого-то убил и взял деньги?

Вена на Самадовом лбу билась так неистово, словно хотела вырваться наружу. Он защищал чужую страну и мстил за смерть людей, которые не признавали его на улицах в мирное время. Это потрясло Арчи. Для него любая страна была своей; худо-бедно, более-менее, но Арчи хоть и ощущал свою малость, все же являлся одним из многих важных дисков ее позвоночника.

– Нет, мистер, нет, нет. Я у него. У него.

Свободной рукой он показал на большой заброшенный дом, жирной наседкой угнездившийся на горизонте.

– Наших убил кто-то из того дома? – рявкнул Самад.

– Что вы говорите, мистер? – пропищал мальчик.

– Кто там живет?

– Он доктор. Он там живет. Но болеет. Не ходит. Доктор Болен.

Дети, которых осталась всего горстка, взволновано закивали головами. Доктор Болен, мистер, доктор Болен.

– А что с ним?

Обрадованный вниманием, мальчик живописно изобразил плачущего человека.

– Он англичанин? Как мы? Немец? Француз? Болгарин? Грек? – Самад, устав стоять в неудобной позе, ослабил хватку.

– Не-а. Он просто доктор Болен, – с облегчением сказал мальчик. – Жвачка?

Прошло еще несколько дней, а помощь не приходила. Держаться все время в состоянии боевой готовности было тягостно, и мало-помалу Арчи с Самадом все больше расслаблялись, ощущая себя почти что на гражданке. Каждый вечер они ходили ужинать в корчму старого Гозана. Жидкий суп обходился в пять сигарет. За рыбу отдавали медаль небольшого достоинства. У Арчи совсем порвалась форма, и теперь он носил один из мундиров Дикинсон-Смита, так что мог покупать на медали погибших разные лакомства и насущные вещи: кофе, мыло, шоколад. За кусок свинины Арчи сдал затертую карточку Дороти Ламор, которую носил на заду, в кармане брюк, с самого призыва.

– Ну же, Самад, – ведь их можно использовать как талоны, как продуктовые карточки; а появятся средства, выкупим, если захочешь, обратно.

– Я мусульманин, – ответил Самад, отталкивая тарелку со свининой. – И моя Рита Хэйворт будет со мной, пока жива моя душа.

– И почему вы это не едите? – пробормотал Арчи, заглатывая как сумасшедший две отбивные. – Странное дело, доложу я тебе.

– Свинину я не ем по той же причине, по какой англичанин никогда не удовлетворит женщину по-настоящему.

– То есть? – оторвался Арчи от своего пира.

– Дело в культуре, мой друг. – Самад с минуту подумал. – А может, еще глубже. Может, в наших костях.

После обеда они под предлогом поиска убийц обычно прочесывали деревню и добирались до города, где заглядывали в вечные три пивные с дурной репутацией и спальни в домах хорошеньких женщин, но вскоре и это им наскучило, и, сидя возле танка, они курили дешевые сигары, любовались неспешными малиновыми закатами и вели беседы о временах их прежней инкарнации, когда они были курьером (Арчи) и студентом биофака (Самад). Они касались не вполне понятных Арчи тем, и Самад делился с прохладным ночным воздухом откровениями, которых никогда раньше не высказывал вслух. Словно на женщин, давно знающих друг друга, опускалась на них долгая, уютная тишина. Они смотрели на звезды, освещающие незнакомую страну, но не тосковали по дому. Словом, это была в точности та дружба, которую англичанин может позволить себе на отдыхе и только на отдыхе. Дружба, преодолевающая классовость и расизм, основанная на физической близости; она и допускается лишь потому, что, по мнению англичанина, физическая близость – дело недолговременное.

Через полторы недели никто по-прежнему не отзывался за призывы о помощи, и тогда они решили послать клич по всем волнам в надежде, что хоть кто-нибудь их услышит. (Деревенские уже знали о завершении войны, но не спешили поделиться новостью с чужаками, чья ежедневная лепта обеспечивала процветание местной экономики.) В долгие часы досуга Арчи железным шестом приподнимал части гусеницы, а Самад изучал поломку. Где-то там, далеко, родные считали их погибшими.

– У тебя дома в Брайтоне есть женщина? – спросил Самад, погружая голову в львиную пасть между гусеницей и корпусом танка.

Арчи красотою не блистал. Если на фотографии прикрыть ему нос и рот, то он приобретал залихватский вид, но вообще-то внешность имел неприметную. Девушкам нравились его глаза, большие, печальные и голубые, как у Синатры, но отталкивали уши Бинга Кросби[31] и натуральная толстая, будто у У.К. Филдса[32], луковица вместо носа.

– Есть парочка, – беззаботно ответил он. – Знаешь, тут и там. А у тебя?

– Для меня подобрали юную леди. Некую мисс Беджум, дочь мистера и миссис Беджум. Они мне «свекры», как у вас говорят. О Аллах, они сидят так глубоко в прямой кишке бенгальского высшего света, что сам лорд-губернатор утирает сопли, если мулла не принес от них приглашение на обед!

Самад громко захохотал, думая, что Арчи тоже рассмеется, но тот ничего не понял и не дрогнул даже мускулом бесстрастного лица.

– О, это лучшие люди, – продолжал Самад, почти не смутившись. – Самые лучшие. Превосходная кровь… и вдобавок у женщин этого рода есть приятная особенность – традиционная, вековая, понимаешь ли, – огромные-преогромные дыни.

Сопроводив свои слова соответствующим жестом, Самад снова занялся гусеницей.

– И? – спросил Арчи.

– Что и?

– У нее и вправду?.. – Арчи повторил жест, но придал ему такую анатомическую неправдоподобность, что в реальности изображаемые им женщины вряд ли бы смогли удерживать равновесие.

– Боюсь, мне придется немного подождать, – задумчиво улыбнувшись, ответил его товарищ. – К несчастью, в этой бенгальской семье пока нет девочки подходящего возраста.

– Хочешь сказать, что твоя жена еще, на фиг, не родилась?

– Ну и что? – спросил Самад, вытаскивая у него из верхнего кармана сигарету. Чиркнул спичкой по броне танка. Засаленной рукой Арчи стер со лба пот.

– Там, откуда я родом, – сказал он, – парень, прежде чем жениться, предпочитает с девушкой познакомиться.

– Там, откуда ты родом, принято варить овощи, пока они не развалятся. Это не значит, что так и надо, – отрезал Самад.

Последний вечер в деревне выдался совсем темным, безмолвным. Курить в такую духоту было неприятно, и, не зная, чем занять руки, Арчи с Самадом сели и оперлись кончиками пальцев о прохладные каменные ступени церкви. На какое-то время, в сумерках, Арчи забыл о войне, которая на самом деле и так уже прекратилась. Ночь укрывала прошлое и сулила будущее.

Именно в эту последнюю ночь своего неведения об установленном мире, безмятежного незнания, Самад решил укрепить их с Арчи дружбу. Чаще всего в этом случае человек сообщает другому что-нибудь исключительное: интимный грешок, тайное чувство или скрытую темную страсть, полагаясь при этом на сдержанность своего поверенного. Но для Самада не было ничего дороже и значимее, чем его кровь. Поэтому на освященной территории он, естественно, заговорил о самом для него святом. А ничто так живо не воскрешало память о бегущей по его жилам крови и земле, которую эта кровь поливала веками, как судьба его прадеда. Потому-то Самад и поведал Арчи полузабытый, заплесневелый эпизод столетней давности о Мангале Панде.

– Значит, это был твой дед? – спросил должным образом впечатленный Арчи, выслушав рассказ; луна зашла за тучи. – Настоящий, родной дед?

– Пра-дед.

– Вот это да. Знаешь, я его со школы помню – правда – «Колониальная история», мистер Джаггс. Лысый, противный старый шельмец с выпученными глазами – я имею в виду, мистер Джаггс, а не твой дедушка. За записки бил нас линейкой по рукам, а мы все равно перебрасывались… Слушай, некоторые солдаты до сих пор зовут «пандейцами» тех, кто побойчее, мятежников, в общем…. А я и не знал, откуда это… Панде был мятежником, не любил англичан, из-за его выстрела началось Восстание сипаев. Теперь я вспомнил, ясно, как божий день. Так это был твой дед!

– Пра-дед.

– Конечно-конечно. Здорово, да? – закинув руки за голову, Арчи лег и стал смотреть на звезды. – У тебя в крови есть капля истории. Думаю, это стимул, да еще какой. Вот я Джонс, понимаешь. Все равно что Смит. Мы – никто… Отец часто говорил: «Мы жмых, малыш, жмых». Не то чтоб меня это сильно волновало, нет. Я, знаешь, все равно горжусь. У меня честная, добропорядочная английская семья. Но в вашей семье есть герой!

Самада раздувало от гордости.

– Да, Арчибальд, ты верно сказал. Разумеется, эти английские академишки пытаются его принизить, им ведь не под силу отдать должное индийцу. Но он герой, и каждый мой поступок на этой войне продиктован его примером.

– Да, правда, – задумчиво протянул Арчи. – Об индийцах у нас хорошо говорить не принято; вряд ли кому понравится, назови ты индийца героем… подумают, что ты с приветом.

Вдруг Самад схватил его за руку. Какая горячая рука, словно в лихорадке, подумал Арчи. Никто ни разу так не брал его за руку; он инстинктивно хотел было ее оттолкнуть, отбросить – словом, вырваться, но потом передумал: индийцы, они же такие эмоциональные. Пряная пища и прочее.

– Прошу тебя. Сделай мне одно великое одолжение, Джонс. Если ты услышишь от кого, когда вернешься домой – если ты, если мы вернемся каждый в свой дом, – услышишь разговоры о Востоке, – тут его голос понизился на регистр и зазвучал гулко и грустно, – имей свое мнение. Скажут тебе «все они такие», «они делают то-то», «они думают так-то», а ты не принимай на веру, пока не откроются все факты. Потому что та земля, которую они зовут Индией, обладает тысячей имен и населена миллионами, и если ты решил, что отыскал среди этого множества двух похожих людей, ты ошибся. Это проделки лунного света.

Самад отпустил его руку и стал копаться в своем кармане, нащупывая хранимую в нем белую пыль и щепотками осторожно отправляя ее в рот. Затем прислонился к стене и дотронулся до камня кончиками пальцев. Прежде это была миссионерская церковь, в войну ее превратили в госпиталь, который проработал всего два месяца, пока от падающих снарядов не стали ходить ходуном подоконники. В церкви имелись тощие матрасы и большие широкие окна, поэтому Самад и Арчи облюбовали это место для сна. А у Самада пробудился интерес (из-за одиночества, убеждал он себя, из-за меланхолии) к морфию в порошке, который можно было найти по всему зданию, в беспризорных кабинетах-хранилищах; яйца, припрятанные после наркоманской Пасхи. Случись Арчи пойти отлить или снова поковыряться в радио, как Самад вихрем проносился по церквушке, грабя кабинет за кабинетом, как грешник, бегающий из одной исповедальни в другую. Найдя свой пузырек греха, он торопился натереть десны или забить щепоточку в трубку, а потом лежал на прохладном терракотовом полу, вглядываясь в изысканный изгиб купола. Вся церковь была покрыта надписями. Их оставили здесь бунтовщики, триста лет назад, во время эпидемии холеры, не пожелавшие платить похоронный налог и запертые алчным помещиком в этой церкви умирать, – но прежде они успели покрыть все стены письмами к родным, стихами, призывами к вечному непокорству. На Самада эта история и в первый раз произвела впечатление, но поразила его по-настоящему лишь под действием морфина. Каждый нерв тела был возбужден, вся информация во Вселенной, все слова на стенах вышибали затычку и бежали по нему, как электричество по заземляющему проводу. Голова раскрывалась, как шезлонг. А он сидел в нем и смотрел на проносящийся мимо него мир. В тот вечер Самад немного переборщил и потому чувствовал себя особенно просветленным. Ему казалось, что его язык намазан маслом, а мир представлялся в виде гладкого мраморного яйца. Погибшие бунтовщики стали ему родными, стали братьями Панде – все мятежники были сегодня Самаду братьями, – и ему хотелось поговорить с ними, узнать их мнение об этом мире. Хватило ли им его? Хватило ли его, когда пришла смерть? Довольно ли им тысячи оставшихся после них слов?

– Скажу тебе к слову, – сказал Арчи, заглянув в глаза Самада и увидев там отражение купола. – Оставайся у меня всего пара часов, я бы не стал раскрашивать потолок.

– Скажи, – поинтересовался Самад, недовольный тем, что нарушили его приятное раздумье, – какой поступок ты бы совершил в последние часы перед смертью? Доказал бы теорему Ферма? Постиг учение Аристотеля?

– Что? Кого? Не… Я бы, знаешь… занялся любовью – с дамой, – сказал Арчи, застеснявшись собственной неискушенности. – В последний раз.

Самад захохотал.

– Скорее уж в первый.

– Ладно тебе, я серьезно.

– Хорошо. А если бы «дам» поблизости не оказалось?

– Ну всегда ведь можно, – и Арчи покраснел, как почтовый ящик, тоже решив по-своему укрепить их дружбу, – погонять колбаску, как говорят в американской армии!

– Погонять колбаску… – презрительно протянул Самад, – и это все, так? Единственное, чего тебе хочется перед тем, как соскочить с земного круга, – «погонять колбаску». Достичь оргазма.

Арчи, в чьем родном Брайтоне никто никогда, ни разу, не произносил таких слов, как «оргазм», затрясся от смущенного ржания.

– Кто тебя насмешил? Что тут смешного? – спросил Самад, рассеянно закуривая, несмотря на жару, сигарету и блуждая пропитанными морфином мыслями где-то далеко.

– Ничего, – запинаясь, начал Арчи, – ничего.

– Джонс, неужели в тебе этого нет? Неужели в тебе нет… – лежа на пороге, ногами наружу, Самад протягивал руки к потолку, – …порыва? Они не гоняли колбаски – размазывая белое вещество, – они стремились кое к чему более значимому.

– Если честно, то разницы я не вижу, – сказал Арчи. – Умер – значит, умер.

– Да нет, Арчибальд, нет, – с тоской прошептал Самад. – Ты не веришь. Нужно жить, всецело сознавая, что твои поступки не пройдут бесследно. Мы – следствие их, Арчибальд. – Он указал на стены. – Они это знали. И мой прадед знал. А когда-нибудь узнают и наши дети.

– Наши дети! – фыркнул, развеселившись, Арчи. Перспектива обзаведения потомством казалась весьма отдаленной.

– Наши дети родятся из наших поступков. Их судьбы зависят от наших дел. О, поступки не проходят бесследно. Это просто вопрос того, что ты будешь делать, мой друг, когда осыплются крошки. Когда запоет толстая леди. Когда рухнут стены, потемнеет небо и загудит земля. В тот самый момент за нас скажут наши поступки. И не важно, кто будет смотреть тогда на тебя – Аллах, Иисус, Будда или вовсе никто. В холод можно видеть свое дыхание, в жаркий день нет. Но в любом случае человек дышит.

– А знаешь, – сказал, помолчав, Арчи, – когда я отбывал из Филикстоу, мне показали новую дрель, она складывается пополам, и на нее можно насадить разные штуки – гаечный ключ, молоток, даже открывалку. Очень, думаю, удобно в походных условиях. Доложу тебе, мне чертовски такую хочется.

Какое-то время Самад вглядывался в Арчи, затем покачал головой.

– Давай войдем. Болгарская кухня переворачивает желудок. Мне нужно вздремнуть.

– Ты чего-то бледный, – заметил Арчи, помогая ему встать.

– За грехи, Джонс, это за мои грехи, и я еще грешнее, чем сам грех, – хихикнул себе под нос Самад.

– Что ты сказал?

Арчи почти тащил его на себе.

– Я съел нечто такое, – перешел Самад на чеканный английский акцент, – что со мною не согласуется.

Арчи было отлично известно, что Самад ворует из кабинетов морфий, но, похоже, Самад от него таился, поэтому, сгружая его на матрас, он сказал только:

– Давай мы тебя уложим.

– Когда все закончится, мы встретимся в Англии, хорошо? – выдохнул Самад в матрас.

– Да. – Арчи представил, как они станут прогуливаться по брайтонскому пирсу.

– Потому что ты англичанин, каких мало, сапер Джонс. Я считаю тебя своим другом.

Не будучи уверенным, считает ли он Самада своим другом, Арчи все же счел необходимым ответить на такие сантименты мягкой улыбкой.

– Году в 1975-м мы с женой пригласим тебя пообедать. Мы превратимся в толстопузых богачей, восседающих на горе денег. Однажды мы встретимся.

Опасаясь нового подвоха от заморской еды, Арчи вяло улыбнулся.

– Мы будем дружить всю нашу жизнь!

Уложив Самада, Арчи ворочался на своем матрасе, удобнее устраиваясь на ночь.

– Спокойной ночи, друг, – совершенно счастливым голосом сказал Самад.

* * *

Наутро в городок приехал цирк. Разбуженный криками и улюлюканьем, Самад впрыгнул в форму и здоровой рукой подхватил карабин. Оказавшись на залитом солнцем крыльце, он увидел русских солдат в защитного цвета гимнастерках: одни играли в чехарду, другие выстрелами сшибали с головы одного из солдат консервные банки или метали ножи в насаженные на палки картофелины, на каждой из которых красовались черные усики. Подкошенный внезапной догадкой, Самад опустился на ступени и, со вздохом сложив руки на коленях, стал наблюдать за происходящим. Мгновение спустя на крыльцо, размахивая карабином, вылетел Арчи в полуспущенных штанах и, увидев врага, с перепугу выстрелил в воздух. Цирковое представление продолжалось как ни в чем не бывало. Самад, устало потянув Арчи за брюки, жестом поманил его сесть.

– Что тут происходит? – Арчи требовательно смотрел на него водянистыми от сна глазами.

– Ничего. Абсолютно ничего не происходит. На самом деле все уже прошло.

– Но эти люди, наверное….

– Взгляни на картофелины, Джонс.

Арчи уставился на него диким взором.

– При чем здесь картошка?

– Это картофелины-гитлеры. Овощи-диктаторы. Экс-диктаторы. – Он снял одну из них с палки. – Видишь эти усики? Она окончена, Джонс. Кто-то окончил ее за нас.

Арчи глядел на картофелину в его руке.

– Словно автобус, Джонс. Мы пропустили эту чертову войну.

Арчи высмотрел в гуще картофельного сражения долговязого русского парня и крикнул ему:

– По-английски понимаешь? Давно она закончилась?

– Война? – недоверчиво рассмеялся тот. – Две недели назад, товарищ! Хочешь еще повоевать, поезжай в Японию!

– Словно автобус, – повторил, качая головой, Самад. В нем закипала бешеная ярость, гнев перехватывал горло. Война была его шансом. Он хотел приехать домой, покрытый славой, а затем триумфатором вернуться в Дели. Когда еще появится новая возможность? Такой войны больше не будет, это факт. Тем временем солдат, разговаривавший с Арчи, подошел ближе. Он был одет в русскую летнюю форму: тонкую гимнастерку со стоячим воротником и мягкую бесформенную пилотку; на широкой талии крепко сидел пояс, пряжка, поймав солнечный луч, запустила зайчиком в глаз Арчи. Когда зрение вернулось, Арчи принялся рассматривать широкое открытое лицо, левый глаз с легкой косинкой и копну песочных, торчащих во всех стороны волос. Весь он казался радостным порождением яркого утра, а его беглый, с американским акцентом, английский хлестал в уши, как прибой.

– Война закончилась две недели назад, а вы не знаете?

– У нас радио… не… – только и сумел выдавить Арчи.

Солдат растянулся в улыбке и энергично потряс им руки.

– Добро пожаловать в мирную жизнь, джентльмены! А мы считали, что это у нас информация хромает! – И он снова раскатисто захохотал. Затем поинтересовался у Самада: – А где остальные?

– Остальных нет, товарищ. Остальные из нашего танка погибли, а о дивизионе никаких вестей.

– Так вы здесь были не по заданию?

– Э-э… нет. – Арчи вдруг смутился.

– Какая разница, товарищ, – сказал Самад, чувствуя, как сводит желудок. – Война окончена, поэтому здесь у нас никакого задания быть теперь не может. – Он пожал русскому руку здоровой рукой и хмуро улыбнулся. – Пойду я внутрь, – щурясь, произнес он. – А то шары режет. Приятно было познакомиться.

– Да, очень, – ответил русский, провожая его взглядом, пока он не скрылся в глубине церкви. Потом повернулся к Арчи:

– Странный парень.

– Хмм, – отозвался Арчи. – А вы здесь чего? – Он взял предложенную русским самокрутку. Выяснилось, что этот солдат и семеро его товарищей направлялись в Польшу, чтобы освобождать трудовые лагеря, о которых люди изредка украдкой друг другу рассказывали. А здесь, на западе Токая, они задержались, чтобы поймать себе нациста.

– Но тут никого нет, приятель, – вежливо возразил Арчи. – Только я, да этот индиец, да деревенские – сплошь старики и дети. Другие – кто пал, кто сбежал.

– Кто пал, кто сбежал… кто пал, кто сбежал, – повторил, в высшей степени впечатлившись, русский, вертя в пальцах спичку. – Хорошо сказано… забавно. Да нет, понимаешь, мы бы тоже так думали, но у нас есть надежные данные – от вашей же разведки, – что в том доме в данный момент скрывается один старший офицер. Вон там, – он показал на дом на горизонте.

– Доктор? Деревенские пацаны нам о нем говорили. Он, должно быть, обделается со страху, когда узнает, что вы все за ним пожаловали, – изобразил Арчи что-то вроде комплимента, – но они сказали, что это просто больной малый, доктор Болен, – так они его называют. Ой, так он, выходит, не англичанин? Предатель или что-то в этом роде?

– Что? А, нет. Нет, нет, нет, нет. Это доктор Марк-Пьер Перре. Молодой француз. Талант. Очень одаренный человек. С самого начала войны занимался научными разработками для нацистов. Работал над программой стерилизации, потом занялся разработкой способов легкого уничтожения людей. Немецкие делишки. Очень фашистам был предан.

– Вот те на, – протянул толком ничего не понявший Арчи. – И что вы с ним?

– Поймаем и повезем в Польшу, а там сдадим властям.

– Властям. – Арчи был по-прежнему под впечатлением, но слушал уже рассеянно. – Вот те на.

Арчи никогда не мог долго на чем-то концентрироваться, а тут еще сбивала с толку странная привычка этого приветливого русского здоровяка смотреть сразу в двух направлениях.

– И поскольку данные поступили от вашей разведки, а вы здесь самый старший офицер, капитан… капитан…

Стеклянный глаз. У него стеклянный глаз с атрофированным мускулом.

– Боюсь, я не знаю вашего имени и звания, – сказал русский, одним глазом глядя на Арчи, а другим, как плющом, обвивая дверь в церковь.

– Как? Мое? Джонс, – ответил Арчи, пытаясь уследить за его взглядом: дерево, картофелина, Арчи, картофелина.

– Так вот, капитан Джонс, окажите нам честь возглавить экспедицию на холм.

– Как это капитан? Вот те на, нет, вы все поняли задом наперед. – Чтобы не видеть этого магнитом притягивающего глаза, Арчи опустил глаза и увидел, как блестят на нем пуговицы мундира Дикинсон-Смита. – Какой я, к черту…

– Мы с лейтенантом будем польщены, – раздался позади них голос. – Давненько не были в деле. Самое время окунуться, так сказать, в гущу событий.

Бесшумно, словно тень, на пороге вырос Самад в другом мундире Дикинсон-Смита; за губу случайно, словно замудренное предложение, зацепилась сигарета. Он вообще был красив, а блестящие офицерские пуговицы лишний раз это подчеркивали; в контрастном свете дня, в обрамлении дверной рамы его фигура проступала пугающе-величественно.

– Мой друг хотел сказать, – произнес Самад нараспев в очаровательной англо-индийской манере, – что он, к черту, не капитан. Капитан, к черту, я. Капитан Самад Икбал.

– Товарищ Николай – Ник – Песоцкий.

Они сердечно рассмеялись и пожали друг другу руки. Самад закурил.

– Это мой лейтенант. Арчибальд Джонс. Должен извиниться за свое прежнее странное поведение; здешняя пища мне не по нутру. Итак, выдвигаемся ночью, когда стемнеет? Верно, лейтенант? – Он повернул голову и выразительно взглянул на Арчи.

– Да, – выдавил тот.

– Кстати, товарищ, – спросил Самад, чиркая спичкой о стену и прикуривая, – надеюсь, мой вопрос вас не обидит, – это у вас стеклянный глаз? От настоящего не отличить.

– Да! Я приобрел его в Ленинграде. Свой я в Берлине потерял. Неправдоподобное сходство, как по-вашему?

Радушный русский вытащил стекляшку из глазницы и протянул ладонь со скользкой жемчужиной Самаду и Арчи. В начале войны, подумал Арчи, парни толпились над засаленным фотоснимком ног Бетти Грэйбл. А сейчас война закончилась, и они сгрудились вокруг глаза какого-то разнесчастного ублюдка. Вот те на.

Покачавшись на ладони, глаз вскоре успокоился в тихой гавани посередине длинной, грязной линии жизни. И уставился немигающим взглядом на лейтенанта Арчи и капитана Самада.

* * *

В тот вечер лейтенант Джонс впервые узнал вкус настоящей войны. Арчи, восемь русских солдат, владелец корчмы Гозан и Гозанов племянник, возглавляемые Самадом, ехали на двух джипах брать в плен нациста на холме. Русские упились самбукой так, что не могли вспомнить гимн своей страны, Гозан выставлял на торги жареных цыплят – кто больше даст, а Самад, вознесенный к небесам белым порошком, стоял в первом джипе, деля руками ночь на части и куски, и выкрикивал своему отряду команды, которые тот не мог слышать, потому что был слишком пьян, а сам Самад не понимал, потому что был слишком далеко отсюда.

Арчи – молчаливый, трезвый, напуганный – ехал на заднем сиденье второго джипа и восхищался другом. Арчи никогда не видел героя: когда ему сравнялось пять, отец вышел за пресловутой пачкой сигарет и не удосужился вернуться, а поскольку мальчик никогда не отличался тягой к чтению, его путь не завалила бесчисленная макулатура для подростков с идиотскими героями – никаких головорезов, одноглазых пиратов и бесшабашных пройдох Арчи в помине не знал. Но вид Самада, стоящего там в мундире с офицерскими пуговицами, сверкающими в лунном свете, словно брошенные в колодец монетки-желания, апперкотом в челюсть сбил семнадцатилетнего Арчи с ног: такому человеку был по силам любой жизненный путь. Это был лунатик в бреду, стоящий на танке, друг, герой – подобного Арчи от него не ожидал. Однако когда позади осталось три четверти пути, дорога, то есть в данном случае танковая колея, неожиданно оборвалась, танк резко затормозил, и бравый капитан кувырком полетел через него.

– Здесь давно-давно никто не ездил, – философски сказал Гозанов племянник, обгладывая куриную косточку. – Этот? – Он посмотрел на Самада (тот как раз приземлился рядом) и ткнул пальцем в свой джип. – Не пройдет.

Тогда Самад собрал вокруг себя почти влежку пьяный отряд и стал взбираться пешком на гору, где его ждала война, о которой он однажды расскажет внукам, как когда-то рассказывали ему о подвигах его прадеда. Продвижению мешали огромные глыбы земли, вывороченные некогда из холма бомбами и изувечившие проезжую дорогу. Со всех сторон бессильно и томно вздымались вверх корни деревьев, которые приходилось раздвигать штыками.

– Как в аду! – фырнул Гозанов племянник, споткнувшись о спутанные корни. – Все как в аду!

– Извините его. Он молод, поэтому так сильно все чувствует. Но это правда. Это не – как это сказать – не наш спор, лейтенант Джонс, – сказал Гозан, за пару сапог не заметивший их внезапного повышения в звании. – Зачем нам все это? – Он смахнул слезу, навернувшуюся от алкоголя и чувств. – Что нам тут? Мы мирные люди. Мы не хотим участвовать в войне! Этот холм – какой он был красивый! Цветы, птички пели, понимаете? Мы живем на востоке. Что нам до сражений на западе?

Арчи интуитивно повернулся к Самаду послушать очередную речь, но не успел Гозан договорить, как тот ринулся вперед, расталкивая невменяемых русских солдат, молотящих по веткам штыками. Он бежал так стремительно, что вскоре скрылся за слепым поворотом и исчез в утробе ночи. Несколько минут Арчи лихорадочно соображал, затем, вырвавшись из мертвой хватки Гозанова племянника (которому только-только начал втирать байку о кубинской проститутке, встреченной им в Амстердаме), припустил туда, где в последний раз мелькнула серебряная пуговица и где дорога снова пускалась выделывать немыслимые кренделя.

– Капитан Ик-Балл! Капитан Ик-Балл, подождите! – звал он на бегу, размахивая фонариком, который только и делал, что населял чащобу окрест причудливейшими атропоморфными существами: то мужчина покажется, то коленопреклоненная женщина, то три собаки, воющие на луну. Какое-то время он безуспешно тыкался в темноте.

– Включите свой фонарик! Капитан Ик-Балл! Капитан Ик-Балл!

Тишина.

– Капитан Ик-Балл!

– Почему ты меня так называешь, – произнес голос близко, с правой стороны, – тебе известно, что я не капитан.

– Ик-Балл? – спросил Арчи и сразу же наткнулся на него лучом фонарика: Самад сидел на валуне, обхватив голову руками.

– Почему – ведь не совсем ты круглый идиот. Ты знаешь, я полагаю, тебе известно, что на самом деле я рядовой армии Ее Величества.

– Ну да. Но мы ж договорились, ты чего? Для прикрытия и все такое.

– Для прикрытия? Мальчик. – Самад зловеще, как показалось, Арчи хихикнул и поднял на него глаза, налитые кровью и слезами. – Как, по-твоему? Сваляли мы дурака?

– Нет, я… что с тобой, Сэм? На тебе лица нет.

Самад, в общем-то, об этом догадывался. Ранее вечером он насыпал на внутреннюю сторону век по крошке белого вещества. Морфий сделал его мозг острым, как лезвие ножа, и вскрыл его. Пока длилось действие наркотика, ощущения были яркими, роскошными, но полет мысли окончился в бассейне с алкоголем, посадив Самада в злосчастное корыто. Он видел в зеркале свое отражение в тот вечер – мерзкая рожа. Он понял вдруг, где находится – на прощальной вечеринке по случаю кончины Европы, – и затосковал по Востоку. Посмотрел на свою бесполезную руку с пятью бесполезными довесками, на загоревшую до шоколадно-коричневого оттенка кожу; заглянул в мозг, набитый тупейшими разговорами и скучными стимуляторами смерти, – и затосковал по человеку, каким он когда-то был: эрудированному, красивому, светлокожему Самаду Миа, которому мать нанимала лучших учителей, заботливо берегла от солнца и дважды в день натирала льняным маслом.

– Сэм! Сэм! Ты неважно выглядишь. Прошу тебя, они через минуту уже придут… Сэм!

Ненависть к себе обычно переносится на первого встречного. Но особенно досадно Самаду было увидеть в тот момент Арчи, глядящего на него с нежным участием, со смесью страха и раздражения, проступивших на обычно бесформенном, неспособным к выражению чувств лице.

– Не называй меня Сэмом! – рявкнул он так, что Арчи не узнал его голоса. – Я тебе не твои английские дружки-приятели. Меня зовут Самад Миа Икбал. Не Сэм. Не Сэмми. И не – Аллах сохрани! – Самуил. Мое имя Самад. Арчи повесил голову.

– Ну ладно, – сказал Самад, внезапно подобрев и решив не устраивать душещипательных сцен, – я рад, что ты здесь, потому что я хотел тебе сказать, я не достоин этого мундира, лейтенант Джонс. У меня, как ты сам заметил, даже лица нет. Я совершенно не достоин этого мундира.

Он было вскочил, но тут же снова плюхнулся обратно на валун.

– Вставай, – сквозь зубы прошипел Арчи. – Вставай. Да что такое с тобой?

– Правда, я совершенно не гожусь для этого мундира. Но я тут подумал, – сказал Самад, здоровой рукой берясь за карабин.

– Убери эту штуку.

– И понял, что я в полнейшей заднице, лейтенант Джонс. У меня нет будущего. Понимаю, для тебя это, возможно, окажется сюрпризом – боюсь, моя верхняя губа немного дрожит, – но факт остается фактом. Я вижу только…

– Убери это.

– Черноту. Я калека, Джонс. – Он стоял, раскачиваясь из стороны в сторону, а пистолет в руке отплясывал веселый танец. – И вера моя увечная, ты это понимаешь? Я ни на что не гожусь, даже Аллаху, милостивому и милосердному. Что мне делать, когда война закончится, а она уже закончилась, – что мне делать? Вернуться в Бенгалию? В Дели? Кому там нужен этакий англичанин? Или в Англию? А там кому нужен этакий индус? Нам обещали свободу в обмен на нас, на людей. Но это дьявольская сделка. Что же делать? Остаться здесь? Податься куда-нибудь еще? В какой лаборатории нужен однорукий? На что я годен?

– Послушай, Сэм… не корчи из себя дурака.

– Вот как? Так вот как оно бывает, друг? – Самад встал, но споткнулся о камень и повалился на Арчи. – Однажды я произвел тебя из рядового Засранца в лейтенанты британской армии – и вот твоя благодарность? Где ты в час моего отчаяния? Гозан! – закричал он толстяку корчмарю, который, обливаясь потом, взбирался по ухабам почти за самой их спиной. – Гозан – мой друг мусульманин – во имя Аллаха, это правда?

– Заткнись, – взвился Арчи. – Хочешь, чтобы все тебя услышали? Опусти его вниз.

Карабин Самада выстрелил в темноту и лег на плечи Арчи, стиснув их головы тягостным общим объятием.

– Кому я нужен, Джонс? Нажми я сейчас курок, что после меня останется? Индус, перебежчик на сторону англичан, с вязанкой хвороста вместо руки и без медалей, которые можно было бы отправить родным вместе с телом. – Он наконец отпустил Арчи, но тут же вцепился в свой воротник.

– Ради бога, лучше эти, – бросил ему Арчи воротнички, достав из-за лацкана три штуки. – У меня есть про запас.

– Да ерунда все это! Ты понимаешь, что мы дезертиры? Фактически дезертиры? Отойди на минутку, мой друг, и посмотри на нас. Наш капитан убит. Мы в его форме командуем офицерами, людьми высшего, чем мы, звания, и каким образом? Обманом. Конечно, мы дезертиры.

– Война закончилась! И потом, мы же пытались связаться с остальными.

– Неужели? Арчи, друг мой, неужели? Действительно? Или же мы все-таки мозолили задницы, как дезертиры, да отсиживались в церкви, в то время как мир прямо над нашим ухом разваливался на куски и люди гибли на полях сражений?

Арчи попытался отнять у него карабин, завязалась драка, Самад лягался с нешуточной силой. Из-за угла, шатаясь, выворачивала остальная шантрапа, огромная, серая в полумраке, масса, и горланила песню «Лидочка-наколочка».

– Да умерь ты свою глотку. Успокойся, – отпустил он Самада.

– Мы самозванцы, ряженые в чужом платье. Разве мы выполнили свой долг, Арчибальд? А? По всей совести? Это я тебя втянул, прости, Арчибальд. На самом деле это была моя судьба. Давным-давно предначертанная.

Эх, Лидочка-наколочка, ну, дай же поглядеть!

Самад рассеянно вставил пистолет в рот и взвел курок.

– Ик-Балл, послушай меня, – сказал Арчи. – Когда мы ехали в танке с капитаном, Роем и остальными.

Как выставка, в наколочках, согласная всегда,

– Ты всегда говорил о том, что надо быть героями и все такое – вроде твоего двоюродного деда, как там его зовут.

Наполеон на заднице, а на груди звезда,

Самад вынул карабин изо рта.

– Панде, – сказал он. – Прапрадед, – и засунул дуло обратно.

– А теперь – прямо здесь – тебе светит шанс. Ты не хотел упустить автобус, вот мы и не упустим, если все правильно сделаем. Хорош уже дурить.

Плывет по жизни Лидия, как лодка по воде,

И синяя колышется волна на животе.

– Товарищ! Ради бога.

Незаметно подрысивший дружелюбный русский в ужасе уставился на Самада, обсасывающего ствол карабина, как леденец.

– Чищу, – заметно дрожа, буркнул Самад и достал карабин изо рта.

– Так принято, – объяснил Арчи, – у них в Бенгалии.

Войны, ожидаемой дюжиной мужчин, войны, которую Самад хотел, как сувенир молодости, засолить в банку для внуков, в большом старом доме на холме не оказалось. В полной мере соответствующий своему прозвищу, доктор Болен сидел в кресле перед горящим камином. Болен. Закутан в плед. Бледен. Чрезвычайно худ. Одет не в форму, а белую рубашку-апаш и темные брюки. Лет двадцати пяти, не больше. Когда они ввалились с винтовками наизготове, он не вздрогнул и не отказал протеста. Как будто бы они негалантно, без приглашения, ввалились с оружием на уютную французскую ферму и плюхнулись за стол. Все помещение освещалось газовыми лампами в крошечных женственных оправах, танцующие на стене отблески высвечивали восемь полотен, изображающих единую картину какого-то болгарского местечка. На пятой из них в рыжеватом пятнышке на горизонте Самад узнал свою церковь. Картины были с равными промежутками расставлены по всей комнате, образуя панораму. Девятое полотно – современная пастораль – стояло без рамы на мольберте немного ближе к огню, на нем еще не высохли краски. На художника смотрело двенадцать ружей. И когда доктор-художник обернулся, по его лицу катились кровавые слезы.

Самад выступил вперед. Он только что держал во рту оружие, и это придавало ему смелости. Он употребил лошадиную дозу морфия, провалился в морфиновую пропасть – и выжил. Сильнее всего, думал Самад, приближаясь к доктору, человек бывает по ту сторону отчаяния.

– Вы доктор Перрет? – От его англизированного произношения француз поморщился, и по его щекам заструились новые красные слезы. Самад не сводил с него пистолета.

– Да, я это он.

– Что это? Что с вашими глазами? – просил Самад.

– Диабетическая ретинопатия, мсье.

– Что? – Самад не собирался тратить момент своей славы на негероические медицинские прения.

– Это значит, что когда я не получаю инсулин, я источаю кровь, мой друг. Через глаза. Это нисколько не мешает, – он обвел рукой картины, – моему увлечению. Их должно было быть десять. Вид на 180 градусов. Но, кажется, вы пришли мне помешать. – Вздохнув, он поднялся. – Итак, вы хотите меня убить, мой друг?

– Я вам не друг.

– Я об этом и не говорю. Вы намерены меня убить? Простите, но я вынужден заметить, что вы еще малы и муху раздавить. – Он оглядел его форму. – Mon Dieu, вы слишком молоды, чтобы так преуспеть в жизни, капитан. – Самад краем глаза перехватил испуганный взгляд Арчи и поежился. Затем, незаметно расставив ноги пошире, выпрямил спину.

– Простите, если я кажусь вам назойливым, но… вы все же намерены меня убить?

Самад твердой рукой направлял на него дуло. Он мог его убить, убить совершенно хладнокровно. Не прибегая к покрову темноты или попущениям военного времени. Он мог его убить, и оба это знали. Увидев выражение индийских глаз, русский бросился вперед.

– Извините, капитан.

Самад по-прежнему молча смотрел на доктора, и русскому пришлось стать между ними.

– Мы не собираемся этого делать, – обратился он к доктору Болену. – У нас есть приказ доставить вас в Польшу.

– А там меня убьют?

– Это будут решать соответствующие власти.

Доктор наклонил голову вбок и прищурился.

– Именно это… именно это человек и хочет услышать. Забавно, но человеку очень необходимо это услышать. Всего лишь простая вежливость напоследок. Все равно, умрет он или его пощадят.

– Это будут решать соответствующие власти, – повторил русский.

Самад зашел за спину доктора и, приставив дуло к его затылку, сказал:

– Идите.

– Решат соответствующие власти… Какое цивилизованное у нас мирное время, – заметил доктор Болен, под дулами двенадцати винтовок выходя из дома.

* * *

Некоторое время спустя отряд оставил закованного в наручники доктора Болена в джипе у подножия холма и перемесился в корчму.

– Вы играете в покер? – спросил, войдя внутрь, у Самада и Арчи радостный Николай.

– Я играю во что угодно, – ответил Арчи.

– Лучше поставить вопрос так, – Самад криво улыбнулся и сел за стол, – хорошо ли я играю?

– И как, хорошо, капитан Икбал?

– Мастерски, – сказал Самад, беря свои карты и раскрывая их одной рукой.

– Что ж, – Николай подлил всем самбуки, – раз наш друг Икбал так уверен в себе, начнем по маленькой. Скажем, с сигарет, а там посмотрим, к чему нас это приведет.

Сигареты привели их к медалям, которые сменились винтовками, затем радиоприемниками, под конец дело дошло до джипов. К полуночи Самад выиграл три джипа, семь винтовок, четырнадцать медалей, кусок земли вокруг дома Гозановой сестры и расписку на четырех лошадей, трех цыплят и утку.

– Мой друг, – теплая доброжелательность Николая Песоцкого сменилась серьезной озабоченностью. – Вы должны дать нам возможность отыграться. Мы не можем смириться с таким положением дел.

– Отдайте мне доктора, – сказал Самад, избегая глаз пьяного Арчибальда Джонса, сидящего с раскрытым ртом в кресле напротив. – В обмен на весь мой выигрыш.

– Господи, но зачем? – откинулся на спинку кресла пораженный Николай. – Какая с него польза…

– У меня свои причины. Я его увезу сам, без сопровождения, и мы замнем этот инцидент.

Николай Песоцкий посмотрел на свои руки, на сидящих за столом и снова на руки. Потом достал из кармана и передал Самаду ключи.

Заведя машину, в которой спал, уронив голову на приборную доску, доктор Болен, Самад и Арчи двинулись во тьму.

В тридцати милях от деревни доктор проснулся от приглушенного спора относительно его ближайшей судьбы.

– Но почему? – шипел Арчи.

– Потому что, с моей точки зрения, собственно проблема состоит в том, что мы должны наконец пролить чужую кровь, понимаешь? В качестве расплаты. Ты что, не понимаешь, Джонс? На этой войне мы, ты и я, валяли дурака. Нам не довелось сражаться, а теперь уже поздно – и это чудовищно. Но зато есть он, и это наш шанс. Позволь спросить: ради чего была эта война?

– Хватит ерунду молоть, – вместо ответа взревел Арчи.

– Чтобы в будущем мы могли быть свободными. Вечный вопрос: в каком мире будут расти твои дети? А мы ровным счетом ничего не сделали. Мы на нравственном распутье.

– Слушай, я не знаю, о чем ты говоришь, и знать не хочу, – перебил Арчи. – Мы выгрузим этого, – он кивнул на находящегося в полубессознательном состоянии Болена, – в первом попавшемся сарае и разойдемся каждый по своей дороге, вот единственное распутье, которое меня волнует.

– Я осознал, что поколения, – продолжал Самад, пока они миля за милей мчались по однообразной равнине, – говорят друг с другом, Джонс. Это не линия, жизнь вообще не линейна, – и не хиромантия – это круг, и они говорят с нами. Потому-то и нельзя прочитать судьбу; можно только ее изведать. – Морфий снова стал открывать ему знание: все знание вселенной, все надписи на стене стали ему фантастическим откровением.

– Джонс, знаешь, кто этот человек? – Самад за волосы притянул к себе доктора. – Мне русские сказали. Он ученый, как и я, но что у него за наука! Выбирать, кто должен родиться, а кто нет, – разводить людей, как тех цыплят, уничтожать, если показатели не по норме. Он хочет управлять, диктовать будущему. Вывести расу людей, расу железных людей, которые доживут до конца света. Но в лаборатории такого не сделать. Это должно и единственно возможно сделать верой! Лишь Аллах нас спасет! Я не религиозен, мне всегда недоставало на это сил, но я не идиот, чтобы отрицать истину!

– А не ты ли говорил, что это не ваш спор? Там, на холме, ты это сказал, – сбивчиво тараторил Арчи, довольный, что ему удалось подловить Самада. – Так-так-так… что бы этот малый ни делал, что угодно, ты сказал, что это наши проблемы, проблемы Запада, вот что ты сказал.

Из водянистых глаз доктора Болена, которого Самад по-прежнему держал за волосы, теперь текли кровавые реки, он что-то лопотал на своем языке.

– Осторожнее, ты его задушишь, – сказал Арчи.

– Пусть! – Выкрик Самада канул в безмолвную бездну. – Такие люди думают, что живые органы можно моделировать по своему усмотрению. Они молятся науке о теле, но не Тому, Кто нам его дал! Нацист. В наихудшем проявлении.

– Но ты сказал, – настаивал на своем Арчи, – что тебя это не касается. Это не твой спор. Если уж кто и должен тут предъявить счет этому сумасшедшему немчуре…

– Французу. Он француз.

– Пусть будет француз. Если уж кто и должен предъявить ему счет, то это буду я. Мы ведь сражались за судьбу Англии. Во имя Англии. Видишь ли, – копался в памяти Арчи, – демократия и воскресные обеды… прогулки и пэры, эль с сосисками – это все наше. Не ваше, нет.

– Именно, – сказал Самад.

– Что?

– Это должен сделать ты, Арчи.

– Да что ты говоришь.

– Джонс, судьба смотрит тебе в глаза, а ты гоняешь колбаску, – с издевкой произнес Самад, все еще не отпуская доктора.

– Полегче там. – Арчи пытался следить и за дорогой, и за Самадом, который запрокинул голову Болена так, что шея чудом не сломалась. – Слышь, я же не говорю, что он не заслуживает смерти.

– Так сделай это. Сделай.

– Но, черт, почему тебе это так важно? Знаешь, я еще никого не убивал – вот так вот, лицом к лицу. И нехорошо убивать в машине… Я не могу.

– Джонс, это просто вопрос того, что ты будешь делать, когда осыплются крошки. Именно это меня чрезвычайно интересует. Предлагаю сегодня давнишнюю веру применить на практике. Провести, если угодно эксперимент.

– Не понимаю, о чем ты.

– Хочу узнать, Джонс, что ты за человек. На что ты способен. Неужто ты трус, Джонс?

Джип резко затормозил.

– Какого черта!

– Ты ни за что не болеешь сердцем, Джонс, – продолжал Самад. – Ни за веру, ни за политику. Ни даже за свою страну. Как ваши смогли нас завоевать – для меня загадка. Ты же фикция!

– Чего?

– И идиот к тому же. Что ты скажешь своим детям, когда они спросят: кто ты, что ты из себя представляешь? Ты будешь знать ответ? Ты когда-нибудь его узнаешь?

– Если это так чертовски сложно, скажи, кто ты?

– Я мусульманин, человек, сын, правоверный. Я доживу до конца света.

– Ты алкаш и наркоман, ты сегодня под кайфом, верно?

– Я мусульманин, человек, сын, правоверный. Я доживу до конца света, – речитативом повторял Самад.

– И какого дьявола это значит? – закричал Арчи, схватив доктора Болена и притянув его залитое кровью лицо к себе так, что они почти соприкоснулись носами.

– Ты, – прорычал Арчи. – Пойдешь со мной.

– Я бы да, но, мсье… – протянул доктор скованные запястья.

Ржавым ключом Арчи отомкнул наручники, вытолкнул доктора Марка-Пьера Перре из машины и повел, упираясь дулом в основание его черепа, прочь с дороги в темноту.

– Ты хочешь убить меня, юноша? – спросил на ходу доктор Болен.

– Похоже на то, – сказал Арчи.

– Могу я молить о пощаде?

– Как хочешь, – ответил Арчи, подталкивая его вперед.

Пять минут спустя Самад услышал из машины выстрел и подскочил на месте. Прихлопнул мошку, кружащую вокруг руки в поисках места для очередного укуса. А когда поднял голову, увидел, что Арчи возвращается: весь в крови, сильно хромая, то появляясь и вспыхивая в свете фар, то теряясь и пропадая во тьме. В луче его белокурые волосы становились полупрозрачными, и было видно, что он очень юный; круглое, как луна, лицо казалось лицом большого ребенка, головой вперед входящего в жизнь.

Самад. 1984, 1857

«Испытание крикетом – за какую команду вы болеете?.. За ту, откуда вы приехали, или ту, где вы сейчас?»

Норман Теббит

Глава 6. Искушение Самада Икбала

Дети стали для Самада настоящей напастью. Да, он по доброй воле – какая только может быть у человека – родил двоих сыновей, но подобного он не ожидал. Его не предупреждали о том, что детьми нужно заниматься. Сорок с лишним лет он счастливо ехал по шоссе жизни и не ведал, что на каждой из рассыпанных вдоль дороги бензозаправок живет ясельный подкласс общества, ревущий горько слой жителей-крошек; он ничего о нем не знал и не имел к нему касательства. Внезапно в начале восьмидесятых его одолели дети: чужие дети, друзья его детей, а потом и друзья друзей его детей и наконец дети из детских передач по детскому телевидению. К 1984 году по меньшей мере тридцать процентов его социального и культурного окружения составляла детвора младше девяти – это и привело Самада к теперешнему его состоянию. Он сделался активистом.

Роль отца-активиста, по диковинному закону симметрии, в точности совпадает с ролью отца. Начинается все невинно. Случайно. Ты в приподнятом настроении заглянул на очередную весеннюю ярмарку, помог провести лотерею (как отказать хорошенькой рыжей учительнице музыки), выиграл бутылку виски (в школьных лотереях давно все отлажено) – и не успел оглянуться, как вовсю заседаешь на еженедельных собраниях родительского комитета, организуешь концерты, обсуждаешь планировку нового кабинета музыки, вносишь средства на реконструкцию фонтанов. Словом, ты увлечен и связан школьными делами. Рано или поздно ты уже не просто подвозишь детей к школьным воротам. Ты идешь в школу вместе с ними.

– Опусти руку.

– Не опущу.

– Опусти, пожалуйста.

– Отстань.

– Самад, хватит меня позорить. Опусти.

– У меня есть точка зрения. У каждого есть право иметь свою точку зрения. И право эту точку зрения высказывать.

– Да, но зачем высказывать ее все время?

В среду в начале июля 1984 года на собрании школьных активистов, сидя на задней парте, переругивались Самад и Алсана. Алсана изо всех сил пыталась удержать руку мужа.

– Отстань, женщина!

Вцепившись крошечными ручками в запястье мужа, Алсана пыталась сделать ему «крапивку».

– Самад Миа, как ты не поймешь, что я пытаюсь спасти тебя от себя самого?

Председательница Кейти Минивер, долговязая белокожая разведенка в узких джинсах, с буйными кудрями и торчащими зубами, в продолжение скрытной борьбы четы Икбалов всеми силами старалась не смотреть в глаза Самаду. Мысленно она проклинала миссис Хэнсон: из-за этой толстой дамы, сидевшей позади Самада и Алсаны и распространявшейся о личинках древоточца в школьном саду, настойчиво тянущуюся руку Самада не заметить было невозможно. В конце концов придется дать ему слово. Периодически кивая миссис Хэнсон, она скосила глаза влево, на записи секретаря заседания миссис Хилнани. Ей хотелось удостовериться, что дело не в ее предвзятости, несправедливости, недемократичности или, хуже того, расизме (для самопроверки она в свое время прочла эпохальную брошюру объединения «Радуга» под названием «Расовая слепота»), ведь расизм – штука социально обусловленная и настолько глубоко въевшаяся, что ее не всегда распознаешь. Однако нет. Она не помешалась. В этом ее убеждал любой наугад выхваченный отрывок:

13.0 Миссис Джанет Трот выступила с предложением установить на игровой площадке вторую шведскую стенку, чтобы все дети могли лазить по ней, не рискуя обрушить этот спортивный снаряд. Супруг миссис Трот, архитектор Гановер Трот, согласился бесплатно разработать шведскую стенку и проследить за ее установлением.

13.1 Возражений не было. Председатель предложила перейти к голосованию.

13.2 Мистер Икбал спросил, почему западная система образования ставит физическое развитие выше умственного и духовного.

13.3 Председатель поинтересовалась, какое это имеет отношение к обсуждаемому вопросу.

13.4 Мистер Икбал заявил, что голосование следует отложить до тех пор, пока он не предоставит документ, детально излагающий его точку зрения и подчеркивающий, что его сыновьям Маджиду и Миллату вполне достаточно стояния на голове – это упражнение и укрепляет мускулатуру, и стимулирует кровообращение в соматосенсорной коре головного мозга.

13.5 Миссис Вулф спросила, должна ли ее Сюзан тоже стоять на голове.

13.6 Мистер Икбал высказал предположение, что, учитывая школьные успехи Сюзан и ее проблемы с весом, стояние на голове принесло бы ей несомненную пользу.

– Да, мистер Икбал?

С силой отодрав от себя пальцы Алсаны, Самад зачем-то встал и, отыскав среди бумаг на планшете нужный листок, вынул его из зажима.

– Да-да. У меня есть заявление. Заявление.

Среди собравшихся активистов прошелестело что-то вроде вздоха; некоторое время люди ерзали, почесывались, перекладывали ногу на ногу, копались в сумках, поправляли на креслах пальто.

– Еще одно, мистер Икбал?

– Да, миссис Минивер.

– Но за сегодняшний вечер вы выступили уже с двенадцатью заявлениями; возможно, другие тоже…

– Это крайне важно и не терпит отлагательств, миссис Минивер. Итак, если только мне позволено…

– Миз[33] Минивер.

– Что, простите?

– Ничего… я миз Минивер. Вы весь вечер… я, ммм… я не миссис. Я миз. Миз.

Самад с недоумением посмотрел на Кейти Минивер, затем, словно ища ответа, перевел взгляд на свои бумаги и снова поднял глаза на атакуемую им председательницу.

– Извините. Так вы не замужем?

– Видите ли, я в разводе. Но оставила фамилию мужа.

– Ясно. Мои соболезнования, мисс Минивер. Итак, к делу…

– Прошу меня простить, – запустив пальцы в свои непокорные локоны, перебила его Кейти. – М-м-м, я и не мисс тоже. Еще раз меня простите. Я, видите ли, была замужем, поэтому…

Эллен Коркоран и Джанин Ланзерано, ее подруги по Женскому комитету, ободряюще улыбнулись. Эллен покачала головой: мол, держись (ты молодчина, все правильно делаешь), а Джанин артикулировала губами: «Давай-давай» – и украдкой показала оттопыренные большие пальцы.

– Мне неудо… Думаю, не стоит зацикливаться на семейном положении… я вовсе не хотела вас смутить, мистер Икбал. Просто мне было бы… если бы вы… говорили «миз».

– Миззз?

– Миз.

– Это некий лингвистический гибрид слов «миссис» и «мисс»? – с неподдельным интересом спросил Самад, не замечая, как дрожит нижняя губа Кейти Минивер. – Так говорят про женщину, которая либо потеряла супруга, либо не может найти себе нового мужа?

Алсана со стоном уронила голову на руки.

Самад что-то трижды подчеркнул в своих листках и снова обратился к родительскому комитету:

– Праздник урожая.

Ерзание, почесывание, перекладывание ног и пальто.

– Да, мистер Икбал, – произнесла Кейти Минивер. – Что такое с праздником урожая?

– Именно это я и хочу узнать. Что значит праздник урожая? Что за праздник такой? По какому поводу? И почему мои дети должны его отмечать?

Директриса миссис Оуэнз, элегантная светловолосая женщина с мягким выражением лица, наполовину скрытого «рваным» бобом, сделала Кейти знак, что берет этот вопрос на себя.

– Мистер Икбал, мы довольно подробно рассматривали проблему религиозных праздников на осеннем заседании. Вам, несомненно, известно, что в нашей школе проводится большое количество самых разных религиозных и светских мероприятий, в числе которых Рождество, Рамадан, китайский Новый год, Дивали[34], Йом Киппур, Ханука[35], день рождения Хайли Селассие[36] и дата смерти Мартина Лютера Кинга. Праздник урожая, мистер Икбал, также является данью широте религиозных взглядов, царящей в нашей школе.

– Ясно. Миссис Оуэнз, что, в школе Манор много язычников?

– Язычников… боюсь, я не по…

– Очень просто. Христианский календарь насчитывает тридцать семь религиозных праздников. Тридцать семь. У мусульман их девять. Всего только девять. Да и те теснит дикий наплыв христианских торжеств. Итак, мое предложение очень простое. Давайте вычеркнем у христиан все праздники языческого происхождения, тогда у детей получится в среднем… – Самад сверился с листком – …двадцать свободных дней, в которые можно будет отмечать, например, декабрьский Лейлят аль-кадр, январский Ид аль-фитр и апрельский Ид аль-адха[37]. И прежде всего, как мне кажется, нужно вычеркнуть эти урожайные дела.

– Боюсь, – сказала миссис Оуэнз, вооружившись своей приятной, но каменной улыбкой и подводя зрителей к кульминационному моменту, – не в моей скромной юрисдикции стереть христианские праздники с лица земли. Иначе бы я отказалась от Рождества – тогда мне не приходилось бы до изнеможения возиться с чулками для подарков.

В ответ на эту реплику по комнате прокатился смешок, но Самад и бровью не повел.

– Итак, вот что я думаю. Этот самый праздник урожая не является христианским праздником. Где в Библии сказано: Ибо должно тебе взять из буфета твоих родителей еду и принести на школьный праздник, а мать твоя пусть испечет тебе хлеб в форме рыбы? Это же сущее язычество! Где, скажите, говорится: Отнеси пачку замороженных рыбных палочек престарелой карге из Уэмбли?

Миссис Оуэнз, не привыкшая к такому сарказму (учителя ограничивались колкостями вроде: «Мы что, в хлеву живем? У вас дома, наверное, такой же свинарник!»), нахмурилась.

– И все-таки, мистер Икбал, не стоит упускать из виду благотворительный аспект этого праздника. Приносить еду пожилым людям похвально, пусть даже это и не сказано в Писании. Библия также умалчивает о том, что на Рождество нужно ставить на стол индейку, однако мало кто на этом основании станет осуждать данный обычай. Честно говоря, мистер Икбал, о таких вещах чаще думают с точки зрения общества, а не религии.

– Бог – вот общество человека! – воскликнул Самад.

– Да, ммм… что ж, давайте проголосуем.

Миссис Оуэнз встревоженно оглядела комнату: не поднял ли кто руки.

– Кто еще так считает?

Самад сжал руку Алсаны. Жена пнула его в лодыжку. Он надавил на большой палец ее ноги. Она ущипнула его за бок. Он заломил назад ее мизинец, и она через силу подняла правую руку, ухитрившись при этом локтем левой ловко двинуть ему между ног.

– Спасибо, миссис Икбал, – произнесла миссис Оуэнз, а Джанин и Эллен одарили Алсану жалостливыми, печальными улыбками, припасенными специально для порабощенных женщин Востока.

– Кто за то, чтобы вычеркнуть праздник урожая из списка школьных мероприятий…

– На основании его языческих корней.

– На основании определенных языческих… коннотаций. Поднимите руки.

Миссис Оуэнз оглядела класс. Поднялась, зазвенев многочисленными браслетами, рука Поппи Берт-Джонс, той самой хорошенькой рыжеволосой учительницы музыки. Вызывающе вскинули руки Маркус и Джойс Чалфены, постаревшие хиппи в псевдоиндийских нарядах. Тогда Самад выразительно посмотрел на Клару и Арчи, застенчиво пристроившихся у стены напротив, и над толпой медленно поднялись еще две руки.

– Кто против?

Взвились остальные тридцать шесть рук.

– Заявление отклонено.

– Солярный Совет ведьм и гоблинов школы Манор пришел бы в восторг от такого решения, – сказал Самад, усаживаясь на место.

Когда после собрания Самад вышел из туалета с неудобными маленькими писсуарами, к нему в коридоре подскочила рыжеволосая учительница музыки Поппи Берт-Джонс.

– Мистер Икбал!

– Да?

Она протянула бледную веснушчатую руку с длинными пальцами.

– Меня зовут Поппи Берт-Джонс. Я веду у Маджида и Миллата пение и оркестр.

Вместо недействующей правой руки, которую она норовила пожать, Самад подставил ей здоровую левую.

– Ой, простите!

– Ничего страшного. Она не болит. Просто не двигается.

– Хорошо. То есть хорошо, что она не болит.

Она обладала природным обаянием. Ей можно было дать лет двадцать восемь, от силы тридцать два. Стройная, хрупкая, с торчащими по-детски ребрами и висящей грудью с приподнятыми сосками, она стояла перед ним в белой блузке с вырезом, стареньких джинсах и серых теннисках. Буйные темно-рыжие волосы забраны в небрежный хвост. Вся в веснушках. Стоит и улыбается Самаду милейшей, немного глуповатой улыбкой.

– Вы хотите поговорить о близнецах? Что-то случилось?

– Нет-нет… у них все хорошо. У Маджида не всегда получается, но он так хорошо учится, что, думаю, ему не до флейты, зато Миллат – отличный саксофонист. Нет, я просто хотела вам сказать, что вы там были правы. – Она ткнула большим пальцем в воздух за плечом. – На собрании. Мне этот праздник урожая тоже кажется нелепым. Хочешь помочь старым людям – голосуй за другое правительство, а не носи им коробки с едой. – Она снова улыбнулась и поправила выбившуюся прядь.

– Чрезвычайно обидно, что многие другие с нами не согласны, – сказал Самад, который от этой второй улыбки потеплел и ощутил в своем безупречном пятидесятисемилетнем желудке легкое посасывание. – Похоже, мы сегодня в меньшинстве.

– За вас стояли Чалфены – очаровательные люди, интеллектуалы. – Она понизила голос, словно речь шла о каком-то экзотическом заболевании. – Он ученый, а она специалист по садоводству, но совершенно не зазнаются. Мы с ними поговорили, они считают, что вам нужно дальше отстаивать свою точку зрения. Я подумала, а что, если летом нам это еще раз обсудить, а в сентябре выдвинуть ваш проект на повторное голосование? Ближе к делу все продумаем, может, напечатаем брошюры и еще что-нибудь такое. Потому что я, знаете ли, очень интересуюсь индийской культурой. А праздники, о которых вы говорили, намного… ярче и в плане музыки, и в плане оформления. Будоражат воображение! – сказала в самом деле взбудораженная Поппи Берт-Джонс. – Это было бы очень хорошо – в смысле, для детей.

Самад не сомневался в том, что эта женщина не может испытывать к нему ни малейшего физического интереса. И все же он огляделся, нет ли поблизости Алсаны, все же нервно позвенел в кармане ключами от машины, все же ощутил, как от страха перед Богом сжалось сердце.

– На самом деле я не из Индии. – Самад произнес эту фразу, которую в Англии ему приходилось часто повторять, бесконечно дружелюбнее, чем обычно.

Поппи Берт-Джонс взглянула на него удивленно и разочарованно.

– Не из Индии?

– Нет. Я из Бангладеш.

– Бангладеш…

– Бывший Пакистан. А еще раньше Бенгал.

– А, понятно. То есть это одна и та же страна.

– Да, примерно в тех же границах.

Ненадолго повисло тягостное молчание, и Самад отчетливо понял, что хочет эту женщину больше, чем любую другую за последние десять лет. Вот такие дела. Желание не потрудилось осмотреться на местности, проверить, нет ли рядом соседей, – просто вышибло дверь и ворвалось в дом. Самада затошнило. Он сообразил, что на его лице, как в кривом зеркале, гипертрофированно отражается весь спектр чувств от вожделения до ужаса, пока он мысленно оценивает Поппи и все физические и метафизические последствия их знакомства. Лучше что-нибудь говорить, а то будет хуже.

– Э-э-э… Хорошая идея насчет повторного голосования, – сказал Самад против воли, потому что теперь разговором управляла не воля, а какое-то звериное чувство. – Если у вас найдется свободное время.

– Да, давайте это обсудим. Я позвоню вам через несколько недель. Мы могли бы встретиться после оркестра.

– Да… чудесно.

– Отлично! Значит, договорились. Знаете, у вас восхитительные сыновья, они очень необычные мальчики. Мы разговаривали с Чалфенами, и Маркус точно подметил: индийские дети – не в обиду вам будет сказано – обычно гораздо…

– Что?

– Спокойнее. Они прекрасно воспитаны, но слишком, я бы сказала, зажаты.

Самад представил, что было бы, услышь эти слова Алсана.

– А Маджид и Миллат вполне себе… раскованные.

Самад попытался улыбнуться.

– Маджид такой умный для своих девяти лет – это все признают. Да, он действительно выдающийся ребенок. Вам и правда есть чем гордиться. Он держит себя совсем как взрослый. Даже в одежде… никогда не видела, чтобы девятилетние так строго одевались.

У близнецов была возможность самим выбирать себе одежду, но если Миллат клянчил у Алсаны «Найк» с фирменной «галочкой», «Ош Кош Би Гош»[38] и немыслимые свитера, которые можно носить наизнанку, то Маджид в любую погоду ходил в сером пуловере, серой рубашке, черном галстуке, в начищенных черных туфлях и очках, купленных в магазине Национальной службы здоровья, и выглядел, словно карлик-библиотекарь. Алсана затаскивала его в отделы, где продавалась яркая детская одежда, и упрашивала: «Малыш, давай купим что-нибудь синее, ради Аммы, а? Синий так подходит к твоим глазам. Ради Аммы, Маджид. Неужели тебе не нравится синий? Ведь это цвет неба!»

«Нет, Амма. Небо не синее. Там белое излучение. Белый цвет содержит в себе все цвета радуги, и когда он проходит в небе сквозь мириады молекул, нам остаются видны только цвета с короткими волнами – синий, фиолетовый. На самом деле небо не синее. Оно только таким кажется. Это называется спектр Релея».

Странный ребенок с холодным умом.

– Вам есть чем гордиться, – повторила Поппи, улыбаясь до ушей. – Я бы на вашем месте очень гордилась.

– К сожалению… – Самад вздохнул, и мрачная дума о втором сыне на пару минут отвлекла его от эрекции, – Миллат ни на что не годится.

Поппи едва не обиделась.

– Что вы! Я совсем не имела в виду, что… я хотела сказать, он, возможно, и находится в каком-то смысле в тени Маджида, но он настоящая личность! Не такой… ученый, но все его просто обожают – к тому же он очень красивый мальчик. Еще бы… – Тут она подмигнула и похлопала Самада по плечу. – Гены-то хорошие.

«Хорошие гены»? Что она имеет в виду?

– Привет! – Подошедший сзади Арчи гулко хлопнул друга по спине.

– Привет! – Арчи пожал руку Поппи с той насмешливой аристократичностью, которой всегда вооружался при встрече с образованными людьми. – Арчи Джонс. Отец Айри, за грехи мои тяжкие.

– Поппи Берт-Джонс. Я веду у Айри…

– Музыку, я знаю. Только о вас и слышим. Айри немного расстраивается, что ее не поставили первой скрипкой… может, на будущий год, а? Итак! – говорил Арчи, переводя взгляд с Поппи на Самада, который стоял немного в стороне и как-то подозрительно выглядел, чертовски подозрительно, решил про себя Арчи. – Перед вами пресловутый Ик-Был! Переборщил ты сегодня на собрании, Самад. Верно я говорю?

– Ну не знаю, – проворковала Поппи. – Мне показалось, что мистер Икбал выступал замечательно. Многие его высказывания меня просто поразили. Вот бы мне столько всего знать! Но я, увы, как тот пони, который выучил один-единственный номер. Мистер Икбал, вы, случайно, не профессор?

– Нет-нет, – запротестовал Самад, злясь, что из-за Арчи соврать невозможно. – Я работаю в ресторане. – Сказать «я официант» у него язык не повернулся. – В юности я учился, но началась война и… – В конце предложения Самад поставил пожатие плечами и увидел с упавшим сердцем, как веснушчатое лицо Поппи Берт-Джонс вытягивается большим красным вопросительным знаком.

– Война? – спросила она так, будто он сказал «радио», «пианола» или «виктрола»[39]. – За Фолклендские острова?

– Нет, – отрубил Самад. – Вторая мировая.

– Ой, мистер Икбал, никогда бы не подумала. Вы, наверное, были совсем юным?

– Да, милочка, даже танки там были старше нас, – ухмыльнулся Арчи.

– Мистер Икбал, вот так сюрприз! Но, говорят, смуглая кожа не так быстро стареет, да?

– Разве? – И Самад попытался представить себе, как упругая розовая кожа Поппи станет морщиться и покрываться слоями отмерших клеток. – Думаю, человека молодят дети.

Поппи рассмеялась.

– И это, разумеется, тоже. Что ж! – Она раскраснелась и казалась одновременно робкой и уверенной в себе. – Тогда вы очень хорошо выглядите. Вас, наверное, часто сравнивают с Омаром Шарифом, мистер Икбал?

– Нет, нет, нет, нет, – возразил Самад, вспыхнув от удовольствия. – Единственное наше сходство – страсть к бриджу. Нет, нет… Я Самад, – прибавил он, – зовите меня Самад, пожалуйста.

– Придется звать его Самадом как-нибудь в другой раз, мисс, – встрял Арчи, упорно именовавший «мисс» всех учительниц без разбору. – Нам надо идти. Нас жены ждут. Ужин как-никак.

– Что ж, приятно было пообщаться, – сказала Поппи, снова потянувшись не к той руке и заливаясь краской, когда Самад подал ей левую.

– Мне тоже. До свидания.

– Живее, живее, – приговаривал Арчи, выталкивая Самада из школы и ведя его вниз по склону к воротам. – Боже правый, ладная она, однако, как псина у мясника. Фью-у-уть. Очень даже милая. А ты, мой дорогой, ну и заливал… О какой такой страсти к бриджу ты распространялся? Не один десяток лет тебя знаю и ни разу не видел, чтобы ты играл в бридж. Скорее уж в пятикарточный покер.

– Заткнись, Арчибальд.

– Нет-нет, что ни говори, ты не терялся. Хотя, Самад, это на тебя не похоже – после того, как ты пришел к Аллаху и все такое? – не похоже, что тебя могут одолеть плотские соблазны.

Самад стряхнул руку Арчи со своего плеча.

– Как ты непроходимо груб!

– Так ведь это не я только что…

Но Самад не слушал его, он прокручивал в уме две английских фразы, в которые очень хотел уверовать, – слова, выученные им за последние десять лет в Англии и призванные, как он надеялся, помочь ему от гнусного жжения в штанах:

Для чистых все чисто. Для чистых все чисто. Для чистых все чисто.

Точнее не скажешь. Точнее не скажешь. Точнее – не скажешь.

Но вернемся немного назад.

I. Для чистых все чисто

Секс, или, по крайней мере, желание секса преследовало Самада давно. Когда в него только-только начал проникать страх перед Аллахом, а это случилось приблизительно в 1976 году, сразу после женитьбы на Альсане – нетемпераментной женщине с крошечными ладонями и тонкими запястьями, он отправился к старому Алиму в мечеть на улице Кройдон, чтобы узнать, дозволяется ли мужчине… с помощью руки…

Старый ученый молча прервал осторожное жестикулирование Самада, протянув ему из стопки на столе брошюру, в которой твердо подчеркнул морщинистым пальцем пункт номер три.

Действия, аннулирующие Уразу:

А) Прием пищи и питья.

Б) Заниматься сексом.

В) Мастурбировать (istimna), то есть заниматься самоосквернением, завершающимся эякуляцией.

Г) Приписывать ложные поступки Всемогущему Аллаху, или его Пророку, или последователям Пророка.

Д) Попадание пыли в горло.

Е) Погружение всей головы в холодную воду.

Ж) Оставаться в Джанабате или Хаиде или Нифасе до молитв Адана за Фаджра.

З) Ставить клизму.

И) Рвота.

– Алим, – спросил потрясенный Самад, – а если не в пост?

Старик взглянул на него сурово.

– Ибн Умара[40] однажды спросили об этом, и, рассказывают, он ответил следующее: это есть не что иное, как трение мужского органа до тех пор, пока из него не потечет вода. Раздражение нерва.

Самад возрадовался сердцем, но Алим продолжил:

– Однако в другой раз он ответил так: запрещено человеку ласкать самого себя.

– Так что же, халал это или харам? Говорят ведь… – робко начал Самад, – «для чистых все чисто». Если человек крепок в вере своей, то это никому не причиняет зла и не является грехом…

Но Алим только рассмеялся.

– Известно, кто такое говорит. Аллах, сжалься над англиканцами![41] Самад, в тот момент, когда мужской орган поднимается, мужчина теряет две трети своего ума, – сказал он, покачав головой. – И треть своей веры. Хадис Пророка Мухаммеда – мир ему! – гласит: О Аллах, прибегаю к тебе от зла моих глаз, ушей, языка, сердца и половых органов».

– Но ведь несомненно… несомненно, что если человек чист, то…

– Где он, этот чистый человек! И где они, чистые деяния? Ох, Самад Миа… мой тебе совет: берегись своей правой руки.

Разумеется, Самад, будучи Самадом, проявил максимум западной практичности и, придя домой, задал работы своей здоровой левой руке, приговаривая: «Для чистых все чисто, для чистых все чисто», – пока, липкий, печальный, тягостный, не пришел оргазм. Это повторялось на протяжении пяти лет – тайком, тишком, в маленькой спальне под крышей, где он (чтобы не будить Алсану) спал в одиночестве, бесшумно возвращаясь из ресторана в три часа каждое божее утро; за свои результативные наяривания он, как бы там ни было, мучился совестью и страхом, что ни он сам, ни его поступки не являются чистыми, что он не очистится никогда, – а Аллах, похоже, посылал ему намеки, предупрежденьица, проклятьица (воспаление уретры в 1979-м, сон, будто его кастрировали, в 1978-м, грязная, задубевшая простыня, обнаруженная престарелой тетушкой Алсаны – к счастью, она ничего не поняла); к 1980 году Аллах бился ему в уши, как волны в морской раковине, назрел кризис, и Самаду пришлось пойти на сделку.

II. Точнее не скажешь

Сделка состояла в следующем: 1 января 1980 года, подобно тем, кто решает с Нового года бросить есть сыр, но вместо этого позволять себе шоколад, Самад завязал с онанизмом в пользу выпивки. Это была сделка, деловое соглашение с Аллахом: Самад получал актив, Аллах был пассивным компаньоном. С того дня Самад успел насладиться относительным душевным покоем и не одной пинтой пенистого пива на пару с Арчибальдом Джонсом; у него даже вошло в привычку, опрокидывая в себя последний глоток, устремлять глаза горе, как христиане, и думать: в целом я хороший человек. Я не гоняю колбаску. Дай мне передышку. Я знаю норму в выпивке. Точнее не скажешь…

Но, разумеется, для компромиссов, сделок, пактов, слабостей и всяких «точнее не скажешь» его религия не годилась. Если он хотел сочувствия и послабления, хотел вольной экзегезы и передышки, нужно было выбрать другую команду. Его Господь не походил на милого попустителя с белоснежной бородой, возглавлявшего англиканскую, методистскую и католическую церковь. Не в обычае Аллаха было давать людям передышку. В тот миг, когда в июле 1984-го взгляд его упал на хорошенькую рыжеволосую учительницу музыки Поппи Берт-Джонс, Самад наконец это осознал. Он понял, что Аллах решил отомстить, что игра кончена, контракт разорван, а законы здравого смысла не действуют, – и что путь ему медленно, зловеще преградил соблазн. Короче говоря, все сделки были расторгнуты.

Он снова вплотную занялся онанизмом. Два месяца, пятьдесят шесть дней, – между встречей с хорошенькой рыжеволосой учительницей музыки и часом, когда он увидел ее снова, – стали самыми длинными, липкими, смрадными и преступными в жизни Самада. Где бы он ни был, чем бы ни занимался, он ловил себя на ощущении постоянного и очень явственного присутствия рядом этой женщины: в мечети слышал цвет ее волос, в подземке вдыхал прикосновение руки, вкушал ее улыбку на улице, невинно шагая на работу; в свою очередь, это привело к тому, что он узнал все общественные туалеты Лондона и преуспел в деле самоудовлетворения так, что поразил бы даже пятнадцатилетнего подростка с Шетландских островов. Утешался он единственно тем, что, как Рузвельт, избрал «новый курс»: стрелял, но не ел. Он пытался очиститься от видений и запахов Поппи Берт-Джонс, от греха рукоблудия, и, хотя был не пост и дни стояли самые длинные в году, с рассвета до заката у него во рту не бывало ни крошки, ни даже слюны, благодаря маленькой китайской плевательнице. А поскольку в верхнее отверстие не входило никакой пищи, из нижнего выделялось мало и незначительно, скудно и почти незаметно – так что Самад почти убедил себя в том, что грех его тает и что в один прекрасный день он будет неистово драть своего одноглазого дружка, а из того выйдет только воздух.

Но, несмотря на острый голод – духовный, физический, сексуальный, – Самад по-прежнему ежедневно по двенадцать часов работал в ресторане. Сказать по правде, ресторан был единственным местом, где он мог находиться. Он был не в силах видеть домашних, ходить к О’Коннеллу и доставлять Арчи удовольствие видеть его в таком состоянии. К середине августа он довел свой рабочий день до четырнадцати часов; привычный ритуал – взять корзинку с розовыми салфетками-лебедями и разложить их по столам с пластиковыми гвоздиками, уже расставленными Шивой, тут проверить, правильно ли лежат нож и вилка, там отполировать бокал или стереть с фарфоровой тарелки отпечаток пальца – успокаивал его. Пусть мусульманин он плохой, зато официант безупречный, это скажет всякий. У него скучное ремесло, но он довел его до совершенства. Уж здесь-то он, по крайней мере, мог указать другим верный путь: научить, как скрыть несвежесть лукового бхаджи, как придать солидность мелким креветкам, как растолковать австралийцу, что столько чили, сколько тот хочет, ему не нужно. За дверьми «Паласа» он был онанистом, плохим мужем, равнодушным отцом с моралью англиканца. Но здесь, в этих четырех желто-зеленых стенах, он ощущал себя одноруким гением.

– Шива, цветы! Сюда.

Дело было спустя две недели после начала «нового курса» Самада, в обычную пятницу, после обеда, когда они накрывали столы в «Паласе».

– Ты забыл поставить в эту вазу, Шива!

Шива подошел и оглядел пустую, тонкую, как карандаш, аквамариновую вазу на девятнадцатом столике.

– А на пятнадцатом в соуснице-ассорти в чатни из манго плавает колючка от лайма.

– Правда? – сухо отозвался Шива. Бедняжка: скоро тридцать, красота уходит, а он по-прежнему здесь. Что бы он себе ни фантазировал, ничего такого с ним не произойдет. Он, как смутно припоминает Самад, в 1979 году ненадолго ушел из ресторана, пытался открыть охранную фирму, но «вышибалы-пакистанцы никому не нужны», и он вернулся – чуть менее агрессивный и чуть более отчаявшийся, словно объезженная лошадь.

– Да, Шива. Истинная правда.

– А тебя это прямо-таки с ума сводит, да?

– Ну не то что бы с ума, но… мне это не нравится.

– Это потому, – перебил Шива, – что твоей заднице в последнее время неймется. Все это заметили.

– Кто все?

– Мы все. Парни. Вчера была крупинка соли на салфетке. Позавчера Ганди криво на стене висел. Последнюю неделю ты ведешь себя, как подпевала нашего фюрера. – Шива кивнул в сторону Ардашира. – Как сумасшедший. Не улыбаешься. Не ешь. Ко всем цепляешься. Если метрдотель сбрендил – труби отбой. Мы словно футболисты без капитана.

– Совершенно не понимаю, о чем ты говоришь, – поджав губы, сказал Самад и передал Шиве вазу.

– Все ты понимаешь, – с вызовом ответил тот и поставил пустую вазу обратно на столик.

– Если меня что-то и заботит, то на работе это не отражается. – Самад заволновался и снова протянул ему вазу. – Я бы не хотел причинять беспокойство окружающим.

Шива снова вернул вазу на стол.

– Так, значит, что-то все-таки есть. Давай говори… Я знаю, у нас порой случались разногласия, но в этом месте нужно держаться друг за друга. Сколько мы оба здесь работаем? А, Самад Миа?

Внезапно Самад взглянул на Шиву, и тот увидел, что Самад весь мокрый и как будто оцепеневший.

– Да, да… что-то… все-таки есть.

Шива положил руку ему на плечо.

– Так давай похерим эту чертову гвоздику и пойдем приготовим тебе карри – солнце через двадцать минут сядет. И ты все расскажешь Шиве. Не то чтобы я совался куда не надо, ты понимаешь, но мы вместе работаем, и ты меня очень огорчаешь, дружище.

На удивление тронутый этим неловким проявлением дружеского участия, Самад оставил розовых лебедей и поплелся за Шивой в кухню.

– Животное, растение, минерал?

Встав к рабочей поверхности, Шива принялся резать цыплячью грудку правильными кубиками и посыпать их майценой.

– Что?

– Это животное, растение или минерал? – нетерпеливо повторил Шива. – Я имею в виду то, что тебя беспокоит.

– В основном животное.

– Женщина?

Самад сел на ближайшую табуретку и повесил голову.

– Женщина, – заключил Шива. – Жена?

– Весь стыд, вся боль падут на мою жену, но… причина не в ней.

– Другая крошка. Это мой конек. – Шива изобразил, будто крутит ручку камеры, и, пропев вступление к «Мастермайнду»[42], впрыгнул в кадр. – Шива Бхагвати, у вас есть тридцать секунд, чтобы перепихнуться не с женой, а с другой женщиной. Вопрос первый: правильно ли это? Ответ: зависит от обстоятельств. Вопрос второй: грозит ли мне ад?

– Я не… спал с ней, – вознегодовал Самад.

– Я начал, и я закончу: грозит ли мне ад? Ответ…

– Довольно. Забудь. Пожалуйста, забудь, что я вообще о чем-либо говорил.

– Баклажан положить?

– Нет… хватит зеленого перца.

– Ладушки, – отозвался Шива, подкинув зеленый перчик и поймав его острием ножа. – Один цыпленок бхуна уже на подходе. И давно это у вас?

– Что – это? Я ее всего один раз видел. Я едва с ней знаком.

– Так в чем беда? Обжимались? Целовались?

– Здоровались за руку. Она учительница моих сыновей.

Шива кинул лук и перец в скворчащее масло.

– Твои мысли отклонились в сторону, только и всего.

Самад встал.

– Дело не в одних только помыслах, Шива. В смятении все мое тело, я утратил над ним контроль. Никогда еще я не подвергался таким физическим унижениям. Вот, к примеру: я постоянно…

– Да. – Шива указал на его ширинку. – Мы и это заметили. Может, тебе перед работой проделывать простое упражненьице?

– Да я и так… я… и без толку. К тому же Аллах это запрещает.

– Самад, давай без религиозного фанатизма. Тебе не идет. – Шива смахнул луковые слезы. – Все эти угрызения вредят здоровью.

– Дело не в угрызениях, а в страхе. Шива, мне пятьдесят семь. В этом возрасте начинаешь… думать о вере, боишься упустить время. Меня испортила Англия, теперь я это понимаю… моих детей, жену тоже испортила. Я иногда думаю: может, и друзей я выбрал неправильно? Наверное, я был легкомысленным. Ставил ум превыше веры. А теперь возникло последнее искушение. Как возмездие, понимаешь? Шива, ты разбираешься в женщинах. Помоги мне. Ведь это чувство невозможно! Я знаю о существовании этой женщины от силы несколько месяцев и разговаривал с ней всего один раз.

– Сам сказал: тебе пятьдесят семь. Кризис среднего возраста.

– Среднего возраста? Чушь какая, – раздраженно перебил его Самад. – Черт побери, Шива, я не собираюсь жить сто четырнадцать лет.

– Это такое выражение. Во всех журналах написано. Когда мужчина подходит к определенному моменту жизни, он чувствует, что уже перевалил через холм… а мужчине столько лет, сколько его милашке, если ты понимаешь, о чем я.

– Я на нравственном распутье, а ты говоришь всякую ерунду.

– Тебе полезно кое-что уяснить, приятель, – втолковывал ему Шива медленно и терпеливо. – Целиком весь набор: женский организм, G-точка, рак яичек, менопауза – и кризис среднего возраста. Современный мужчина должен знать это как свои пять пальцев.

– Но я не желаю это знать! – воскликнул Самад, снова вскакивая и принимаясь расхаживать по кухне. – В том-то и дело! Не хочу быть современным! Я хочу жить, как всегда был должен жить. Вернуться на Восток!

– Да, да… все хотят, конечно, – забормотал Шива, помешивая на сковороде перец с луком. – Меня увезли в три года. И чтоб я когда чего понимал в этой стране! Но деньги из воздуха не берутся. А кому охота жить в хибаре с четырнадцатью другими слугами? Кто знает, кем окажется Шива Бхагвати, вернувшись в Калькутту? Принцем или нищим? – На лице Шивы проступила прежняя красота. – И кто сможет вытравить из них Запад, если он живет в них?

Самад мерил кухню шагами.

– Мне не следовало приезжать в Англию – отсюда все беды. Не следовало рожать сыновей здесь, так далеко от Аллаха. Уиллзден-Грин! Визитные карточки в витринах кондитерских, Джуди Блюм[43] в школе, презервативы на тротуаре, праздник урожая, педагог-искусительница! – Самад выкрикивал все, что приходило на ум. – Шива… скажу тебе по секрету: мой драгоценный друг, Арчибальд Джонс, – неверующий! Какой пример я подаю своим детям?

– Икбал, сядь. Успокойся. Слушай: ты просто хочешь некую женщину. Люди хотят друг друга. Везде – от Дели до Депфорта. И это не конец света.

– Хотелось бы верить.

– Когда ты ее в следующий раз увидишь?

– В первую среду сентября… на заседании школьного комитета.

– Ясно. Она хинди? Мусульманка? Не из сикхов же она, верно?

– Гораздо хуже, – сказал Самад дрогнувшим голосом. – Она англичанка. Белая.

Шива покачал головой.

– У меня было много белокожих пташек. Много. Иногда получалось, иногда и нет. Две прелестные американочки. Парижанка, редкостный экземпляр, – влюбился в нее по уши. Было даже дело – год прожил с румынкой. Но с англичанками никогда не получалось. Ни разу.

– Почему? – Самад закусил ноготь и ждал страшного ответа, эдакого приговора с небес. – Почему не получалось, Шива Бхагвати?

– Между нами история, – загадочно ответил Шива, сервируя цыпленка бхуна. – Сложная и кровавая.

* * *

Первая среда сентября 1984 года, восемь тридцать утра. Самад, витающий мыслями где-то далеко, услышал, как открылась и захлопнулась – в далекой-далекой реальности – дверца его «остин-мини-метро» с пассажирской стороны, повернул голову влево и увидел забирающегося на соседнее сиденье Миллата. Точнее, на Миллата это существо было похоже только ниже головы, на месте которой красовался «Томитроник» – компьютерная приставка в виде больших бинокуляров. Внутри, как было известно Самаду, – красная машинка (в ней якобы ехал его сын) состязалась с зеленой и желтой машинками в трехмерном неоновом пространстве.

Миллат опустился в коричневое пластмассовое кресло.

– Ой! Какое холодное! Сиденье холодное! Зад отмерзнет!

– Миллат, а где Маджид и Айри?

– Идут.

– Как поезд идут или ползут, как улитки?

– Ой-ей! – взвизгнул Миллат, чья машина из-за затора на трассе чуть было не отправилась в небытие.

– Миллат, сними это, пожалуйста.

– Не могу. Нужно набрать один, ноль, два, семь, три очка.

– Пора бы уж научиться понимать цифры, Миллат. Скажи: десять тысяч двести семьдесят три.

– Деять тыях дьехи семьят тхи.

– Миллат, сними.

– Не могу. Иначе я умру. Ты же не хочешь, чтобы я умер, Абба?

Самад не слушал. В школу надо успеть до девяти – только тогда в этой поездке будет хоть какой-то смысл. В девять она зайдет в класс. В девять ноль две ее длинные пальцы станут листать журнал, в девять ноль три ноготки с серповидными лунками будут постукивать по письменному столу – уже вне досягаемости.

– Да где они? Они что, в школу хотят опоздать?

– Угу.

– Они всегда так задерживаются? – спросил Самад, для которого это было нечастое предприятие, обычно детей в школу отвозили Алсана или Клара. Чтобы одним глазком взглянуть на Берт-Джонс (хотя до их заседания оставалось всего семь часов пятьдесят семь минут, семь часов пятьдесят шесть минут, семь часов…), он взвалил на себя самую противную родительскую обязанность из всех возможных. Ему пришлось выдержать нелегкий спор с Алсаной, дабы убедить ее в том, что в его внезапном желании принять полноценное участие в доставке их с Арчи отпрысков в учебное заведение нет ничего необычного.

– Но, Самад, ты приходишь с работы не раньше трех утра. Что-то ты мудришь…

– Я хочу видеть своих мальчиков! Видеть Айри! Каждое утро они взрослеют – а я этого не вижу! Миллат вырос на пять сантиметров.

– Но не в восемь же тридцать утра. Забавно, что он все время растет, хвала Аллаху! Просто чудеса какие-то. Интересно, с чего вдруг все это, а? – Она ткнула пальцем в его отвисающий животик. – Что за штучки-дрючки? Я по запаху чую, как протухший козлиный язык.

На всякие провинности, хитрости и страхи у Алсаны был кулинарный нюх, не знавший равных во всем Бренте, перед ним Самад был бессилен. Знает ли она? Неужели догадалась? Подобные опасения тревожили Самада целую ночь (когда он не гонял лысого), а утром сразу же обнаружили себя в машине, и он срывал их на детях.

– Какого черта, где их носит?

– Какого черта нету торта?

– Миллат!

– Ты сам ругаешься, – сказал Миллат, протаранив на четырнадцатом круге желтую машину и получив за это пятьсот призовых очков. – Постоянно. И мистер Джонс тоже.

– У нас есть специальные разрешения на ругань.

Миллату и без головы удалось выразить свое негодование.

– ТАКИХ НЕ БЫВАЕТ…

– Хорошо, хорошо. – Самад пошел на попятный, зная, как мало удовольствия спорить по вопросам онтологии с девятилетним, – твоя взяла. Разрешений на ругань действительно не бывает. Миллат, а где твой саксофон? У вас сегодня оркестр.

– В багажнике, – ответил Миллат с недоверием и презрением одновременно: только социально отсталый человек не знает, что саксофон отправляется в багажник в воскресенье вечером. – Почему нас везешь ты? По понедельникам нас возит мистер Джонс. А ты не умеешь нас отвозить. И провожать в школу не умеешь.

– Думаю, как-нибудь прорвусь, Миллат, спасибо. Не такая уж это запредельная наука. Где эти двое? – завопил он, сигналя и злясь на своего не в меру проницательного девятилетнего сына. – А ты, будь добр, сними эту хренову штуковину! – И Самад стащил «Томитроник» с лица Миллата.

– ТЫ УБИЛ МЕНЯ! – Заглянув в «Томитроник», Миллат с ужасом увидел, как его маленькое красное альтер эго врезалось в ограждение и исчезло в мощном фейерверке желтых искр. – Я ВЫИГРЫВАЛ, А ТЫ МЕНЯ УБИЛ!

Закрыв глаза, Самад попытался завести зрачки как можно глубже и раздавить их мозгом; если бы он сумел ослепить себя, как Эдип – еще одна жертва Запада. Он думал: я хочу другую женщину. Я убил своего сына. Я ругаюсь. Я ем свинину. Постоянно гоняю колбаску. Пью «Гиннесс». Мой лучший друг – кафр, неверующий человек. Неправда, что если удовлетворять себя без помощи рук, то это не считается. Еще как считается! Все это учитывается на огромных счетах Того, Кто ведет счет. Что будет, когда настанет Махшар? Как я оправдаю себя в Судный день?

…Щелк-бум. Щелк-бум. Маджид, Айри. Открыв глаза, Самад глянул в зеркало заднего вида. За его спиной сидели дети, которых он ждал: оба в очочках, африканские кудри Айри торчат во все стороны (девочка вообще нехороша собой: она взяла от Арчи нос, а от Клары чудовищные резцы), а густые черные волосы Маджида некрасиво зализаны наверх. У Маджида в руках флейта, у Айри скрипка. Вроде все как обычно, но что-то не так. Он мог ошибаться, но в «мини-метро» дело было нечисто – что-то явно затевалось. Оба ребенка с головы до пят были одеты в черное. На левых рукавах белели повязки с грубо намалеванной корзиной овощей. В руках у них были блокноты, а на шее на шнурках висели ручки.

– Кто вас так экипировал?

Молчание.

– Это Амма сделала? И миссис Джонс?

Молчание.

– Маджид! Айри! Вы что, язык проглотили?

Снова тишина; этой тишины взрослые вечно требуют от детей, а когда наконец добиваются, испытывают ужас.

– Миллат, ты-то хоть знаешь, в чем дело?

– Скукотища, – промямлил тот. – Тоже мне задавалы, умники-разумники, жопы с ручкой, лорд Удод и миссис Урод.

Самад повернулся лицом к мятежникам:

– Могу я узнать, что все это значит?

Маджид взял ручку, своим клинически аккуратным почерком вывел: КАК ХОЧЕШЬ – и, оторвав листок, протянул его Самаду.

– Обет молчания. Понятно. И ты, Айри? Не думал, что ты увлекаешься подобной чепухой.

Накарябав что-то в блокноте, Айри протянула ему послание. «У НАС ПРОСТЕСТ».

– Прос-тест? А кто такие просы, и почему вы их тестируете? Это слово ты слышала от мамы?

Айри, казалось, была готова прибегнуть к силе голосовых связок, но Маджид жестом приказал ей закрыть рот на замок и, забрав листок обратно, зачеркнул в нем первую «с».

– А, понятно. Протест.

Маджид и Айри лихорадочно закивали.

– Потрясающе. А сценарий придумали ваши мамочки, верно? Костюмы эти, блокноты…

Молчание.

– Прямо как политзаключенные… ничего не вытянешь. Хорошо, а можно тогда спросить, в защиту чего у вас протест?

Дети разом ткнули пальцами в свои нарукавные повязки.

– Вы протестуете в защиту прав овощей?

Айри, боясь не удержаться, зажала себе рот, а Маджид стал что-то стремительно писать в блокноте. «МЫ ПРОТЕСТУЕМ В ЗАЩИТУ ПРАЗДНИКА УРОЖАЯ».

Самада взяла злость.

– Я уже сказал. Я не хочу, чтобы вы тратили время на эту чепуху. К нам это не имеет никакого отношения, Маджид. Почему ты вечно выдаешь себя за кого-то другого?

Повисло полное взаимного раздражения молчание: каждый знал, о каком малоприятном происшествии идет речь. Несколько месяцев назад, в день девятилетия Маджида, на пороге их дома появились очаровательные белокожие мальчики с вышколенными манерами и попросили позвать Марка Смита.

– Марка? Здесь нет никакого Марка, – наклонившись к детям, с мягкой улыбкой сказала Алсана. – Здесь живут Икбалы. Вы ошиблись адресом.

Но не успела она договорить, как на порог выскочил Маджид, оттерев мать в глубь дома.

– Привет, ребята.

– Привет, Марк.

– Я в шахматный клуб, мам.

– Да, М… М… Марк, – ответила Алсана, готовая разрыдаться из-за этого последнего оскорбления: он назвал ее не Аммой, а «мамой». – Смотри, не задерживайся.

– Я ДАЛ ТЕБЕ СЛАВНОЕ ИМЯ МАДЖИД МАХФУЗ МУРШЕД МУБТАСИМ ИКБАЛ! – вопил Самад вечером, когда Маджид вернулся и пулей просвистел по лестнице в свою комнату. – А ТЫ ХОЧЕШЬ БЫТЬ МАРКОМ СМИТОМ!

Но это был лишь симптом, сама болезнь скрывалась гораздо глубже. Маджид действительно хотел принадлежать другой фамилии. Чтобы в доме жили не тараканы, а коты, и мать играла на виолончели, а не стучала на швейной машинке; чтобы у стены дома вились цветы, а не росла куча чужого мусора; чтобы в холле вместо покореженной дверцы от автомобиля кузена Куршеда стояло пианино, чтобы на каникулах они ездили не на денек к тетушкам в Блэкпул, а устраивали велосипедные походы по Франции; чтобы на полу в его комнате был блестящий паркет, а не заскорузлый оранжево-зеленый ковер из ресторана; а отец чтобы был доктором, а не официантом-одноручкой. В этом месяце все желания сплелись для Маджида в стремление пойти на праздник урожая, как это сделал бы Марк Смит. Как это сделают все остальные.

«НО МЫ ХОТИМ ПОЙТИ. А ТО НАС ОСТАВЯТ ПОСЛЕ УРОКОВ. МИССИС ОУЭНЗ СКАЗАЛА, ЧТО ЭТО ТРАДИЦИЯ».

Самад взорвался.

– Чья традиция? – заорал он, а Маджид, готовый расплакаться, опять принялся что-то яростно писать. – Ты мусульманин, а не друид! Я уже говорил, Маджид, при каком условии я дам тебе свое разрешение. Мы с тобой совершим хадж. Если мне суждено перед смертью прикоснуться к черному камню, то пусть со мной рядом будет мой старший сын.

Нацарапав половину ответа, Маджид сломал карандаш и дописывал тупым. «ТАК НЕЧЕСТНО! Я НЕ МОГУ СОВЕРШИТЬ ХАДЖ. МНЕ НУЖНО ХОДИТЬ В ШКОЛУ. У МЕНЯ НЕТ ВРЕМЕНИ ИДТИ В МЕККУ. ТАК НЕЧЕСТНО!»

– Добро пожаловать в двадцатый век. Какая честность? Откуда?

Вырвав из блокнота новый листок, Маджид показал его отцу. «ТЫ ПОДГОВОРИЛ ЕЕ ОТЦА НЕ ПУСКАТЬ ЕЕ ТОЖЕ».

Этого Самад не мог отрицать. В прошлый вторник он обратился к Арчи с просьбой проявить солидарность и не пускать Айри на школьные мероприятия во время праздничной недели. Опасаясь Клариного гнева, Арчи мялся и мямлил, но Самад его ободрил: «Бери пример с меня, Арчибальд. Кто носит штаны в моем доме?» Арчи подумал, что Алсана часто носит очаровательные шелковые шаровары, зауженные на щиколотке, а Самад периодически облачается в лунги, кусок серой хлопчатобумажной ткани с вышивкой, который обматывается вокруг пояса и сильно смахивает на юбку. Но ничего не сказал.

«ЕСЛИ ТЫ НЕ РАЗРЕШИШЬ НАМ ПОЙТИ, МЫ БУДЕМ МОЛЧАТЬ. И БОЛЬШЕ НИКОГДА, НИКОГДА, НИКОГДА, НИКОГДА НЕ СТАНЕМ РАЗГОВАРИТЬ. КОГДА МЫ УМРЕМ, ВСЕ СКАЖУТ, ЧТО ЭТО ТЫ. ТЫ ТЫ ТЫ.

«Великолепно, – подумал Самад, – новая кровь на моей единственной хорошей руке».

* * *

В дирижировании Самад ничего не смыслил, но знал, что ему в нем нравится. Посмотреть на Поппи, так это совсем не трудно: отсчитывает себе три четверти, палец ходит как метроном, – но ааах, какое наслаждение на нее глядеть! Она стояла к нему спиной; обнаженные ступни на счет три показывались из растоптанных туфель; когда же ее оркестр неуклюже пытался выдать очередное крещендо, ее корпус подавался вперед, а попа – совсем немного – назад, туже натягивая джинсовую ткань. Боже, какое это было наслаждение! Какое зрелище! Самаду едва хватало сил не броситься к ней и не вынести ее из класса; он настолько не мог оторвать от нее глаз, что даже испугался. Но он пытался себя образумить: оркестр без нее никуда – видит бог, без нее им никогда не одолеть этот адаптированный отрывок из «Лебединого озера» (который скорее навевал образ утят, увязших в разлитой нефти). И все-таки это чудовищная халатность: такая красотища – и в распоряжении юнцов, которые совершенно не знают, как с ней обращаться; это все равно что наблюдать в автобусе, как несмышленое дитя наивно хватает за грудь сидящую рядом пассажирку. Но едва эта мысль пришла Самаду в голову, как он немедленно себя оборвал: Самад Миа… какая низость для мужчины завидовать ребенку, припавшему к женской груди, завидовать юности, будущему… И когда Поппи Берт-Джонс снова привстала на цыпочки, а утята наконец умерли по причине загрязнения окружающей среды, он, в который раз за сегодняшний день, спросил себя: во имя Аллаха, что я здесь делаю? И неотвратимый, как рвота, возник ответ: иначе я не могу.

Тук, тук, тук. Самад был рад, что стук палочки по пюпитру прервал эти мысли – мысли, смахивающие на бред.

– Так, дети. Стоп. Тише, тише. Вынули изо рта мундштуки, смычки опустили. Опустили, Анита. Да, вниз, правильно. Спасибо. Итак, вы, вероятно, заметили, что у нас сегодня гость. – Поппи повернулась к Самаду, и он напрягся, не зная, куда, на какой сантиметр ее тела смотреть, чтобы не перевозбудиться. – Это мистер Икбал, папа Маджида и Миллата.

Самад встал, словно бы его призвали к ответу, задрапировал своевольную ширинку складками пальто с широкими лацканами и, скованно помахав рукой, сел на место.

– Поздоровайтесь с мистером Икбалом.

– Здрасьте, мистер Ик-был, – гаркнул весь хор, кроме двух человек.

– Может быть, для нашего слушателя мы сыграем в третий раз?

– ДА, МИСС БЕРТ-ДЖОНС.

– Мистер Икбал не просто наш сегодняшний слушатель, он слушатель особенный. Благодаря ему мы со следующей недели не будем играть «Лебединое озеро».

Ее слова были встречены оглушительным ревом и какофонией труб, барабанов, тарелок.

– Хорошо, хорошо, хватит. Вот уж не ожидала такой бурной радости.

Самад улыбнулся: а у нее есть чувство юмора. В ее фразе была ирония, даже сарказм – но разве грех тем меньше, чем больше ему оправданий? Он снова мыслил как христианин, говорил Создателю: точнее не скажешь.

– Инструменты вниз. Да, я тебе говорю, Марвин. Очень тебе признательна.

– А что будет вместо этого, мисс?

– Будет… – начала Поппи Берт-Джонс с уже знакомой ему полуробкой, полувызывающей улыбкой, – …кое-что очень интересное. На следующей неделе мы с вами возьмем что-нибудь из индийской музыки.

Мальчик, играющий на тарелках, не уверенный в том, что при такой радикальной смене жанра ему найдется применение, первым осмелился поднять на смех предложенную альтернативу.

– Это что-то вроде Иииии ИИАА аааа ИИИииии ААОоооо? – спросил он, достоверно подражая напевам, которые обрамляют индийские фильмы или доносятся из глубин «индийских» ресторанов, и сопровождая пение движениями головой.

Словно рев духовых, грянул взрыв хохота, и класс затянул: Ииии Иааоо ОООАааах Ииии ОООуууууууу… Эта мелодия и дурашливый визг скрипок погрузили Самада в глубокое, эротическое полузабытье; воображение перенесло его в сад – мраморный сад, где он, весь в белых одеждах, из-за большого дерева подсматривал за Поппи Берт-Джонс, одетой в сари и с бинди на голове, которая игриво скользила среди фонтанов, то и дело скрываясь из виду.

– По-моему, – начала Поппи Берт-Джонс, стараясь перекричать шум-гам и повышая голос, – ПО-МОЕМУ, ЭТО НЕХОРОШО… – и снова перешла на нормальный тон, когда класс уловил, что она сердится, и притих. – По-моему, нехорошо смеяться над людьми иной культуры.

Оркестр, не ведавший за собой такой вины, но знавший, что она сурово карается правилами школы Манор, принялся разглядывать свои коллективные ноги.

– Вот вам, вам, вот тебе, Софи, было бы приятно, если бы кто-нибудь стал смеяться над Queen?

Софи, слегка заторможенная двенадцатилетняя девочка, с головы до ног увешанная атрибутикой этой рок-группы, посмотрела на Поппи поверх фирменных очков «Кока-колы».

– Нет, мисс, мне было бы неприятно.

– Ах, неприятно, да?

– Да, мисс.

– Потому что Фредди Меркьюри – человек родной тебе культуры.

Самаду доводилось слышать слухи от рядовых официантов «Паласа», что этот Меркьюри будто бы не кто иной, как очень светлокожий перс по имени Фарух, которого их шеф-повар помнит по школе в Панчгани, что под Бомбеем. Но зачем вдаваться в такие тонкости? Самад решил не мешать порыву очаровательной Берт-Джонс и промолчал.

– Иногда музыка других народов кажется нам странной, потому что их культура не похожа на нашу, – провозглашала мисс Берт-Джонс. – Но это не значит, что она хуже, ведь так?

– ДА, МИСС.

– И с помощью разных культур мы можем лучше понять друг друга, верно?

– ДА, МИСС.

– Вот, например, какую музыку любишь ты, Миллат?

Миллат немного подумал и перекинул саксофон на бок, изображая, что играет на гитаре.

– Мы рождены бежать! Ла ла ла ла лааа! Брюса Спрингстина[44], мисс! Ла ла ла ла лааа! Бэби, мы рождены бежать…

– Хм, и это все? Может быть, что-нибудь, что вы слушаете дома?

Миллат глянул озадаченно, не понимая, какого ответа от него хотят. Перевел глаза на отца, который отчаянно жестикулировал за спиной учительницы, пытаясь руками и головой изобразить движения бхараты натьям – танца, который Алсана танцевала, пока сердце ее не сковала печаль, а ноги и руки – маленькие дети.

– «Ночь ужасов»! – завопил радостный Миллат, решивший, что разгадал мысль отца. – «Ночь ужасов»! Майкла Джексона, мисс! Майкла Джексона!

Самад уронил голову на руки. Мисс Берт-Джонс с сомнением посмотрела на мальчика, дергающегося на стуле и мнущего ширинку у нее на глазах.

– Хорошо, Миллат, спасибо. Спасибо за ответ…

Миллат широко ухмыльнулся.

– Не за что, мисс.

Дети побежали занимать очередь за парой сухарей, улучшающих пищеварение, и стаканом безвкусного фруктового напитка, которые им выдавали в обмен на двадцатипенсовик, а Самад, как хищник, кинулся вслед за легкой ногой Поппи Берт-Джонс в музыкальный кабинет – тесную комнатушку без окон, без путей к отступлению, заваленную инструментами и забитую ящичками с нотами; в ней стоял запах, который Самад прежде относил к Поппи, но теперь он понял, что так пахнут задубевшие кожаные футляры и пожилые скрипки.

– Значит, здесь, – сказал Самад, указывая на стол под грудой бумаг, – вы и работаете?

Поппи покраснела.

– Тесновато, да? Бюджет музыкального образования каждый год урезали, и наконец оказалось, что урезать уже нечего. Дошли до того, что втискивают стол в буфет и именуют это кабинетом. А если бы не поддержка Большого лондонского совета, то и стола бы не было.

– Действительно, кабинет очень маленький. – Говоря это, Самад лихорадочно оглядывал комнату, ища, где бы он мог встать от Поппи дальше, чем на расстоянии вытянутой руки. – Можно даже сказать, развивающий клаустрофобию.

– Знаю, здесь ужасно, но вы все-таки присядьте.

Самад вертел головой, но ни единого стула в комнате не было.

– Господи, простите! Вот он. – Она смахнула на пол бумаги, книги и всякую дребедень, откопав не внушающий доверия стул. – Я сама его сделала, но он вполне крепкий.

– Вы умеете плотничать? – осведомился Самад, радуясь новому оправданию тяжкого греха. – Выходит, вы не только музыкант, но и мастер плотницкого дела?

– Нет-нет, что вы, просто взяла несколько вечерних уроков. Я сделала стул и скамеечку для ног, но скамеечка развалилась. Мне далеко до… не знаю ни одного великого плотника.

– А Иисус?

– Но не стану же я говорить: «я не Иисус Христос». То есть я, конечно, не он, но совсем в другом смысле.

Самад присел на шаткий стул, а Поппи Берт-Джонс устроилась за столом.

– Вы хотите сказать, что не считаете себя хорошим человеком?

Самад заметил, что Поппи смутила внезапная торжественность его вопроса; она поправила челку, поиграла черепаховой пуговкой на блузке и, неуверенно рассмеявшись, ответила:

– Хотелось бы думать, что не совсем уж я плохая.

– А этого достаточно?

– Ну…

– Простите меня… – очнулся Самад. – Я пошутил, мисс Берт-Джонс.

– Скажем так, я не Чиппендэйл, ну и ладно.

– Да, – согласился Самад, а про себя подумал, что ножки у нее будут получше, чем у кресла королевы Анны, – и ладно.

– Итак, на чем мы остановились?

Наклонившись к столу, Самад взглянул ей в лицо.

– А к чему мы шли, мисс Берт-Джонс?

(Он пустил в ход свои глаза; помнится, люди в Дели говорили: у этого нового мальчика, Самада Миа, глаза такие, что за них и умереть не жалко.)

– Я искала… что я искала?.. я искала свои записи… да где они?

Она принялась рыться в завалах на столе, и Самад, слегка откинувшись, со всем возможным для него в тот момент удовлетворением отметил, что, если глаза ему не врут, пальцы ее дрожат. Неужто настал подходящий момент? Ему было пятьдесят семь, в последний раз подходящий момент случился с ним лет десять назад, и поэтому он сильно сомневался, сумеет ли его распознать. Ты старик, говорил он себе, промокая лицо платком, и дурень к тому же. Уходи прямо сейчас, не то захлебнешься в собственных преступных выделениях (он потел, как свинья), уходи, пока не поздно. Ведь это невозможно! Не может быть, чтобы этот последний месяц – когда он наяривал своего дружка, молился и просил пощады, заключал сделки и непрестанно думал о ней – она тоже о нем думала.

– Кстати, пока я ищу… я вспомнила, что хотела кое о чем вас спросить.

Да! – почти человеческим голосом почти вскрикнуло правое яичко Самада. На любой вопрос ответ будет один: да, да, да. Да, мы займемся любовью прямо на этом столе, да, нас пожрет пламя, да, мисс Берт-Джонс, да, этот ответ неизбежен, неотвратим – ДА. Но в реальном мире, на высоте ста двадцати сантиметров над мошонкой, разговор требовал иного ответа, а именно: «Среда».

Поппи рассмеялась.

– Да нет же, я спрашиваю не о том, какой сегодня день недели, не такая уж я растяпа. Меня интересует, какой сегодня день для мусульман. Маджид был в необычном наряде, а когда я его спросила, почему, молчал. Я ужасно переживаю, не обидела ли я его.

Самад нахмурился. Подло поминать о детях, когда человек просчитывает точную форму и твердость твоего соска, столь настойчиво пробивающегося сквозь лифчик и блузку.

– Маджид? Пожалуйста, за Маджида не беспокойтесь. Вы ничем его не обидели.

– Значит, я не ошиблась, – обрадовалась Поппи. – Это такой молчаливый пост.

– Э… да, – промямлил Самад, не желавший выносить на люди семейные разногласия, – это символизирует строки Корана о том, что в Судный день мы лишимся чувств. Онемеем. Поэтому старший сын в семье одевается в черное и, ммм, отказывается от общения на… некоторое время, чтобы… очиститься.

Аллах милосердный.

– Потрясающе! А разве Маджид старше?

– На две минуты.

Поппи улыбнулась.

– Всего-навсего.

– Две минуты… – Самад был терпелив, ибо говорил с человеком, не ведавшим, какое огромное значение имели столь малые отрезки времени для истории всего рода Икбалов, – меняют все.

– А как это очищение называется?

– Амар дурбол лагче.

– Что это означает?

Дословно: я слаб. Это означает, мисс Берт-Джонс, что ни одна частица меня не в силах противиться желанию поцеловать вас.

– Это означает, – вслух сказал Самад, считая удары своего сердца, – безмолвное благоговение перед Аллахом.

– Амар дурбол лагче. Впечатляет, – сказала Поппи.

– Да уж, – сказал Самад.

Поппи Берт-Джонс наклонилась к нему.

– Это какой-то невероятный пример самоконтроля. У нас на Западе это нет – нет чувства жертвенности, поэтому меня восхищают люди, которые умеют воздерживаться и сохранять самообладание.

Тут Самад, словно самоубийца, отшвырнул от себя стул и впился в неугомонные губы Поппи Берт-Джонс своими пылающими губами.

Глава 7. Коренные зубы

И падут грехи восточного отца на западных сыновей. Грехи ждут своего часа в генах, как плешивость или карцинома яичек, но иногда грех отца настигает сына в тот же день. Даже в один и тот же миг. По крайней мере, так можно объяснить совпадение, имевшее место две недели спустя, во время старинного друидского праздника урожая: Самад тихонько укладывал в полиэтиленовый пакет рубашку, которую он никогда не надевал в мечеть (для чистого все чисто), чтобы позже переодеться и увидеться с мисс Берт-Джонс (4:30, Харльсден-Клок), не вызывая подозрений… а Маджид и перебежчик Миллат укладывали в два походных мешка (точнее не скажешь) жалкие четыре банки с просроченным турецким горохом, пакет картофельных чипсов и несколько яблок – они собирались на встречу с Айри (4:30, ларек с мороженым), чтобы вместе отнести языческие приношения закрепленному за ними старику, некоему мистеру Дж. П. Гамильтону с Кензл-Райз.

Никто из них не знал, что древние нити мира связывают две эти встречи – или, говоря современным языком, транслируется повтор программы. Когда-то мы здесь уже были. В Бомбее ли, Кингстоне или Дакке – всюду крутят старые английские комедии, раз за разом они нудно описывают круг по территориям прежних колоний. Иммигранты охочи до повторений – неважно, перемещаются они с Запада на Восток, с Востока на Запад или с острова на остров. И вроде бы уже все, уже осели, но движение на месте продолжается: родители мечутся взад-вперед, дети ходят кругами. Трудно обозначить это явление: «первородный грех» будет чересчур; может, лучше сказать «родовая травма»? В конце концов, травма – то, что вновь и вновь напоминает о себе, и трагедия семейства Игбалов состояла в том, что они раз за разом совершали прыжок из одной страны, одной веры в другую, из объятий коричневой Родины – в белые веснушчатые руки имперского монарха. И прежде чем перейти к следующей песне, им придется несколько раз прослушать предыдущую. Именно это и происходило в доме Игбалов, когда Алсана самозабвенно грохотала на «Зингере», прокладывая двойные строчки по глади просторных штанов, а отец и сыновья сновали по дому, укладывая одежду и съестные припасы. Очередное повторение. Прыжок через континент. Ретрансляция. Но давайте по порядку…

* * *

Чего молодежь ждет от общения со стариками? Того же, чего с аналогичной легкой снисходительностью ждут от нее старики: почти полного отсутствия здравого ума; и те и другие считают, что будут не поняты, что слова их пройдут мимо собеседников (и не столько над головой, сколько между ног). А с собой нужно взять что-нибудь подходящее, что придется противнику по вкусу. Например, печенье «Гарибальди».

– Они его обожают, – пояснила Айри недоумевающим близнецам, когда троица друзей, усевшись на втором этаже омнибуса № 52, катила к назначенному месту. – Им нравится в нем изюм. Старики изюм обожают.

– Да ладно! – фыркнул из-под кокона «Томитроника» Миллат. – Дохлые виноградины – бр! Кому охота их есть?

– Но они правда-правда едят! – упорствовала Айри, запихивая печенье обратно в сумку. – А виноградины на самом деле не дохлые, а сушеные.

– Ага, их сушили дохлыми.

– Заткнись, Миллат. Маджид, скажи ему!

Маджид поправил очки на переносице и дипломатично сменил тему:

– Что еще у тебя есть?

Айри полезла в сумку.

– Кокос.

– Кокос?

– К твоему сведению, – прошипела Айри, отдергивая руку с орехом, чтобы его не схватил Миллат, – старики любят кокосы. Кокосовое молоко можно добавлять в чай.

– И еще, – торопливо прибавила она, увидев, как скривилось лицо Миллата, – у меня есть хрустящий французский хлеб, сырный крекер и яблоки.

– У нас тоже есть яблоки, голова, – сказал Миллат. По неведомым причинам «голова» на сленге Северного Лондона означает «дурак», «идиот», «тупица» – в общем, конченый неудачник.

– Зато мои больше и лучше, к тому же у меня есть мятный кекс и акки с соленой рыбой.

– Терпеть не могу акки и соленую рыбу.

– Кто сказал, что их будешь есть ты?

– А я и не хочу.

– И не будешь.

– Потому что не хочу.

– Даже если б и хотел, кто бы тебе дал?

– Значит, кстати, что я не хочу. Проиграла, – сказал Миллат и, не снимая «Томитроника», с силой прижал ладонь к ее лбу, как полагается в таких случаях. – Позор в джунглях!

– Успокойся, никто тебе ничего не даст…

– Облажалась, облажалась! – повизгивал Миллат, усердно натирая лоб Айри. – Вот так позор!

– Позор не мне, а тебе, это же для мистера Дж. П. Гамильтона…

– Наша остановка! – крикнул Маджид и, вскочив на ноги, едва не сорвал колокольчик.

– Будь моя воля, – раздраженно говорил один старик-пенсионер другому, – давно отправил бы всех обратно в родные…

Но эта древнейшая на свете фраза потонула в трезвоне колокольчика и топоте ног и забилась под кресло, составив компанию прилепленным комочкам жвачки.

– Позор, позор, знай свой приговор! – пропел Миллат. Троица прогрохотала по ступенькам и вывалилась из омнибуса.

* * *

У маршрута № 52 два варианта. От виллесденского калейдоскопа взять на юг, как ребята, – через Кензл-Райз, Портобелло, Найтбридж[45] – и наблюдать, как многоцветие улиц сменяется яркими белыми огнями центра города; а можно поехать, как Самад, на север – из Уиллзсдена в Доллис-Хилл и Харльсден – и с ужасом смотреть (если вы, подобно Самаду, слишком впечатлительны и при виде темнокожих людей норовите перейти на другую сторону улицы), как белый переходит в желтый, а желтый в коричневый, покуда не покажется Харльсденская башня с часами, возвышающаяся, как статуя королевы Виктории в Кингстоне, столице Ямайки, – высокая белокаменная колонна в обрамлении черного.

После того поцелуя, который Самад и по сей миг ощущал на губах, он сжал ее руку, требуя назвать место, где они снова увидятся, не здесь, а где-нибудь далеко отсюда («жена, дети», ни к селу ни к городу пробормотал он), – и удивился, да, удивился, когда вместо «Ислингтон», или «Вест-Хэмпстед», или, на худой конец, «Свисс Коттедж» она прошептала: «Харльсден. Я там живу».

– В Стоунбридж-эстейт? – встревоженно спросил он, думая: вот она, изощренная кара Аллаха, и воображая себя лежащим на любовнице с десятисантиметровой финкой какого-нибудь гангстера между лопатками.

– Нет, но недалеко оттуда. Хочешь встретиться?

В тот день Самадов рот – одинокий стрелок на поросшем травой холме – убил его разум и взошел на трон.

– Да. Еще бы, черт возьми! Да.

Самад снова поцеловал Поппи, на этот раз отказавшись от прежнего относительного целомудрия и ловя ее грудь левой рукой, – и с блаженством ощутил, как у нее перехватило дыхание.

Далее последовал краткий обмен необходимыми расшаркиваниями, благодаря которым лжецы меньше чувствуют себя лжецами.

– Мне не следовало…

– Я не знаю, как это…

– Нам нужно встретиться и поговорить о том, что…

– Да, нам нужно поговорить о том, что произо…

– Да, что-то произошло, но…

– Моя жена… дети…

– Давай немного переждем… две недели. Итак, в среду? Четыре тридцать? Харльсден-Клок?

По крайней мере, в этой жалкой суете ему повезло со временем: он сошел с автобуса ровно в 4:15, так что у него имелось еще пять минут, чтобы забежать в туалет «Макдоналдса» (на входе стояли черные охранники; черные охранники, чтобы не пускать черных) и выскочить из-под ресторанных софитов в темно-синих брюках, шерстяном свитере с треугольным вырезом и серой рубашке; в нагрудном кармане лежала расческа, с помощью которой он надеялся пригладить свои густые волосы. На часах – 4:20, пять минут можно потратить на визит к кузену Хакиму и его жене Зинат, которые держали местный магазинчик «1,5 фунта» (покупатели, заходя в подобные лавчонки, думают, что это максимальная цена, однако при ближайшем рассмотрении выясняется, что столько стоят самые дешевые товары) и которые должны были, сами о том не подозревая, обеспечить Самаду алиби.

– Самад Миа, ого! Потрясающе выглядишь! Должно быть, на то есть причины…

У Зинат Махал был огромный, как туннель Блэкуолл, рот, и Самад очень на него рассчитывал.

– Спасибо, Зинат, – ответил Самад с хорошо обдуманным лицемерием. – Что же касается причины… не знаю, стоит ли говорить…

– Самад! Я – могила! Твоя тайна умрет во мне.

Стоило кому-нибудь что-нибудь сказать Зинат, как это тотчас распространялось по телефонной и радиосети, забивало эфир и каналы спутниковой связи и в итоге, протаранив атмосферы далеких планет, доходило до жителей развитых инопланетных цивилизаций.

– Дело в том…

– Во имя Аллаха, продолжай! – вскричала Зинат, от предвкушения свежей сплетни почти перевалившись через прилавок. – Куда ты идешь?

– В Королевский парк, на встречу со страховым агентом. Мне хочется, чтобы Алсана после моей смерти не нуждалась, но! – Он погрозил пальцем увешанной драгоценностями собеседнице с густо накрашенными глазами. – Я не хочу, чтобы она знала! Мысли о смерти, Зинат, ей неприятны.

– Слышишь, Хаким? Бывают же мужчины, которые заботятся о будущем своих жен! Иди, кузен, иди, не смею тебя задерживать! И не волнуйся, – прокричала она ему вслед, уже протягивая к телефонному аппарату руку с длинными загибающимися ногтями, – я ни слова не скажу Алси.

Алиби было обеспечено, и у Самада оставалось три минуты решить, что пожилой мужчина принесет молоденькой девушке; что пожилой коричневый мужчина принесет молоденькой белой девушке на перекресток четырех улиц, запруженных черными; что в таком случае подойдет в качестве подарка.

– Кокос?

Поппи взяла волосатый шар в руки и взглянула на Самада с растерянной улыбкой.

– Занятное сочетание… – Самад немного нервничал. – Скорлупа ореха, а внутри сок, словно у фрукта. Снаружи коричневый и морщинистый, внутри белый и нежный. А в сумме совсем неплохо. Иногда мы используем его, – прибавил он, не зная, что еще сказать, – для приготовления карри.

Поппи улыбнулась; то была необыкновенная улыбка, осветившая каждую черточку этого прелестного лица, в ней сияло что-то светлое, не ведающее стыда, что-то, что было лучше и чище этой их тайной встречи.

– Прелесть, – сказала она.

* * *

На улице Айри, которую мучил стыд, решила взять реванш, благо до дома, указанного в школьной повестке, было целых пять минут ходьбы.

– Я беру это, – сказала она, ткнув пальцем в довольно-таки помятый мотоцикл у станции метро «Кензл-Райз». – А еще это и вот это. – Она указала на два навороченных велосипеда.

Миллат с Маджидом тотчас включились в любимую игру. Правила были им хорошо известны: чтобы присвоить любую чужую вещь на улице, стоило только, в лучших традициях колонистов, заявить на нее права.

– Ха, подумаешь! Больно надо брать такое дерьмо, – откликнулся Миллат с ямайским акцентом, который у детей любой национальности выражает презрение. – Я беру ту. – Речь шла о блестящей компактной «MG»[46] красного цвета, которая поворачивала за угол. – И вот эту! – воскликнул он вперед Маджида, увидев проносящийся мимо «БМВ». – Все, парень, я его уже забрал, – сообщил он Маджиду, который и не думал возражать. – Заметано.

Такой поворот событий огорошил Айри, она угрюмо опустила голову и вдруг на мостовой увидела чудо.

– Я беру их!

Раскрыв рты, Маджид и Миллат смотрели на умопомрачительно белые кроссовки «Найк», которые теперь принадлежали Айри (кроссовки с голубой и красной фирменными «галочками» были столь прекрасны, что, как позже заметил Миллат, при взгляде на них хотелось удавиться), хотя непосвященный бы сказал, что они находились на ногах высокого черного подростка с красивыми дредами и вместе с ним направлялись в сторону Королевского парка.

Миллат через силу кивнул.

– Уважаю. Вот бы мне их первому увидеть.

– Беру! – вдруг воскликнул Маджид, тыкая грязным пальцем в витрину, в которой красовалась метровая коробка химических реактивов с пожилым телевизионным персонажем на крышке.

– Вот это да! – барабанил он по стеклу. – Я беру это!

Повисла пауза.

– Ты вот это берешь? – спросил потрясенный Миллат. – Химический набор?

Не успел Маджид опомниться, как в лоб ему впечатались две ладони и принялись полировать кожу. Он с мольбой заглянул в глаза Айри (и ты, Брут), хоть и не сомневался, что это бесполезно. Десятилетним великодушие не знакомо.

– Позор, позор, знай свой приговор!

– Подумайте о мистере Дж. П. Гамильтоне, – взмолился изнемогающий от стыда Маджид. – Мы совсем рядом с его домом. Не шумите, здесь тихая улица. Он же старенький.

– Раз старенький – значит, глухой, – возразил Миллат. – А глухие ничего не слышат.

– Дело не в этом. Старикам тяжело. Вы не понимаете.

– Наверное, он такой старый, что не сможет вынуть продукты из сумок, – сказала Айри. – Давайте достанем их и понесем в руках.

Ребята согласились, и некоторое время все трое пристраивали провизию в руках и подходящих изгибах тела, чтобы, когда мистер Дж. П. Гамильтон откроет дверь, поразить его своей безграничной щедростью, – и действительно, мистер Дж. П. Гамильтон должным образом впечатлился, увидев на пороге трех смуглых ребятишек с промышленным запасом провизии. Он был очень стар, как они и предполагали, но оказался выше и опрятнее; скупо приоткрыв дверь и придерживая ее рукой с голубыми грядами вен, он просунул голову в щель. Айри он напомнил благородного старого орла: из ушей, из-под воротника и манжет выбивались похожие на пух волосы, белая прядь падала на лоб, неразгибающиеся пальцы застыли, как когти, а безупречный наряд (замшевый жилет, твидовый пиджак и часы на золотой цепочке) подошел бы старой Английской птице из «Страны чудес».

Как сорока, он весь горел и переливался, начиная от голубых, подсвеченных белым и красным, сияющих глаз до блестящей печатки на пальце, четырех умостившихся на груди серебряных медалей и хромированного портсигара, который выглядывал из нагрудного кармана.

– Будьте добры, – словно из другой эпохи донесся до них голос человека-птицы, птицы иной стаи. – Я вынужден просить вас удалиться. У меня совершенно нет денег; так что если вы пришли с намерением меня ограбить или что-нибудь продать, боюсь, вас ждет разочарование.

Маджид, сделав шаг вперед, попытался попасть в поле зрения пожилого джентльмена, левый глаз которого, голубой, как в спектре Релея, смотрел мимо них, а правый так зарос морщинами, что почти не открывался.

– Мистер Гамильтон, вы, наверное, забыли, нас прислали из школы, а это…

– Что же, до свидания, – сказал старик так, словно прощался с престарелой тетушкой у вагона поезда, потом повторил: – До свидания, – и оставил детей наблюдать сквозь дешевые витражные панели, как его долговязая, словно плывущая в горячем мареве фигура медленно удаляется по коридору; постепенно его коричневые крапинки слились с коричневой мебелью и исчезли.

Тогда Миллат стащил с головы «Томитроник» и, сведя брови, вдавил свой кулачок в звонок.

– Может быть, – высказала предположение Айри, – ему не нужна еда?

Ненадолго оторвавшись от звонка, Миллат проворчал:

– Вот новости! Сам же просил, – и снова изо всех сил нажал на кнопку. – У нас сегодня праздник урожая, так? Мистер Гамильтон! Мистер Дж. П. Гамильтон!

И процесс исчезновения стал отматываться обратно: мистер Дж. П. Гамильтон постепенно вырисовывался на фоне лестницы и буфета и наконец, снова представ перед ними в натуральную величину, выглянул из-за двери.

Потерявший терпение Миллат сунул ему в руку повестку из школы:

– Сегодня праздник урожая!

Но старик затряс головой, как птица при купании.

– Нет-нет, я не хочу, чтобы в моем собственном доме меня вынуждали что-либо покупать. Не знаю, что вы там продаете – только не энциклопедии, боже упаси, в моем возрасте чем меньше информации, тем лучше.

– Но это бесплатно!

– А, понимаю… почему?

– Праздник урожая, – повторил Миллат.

– Помощь местным жителям. Мистер Гамильтон, должно быть, вы обсуждали это с нашей учительницей, поэтому она нас сюда и направила. Возможно, вы просто забыли, – пояснила Айри взрослым голосом.

Мистер Гамильтон печально коснулся виска, словно напрягая память, затем столь же медленно открыл дверь настежь и мелкими голубиными шажками вышел под лучи августовского солнца.

– Что же, тогда заходите.

Вслед за ним ребята очутились в сумрачной городской прихожей. Она была битком набита викторианской мебелью, обветшалой и выщербленной, которая перемежалась с вещами более современными – сломанными детскими велосипедами, отслужившими свое букварями и четырьмя разновеликими парами грязных галош домочадцев.

– Итак, – весело спросил он, когда они вошли в гостиную с красивыми эркерами, за окнами которых шумел сад, – что вы принесли?

Ребята сгружали продукты на траченную молью софу, Маджид, как по магазинному чеку, их перечислял, а мистер Гамильтон тем временем, закурив сигарету, ощупывал эти припасы для пикника в городских условиях своими трясущимися пальцами.

– Яблоки… помилуйте… турецкий горох… нет, нет, нет, только не картофельные чипсы…

Когда была перечислена и раскритикована вся принесенная снедь, на глаза старика навернулись слезы.

– Ничего из этого я съесть не могу… вся пища слишком жесткая. Мне разве только кокосовое молоко по силам. Что ж… тогда мы с вами выпьем чаю. Не откажетесь?

Дети беспомощно смотрели на него.

– Присаживайтесь, мои дорогие, присаживайтесь.

Айри, Маджид и Миллат пугливо притулились на краешке софы. Тут раздался щелчок, и они увидели, что ото рта мистера Гамильтона отделился словно бы второй рот – на язык легли его зубы. Спустя мгновение он водворил их на место.

– Приходится измельчать пищу. И в этом исключительно моя вина. Многие годы небрежения. Чистые зубы в армии не в почете. – Он неловко ткнул себя в грудь дрожащей рукой. – Я был военным. Вот вы, молодые люди, сколько раз в день чистите зубы?

– Три раза, – соврала Айри.

– ЛОЖЬ, ЛОЖЬ! – хором крикнули Миллат и Маджид. – ВСЕ ТЫ ВРЕШЬ!

– Два с половиной.

– Так сколько же, милочка? – спросил мистер Гамильтон, одной рукой разглаживая брюки на коленях, а другой берясь за кружку с чаем.

– Один раз в день. – Испугавшись его тона, Айри решила сказать правду. – Как правило.

– Боюсь, когда-нибудь тебе придется об этом пожалеть. А вы?

Не успел Маджид изложить хитроумную историю о специальной машине, которая чистит вам зубы во сне, как Миллат честно сказал:

– Мы тоже. Один раз в день. Чаще всего.

Мистер Гамильтон в раздумье откинулся на спинку кресла.

– Мы не всегда придаем зубам должное значение. Между тем у нас, млекопитающих, в отличие от низших животных, зубы меняются всего один раз. Еще сахару?

После таких слов дети предпочли отказаться.

– Тут, как водится, все не так просто. Иметь белоснежные зубы не всегда разумно. К примеру, в Конго негров можно было разглядеть только благодаря их блестящим зубам – вы понимаете, о чем я? Страшное дело. Ух, и черные же они были, как смертный грех. А из-за зубов-то и умирали. Бедняги. А я выжил и теперь на все это смотрю по-другому.

Дети сидели молча. Потом Айри тихонечко заплакала.

Мистер Гамильтон продолжал:

– На войне решения приходится принимать мгновенно. Сверкнули зубы – и ба-бах! Вот так-то… Черные они были, как смертный грех. Жуткие времена. Лежат эти мертвые красивые мальчики передо мной, прямо у ног. Животы нараспашку, кишки мне на ботинки вываливаются. Сущее светопреставление! Красивые такие, черные, как туз пик; этих дурачков немчура завербовала, они и не понимали даже, что делают, за кого и против кого сражаются. Все решал автомат. Раз-два, и готово. Сколько было жестокости… Печенья?

– Я хочу домой, – прошептала Айри.

– Мой отец тоже воевал. Он был в английской команде, – сказал Миллат, рассерженный и красный.

– Ты, мальчик, об армии говоришь или о футболе?

– О британской армии. Он водил танк, «Мистер Черчилль». Вместе с ее отцом, – пояснил Маджид.

– Боюсь, вы ошибаетесь, – возразил мистер Гамильтон, как всегда, любезно. – Насколько мне помнится, азиатов к нам не брали, хотя сегодня так, наверное, говорить уже нельзя. Да нет, какие там могли быть пакистанцы, чем бы мы их кормили? Нет, нет, – проворчал он, как будто бы из-за его слов мог измениться исторический факт. – И речи быть не может. Я бы такую пряную пищу не переварил. Пакистанцы! Пакистанцы были в своей, пакистанской армии, если таковая имелась. А бедным британцам своих педиков хватало…

Мистер Гамильтон негромко рассмеялся себе под нос и стал смотреть в окно, любуясь вишневым деревом, пышно раскинувшим ветви в углу сада. Когда, после долгого молчания, он повернулся к столу, в глазах его блестели внезапные, словно от пощечины, слезы.

– Так что, молодые люди, мы больше не станем говорить неправду? От неправды портятся зубы.

– Мы не врем, мистер Дж. П. Гамильтон, наш отец в самом деле воевал, – Маджид был известный миротворец и дипломат. – Его ранили в руку. У него есть медали. Наш папа герой.

– А когда зубы сгниют…

– Это правда! – закричал Миллат, опрокидывая стоявший у их ног поднос. – А ты тупой сраный старикашка!

– А когда зубы сгниют, – продолжал мистер Гамильтон, улыбаясь потолку, – ничего уже не поправить. К вам станут относиться совсем по-другому. Красотки больше не будут одаривать вас благосклонными взглядами – ни ради любви, ни ради денег. Но в молодости важнее всего следить за третьими коренными зубами. Их часто называют зубами мудрости. Так вот, запомните: третьи коренные важнее всех остальных. Именно они мне испортили жизнь. У вас их пока нет, а вот у моих правнуков как раз сейчас режутся. С этими зубами вот какая загвоздка: никогда не знаешь, поместятся ли они во рту. Это единственная часть человеческого тела, до которой нужно дорасти. Нужно быть достаточно большим для зубов, ясно? Иначе им не хватает места и они получаются кривыми, черт-те какими, а могут и вовсе не вырасти. Кость на них давит, и возникает чудовищная инфекция. Выдирайте их немедленно, именно так я и сказал своей внучке Джоселине про зубы ее сыновей. Это просто необходимо. Бороться с этим невозможно. Если бы я в молодости не упрямился и подстраховался вовремя! Ведь зубы мудрости – это зубы наших отцов, я совершенно уверен – они переходят к нам от наших отцов. Так что до них еще дорасти нужно. Увы, своих зубов мудрости я оказался не достоин… Сразу же удаляйте их и чистите рот три раза в день, вот мой совет, а он кое-чего стоит.

Но когда мистер Дж. П. Гамильтон опустил глаза, чтобы увидеть, чего стоит его совет, трех карих посетителей уже не было: они исчезли, прихватив сумку с яблоками (яблоки он намеревался отдать Джоселине, чтобы измельчить их в кухонном комбайне); в этот момент ребята, толкаясь, мчались прочь от его дома к зеленому парку, чтобы там, в легких города, вдохнуть глоток чистого воздуха.

* * *

Дети хорошо знали город. Для них не было секретом, что на улицах полно сумасшедших. Один из них, индеец по прозвищу Бледнолицый, носил трико и походные ботинки и расхаживал по Уиллздену с размалеванным белой краской лицом и синими губами; другой, по прозвищу Газетчик – долговязый мужчина в плаще до пят, – дни напролет просиживал в библиотеках Брента: доставал из портфеля свежие выпуски газет и методично разрывал их на полоски; Безумная Мэри, черная женщина-вуду с красным лицом, чьи владения простирались от Килбурна до Оксфорда, любила наводить порчу, сидя в мусорном баке в Вест-Хэмпстеде; а безбровый человек, которого все звали Парик, носил накладку из искусственных волос не на голове, а на шее, на веревочке. Но эти люди не скрывали своего безумия и потому не вызывали такого ужаса, как Дж. П. Гамильтон; свое несомненное, законченное сумасшествие они выставляли напоказ, а не прятали за приоткрытой дверью. Это было шекспировское безумие с его застающей врасплох прозорливостью. В Северном Лондоне, совет управления которого как-то раз голосовал за переименование его в округ «Нирвана», не мудрено идти себе по своим делам и вдруг наткнуться на пророчество кого-нибудь белощекого, синегубого и безбрового. С другой стороны улицы или на противоположном конце вагона метро они изо всех своих шизофренических сил выискивают закономерности в случайном (прозревают мир в песчинке, на пустом месте создают легенды), чтобы заморочить вас, воспеть в рифму, обругать либо сообщить, кто вы, куда направляетесь (обычно на Бэйкер-стрит, потому что большинство современных прорицателей катаются по линии Метрополитан) и зачем. Но мы, горожане, их не любим. Где-то внутри нас засела убежденность, что, когда эти люди с выпученными глазами и карбункулами на носу подбираются к нам по проходу в вагоне, они хотят нас обидеть, заклеймить позором, подступиться с неизбежным вопросом: «Чего пялишься?» Чего, к чертям собачьим, пялишься? Лондонцы выработали предупреждающую защитную тактику, суть которой состоит в том, чтобы никогда, ни в коем случае, не смотреть этим людям в глаза, – и тогда жалобного, робкого, беспомощного «Ничего» в ответ на грозное «Чего пялишься?» можно избежать. Однако вместе с добычей (а для безумцев мы добыча, которую они преследуют, снедаемые желанием напичкать злополучного пассажира своей фирменной правдой) эволюционируют и охотники, так что истинные профессионалы, наскучив приманкой «Чего пялишься?», осваивают новые экзотические приемы. Взять хотя бы Безумную Мэри. Основной принцип сохраняется: все по-прежнему строится на зрительном контакте и уклонении от него, но теперь Мэри начинает ловить ваш взгляд с расстояния сто, двести, даже триста метров и, если замечает, что вы тоже на нее смотрите, со всех ног, покрепче сжав в руке палочку-вуду, устремляется к вам – так что развеваются дреды, перья и накидка; подбежит, плюнет и заведет свою песню. Самаду это было хорошо известно: ему уже приходилось сталкиваться с красноликой Безумной Мэри; однажды он даже имел несчастье сидеть рядом с ней в автобусе. В другое время Самад бы ее не испугался. Но сегодня он был грешен и уязвим, сегодня на закате он держал Поппи за руку; он был не в силах посмотреть в лицо Безумной Мэри и услышать ее зловещее предсказание – именно поэтому она сейчас к нему подкрадывалась, неторопливо пробиралась к нему по Черч-роуд.

– Умоляю, только не смотри на нее, – сказал Самад. – Просто иди прямо вперед. Не ожидал, что она забредет в Харльсдлен.

Поппи украдкой бросила взгляд на это явление в цветном развевающемся наряде, галопирующее по главной улице Харльсдлена верхом на воображаемом коне, и прыснула:

– Кто это?

Самад прибавил шагу.

– Безумная Мэри. И нечего тут смеяться – она опасна!

– Глупости. Да, у нее нет дома, и с психикой… нелады, но это не значит, что она на нас набросится. Бедняжка, подумать страшно, что ей, должно быть, пришлось перенести.

Вздохнув, Самад сказал:

– Во-первых, дом у нее есть. Она утащила из Вест-Хэмпстеда все мусорные баки и построила из них грандиозное сооружение на улице Форчьюн-Грин. А во-вторых, «бедняжкой» ее не назовешь. Все ее боятся, даже в районном совете, и с тех пор, как она прокляла Рамчандру, а заведение спустя месяц возьми и разорись, ее бесплатно кормят в любой лавке Северного Лондона.

Увидев, что Безумная Мэри на той стороне улицы переключила скорость, дородный Самад тоже припустил быстрее и теперь обливался потом.

Отдуваясь, он прошептал:

– К тому же она не любит белых.

Поппи вытаращила глаза.

– Правда? – Словно подобное отношение было ей в диковинку, она повернула голову и посмотрела на Безумную Мэри. Это была роковая ошибка. В тот же миг Безумная Мэри оказалась рядом.

Большой сгусток слюны пришелся Самаду прямо между глаз, в переносицу. Он утерся и, схватив Поппи за руку, попытался улизнуть от сумасшедшей через двор церкви Святого Андрея, но та преградила им путь палкой-вуду и начертила на земле линию, которую нельзя было пересекать.

Скорчив такую гримасу, что левая половина ее лица казалась парализованной, Мэри медленно произнесла:

– Тебе… чего-то… надо?

Поппи выпалила:

– Нет!

Стукнув ее по ноге палкой, Безумная Мэри повернулась к Самаду:

– А ты, сэр! Тебе… чего-то… надо?

Самад покачал головой.

И вдруг она завопила:

– ЧЕРНЫЙ ЧЕЛОВЕК! КУДА НИ СТУПИШЬ, ПУТИ НЕ НАЙДЕШЬ!

– Пожалуйста, – пролепетала не на шутку испуганная Поппи. – Не причиняйте нам зла.

– ЧЕРНЫЙ ЧЕЛОВЕК! (Мэри часто давала предсказания в виде рифмованных двустиший.) ИЗ-ЗА ЖЕНЩИНЫ ТЫ В ОГОНЬ ПОПАДЕШЬ!

– Это наше дело… – начал было Самад, но его угомонил второй залп слюны, на этот раз угодивший в щеку.

– Холмы и овраги – вот вся твоя жизнь, холмы и овраги – нечистого берегись. – Она произносила эти слова нараспев, театральным шепотом, раскачиваясь из стороны в сторону и не спуская своей палки с шеи Поппи Берт-Джонс.

– Нам тело дано, чтоб нас погубить. А ум – чтобы жалить, покоя лишить. Что делать?

Она вздернула палкой голову Поппи и спросила снова:

– ЧТО ДЕЛАТЬ?

Поппи заплакала:

– Не надо! Чего ты от меня хочешь?

Безумица пожевала губами и обратилась к Самаду:

– ЧТО ДЕЛАТЬ?

– Не знаю.

Мэри огрела его по лодыжкам.

– ЧТО ДЕЛАТЬ, ЧЕРНЫЙ ТЫ ЧЕЛОВЕК!

Безумная Мэри была красивой, эффектной женщиной: высокий, чистый лоб, крупный нос, гладкая, черная как ночь кожа и длинная шея, которой позавидовала бы любая королева. Но Самад не отрываясь смотрел ей прямо в глаза, тревожные, брызжущие гневом, доводящие до обморока, ибо видел, что она обращается к нему одному. Поппи тут была ни при чем. Безумная Мэри признала в нем своего. Она увидела в нем такого же неприкаянного странника. Разглядела безумца (то есть пророка); Самад чувствовал: она знает, что он гневен сердцем, грешен рукоблудием, бесконечно далек от своих сыновей, что он скован границами, чужой среди чужих… – и что он способен постичь истину. Иначе с чего бы она из всех людей на улице выбрала его? Своего в нем признала. Оба они, Самад и Безумная Мэри, прибыли из одного места – издалека.

– Сатьяграха, – сказал Самад, удивляясь собственному спокойствию.

Безумная Мэри, которая не привыкла получать ответы на свои вопросы, остолбенело взглянула на него.

– ЧТО ДЕЛАТЬ?

– Сатьяграха. На санскрите это означает «истина и твердость». Это слова гандистов. Видишь ли, «пассивное сопротивление» или «гражданское неповиновение» были не во вкусе Махатмы.

Внезапно Безумная Мэри стала корчиться и изрыгать приглушенные проклятия – так она слушала, так ее мозг пытался воспринять слова извне, понял Самад.

– Эти понятия мало что для него значили. Он хотел доказать: в том, что мы считаем слабостью, тоже есть сила. Он знал, что иногда бездействие знаменует победу. Ганди был индусом. Я мусульманин. Моя спутница – …

– Католичка, – неуверенным голосом сказала Поппи. – Бывшая.

– А ты?

– Сука, развратница, расклаат, – сказала Безумная Мэри и сплюнула на землю – Самад расценил это как знак смягчения враждебности.

– Я хочу сказать, что…

Он взглянул на группку методистов, которые, услышав шум, взволновано столпились на ступенях церкви. В нем крепла уверенность. В Самаде всегда жил проповедник, дремал всезнайка-миссионер. Когда народу мало, а свежего воздуха много, ему легко удавалось убедить себя в том, что он постиг всю мудрость вселенной, всю мудрость, написанную на стенах.

– Я хочу сказать, что жизнь – это огромная церковь. – Он указал на дрожащих прихожан у неказистого здания из красного кирпича. – С широкими проходами между рядами. – Он указал на зловонный поток черных, белых, коричневых и желтых людей, снующих по главной улице, и на женщину-альбиноса, торгующую у входа в супермаркет маргаритками с церковного двора. – Каковыми мы с моей спутницей и воспользуемся, если ты не против. Поверь, меня волнуют те же самые вопросы. – Самад взял на вооружение приемы такого великого проповедника из Северного Лондона, как Кен Ливингстон[47]. – У меня тоже есть проблемы – в этой хорошо знакомой и одновременной неведомой нам стране проблемы есть у всех. Мы испытываем раздвоение личности, верно?

И тут Самад сделал то, на что никто не осмеливался добрых пятнадцать лет: он дотронулся до Безумной Мэри. Легко-легко – едва коснулся ее плеча.

– Мы раздвоенные люди. Например, одна моя половина хочет спокойно сидеть, скрестив ноги, и не вмешиваться в то, что я не в силах изменить. Но другая половина рвется в священный бой, джихад! И мы могли бы поговорить об этом прямо здесь, посреди улицы, но, знаешь, у каждого из нас свое прошлое, своя правда – и выход тоже свой. Поэтому я понятия не имею, что ты хочешь от меня услышать. «Истина и твердость» – лишь один из возможных ответов, и далеко не все с ним согласятся. Лично я уповаю на самый конец. Пророк Мухаммед – мир ему! – говорит, что в день воскрешения мертвые будут как громом поражены. Оглохнут и онемеют. Забудут пустые разговоры. Познают немоту. Какое это будет облегчение! А теперь прошу нас извинить.

И Самад, взяв Поппи за руку, решительно устремился вперед. Безумная Мэри на мгновение замерла, как громом пораженная, а потом бросилась к церкви поливать слюной прихожан.

Поппи вытерла со щеки испуганную слезинку и, вздохнув, произнесла:

– Какое самобладание! Потрясающе!

Но Самад был увлечен видением: его прадед Мангал Панде поднимает мушкет, чтобы отстоять традиции.

– Это семейное, – сказал Самад.

Позже Самад и Поппи, оставив позади Харльсдем, прошлись по Доллис-Хилл, а когда оказались в опасной близости от Уиллздена, Самад, дождавшись заката, купил коробку липких индийских сладостей и свернул в парк Раундвуд – полюбоваться последними цветами. Он болтал без умолку, стремясь сублимировать физическое желание, но ничто не разжигает его так, как болтовня. Он рассказывал Поппи о Дели 1942 года, о Сент-Албансе[48] 1972-го. Она жаловалась, что любовники ей вечно попадаются не те, а Самад, не смевший не то что покритиковать Алсану, но даже упомянуть о ней, сосредоточился на детях: Миллат, негодник, любит крепкое словцо и смотрит по телевизору какие-то дикие передачи, а Маджид мало бывает на солнце. Что делает с его детьми эта страна, хотел бы он знать, какими они станут?

– Ты мне нравишься, – сказала она наконец. – Очень. Ты такой смешной. Ты знаешь, что ты смешной?

Улыбнувшись, он покачал головой.

– Не подозревал, что я знатный комик.

– Да-да, ты правда смешной. Помнишь, что ты сказал про верблюдов? – Она залилась заразительным смехом.

– Что?

– Про верблюдов, когда мы гуляли.

– А, что «мужчины похожи на верблюдов: лишь одному из сотни можно доверить жизнь».

– Точно!

– Это не шутка, а цитата из сборника Бухари, книга восьмая, страница сто тридцатая, – сказал Самад. – Между прочим, верно подмечено. Думаю, это истинная правда.

– Все равно смешно!

Она прижалась к нему и поцеловала в ухо.

– Я серьезно, ты мне нравишься.

– Я гожусь тебе в отцы. Я женат. Я мусульманин.

– Что ж, значит, наши выходные данные нам не соответствуют. И чего?

– Что еще за «и чего»? Разве можно так сказать? Похоже, грамматику в наши дни помнят одни только иммигранты.

Поппи хихикнула.

– Так как же?

Но Самад закрыл ее рот ладонью и какое-то мгновение смотрел на нее, словно хотел ударить.

– А так? Никак. Ничего смешного в данной ситуации нет. Ничего хорошего тоже. Но я не собираюсь обсуждать с тобой, что в нашем случае хорошо, а что плохо. Давай перейдем к тому, из-за чего мы здесь, – резко сказал он. – От метафизического к сугубо физическому.

Поппи отодвинулась на край скамейки и замерла, уткнувшись локтями в колени.

– Знаю, – медленно произнесла она, – что в этом все дело. Но не нужно говорить со мной в таком тоне.

– Прости меня. Я был не прав…

– Из-за того, что тебя мучает совесть, у меня такое чувство, что…

– Да, прости. Я не…

– Ты можешь уйти, если ты…

Обрывки фраз. Сложить их – выйдет меньше того, с чего начали.

– Я не хочу уходить. Я хочу тебя.

Немного воспрянув духом, Поппи улыбнулась печальной и глуповатой улыбкой.

– Я хочу провести ночь… с тобой.

– Это хорошо, – отозвалась она. – Потому что пока ты покупал сладости, я зашла в соседний магазин и кое-что для тебя купила.

– Что же это?

Она полезла в сумку, и за ту коротенькую минуту, что она рылась в помадах, ключах от машины и рассыпавшейся мелочи, случились две вещи.

1.1 Самад закрыл глаза и услышал: «Для чистого все чисто», а следом сразу же – «Точнее не скажешь».

1.2 Самад открыл глаза и отчетливо увидел возле эстрады двух своих сыновей – те грызли белыми зубами восковые яблоки, махали ему и улыбались.

И тут торжествующая Поппи подняла голову и протянула ему кусок красного пластика.

– Зубная щетка, – сказала она.

Глава 8. Митоз

Незнакомец, случайно заглянувший в бильярдную О’Коннелла в надежде, скажем, услышать скачущий ирландский говор своих дедов или посмотреть, как красный шар рикошетит от борта и падает в лунку, будет разочарован, ибо не найдет внутри ни ирландского паба, ни бильярдной. С немалым смущением он станет рассматривать репродукции картин Джорджа Стаббса, изображающие скачки и соседствующие на покрытых коврами стенах с какими-то восточными письменами в рамках. Вместо стола для снукера обнаружится коричневый детина с жуткими прыщами, жарящий за стойкой омлет с грибами. Далее глаз с опаской уставится на развешанную от стены до стены и скрывающую других посетителей карту Арабских Эмиратов с пришпиленным к ней ирландским флагом. Потом вошедший заметит обращенные к себе взгляды – частью снисходительные, частью скептические; незадачливый посетитель осторожно попятится и поспешит прочь, по пути сбив картонную фигуру Вива Ричардса[49] в полный рост. Завсегдатаи за столиками рассмеются. «О’Коннелл» – не место для чужих.

В «О’Коннелл» семейные мужчины приходят ради совершенно иной семьи. Здесь нет родственных уз, и авторитет в обществе нужно завоевывать. Для этого годами требуется упорно бездельничать, сачковать, ловить ворон, бить баклуши, плевать в потолок – и уделять данным занятиям гораздо больше досуга, чем обычно отводится на воспроизведение потомства. Необходимо стать настоящим знатоком этого местечка. К примеру, иметь представление, почему «О’Коннелл» – ирландская бильярдная без бильярда и принадлежит владельцу-арабу. Почему прыщавый Микки жарит картошку с яйцами и бобами, или яйца с картошкой и бобами, или бобы с яйцами, картошкой и грибами, но никогда картошку с бобами, яйцами и беконом. Но вам, чтобы это выяснить, придется здесь довольно долго околачиваться. Во всех тонкостях мы с вами разберемся позже. А пока с нас довольно будет знать, что Самад и Арчи приходят в «О’Коннелл», как домой, чтобы отдохнуть от дома; уже десяток лет они заглядывают сюда между шестью (когда Арчи заканчивает работу) и восемью (когда Самад уходит в свой ресторан), чтобы обсудить все на свете – от Откровения Иоанна Богослова до цен на услуги водопроводчика. И женщин. Гипотетически. Если мимо заляпанной желтком витрины «О’Коннелла» шла женщина (внутрь ни одна бы не сунулась), они расплывались в улыбке и принимались обсуждать – в зависимости от степени религиозности Самада в тот вечер – либо такие откровенности, как хотелось бы ее немедленно трахнуть или нет, либо просто преимущества чулок и колготок. Подобные разговоры неизменно приводили к великому спору: что лучше – маленькие груди (торчащие вверх) или большие (мягкие и тяжелые). Но ни разу речь не шла о реальных женщинах – влажных и жарких женщинах из плоти и крови. Вплоть до сегодняшнего дня. Беспрецедентные события последних месяцев требовали досрочной встречи у «О’Коннелла». В конце концов Самад позвонил Арчи и выложил правду о том, в какой переплет он попал: о том, что он врал и продолжает врать, что его видели сыновья и теперь они день и ночь стоят у него перед глазами. Помолчав, Арчи сказал:

– Хреново дело. Что ж, тогда давай в четыре. Хреново дело. – В этом весь Арчи. Потрясающее самообладание.

Придя в бильярдную в 4:15 и не найдя его там, Самад в отчаянии обгрыз все имевшиеся у него ногти и рухнул на стойку, уткнувшись носом в горячее стекло, за которым хранились помятые гамбургеры, а взглядом – в открытку с восемью красотами графства Антрим.

От горячей витрины его лопаточкой отодрал Микки – повар, официант и хозяин заведения; он гордился тем, что знал по имени каждого посетителя и сразу мог распознать, если кто бывал не в духе.

– Осторожно.

– Привет, Микки, как жизнь?

– Как прежде, потихоньку. Но я-то ладно. А вот что такое с тобой стряслось, дружище? А? Я за тобой давно наблюдаю, как только ты вошел. Тебя будто дерьмом облили. В чем дело, расскажи дядюшке Микки.

Самад застонал.

– Да ладно тебе. Ты ж меня знаешь. Я сочувствующий представитель службы сервиса, рот, мать его так, до ушей, и, знаешь, я бы тоже нацеплял красный галстучек и красную шапочку, как те пижоны у мистера Гамбургера, если б моя чертова головенция была чуток поменьше.

Микки не преувеличивал. Голова у него была такая огромная, как будто его прыщам однажды стало тесно и они потребовали себе дополнительное пространство.

– Так в чем беда?

Самад взглянул на его большую красную голову.

– Я всего лишь жду Арчибальда, Микки. Не волнуйся, пожалуйста. Все наладится.

– Рановато чуток, а?

– В смысле?

Микки обернулся и глянул на циферблат, с незапамятных времен заляпанный окаменевшей яичной жижей.

– Рановато чуток, говорю! Для вас со стариной Арчи. Я вас в шесть обычно жду. Одна порция яичницы с картошкой, бобами и грибами. И один омлет с грибами. Варианты зависят от времени года.

Самад вздохнул.

– Нам нужно о многом поговорить.

Микки вытаращил глаза.

– Снова заведете об этом, как хрен его там, Манги Панди? Кто в кого пальнул, кто кого повесил, «мой дед командовал пакистанцами» – и кому это, на хер, сдалось? Ты отпугиваешь посетителей. Ты вызываешь… – Микки полистал свою новую библию: «Пища для ума: руководство для владельцев и сотрудников ресторанного бизнеса. Раздел «Покупательская стратегия и покупательский пиар». – Ты вызываешь синдром многословия, который отвлекает этих балбесов от вкушения пищи.

– Нет, Микки. Сегодня мы будем говорить не о моем пра-дедушке. У нас другие заботы.

– Охрененно благодарен. Синдром многословия – так-то. – Микки любовно похлопал ладонью по книге. – Здесь обо всем есть. За такую четыре девяносто пять не жалко выложить. Может, насчет муллы захочешь сообразить? – Он указал на подвал.

– Я мусульманин, Микки, и больше такими делами не увлекаюсь.

– Да, конечно, все мы братья, но у человека должна быть жизнь. Так ведь? А?

– Не знаю, Микки, может, и нет.

Микки крепко хлопнул его по плечу.

– Конечно, должна! Я всегда говорил моему брату Абдулу…

– Которому?

В большой и взрывоопасной семье Микки существовала традиция называть всех сыновей Абдулами, дабы научить их не заноситься и быть как все, что было чудесно и замечательно, но в юные годы их совместного проживания создавало путаницу. Однако дети не растерялись и придумали прибавить к арабскому имени английский хвост.

– Абдул-Колину.

– Ясно.

– Так вот, знаешь, Абдул-Колин слегка двинулся на религии – ЯИЧНИЦА С БОБАМИ, КАРТОШКОЙ И ТОСТАМИ – бородищу отпустил, не пьет, не трахается, не ест свинину, хреновые дела, доложу тебе, – держи, голова.

Абдул-Микки протянул тарелку с нездоровыми углеводами старому сморчку, который так высоко натянул свои штаны, что, казалось, они покроют его с головой.

– И как ты думаешь, где я наткнулся на Адбула-Колина на прошлой неделе? Да у Микки-финна на Харроу-роуд, и я ему тогда сказал: «Ой, Абдул-Колин, вот так хренов поворот», а он мне и говорит, весь такой важный, с бородой, говорит, значит…

– Микки, Микки, давай мы отложим эту историю до следующего раза… просто я…

– Ага, конечно. Сам не пойму, какого хера я к тебе лезу.

– Будь добр, передай Арчибальду, когда он появится, что я сижу в кабинке за пинболом. Да, и мне как обычно.

– Но проблемо, приятель.

Минут через десять дверь отворилась, и Микки, оторвавшись от главы шестой «Муха в супе: улаживание конфликтов, касающихся здоровья», увидел, как с дешевым портфелем в руке к стойке приближается Арчибальд Джонс.

– Это ты, Арчи. Как сгибательный бизнес?

– А, как всегда. Ком си, ком са. Самад здесь?

– Здесь ли он? Ты еще спрашиваешь! Он, твою мать, полчаса уже тут болтается, как говно в проруби. Весь будто дерьмом облитый. Так и хочется взять скребок да почистить.

Нахмурившись, Арчи поставил портфель на стойку.

– В плохом настроении, говоришь? Между нами, Микки: я за него беспокоюсь.

– Ты еще в чистом поле это крикни, – буркнул Микки, которого расстроило вычитанное в главе шестой утверждение, что тарелки следует ополаскивать горячей водой из-под крана. – Топай давай в будку за пинболом.

– Спасибо, Микки. Да, мне омлет с…

– …грибами. Знаю я.

Арчи двинулся по покрытому линолеумом проходу.

– Привет, Дензель, здравствуй, Кларенс.

Дензелем и Кларенсом звали двух положительно грубых сквернословов-ямайцев лет восьмидесяти. Дензель был немыслимо толст, Кларенс чудовищно худ, их жены и дети умерли, и остаток дней они проводили, сидя в одинаковых фетровых шляпах за угловым столиком и играя в домино.

– Че там этот хмырь сказал?

– Поздоровался.

– Он че, не видит, что ли, что мы играем?

– Не, не видит! У него дырка вместо лица. Где уж ему всякие мелочи замечать?

Арчи действительно пропустил их слова мимо ушей и пробрался в будку на свое место напротив Самада.

– Не понимаю, – сказал Арчибальд, продолжая прерванный телефонный разговор. – Ты их в своем воображении видишь или по-настоящему?

– Это же просто. В первый раз, в самый первый, я их на самом деле увидел. Но с тех пор, Арчи, все эти несколько недель, я, когда с ней встречаюсь, снова их вижу – просто галлюцинации какие-то! Даже когда мы… Вижу. Смотрят на меня и улыбаются.

– Может, ты просто на работе перетрудился?

– Слушай, что я тебе говорю, Арчи: я вижу их. Это знак.

– Сэм, давай будем говорить только о том, что было на самом деле. Когда ты их действительно увидел, что ты сделал?

– Что мне оставалось? Сказал: «Привет, мальчики. Поздоровайтесь с мисс Берт-Джонс».

– А они?

– Поздоровались.

– А ты?

– Арчибальд, неужели ты думаешь, что я не смогу сам все рассказать, без этих тупых вопросов?

– ЯИЧНИЦА С КАРТОШКОЙ, БОБАМИ, ПОМИДОРАМИ И ГРИБАМИ!

– Сэм, твое.

– Чудовищное оскорбление. Я никогда не заказываю томаты. Не желаю есть жалкие лупленые помидорины, сначала обваренные, а потом зажаренные до смерти.

– И не мое. Я просил омлет.

– И не мое тоже. Итак, мне позволено будет продолжить?

– Да-да, я слушаю.

– Я посмотрел на своих сыновей, Арчи… своих красивых мальчиков… и мое сердце раскололось, нет, хуже – разбилось вдребезги. Разлетелось на множество мелких осколков, и каждый нанес мне смертельную рану. Меня преследует мысль: как я могу чему-то научить сыновей, указать им правильный путь, когда сам потерял ориентиры?

– Мне кажется, – запинаясь, начал Арчи, – что дело в женщине. Если ты не знаешь, что с ней делать, то… давай подбросим монетку: орел – остаешься, решка – бросаешь ее; по крайней мере, тогда…

Самад хрястнул по столу здоровым кулаком.

– К черту монетку! Слишком поздно. Ясно тебе? Что сделано, то сделано. Я уже одной ногой в аду, теперь для меня это очевидно. Поэтому я должен приложить все усилия, чтобы спасти своих сыновей. Мне предстоит выбор, моральный выбор. – Самад понизил голос, и прежде чем он продолжил, Арчи понял, куда он клонит. – Тебе тоже довелось сделать трудный выбор, Арчи, – много лет тому назад. И пусть ты это удачно скрываешь, я знаю, ты не забыл, каково тебе пришлось. Доказательство тому – осколок пули, сидящий в твоей ноге. Ты с ним дрался. И победил. Я помню об этом. Я всегда восхищался твоим поступком, Арчибальд.

Арчи уставился в пол.

– Давай не будем…

– Поверь, мне не доставляет никакого удовольствия вытаскивать на свет божий столь малоприятное тебе воспоминание. Просто я хочу, чтобы ты почувствовал себя на моем месте. Как прежде, меня мучит вопрос: в каком мире должны расти мои сыновья? Тогда ночью ты попытался с ним разделаться. Настал мой черед.

Арчи, понимавший в речах Самада не больше, чем сорок лет назад, повертел в руках зубочистку.

– А почему ты просто не перестанешь, э-э, встречаться с ней?

– Я пытаюсь… пытаюсь.

– Тебе с ней хорошо?

– Строго говоря, мы не… то есть я хочу сказать, да, нам чудесно, но никакого разврата – мы просто целуемся, обнимаемся.

– Разве вы не…

– В прямом смысле – нет.

– Но все-таки…

– Арчибальд, тебя мои сыновья волнуют или моя сперма?

– Сыновья, – сказал Арчи. – Конечно, сыновья!

– Видишь ли, Арчи, в них есть мятежный дух. Пока он еще в зародыше, но скоро разовьется. Говорю тебе, я не понимаю, что происходит с нашими детьми в этой стране. Куда ни глянь, повсюду одно и то же. Неделю назад застукали сына Зинат, он курил марихуану. Словно ямаец какой!

Брови Арчи поползли вверх.

– О, я не хотел никого обидеть, Арчибальд.

– Проехали, приятель. Но не суди, не попробовав. Я вот женился на ямайской девчонке, и артрит как рукой сняло. Но это так, к слову пришлось. Продолжай.

– Хорошо. Взять хотя бы сестер Алсаны: их дети – просто чума. В мечеть не ходят, не молятся, чудно говорят, чудно одеваются, едят всякую дрянь, путаются Аллах знает с кем. Никакого уважения к традициям. Это принято называть ассимиляцией, а по-моему, это разложение. Разложение, и больше ничего!

Не зная, что сказать, Арчи попытался изобразить шок или, на худой конец, отвращение. Арчи нравилось, когда жизнь у людей текла гладко. Здорово, знаете ли, когда все живут друг с дружкой в мире и согласии.

– ЯИЧНИЦА С КАРТОШКОЙ, БОБАМИ И ГРИБАМИ! ОМЛЕТ С ГРИБАМИ!

Самад вскинул руку и повернулся к стойке.

– Абдул-Микки! – дурашливо пропищал, растягивая звуки в подражание кокни. – Эй, голова, сюда, пожалуйста!

Глянув на Самада, Микки навалился на стойку и вытер фартуком нос.

– Не валяйте дурака. У нас самообслуживание, джентльмены. Здесь вам, на хрен, не «Вальдорф».

– Я схожу. – Арчи вскочил с места.

– Как он? – передавая ему тарелки, тихо спросил Микки.

Арчи помрачнел.

– Не знаю. Снова насчет традиции беспокоится. Боится за сыновей. В наше время ребятам их возраста легко сбиться с пути. Даже не знаю, что ему сказать.

– Тут и говорить нечего. – Микки покачал головой. – Сам через эту хрень прошел. Глянь-ка на моего мелкого, Абдула-Джимми. Стырил какие-то чертовы эмблемки с «фольксвагенов», на следующей неделе пойдем в суд для малолетних. Я ему говорю: ты дурак или где? На хрена? Ну и угнал бы саму машину, если уж руки чешутся. Зачем тебе они? А он мне несет про каких-то херовых «Бити Бойз»[50] и прочую хренотень. Ага, говорю, доберусь до них, головы, на хер, поотрываю – можешь не сомневаться. Никакого чувства традиции, никакой к хренам морали – беда.

Арчи кивнул и взял стопку салфеток, чтобы нести горячие тарелки.

– Если хочешь мой совет – а клиенты, так уж повелось в забегаловках, должны прислушиваться к советам хозяина, – скажи Самаду, что у него есть два варианта. Либо отослать их обратно на родину, в эту свою Индию…

– Бангладеш, – поправил Арчи, стащив у Самада ломтик жареной картошки.

– Да какая, хрен, разница. Пусть шлет их обратно, там они будут расти как надо, среди дедушек и бабушек, набираться херовой культуры и вырастут со всеми полагающимися херовыми принципами. Либо – минуточку – КАРТОШКА, БОБЫ И ГРИБЫ В ТЕСТЕ! ДВЕ ПОРЦИИ!

Дензель и Кларенс медленно, бочком, поплелись к дымящимся тарелкам.

– Тесто больно странное какое-то, – сказал Кларенс.

– Травануть нас хочет, – сказал Дензель.

– Грибочки подозрительные, – сказал Кларенс.

– Хорошим людям норовит дьявольскую заразу подсунуть, – сказал Дензель.

Микки шлепнул Дензеля по руке лопаткой.

– Ой. Братцы, хрен, Кролики. Смените на хрен пластинку.

– Либо что? – настаивал Арчи.

– Хочет, чтоб мы копыта откинули. А ведь мы старенькие, беззащитные, – бормотал Дензель, вместе с Кларенсом унося тарелки в свой угол.

– Черт бы побрал эту хренову парочку. За кремацию жаба душит деньгу выложить, вот и живы пока.

– Либо что?

– В смысле?

– Какой второй вариант?

– А-а, да. Разве не очевидно?

– Ну?

– Смириться. Принять как есть. Все мы теперь англичане, дружище. «Нравится, не нравится – придется проглотить», – сказал ревень сладкому крему. Два пятьдесят с тебя, дорогой ты мой Арчибальд. Кончилось золотое время талонов на обед.

Золотое время талонов на обед завершилось десять лет назад. И все десять лет Микки говорил: «Кончилось золотое время талонов на обед». Вот за это Арчи и любил «О’Коннелл». Все помнится, все хранится. Никто не пытается историю переиначить, перетолковать, подогнать под сегодняшний день и выгладить. Она тверда и незамысловата, как яичная корка на циферблате.

Когда Арчи возвратился к восьмому столику, Самад был вылитый Дживс: возможно, настроение у него еще не было совсем негодным, но и годным его назвать язык не поворачивался.

– Арчибальд, ты что, пошел к Гангу и не туда свернул? Ты разве не понял, что передо мной стоит сложнейшая дилемма? Я погряз в грехе, мои сыновья тоже вот-вот в нем погрязнут, мы все скоро будем гореть в адском пламени. Дело не требует отлагательств, Арчибальд.

Тот безмятежно улыбнулся и стянул еще один ломтик картошки.

– Выход найден, Самад.

– Найден?

– Да. В общем, как я себе это представляю, у тебя есть два варианта…

* * *

В начале этого века королева Таиланда в сопровождении бесчисленных придворных, слуг, служанок, омывателей ног и дегустаторов пищи пустилась было в плаванье, как вдруг в корму ударила волна и королеву смыло за борт в бирюзовые волны Ниппон-Кай, в коих, невзирая на мольбы о помощи, она и утонула, поскольку ни единый человек на судне не пришел ей на выручку. Этот загадочный случай, потрясший мир, был прост и понятен каждому тайцу: по традиции, ни один мужчина и ни одна женщина по сей день не может прикоснуться к королеве.

Если религия – опиум для народа, то традиция – анальгетик еще более опасный, именно потому, что часто кажется безобидной. Религия – это тугой жгут, пульсирующая вена и игла, а традиция – затея куда более домашняя: маковая пыль, добавленная в чай; сладкий кокосовый напиток, приправленный кокаином; те самые вкусности, что, вероятно, стряпала ваша бабушка. Как и для тайцев, для Самада традиция означала культуру, а культура – это корни, правильные, незыблемые принципы. Это не значит, что нужно их придерживаться, жить по ним и в соответствии с ними меняться, однако корни есть корни, и корни – это хорошо. И бессмысленно было говорить Самаду, что и у сорняков бывают клубни, что причина, по которой зубы начинают шататься, кроется в деснах, в чьих недрах зарождаются гниение и распад. Корни – это спасительные веревки, которые бросают тонущим, чтобы спасти их души. И чем дальше Самад заплывал в море и погружался в пучину, увлекаемый сиреной по имени Поппи Берт-Джонс, тем больше он укреплялся в мысли, что должен укоренить своих мальчиков на берегу, чтобы ни буря, ни шторм не смогли их поколебать. Легко сказать. Сидя однажды в захолустной квартирке Поппи и проверяя свои домашние счета, Самад пришел к выводу, что сыновей у него больше, чем денег. Чтобы отправить обоих обратно, нужно в два раза больше средств на подарки родителям, обучение, одежду. Ему и на билеты-то для них денег не хватит. Поппи спрашивала: «А твоя жена? Она ведь, кажется, из богатой семьи?» Но Самад еще не открылся Алсане. Он пока только прощупал почву, спросил у Клары, когда та копалась в саду, – якобы невзначай, якобы к слову пришлось. Если бы кто-нибудь увез Айри – для ее же блага, – как бы она к этому отнеслась? Распрямившись над цветочной грядкой, Клара молча и с интересом посмотрела на Самада, а затем залилась громким смехом. «Пусть бы только посмел, – сказала она наконец и щелкнула увесистыми садовыми ножницами в опасной близости от его ширинки. – Я ему чик-чик». Чик-чик, повторил про себя Самад, и ему сделалось ясно, как нужно действовать.

– Одного?

Снова в бильярдной О’Коннелла. 18:25. Яичницу с грибами, картошкой и бобами. Омлет с грибами и зеленым горошком (сезонное предложение).

– Только одного?

– Арчибальд, прошу тебя, тише.

– Но скажи – только одного из них?

– Я уже сказал. Чик-чик. – Тут яичный «глаз» был разрезан на две равные половины. – Другого выхода нет.

– Но…

Изо всех сил напрягая мозг, Арчи снова пустился в размышления. Вот так всегда. И почему только люди не хотят принять все как есть и просто жить себе вместе в мире, гармонии и так далее. Но вслух он ничего не сказал. Протянул только:

– Но…

И еще раз:

– Но…

А затем наконец спросил:

– Но которого?

Ответ на этот вопрос стоил (включая билет на самолет, подарки для родни, начальный взнос за обучение) три тысячи двести сорок пять фунтов стерлингов. Деньги были уже отложены – да, он совершил страшнейшую для иммигранта вещь: перезаложил дом, поставил под угрозу свой кусок земли, – так что оставалось выбрать сына. Всю первую неделю он склонялся в пользу Маджида – Маджид, ну конечно. Он умный, он быстрее освоится, быстрее выучит язык. Арчи тоже выступал за то, чтобы оставили именно Миллата: мальчишка был лучшим нападающим юниорской команды Уиллзденского атлетического футбольного клуба за последние несколько десятков лет. Так что Самад принялся потихоньку паковать одежду Маджида, выправлять отдельный паспорт (вылет 4 ноября в сопровождении тетки Зинат) и забрасывать в школе удочки насчет долгих каникул, самостоятельного освоения материала и тому подобного.

Но через неделю сердце его дрогнуло, и вместо Маджида, своего любимчика, Самад решил услать Миллата: вот кому нужны моральные директивы, а Маджид – тот пусть растет у отца на глазах. И складывалась другая одежда, оформлялся другой паспорт, о другом сыне заводился разговор в школьных стенах.

На следующей неделе до среды был Маджид, а потом снова Миллат, потому что Хорст Ибельгауфтс, старый друг Арчи по переписке, прислал следующее письмо, которое Арчи, будучи в курсе странных пророческих особенностей корреспонденции Хорста, не замедлил подсунуть Самаду:

15 сентября 1984

Дражайший Арчибальд!

Со времени моего последнего письма прошел немалый срок, но меня побудило написать тебе чудесное событие в моем саду, которое безмерно радует меня уже несколько месяцев. Дабы не утомлять тебя подробностями, сообщу сразу, что я наконец решился выкорчевать старый дуб в дальнем уголке моих владений и даже передать тебе не могу, как дивно переменился сад! Чахлые ростки стали получать достаточно солнца и настолько окрепли и разрослись, что их можно даже срезать – впервые на моей памяти у моих ребятишек стоит на окне по букету пионов. Все эти годы я мучился мыслью, что я никудышный садовник, а дело было в тенистом старом дереве, которое заполоняло корнями половину сада и отбирало соки у других растений.

Письмо продолжалось, но Самад не стал читать дальше. Спросил в раздражении:

– И как следует истолковать данное пророчество?

Арчи многозначительно постучал себя по носу.

– Это значит чик-чик. Ехать должен Миллат. Это знак, дружище. Ибельгауфтсу можешь доверять.

Обычно Самад плевать хотел на знаки и постукивания по носу, но при своей теперешней взвинченности он готов был прислушаться к совету. Но тут вдруг Поппи (которую очень беспокоило, что из-за чехарды с близнецами она отошла на задний план) проявила заинтересованность и сообщила, что ей почудилось во сне, что это должен быть Маджид, – и снова мысль Самада переметнулась к старшему. Совсем отчаявшись, он даже согласился, чтобы Арчи бросил монету, но и тут решение ускользало: давай два из трех, нет, три из пяти, – в общем, Самад не мог этому довериться. Вот так, хотите верьте, хотите нет, Арчи и Самад сидели у О’Коннелла и разыгрывали в лотерею двух мальчишек, отрабатывали удары судьбы, подкидывали души и смотрели, чья возьмет.

В их защиту стоит кое-что пояснить. Между ними ни разу не всплыло слово похищение. Более того, обозначь кто-нибудь так его намерения, Самад пришел бы в изумление и ужас, как лунатик, проснувшийся поутру в хозяйской спальне с кухонным ножом в руке. Он отдавал себе отчет, что еще не поставил в известность Алсану. Что уже забронировал билет на рейс в 3:00. Но ему и в голову не приходило, что эти две вещи имеют хоть какое-то отношение, хоть малейшее касательство к похищению. Вот почему он был удивлен, когда 31 октября в два часа ночи застал Алсану на кухне, скорчившуюся над столом и плачущую навзрыд. Ему и в голову не пришло: «Она узнала, что я собираюсь увезти Маджида» (в итоге был окончательно и бесповоротно выбран Маджид), – ведь не усатым же злодеем из викторианского детективного романа он был, он не подозревал в себе преступного замысла. Скорее мелькнула мысль: «Она знает про Поппи», – и, как инстинктивно поступают в подобной ситуации все неверные мужья, он решил, что лучшая защита – нападение.

– Вот, значит, как меня встречают дома? – Грох сумкой об пол для пущего эффекта. – Я всю ночь провел в этом адовом ресторане, а дома ты со своими мелодрамами?

Алсану сотрясало от рыданий. Из-под приятного жирка, колыхавшегося в распахнувшемся сари, доносилось странное бульканье; жена замахала на Самада руками и зажала ладонями уши.

– Оно того стоит? – спросил Самад, стараясь скрыть страх (непонятно, как себя вести: он ожидал вспышки ярости, но никак не слез). – Прошу тебя, Алсана, не нужно так убиваться.

Она снова на него замахала, словно хотела отделаться, а потом немного подалась назад, и Самад увидел, что непонятное бульканье исторгала не она, а какой-то приборчик, на который она навалилась. Это был радиоприемник.

– Какого…

Алсана оторвала от себя приемник и выдвинула его на середину стола. Жестами показала: включи. Кухоньку облетели четыре знакомых сигнала – позывные, сопровождающие англичанина в любом уголке захваченной земли, потом голос на безупречном английском сказал:

Всемирная служба информации Би-би-си, 3 часа пополуночи. Миссис Индира Ганди, премьер-министр Индии, была застрелена сегодня охранниками-сикхами в саду своего дома в Нью-Дели в знак открытого восстания. Вне всякого сомнения, ее убийство стало местью за операцию «Голубая звезда» в июне нынешнего года, в ходе которой была разрушена одна из главных святынь сикхов в городе Амритсаре. Сикхи, которые сочли это посягательством на свою культуру…

– Довольно, – сказал Самад и выключил радио. – Все равно от нее не было толку. Все они там такие. Какая разница, что происходит в Индии, этой помойной яме. Дорогая… – Прежде чем это сказать, он подумал, отчего он сегодня такой жестокий. – Ты принимаешь все слишком близко к сердцу. Интересно, а по мне ты бы тоже так убивалась? Куда там, тебе дороже какая-то политиканка, совершенно тебе незнакомая. Ты являешь собой наглядный пример невежества масс. Тебе это известно, Алси? – Он взял ее за подбородок и говорил, как с ребенком. – Плачешь о богатых и власть имущих, которые на тебя плевать хотели. Эдак ты через неделю поднимешь рев, что принцесса Диана сломала ноготь.

Алсана скопила слюну и смачно плюнула в Самада.

– Бхайнчут! Я не ее оплакиваю, идиот, а своих друзей. Теперь польются реки крови – и в Индии, и в Бангладеш. Пойдут погромы – с оружием, резней. Начнутся публичные казни, как раньше. Все будет как на Махшаре[51] в Судный день – улицы наполнятся телами, Самад. И ты, и я это знаем. И в Дели, как всегда, будет страшнее всего. А у меня там кое-кто из родни, друзья, прежние возлюбленные.

И тут Самад ее ударил – и потому, что она помянула своих бывших, и потому, что вот уже много лет никто не называл его бхайнчут (дословно: тот, кто, попросту говоря, спит со своими сестрами).

Алсана схватилась за щеку и спокойно сказала:

– Я плачу от жалости к тем беднягам и от радости за своих сыновей! Пусть их отец равнодушный тиран, зато они не умрут на улице, словно крысы.

Все шло по старому сценарию: те же соперники, тот же ринг, те же разборки и хуки правой. Без перчаток. Звук колокола. Самад выходит из своего угла.

– Их ожидает худшее: жизнь в духовно обанкротившейся стране с матерью-психопаткой. Совершенно чокнутой. Сплошные тараканы в голове. Посмотри на себя, во что ты превратилась! Смотри, как ты разжирела! – Он ущипнул ее и быстро отдернул руку, словно боясь заразиться. – Во что ты одета? Кроссовки и сари? А это что такое?

Речь шла об одном из Клариных африканских шарфов; этим длинным куском красивой оранжевой ткани Алсана обматывала свою пышную гриву. Самад стащил шарф и швырнул в угол, волосы Алсаны рассыпались по плечам.

– Ты забыла, кто ты и откуда. Мы не вернемся домой, потому что мне стыдно будет показать тебя родне. И зачем в Бенгал за женой ездил, – скажут они. – Пошел бы просто в Путни.

Алсана кисло улыбнулась и покачала головой, а Самад с напускным спокойствием налил воды в чайник и поставил на плиту.

– А на тебе-то какое красивое лунги, Самад Миа, – с горечью произнесла она, кивнув на его голубой спортивный костюм, который венчался бейсболкой Поппи с эмблемой «Лос-Анджелесс Рейдерс».

Самад, не глядя на нее, сказал:

– Вот где разница, – и похлопал себя по левой груди. – Тебе нравится в Англии, потому что ты целиком ею отравлена. А дома наши мальчики жили бы намного лучше, не то что…

– Самад Миа! Даже не заикайся! Только через мой труп эта семья вернется туда, где нашим жизням угрожает опасность! Клара мне все сказала. Сказала, что ты задавал ей странные вопросы. Что ты замышляешь, Самад? Мне Зинат сообщила про всякие там страхования жизни… кто у нас умирает? Ох, смотри, Самад. Знай, только через мой труп…

– А ты уже мертва, Алси…

– Замолчи! Замолчи! Я не психопатка. Это ты хочешь свести меня с ума! Я звонила Ардаширу, Самад. Он говорит, что ты уходишь с работы в половине двенадцатого. Сейчас два. Я не психопатка!

– Нет, гораздо хуже. Твой ум поврежден. Ты считаешь себя мусульманкой…

Алсана быстро повернулась к Самаду, который упорно не отрывал глаз от струйки пара, вырывавшегося из чайника.

– Нет, Самад. Я себя никак не зову. И ни на что не претендую. Это ты у нас мусульманин. Тебе дозволено заключать с Аллахом сделки. Лишь с тобой он станет говорить на Махшаре. С одним только тобой.

Второй раунд. Самад приложил Алсану. В ответ последовал удар правой в живот и левой в челюсть. Затем Алсана метнулась к черному ходу, но Самад успел ухватить ее за пояс, согнуть, как в регби, и ударить локтем по копчику. Более массивной Алсане удалось встать и, приподняв Самада, выпихнуть его в сад; пока он лежал на земле, она дважды сильно саданула ногой его в лоб, но мягкая резиновая подошва спружинила, не причинив большого вреда, и через мгновение Самад снова стоял на коленях. Они вцепились друг другу в волосы, Самад тянул изо всех сил, до крови. Но свободное колено Алсаны незамедлительно взметнулось к его паху, Самад выпустил женины волосы и вслепую нацелился на губы, но попал по уху. На кухне появились заспанные близнецы; стоя у кухонной стеклянной двери, они наблюдали за схваткой, которую хорошо, как на стадионе, освещали сигнальные прожекторы с соседских участков.

– Абба победит, – сказал Маджид, оценив расстановку сил в игре. – Явно Абба.

– Да брось ты. Ничего подобного, – возразил, щурясь от света, Миллат. – Спорим на два апельсиновых леденца, что Амма его отделает.

– Ооооооо! – дружно заорали близнецы, словно смотрели салют. – Аааааа!

Поединок только что завершился победой Алсаны, одержать которую ей немного помогли садовые грабли.

– А теперь те, кому рано вставать на работу, могут идти спокойно спать! Чертовы пакистанцы! – прокричал один из соседей.

Спустя несколько минут (после подобных стычек они всегда какое-то время держались друг за друга – то ли от избытка чувств, то ли от изнеможения) Самад, все еще немного сконфуженный, вошел в дом, сказал: «Марш в постель» и погладил сыновей по густым черным волосам.

– Ты мне еще спасибо скажешь, – обратился он к Маджиду, взявшись за ручку двери, и тот улыбнулся, думая, что Абба наконец купит ему химический набор. – В конце концов ты скажешь мне спасибо. Это неподходящая страна. Здесь мы друг на друга кидаемся.

Самад пошел к себе наверх. Там он набрал номер Поппи Берт-Джонс и, разбудив ее, сообщил: конец вечерним поцелуям, конец преступным прогулкам и объятиям в такси. Конец роману.

Возможно, все Икбалы были пророками, потому что чуявшая беды Алсана оказалась более чем права. Публичные казни, сжигаемые во сне семьи, тела на воротах по всему Кашмиру, люди, барахтающиеся среди собственных конечностей; куски тел, отрезаемые сикхами у мусульман и хинди у сикхов; ноги, носы, пальцы рук и ног – и повсюду зубы, рассыпанные по земле, испачканные в пыли зубы. К 4 ноября число погибших достигло тысячи, о чем Алсане, вынырнувшей из ванны, сквозь помехи сообщил «наш человек в Дели».

Кошмар. Самаду все это виделось иначе: кому-то приходится зарабатывать на жизнь, расставаться с возлюбленной, отрывать от себя ребенка, а кто-то может позволить себе сидеть в ванной и слушать новости из-за рубежа. Натянув белые шаровары и проверив билет, он позвонил Арчи, чтобы уточнить план действий, и отправился на работу.

В вагоне метро плакала девушка – молоденькая, хорошенькая, смуглая, со сросшимися бровями, похожая на испанку. Сидела напротив него в своих толстых розовых гетрах и ревела в открытую. Никто ничего не сказал. Никто ничего не сделал. Все надеялись, что она сойдет в Килбурне. Но она сидела и плакала; проплывали остановки – Вест-Хэмпстед, Финчли-роуд, Свисс-коттедж, Сент-Джонс-Вуд. На Бонд-стрит девушка достала из рюкзака фотографию малообещающего молодого человека и показала Самаду и остальным пассажирам.

– Почему он ушел? Он разбил мне сердце… Нил, его зовут Нил, так он мне сказал. Нил, Нил.

На конечной остановке, Чаринг-кросс, Самад проводил ее глазами и сел в поезд до Уиллзден-Грин. Романтично, однако. Она говорила «Нил» с такой страстью, такой горечью утраты, что слово будто лопалось по швам. Какое бурное, истинно женское страдание. Чего-то подобного он, сам не зная почему, ожидал от Поппи; когда он набирал ее номер, он думал, что хлынут потоки нежных слез, потом пойдут письма, возможно, надушенные, с растекшимися строчками. В ее горе он вырастет, как, скорее всего, вырос Нил; ее горе станет его епифанией и хоть на шаг приблизит к спасению. А вместо этого он услышал: «Да катись ты куда подальше!»

– Говорил я тебе, – сказал Шива, качая головой и передавая ему желтые салфетки, которые надлежало сложить в виде зáмков. – Говорил не впутываться в это дело, а? Слишком большая у нас история, старик. Ясно же, что не только из-за тебя она злится.

Самад пожал плечами и занялся бумажными башенками.

– Нет, старик, тут большая история. Коричневый мужчина бросает англичанку, Неру делает ручкой мадам Британии. – Шива в целях самосовершенствования записался в Открытый университет. – Много тут всего наверчено, гордости много. Ставлю десять фунтов, она хотела, чтобы ты ей прислуживал, стоял над ней с опахалом.

– Нет, – возразил Самад. – Все было не так. Это тебе не Средние века, Шива, на дворе 1984 год.

– Ничего ты не понимаешь. Судя по тому, что ты рассказывал, дружище, это классический случай, классический.

– Ладно, у меня сейчас другие заботы, – пробормотал Самад (по его подсчетам, сыновья уже смотрели у Джонсов десятый сон; через два часа Арчи тайком от Миллата разбудит Маджида). – Семейные.

– Не время! – раздался голос Ардашира, подкравшегося, как всегда незаметно, посмотреть на зубчатые стены сложенных Самадом зáмков. – Не время предаваться семейным заботам, кузен. Все беспокоятся, все стараются увезти свои семьи обратно на родину из этой кучи малы – мне самому придется отвалить кругленькую тысячу на билет своей прожорливой сестричке, – но я все равно прихожу на работу и занимаюсь положенными делами. Сегодня у нас трудный вечер, кузен! – крикнул Ардашир и, лавируя между столиками в своем ослепительном черном смокинге, направился из кухни в зал ресторана. – Смотри не разочаруй меня.

Суббота была самым загруженным днем недели: одна волна посетителей сменяла другую. Люди заходили до театра и после него, шли после пабов и клубов; первые были любезны и общительны, вторые напевали модные мотивчики, третьи буянили, четвертые таращили глаза и сыпали оскорблениями. Театралов официанты любили: те вели себя тихо, давали хорошие чаевые и часто расспрашивали, откуда те или иные блюда, какие истории с ними связаны, – эти истории молоденькие официанты сочиняли на ходу (им не приходилось бывать восточнее собственных жилищ в Уайтчепеле, Смитфилде и на Собачьем острове), а пожилые с благоговением и гордостью записывали черной ручкой на обороте розовой салфетки.

Уже несколько месяцев в Национальном театре давали «Держу на нее пари!» – позабытый было мюзикл пятидесятых годов, дело в котором происходит в тридцатые. Богатая девушка убегает из семьи и встречает бедного юношу, который направляется воевать в Испанию. Они влюбляются друг в друга. Даже Самад, не отличавшийся хорошим слухом, прочел столько старых программок и обслужил столько поющих столиков, что выучил наизусть многие фрагменты мюзикла; они отвлекали его от нудной работы (а сегодня позволяли хоть ненадолго забыться и не думать, успеет ли Арчи привезти Маджида к «Палласу» ровно в 1:00); вся кухня напевала их, ритмизуя работу: так было легче мельчить и мариновать, нарезать ломтиками и выжимать сок.

– Я ходила в шортах на крокодила, в бриллиантах – в Гранд-оперá в Париже…

– Самад Миа, где у нас семечки горчицы раджа?

– Проводила лето на пляжах, а зиму – на горных лыжах…

– Горчичные семечки… Кажется, они у Мухаммеда.

– Сам Ховард Хьюз угощал меня виноградом…

– Ничего подобного… Я их в глаза не видел.

– Но если нет любви, я ничему не рада…

– Извини, Шива, если у старика нет, тогда не знаю.

– Нет, если нет любви, я ничему не рада…

– А это что такое? – Шива подошел и извлек пакет с горчицей из-под правого локтя Самада. – Сэм, соберись. Ты сегодня в облаках витаешь.

– Прости… Голова забита всякой всячиной…

– Думаешь о своей подружке?

– Тише ты, Шива.

– Говорят, я избалована, капризна и всем приношу несчастье, – пропел Шива с индийско-трансатлантическим акцентом. – Вступает хор. Но подаренную любовь я бы встретила, как причастье. – Шива схватил аквамариновую вазочку и пропел в нее мощный финал: – Ах, чтобы вернуть любимого, денег, увы, не надо… Слышь, Самад Миа, – сказал Шива, убежденный в том, что Самад из-за своего запретного романа перезаложил недвижимость, – верное наблюдение.

Несколько часов спустя в распашных дверях снова возник Ардашир, и пение оборвалось, уступая место второму приступу его краснобайства.

– Джентльмены, джентльмены! Довольно, хватит, прекратите. Обратите внимание: уже десять тридцать. Их взор услажден. Подступает голод. В антракте их ждали жалкий рожок мороженого да реки бомбейского джина, который, как всем нам известно, требует добрую порцию карри, – вот тут-то, джентльмены, на сцене появляемся мы. В дальнем конце зала два столика на пятнадцать человек уже заняты. Скажите мне: что вы сделаете, если у вас попросят принести воды? Что ты сделаешь, Равинд?

Шестнадцатилетний Равинд, нервный племянник шеф-повара, был совсем зеленым новичком.

– Нужно им сказать…

– Нет, Равинд, а еще раньше, чем сказать, что нужно сделать?

Паренек закусил губу.

– Я не знаю, Ардашир.

– Покачать головой. – Ардашир покачал головой. – Глядя на них так, будто ты чрезвычайно заботишься об их здоровье. – Тут он изобразил правильный взгляд. – А потом что ты скажешь?

– «Вода не спасает от жажды, сэр».

– Но что же от нее спасает, Равинд? Что поможет джентльмену справиться с полыхающим внутри огнем?

– Рис, Ардашир.

– И? И?

Равинд, загнанный в тупик, весь взопрел. Самаду, который сам натерпелся от Ардашира, эта экзекуция удовольствия не доставляла, и, наклонившись к влажноватому уху паренька, он зашептал правильный ответ.

Равинд благодарно просиял.

– Хлеб наан, Ардашир!

– Да, потому что он снимает остроту чили и, самое главное, потому что вода у нас бесплатная, а хлеб наан стоит фунт и двадцать шиллингов. Но, кузен… – Ардашир повернулся к Самаду и погрозил тощим пальцем. – Так мальчик никогда не научится. Пусть в следующий раз отвечает самостоятельно. Для тебя тоже дело найдется: две дамы за двенадцатым столиком требуют метрдотеля, хотят, чтобы их непременно обслужил метрдотель, так что…

– Требуют меня? Но я хотел сегодня работать на кухне. И потом, я им что, личный дворецкий? Не много ли чести? Это неправильно, кузен.

На Самада накатил панический ужас. Все его мысли были настолько поглощены тем, удастся ли в назначенный час ночи разбудить и вывести из дома только одного близнеца, что рискованно было браться за тарелки с горячими блюдами, чаши с обжигающим дхалом[52], шампуры с жирными цыплятами едва из глиняной печи, – словом, подвергаться тем опасностям, что поджидают однорукого официанта. Из головы не шли сыновья. Он двигался будто в полусне. Давно обгрыз все ногти и уже подбирался к полупрозрачным лункам, кровоточащим полукружиям.

Он говорил, слыша свой голос как бы со стороны:

– Ардашир, у меня тысяча дел на кухне. Почему я должен…

– Потому что метрдотель – лучший из официантов, – последовал ответ, – а те дамы, разумеется, отблагодарили меня – точнее, нас – за оказанную честь. Пожалуйста, кузен, без пререканий. Двенадцатый столик, Самад Миа.

Перекинув через рабочую руку белоснежное полотенце и безголосо мямля слова театрального хита, взмокший Самад толкнул дверь в зал.

…Есть ли на свете, чего мужчины не сделают из-за женщин?..

До столика номер двенадцать идти и идти. Пусть он стоит недалеко, всего в двадцати метрах, но сквозь густые запахи, громкоголосицу, оклики пробраться непросто; англичане кричат, англичане требуют; вот столик номер два, где наполнилась пепельница и надо подойти, накрыть ее новой, обе бесшумно приподнять и с безупречной ловкостью вернуть на стол только верхнюю; столик четыре, которому принесли не заказанное неведомое блюдо; столик пять, желавший, невзирая на неудобства, объединиться со столиком шесть; седьмой столик требовал риса с глазуньей, и плевать, что это не китайское блюдо; столик восемь ходил ходуном и горланил: вина! пива! Приходилось продираться, как в джунглях, отвлекаясь на бесконечные нужды, просьбы, требования; Самад смотрел в эти розовые лица, и ему грезились джентльмены в тропических шлемах и с оружием на коленях, задравшие ноги на стол; дамы, прихлебывающие чай на верандах под дарующими прохладу опахалами из страусиных перьев в руках смуглых мальчиков.

…Найдут самый яркий цветок, самый крупный жемчуг…

Слава Аллаху, его умиротворяла (да, мадам, одну минуту, мадам) и наполняла радостью мысль, что буквально через четыре часа Маджид, хотя бы Маджид, будет сидеть в самолете, уносящем его на восток – прочь от этого места, от требований и непрестанного вожделения, прочь от этих нетерпеливых людей, не знающих жалости, желающих все получить немедленно, сию секунду (Мы уже двадцать минут ждем свои овощи) и считающих, что их возлюбленные, дети, друзья и даже боги должны являться задарма, по первому зову, как креветки тандури для столика десять…

…Скупят с аукциона все шедевры д’Орсé и Прадо…

Но если нет любви, я ничему не рада.

Подальше от этих людей, променявших веру на секс, а секс на власть, променявших страх божий на самомнение, знание на иронию, благочестиво покрытую убором голову на грубые ярко-рыжие патлы…

За двенадцатым столиком сидела Поппи. Поппи Берт-Джонс. Одного этого имени было сейчас довольно (Самад был ни жив ни мертв; вот-вот он разделит собственных сыновей одного от другого, словно тот, самый первый энергичный хирург, орудовавший грубым склизким ножом над сросшейся кожей сиамских близнецов), одного только имени, чтобы вызвать взрыв в его голове. Оно торпедировало его утлую лодчонку, смыло за борт мысли. Но тут было не просто имя, эхо слогов, произнесенных бездумно дураком или поставленных в конце давнишнего письма, тут была сама Поппи Берт-Джонс во плоти и веснушках. Холодно и решительно восседающая подле сестры, которая, как оно обычно бывает, показалась ему уродливой, искаженной копией его возлюбленной.

– Ну, скажи что-нибудь, – резко сказала Поппи, поигрывая пачкой «Мальборо». – Придумай что-нибудь разэдакое. Байку про кокосы или там про верблюдов. Молчишь?

Самад молчал. Просто внутри остановилась пластинка. Он склонил свою голову под правильным почтительным углом и приставил кончик карандаша к блокнотному листу, готовясь записать заказ. Все было как во сне.

– Что ж, хорошо, – язвительно говорила Поппи, смеривая его взглядом и закуривая. – Дело твое. Хорошо. Для начала мы возьмем ягненка самосас в йогурте как бишь его там.

– А в качестве основного блюда, – говорила ее сестра, еще более приземистая простушка с еще более рыжими волосами и вздернутым носом, – две порции молочного ягненка с рисом и жареным картофелем, будьте добры, официант.

* * *

Арчи, по крайней мере, не опоздал; и год, и день, и час – все верно: 5 ноября 1984-го, 1:00. Подъехав к ресторану, он, одетый в длинный макинтош, вышел из своего «вауксхолла» и встал, одной рукой оглаживая чудесные новенькие покрышки «Пирелли», а другой яростно затягиваясь сигаретой, как Богарт[53], или шофер, или шофер Богарта. Подошел Самад, стиснул правую руку Арчи и, ощутив холод его пальцев, почувствовал себя перед ним в неоплатном долгу. И, сам того не ожидая, выдохнул холодным паром ему в лицо:

– Я этого не забуду, Арчибальд. Я никогда не забуду, друг, что ты для меня сегодня сделал.

Арчи замялся.

– Сэм, пока ты не… я должен тебе кое-что…

Но Самад уже распахнул дверцу, так что хромые объяснения Арчи настигли его после того, как он увидел на заднем сиденье трех продрогших детей.

– Они проснулись, Сэм. Они все в одной комнате спали, вповалку. А что было делать? Пришлось натянуть пальто прямо поверх пижам – я боялся, как бы Клара не услышала, – и везти всех скопом.

Айри спала – курчавая голова на пепельнице, ноги на коробке передач, – зато Миллат с Маджидом радостно кинулись к отцу. Дергая его за штанины, гладя по подбородку, мальчики восклицали:

– Привет, Абба! Куда мы едем, Абба? На тайную диско-вечеринку? Правда?

Самад свирепо глянул на Арчи, тот пожал плечами.

– Мы поедем в Хитроу, в аэропорт.

– Вот это да!

– А там Маджид… Маджид…

Все происходило словно во сне. Самад, не успев сдержать навернувшиеся на глаза слезы, прижал к себе своего на целых две минуты старшего сына так сильно, что хрустнула дужка очков.

– А там Маджид отправится в путешествие вместе с тетей Зинат.

– А он обратно вернется? – встрял Миллат. – Вот было б круто, если б не вернулся!

Маджид высвободился из отцовского захвата.

– Далеко мы поедем? К понедельнику мне нужно быть дома, а то я не увижу, как проходит фотосинтез. Я знаешь что сделал? Одно растение закрыл в шкафу, а другое выставил на солнце. И мне кровь из носу нужно посмотреть, какое из них…

Самолет взлетит – и годы спустя, даже спустя всего лишь несколько часов это станет историей, и Самад попробует никогда о ней не вспоминать. Она быстро сотрется из его памяти. Резко брошенный камень пошел ко дну. Фальшивые зубы бесшумно опустились на дно стакана.

– Я успею к школе, Абба?

– Закругляйтесь, – важно сказал Арчи с переднего сиденья. – Раз уж решили ехать, надо шевелиться.

– В понедельник ты пойдешь в школу, Маджид. Обещаю. А теперь давайте-ка по местам. Прошу вас, ради Аббы.

Захлопнув дверцу, Самад нагнулся к окошку, за которым клубилось жаркое дыханье его сыновей. Они передавали ему воздушные поцелуи, прижимая к стеклу розовые губы и оставляя на нем грязные слюнявые разводы. Самад протянул к ним ладонь.

Глава 9. Восстание!

С точки зрения Алсаны, люди разнились не цветом кожи. Не полом, не верой, не умением дергаться под модные ритмы или грести деньги лопатой. Главное различие было фундаментальнее. Оно крылось в земле. И в небе. Человечество легко и четко делилось на два лагеря при помощи простенького теста, вроде тех, что публикуются по вторникам в журнале «Женские секреты»:

А) Может ли с неба над вашей головой неделями идти дождь?

Б) Может ли случиться так, что земля у вас под ногами будет трястись и разламываться?

В) Существует ли вероятность того (отметьте данный пункт, даже если эта вероятность ничтожно мала), что зловещая гора, затеняющая в полдень ваше жилище, вдруг ни с того ни с сего начнет вулканировать?

Если хотя бы на один вопрос вы ответили утвердительно, ваша жизнь – беспросветный кошмар и висит на волосок от гибели; она эфемерна, похожа на старую ветошь; она в истинном смысле беззаботна; светла, легковесна – как кольцо для ключей или заколку для волос, ее ничего не стоит потерять. Она похожа на летаргический сон: можно утро, день, год напролет сидеть под кипарисом и чертить на песке «восьмерку». А еще такая жизнь сродни бедствию, хаосу: можно вдруг ринуться и свергнуть правительство, выколоть глаза неприятному человеку или сойти с ума и слоняться по городу, что-то бормоча под нос, драть на себе волосы, размахивать руками. Ничто не может вам помешать – и вам может помешать что угодно. Вот такое ощущение. И в нем заключена основная разница между людьми. Живущим на твердой земле, под безопасным небом этого не понять; они как английские военнопленные в Дрездене, не перестававшие пить чай и переодеваться к обеду даже во время воздушных налетов, даже когда в городе бушевали пожары. Уроженцы зеленой, благодатной, спокойной земли, англичане совершенно не чувствуют опасность – даже исходящую от человека, не от природы.

Совсем иные жители Бангладеш, прежде Восточного Пакистана, прежде Индии, прежде Бенгала. Они живут под дамокловым мечом какого-нибудь стихийного бедствия – потопа, циклона, урагана, грязевого селя. Полгода половина страны затоплена водой; целые поколения тонут, как по расписанию; оптимисты рассчитывают дожить в лучшем случае до пятидесяти двух. Люди здесь хладнокровно слушают рассуждения о конце света и природных катаклизмах, зная, что они первыми попадут на поле Откровения, что, когда флегматичные полярные шапки начнут перемещаться и таять, они, как атланты, первыми окажутся на дне морском. Бангладеш – забавнейшая страна в мире. Удачная шутка Бога, его дебютная черная комедия. Нет нужды анкетировать бенгальцев. В их жизнь прочно вошла беда. К примеру, с момента шестнадцатилетия Алсаны (1971) до момента, когда она перестала разговаривать с мужем (1985) в Бангладеш от ураганов и дождей погибло больше людей, чем в Хиросиме, Нагасаки и Дрездене вместе взятых. Миллион людей распрощалось с жизнью, к которой жизнь приучила их относиться легко.

Именно этого Алсана не могла простить мужу; по правде говоря, больше, чем предательство, чем ложь, чем факт похищения, ее угнетала мысль, что Маджиду придется легко относиться к собственной жизни. И хотя он был, можно сказать, в безопасности, в горном районе Читтагонг, самом высоком месте равнинной, низменной Бангладеш, она содрогалась, представляя, что Маджид, как некогда она сама, станет ценить жизнь не дороже пайсы[54], бездумно брести по высокой воде и дрожать под тяжестью свинцового неба…

Естественно, она закатывала скандалы. Естественно, пыталась его вернуть. Обращалась в соответствующие инстанции. Там ей отвечали: «Честно сказать, милочка, мы заинтересованы в том, чтобы к нам приезжали» – или: «По правде говоря, поскольку поездку организовал ваш муж, мы мало чем можем…» – и она опускала трубку на рычаг. Через несколько месяцев звонить она перестала. Зато в отчаянии ходила по домам своих родичей в Уэмбли и Уайтчепеле, и они вместе выходные напролет проливали слезы, ели и горевали, как в «Одиссее»; однако нутром Алсана чуяла, что хотя карри приготовлен от души, соболезнования фальшивы. Некоторым было втайне приятно, что Алсана Игбал, у которой большой дом, черно-белые друзья, муж вылитый Омар Шариф, а сын изъясняется как принц Уэльский, теперь, как все, живет в сомнениях и неопределенности и учится носить страдание, словно старый знакомый шелк. Даже Зинат (которая так и не призналась, что принимала участие в операции), перегибаясь через подлокотник и сжимая руку Алсаны своими сочувственными клешнями, испытывала определенное удовлетворение. «Ой, Алси, я все думаю, зачем он увез лучшего? Такой умный был мальчик, такой послушный! С ним бы обошлось без хлопот: ни тебе наркотиков, ни потаскушек. Знай только очки покупай для всяких там книжек».

Да, было в этом определенное удовольствие. Не стоит недооценивать людей, недооценивать удовольствие, которое они получают, созерцая чужую боль, передавая плохие новости, глядя по телевизору, как падают бомбы, слушая сдавленные рыдания на другом конце телефона. Боль сама по себе – просто боль. Но боль плюс безопасное расстояние дают приятное развлечение, вуайеризм, любопытство – в точности как в кино: утробный смешок, сочувственная улыбка, поднятая бровь, скрытое презрение. Все это и многое другое ощутила Алсана 28 мая 1985 года, когда ее телефон разрывался от звонков – соболезнований по случаю последнего циклона.

– Алси, я не могла не позвонить. Говорят, Бенгальский залив кишит телами утопленников…

– Только что передали по радио: десять тысяч!

– Те, кому удалось остаться в живых, дрейфуют на сорванных крышах, а крокодилы и акулы гонятся за ними по пятам.

– Как, должно быть, ужасно, Алси, сидеть и не знать, как там твой…

Шесть дней и шесть ночей Алсана сидела и не знала, как там ее сын. Все это время она запоем читала бенгальского поэта Рабиндраната Тагора, изо всех сил пытаясь уверовать в его слова («Ночная тьма – сума со златом утреннего света»), но, будучи от природы женщиной практичной, не находила утешения в поэзии. Эти шесть дней ее жизнь была беспросветным кошмаром и висела на волосок от гибели. Но на седьмой день вспыхнул свет: дошли вести, что с Маджидом все в порядке, не считая сломанного носа – на него в мечети упала ваза, непрочно стоявшая на верхней полке и сброшенная при первом же порыве ветра (пожалуйста, обратите внимание на эту вазу, именно она в итоге ткнет Маджида носом в его призвание). А вот слуги, которые за пару дней до этого где-то раздобыли джин, завалились в старенький семейный фургончик и превесело отправились в Дакку, теперь плавали брюхом вверх в Джамуне, и рыбки с серебряными плавниками таращили на них круглые изумленные глаза.

Самад торжествовал.

– Видишь? В Читтагонге он в полнейшей безопасности! Более того, он был в мечети. Лучше сломать нос в мечети, чем в килбурнской драке! На это я и рассчитывал. Он впитывает старые традиции. Согласна?

На мгновение Алсана задумалась, а затем сказала:

– Может быть, Самад Миа.

– Что значит «может быть»?

– Может, да, Самад Миа, может, нет.

Алсана решила, что больше не станет прямо отвечать на вопросы мужа. Следующие восемь лет она не будет говорить ему ни «да», ни «нет» – чтобы заставить его жить так же, как жила она: в неведении, вечном сомнении, – чтобы держать Самада на грани безумия, – до тех пор, пока ей не вернут ее сына, старшего на целых две минуты, и она снова не погладит его густые волосы своей располневшей рукой. Она дала себе слово. Это было ее проклятие, ее изощренная месть. Временами она доводила его до белого каления, вынуждая хвататься за нож или бежать к аптечке. Но Самад был из тех упрямцев, что не покончат с собой, если это доставит кому-то удовольствие. Он стоял на своем. А Алсана даже во сне бормотала:

– Верни его, наконец, идиот… не хочешь свихнуться, верни мне моего ребенка.

Но даже если бы Самад решился выбросить белый дхоти[55], у них не было денег вернуть Маджида. И он привык к такой жизни. Дошло до того, что когда в ресторане или на улице Самаду говорили «да» или «нет», он терялся и не знал, как реагировать, – он совсем забыл, что значат эти два изящных самостоятельных слова. В доме Игбалов на вопросы прямо не отвечали.

– Алсана, ты не видела тапочки?

– Возможно, видела, Самад Миа.

– Сколько времени?

– Может быть, три, Самад Миа, а может быть, и четыре – Аллах его знает!

– Алсана, куда ты положила пульт?

– Сдается мне, он в ящике, Самад Миа, но можешь поискать и за софой.

И так далее.

Вскоре после того майского циклона Игбалы получили письмо; оно было написано на тетрадном листе рукой их старшего (на две минуты) сына, а внутрь листа вложена свежая фотография. Маджит писал им не в первый раз, но в этом письме Самад разглядел нечто особенное, что приводило его в восторг и оправдывало его сомнительное решение; новизна сказывалась в тоне послания, в нем сквозила зрелость, растущая мудрость Востока; внимательно изучив письмо в саду, Самад пришел на кухню, где Клара с Алсаной пили мятный чай, и с огромным удовольствием зачитал его вслух.

– Послушайте, что он пишет: «Вчера дедушка бил Тамима (нашего слугу) ремнем, пока у того зад не стал красным, как помидор. Сказал, Тамим украл свечи (это правда, я сам видел!) и заслуживает наказания. Иногда, говорит дедушка, наказывает Аллах, иногда это делают люди, причем мудрый человек всегда знает, когда взяться за дело самому, а когда положиться на Аллаха. Надеюсь, однажды я тоже стану мудрецом». Слыхали? Он стремится к мудрости. Многие ли из известных вам школьников хотят сделаться мудрецами?

– Возможно, никто, Самад Миа. А может быть, каждый первый.

Самад зыркнул на жену и продолжал:

– Дальше он пишет о своем носе: «Мне кажется, необдуманно ставить вазу так, чтобы она могла упасть и сломать мальчику нос. За такую халатность нужно наказывать (но телесные наказания годятся лишь для детей – скажем, до двенадцати лет). Когда я вырасту, я буду заботиться о том, чтобы вазы не стояли где придется, угрожая здоровью, – вообще буду следить за опасными вещами (кстати, мой нос уже зажил!)». Ясно вам?

Клара нахмурилась:

– Что нам ясно?

– Ему не по вкусу декоративное убранство мечети, он осуждает любые проявления язычества, никчемное, опасное украшательство! Этого мальчика ждет великое будущее.

– Может быть, Самад Миа, а может, и нет.

– Может быть, он станет членом правительства, а может, и юристом, – предположила Клара.

– Чепуха! Мой сын предназначен Богу, а не людям. Он не страшится своей судьбы. Не боится быть настоящим бенгальцем, правоверным мусульманином. Дальше он сообщает, что козла с этой фотографии больше нет. «Я помогал его резать, Абба, – пишет он. – Мы разрубили его надвое, и он еще какое-то время трепыхался». Какое бесстрашие, не правда ли?

Тут нельзя было не сказать «нет», что без особого энтузиазма сделала Клара, взяв снимок, который ей протягивал Самад. На фотокарточке на фоне старого дома стоял обреченный козел, а рядом с ним – Маджид, по-прежнему с головы до ног в сером.

– Посмотрите на его нос! Видно место перелома. У него теперь римский нос. Он похож на аристократа, на маленького англичанина. Посмотри, Миллат. – Клара сунула фотографию Миллату под нос, не такой большой и без горбинки. – Вы теперь хоть немного отличаетесь.

Миллат бросил на снимок беглый взгляд.

– Голова, ни дать ни взять.

Не шибко разбираясь в тонкостях уиллзденского сленга, Самад важно кивнул и потрепал сына по голове.

– Хорошо, что ты видишь между вами двоими разницу, Миллат, лучше поздно, чем никогда. – Самад перевел взгляд на Алсану, та крутила пальцем у виска и выразительно стучала себя по голове: чокнутый псих. – И пусть кое-кто насмехается, мы с тобой знаем: твой брат поведет людей к свету. Станет предводителем масс. Он действительно голова.

Миллат на его слова расхохотался так громко и безудержно, что не удержался на ногах и, поскользнувшись на губке для мытья посуды, ударился лицом о раковину и сломал нос.

* * *

Двое сыновей. Один далекий и прекрасный, застывший в приятном девятилетнем возрасте, замерший на фотографии в рамке на телевизоре, из которого льются помои восьмидесятых: бомбы ирландцев, выступления англичан, трансатлантическая безнадега; поверх всей этой смуты глядит ребенок, чистая, незапятнанная душа, будто вечно улыбающийся Будда, погруженный в безмятежную восточную медитацию; способный на подвиги, настоящий лидер, настоящий мусульманин, настоящая голова – словом, греза, да и только. Призрачный дагеротип, отпечатанный с ртутной амальгамы отцовского воображения и зафиксированный соляным раствором материнских слез. С этим далеким безмолвствующим сыном все было «предположительно хорошо», как с каким-нибудь колониальным островным аванпостом Ее Величества; он навечно остался маленьким и наивным, застыл в предподростковости. Этого сына Самад не видел. А перед незримым он преклонялся.

Что касается второго сына, который был у отца под боком, в руках, сидел у Самада в печенке, то лучше о нем не заикаться, не то Самад сядет на излюбленного конька: «Беда с Миллатом» – вот, пожалуйста: второй сын опоздал, как автобус, как письмо по дешевому почтовому тарифу, он отсталый, слабосильный малыш, проигравший первую гонку по родовым путям и теперь тупо следующий велению генов, в соответствии с хитроумным замыслом Аллаха, неудачник, который никогда не наверстает две упущенные жизненно важные минуты – ни с помощью всевидящих параболических зеркал, ни в стеклянном шаре божества, ни в глазах своего отца.

Так вот, более уравновешенный и вдумчивый ребенок, чем Миллат, провел бы всю жизнь в погоне за этими двумя минутами, самозабвенно преследуя ускользающую добычу и в итоге слагая ее к отцовским ногам. Но Миллата нисколечко не волновало, что думал его родитель: Миллат знал, что он не тупой исполнитель чужой воли, не голова, не идиот, не ренегат, не жалкий червяк, не нуль без палочки – все ярлыки отца не имели к нему отношения. На языке улицы Миллат был грубиян, сорвиголова, заводила, меняющий личины, как носки; молодчина, надежный друг, хулиган; вся ватага ломилась за ним то с горки грабить игровые автоматы, то на горку играть в футбол, а то срывалась с уроков в поход по видеосалонам. В «Роки видео», любимом местечке Миллата, которым заправлял не особо щепетильный кокаинщик, к порнушке допускали в пятнадцать, фильмы «Д-17» выдавали одиннадцатилетним, а снафф-фильмы[56] из-под прилавка стоили пять фунтов. Так Миллат узнавал, какие бывают отцы. Крестные отцы, кровные братья, пачино-дениро, люди в черном, которые отлично выглядят, быстро говорят, никогда не ждут (мать твою!) столик и орудуют пушками в двух полноценных руках. Ему открылось, что не обязательно жить под угрозой потопов и циклонов, чтобы приучить себя к риску и сделаться мудрецом. Риска везде хватает. И хотя Уиллздену далеко до Бронкса и Мексики, в двенадцать лет отправившись на поиски приключений, Миллат их нашел. Он был упрям, за словом в карман не лез, и дикая красота, до тринадцати лет таившаяся в нем, явилась внезапно, как черт из табакерки; Миллат, кумир прыщавых пацанов, моментально сделался дамским кумиром. За этим Уиллзденским Крысоловом, высунув язык и выпячивая грудь, бегали полчища восторженных девиц, бросаясь, как в море, в несчастную любовь… а все потому, что был САМЫЙ-САМЫЙ, потому что вся жизнь его состояла из заглавных букв: он первым стал курить и пить и даже умудрился заняться этим – ЭТИМ! – в тринадцать с половиной лет. Ну да, особо он ничего не ПОЧУВСТВОВАЛ, толком ничего не ПОТРОГАЛ, было СЫРО и НЕЛОВКО, но он занялся ЭТИМ, совершенно ничего об ЭТОМ не зная, просто потому, что не сомневался, НИ КАПЕЛЬКИ, что он лучше других, по всем статьям подростковой преступности он был среди сверстников бесспорной звездой – ДОНОМ, КРУТЫМ, КОБЕЛЕМ, уличным мальчишкой, предводителем масс. На самом деле беда с Миллатом заключалась только в том, что он обожал бедокурить. Тут он был талант. Мало того – гений.

В домах, школе, на кухнях многочисленного клана Игбалов-Беджумов только и толковали, что о «бедовом» Миллате – тринадцатилетнем бунтовщике, который пускает газы в мечети, гоняется за блондинками и воняет табаком, заодно обсуждались остальные дети: Муджиб (14 лет, поставлен на учет в полиции за кратковременный угон автомобиля), Хандакар (16 лет, завел белую подружку, по вечерам красит ресницы), Дипеш (15 лет, курит марихуану), Куршед (18 лет, курит марихуану, носит немыслимые мешковатые штаны), Халеда (17 лет, секс до замужества с мальчиком-китайцем), Бимал (19 лет, учится на отделении драмы); что происходит с нашими детьми, что случилось с этими первыми плодами эксперимента по великому трансокеанскому переселению? Ведь у них есть все, что можно пожелать. Большой сад вокруг дома, регулярное питание, чистая одежда от «Маркс энд Спаркс», наилучшее, высококлассное образование. Разве родители не сделали все возможное? Зачем все они приехали на этот остров? Чтобы быть в безопасности. Их дети сейчас живут спокойно, разве не так?

– Даже слишком спокойно, – терпеливо втолковывал Самад рыдающим, рассерженным «ма» и «баба», растерянным престарелым «даду» и «дида», – в этой стране им ровным счетом ничего не грозит. Мы упрятали детей в защитные полиэтиленовые пузыри, распланировали их жизни. Лично я, как вам известно, терпеть не могу святого Павла, но мудрость перевешивает, и это мудрость Аллаха: стал мужем – оставь младенческое. Как наши мальчики станут мужчинами, если им не дают поступать по-мужски? Так что, по размышлении зрелом, я очень хорошо поступил, отправив Маджида на родину. Рекомендую.

При этих словах ассамблея плакальщиков и рыдальщиц обращала скорбный взор на драгоценную фотографию Маджида с козлом. Завороженно, как индус в ожидании мычания от каменной коровы, смотрели они на снимок, и от него словно бы начинало исходить сияние: сквозь беды, потопы и адское пламя проступали добродетель и мужество; вырисовывались подлинные черты мальчика-мусульманина, ребенка, которого у них никогда не было. Эта драма немного смешила Алсану: теперь родственнички сами в ее шкуре, оставили ее в покое, плачут о себе, своих детях и о том, что с ними сделали эти ужасные восьмидесятые. На отчаянные политические саммиты, на безнадежные встречи правительства с представителями церкви за закрытыми дверями под рев толпы, затопившей улицы и бьющей витрины, – вот на что походили эти сборища. Пропасть пролегала уже не только между отцами и детьми, старыми и молодыми, местными и иммигрантами – пропасть была между теми, кто сидел тихо и кто пускался во все тяжкие.

– Слишком все спокойно и легко, – твердил Самад, пока двоюродная бабка Биби любовно протирала Маджида «Мистером Лоском». – Месяцок дома, и сразу станет понятно, кто чего стоит.

Но дело в том, что Миллату незачем было возвращаться на родину: он, как заправский шизофреник, стоял одной ногой в Бенгале, другой в Уиллздене. Они были для него единым целым. Чтобы жить в двух местах разом, одновременно и за себя, и за брата, ему не требовались ни паспорт, ни виза (в конце концов, они с Маджидом близнецы). Алсана первой это заметила. И по секрету рассказала Кларе: «Боже, они связаны друг с другом, как тяни-толкай, как нитка с иголкой – потяни за один конец, выглянет другой, что видит Миллат, то видит и Маджид, и наоборот!» О каких-то совпадениях: одинаковых болезнях, параллельных бедах, синхронной кончине домашних любимцев, случавшихся в разных концах земли, – Алсана знала. Но о многом она и не подозревала – например, о том, что в 1985 году, в те самые минуты, когда Маджид в циклон наблюдал за падающими с высоких полок предметами, Миллат дразнил судьбу, прогуливаясь по высоченной ограде кладбища в Форчьюн-Грин; а 10 февраля 1988 года, когда Маджид продирался сквозь бушующую толпу в Дакке, уворачиваясь от ножей и кулаков вербовщиков в рай, Миллат держал бой с тремя пьяными, разъяренными, скорыми на ногу ирландцами у дверей знаменитого килбурнского паба Бидди Маллигана. Вам не достаточно совпадений? Вы желаете больше фактов? Ждете появления костлявой в черном капюшоне и с косой наперевес? Ладно: 28 апреля 1989 торнадо унесло кухню в Читтагонге, прихватив с собою все, что там было, за исключением Маджида, который чудом остался клубочком лежать на полу. За пять тысяч километров от этого места Миллат в то время подминал под себя легендарную старшеклассницу Наталью Кавендиш (чье тело таило от нее страшную тайну); припасенные презервативы томились без дела в заднем кармане; он ритмично проникал все глубже, все смелее, увлеченно танцуя со смертью, но в итоге вышел сухим из воды.

* * *

Три дня:

Октябрь 15, 1987

Свет не горел, ветер настойчиво выламывал оконную раму, но Алсана, безоговорочно верившая Би-би-си, уселась в ночнушке на софу и не думала шевелиться.

– Ну да, раз мистер Лобстер сказал, значит, точка. Он ведь с Би-би-си, куда деваться!

Самаду надоело с ней биться (Алсана свято верила в незыблемость английских институтов, таких как принцесса Анна, Королевское эстрадное шоу, Эрик Морекамба[57] и радиопередача «Женский час», и переубедить ее, судя по всему, было невозможно). Он достал из кухонного стола фонарик и пошел наверх к Миллату.

– Миллат? Миллат, отзовись! Ты дома?

– Может быть, Абба, а может, и нет.

Самад пошел на голос из ванной и обнаружил там в шапке грязной розовой пены Миллата с комиксами «Виз».

– Классно, папа. Фонарик. Посвети мне, а то плохо видно.

– Еще чего. – Самад вырвал из его рук книжку с комиксами. – Надвигается ураган, а твоя безумная мать собирается сидеть здесь и ждать, пока не рухнет крыша. Вылезай. Пойдешь в сарай и принесешь палок и гвоздей, мы из них…

– Но, Абба, я ж голый!

– Не заговаривай мне зубы, у нас чрезвычайное положение. Я сказал: пойдешь в сарай…

Снаружи донесся чудовищный треск, как будто что-то вырвало с корнями и ударило о стену.

Через две минуты все семейство Игбалов разной степени одетости сгрудилось у окна на кухне и смотрело туда, где прежде стоял их сарай. Миллат трижды щелкнул каблуками и выдал на публику с уличными интонациями: «О-о-о, лучше дома места нет. Лучше дома места нет».

– Женщина, ты наконец убедилась? Теперь-то ты пойдешь?

– Может быть, Самад Миа, может быть.

– Хватит! Обойдемся без референдума. Мы едем к Арчибальду. Может, у них еще есть свет. В любом случае там на порядок безопаснее. Вы оба, марш одеваться. Соберите все жизненно необходимое и пулей в машину!

Когда Самад, державший багажник, чтобы его не захлопнул ветер, увидел, что именно его жена и сын считают жизненно важными вещами, он сильно удивился, а потом расстроился.

Самад грохнул багажником.

– Где перочинный нож, где продовольствие и фонарики? Потрясающе. Где награды, по которым можно узнать, что кто-то из Игбалов является ветераном войны? И ни у кого даже в мыслях не возникло взять Коран. В момент опасности что главное? Духовная поддержка. Я возвращаюсь в дом. Из машины ни шагу.

В кухне фонарик выхватил из темноты чайник, газовое кольцо, чайную чашку, занавеску и сюрреалистичный набросок: обломки сарая, скворечником примостившиеся на соседском каштане. Он нагнулся и достал из-под раковины швейцарский армейский нож, забрал из гостиной позолоченный Коран с бархатной каймой и собрался уходить, но вдруг его охватило желание поймать на миг бурю, урвать кусочек масштабного краха. Дождавшись, пока ветер немного утихнет, он открыл дверь и осторожно вышел в сад; фонарь широкой полосой осветил сцену апокалипсиса в городском предместье: во всех окрестных садах дубы, кедры, платаны, вязы выдернуты с корнем, заборы повалены, садовая утварь – в щепки. И только его сад, не раз осмеянный соседями за забор из гофрированного железа, отсутствие деревьев и тесные грядки с пахучими травами, оставался относительно невредимым.

Не успел довольный Самад сложить в голове некую аллегорию о противостоянии гибкого восточного тростника и упрямого западного дуба, как налетел новый порыв ветра: толкнул его в бок, рванулся к рамам, играючи вышиб стекло и подчистую вымел из кухни всю утварь. Огретый воздушным дуршлагом по уху, Самад покрепче прижал к груди книгу и припустил к машине.

– Ты чего уселась за руль?

Алсана вцепилась в «баранку» и сказала Миллату, глядя в стекло заднего вида:

– Кто-нибудь, скажите моему мужу, что машину поведу я. Как-никак я выросла у Бенгальского залива. Мне не раз приходилось видеть, как моя мать пробиралась на автомобиле сквозь бурю, в то время как мой муж с выводком школьных дружков-педиков развлекался в Дели. Так что он займет пассажирское кресло и без моей команды не пискнет.

Со скоростью 5 километров в час Алсана ехала по пустому темному шоссе, со скоростью 175 километров в час ветер безжалостно таранил крыши высоченных зданий.

– Так вот, значит, какая эта Англия! Не за этим я сюда ехала. Никогда больше не стану слушать мистера Краба.

– Амма, его зовут мистер Лобстер.

– Теперь и навсегда он для меня Краб, – с мрачным видом отрезала Алсана. – Плевать на Би-би-си.

Свет у Арчи вырубился, но в хозяйстве Джонсов имелось все необходимое на случай любых катастроф – от приливов до ядерного взрыва; к тому моменту, когда прибыли Игбалы, дом был освещен десятками газовых ламп, садовых фонарей и ночников, входная дверь и окна наспех укреплены фанерой, а ветви садовых деревьев были собраны и подвязаны.

– Главное – все предусмотрел, – провозгласил Арчи, открыв дверь отчаявшимся Игбалам с пожитками в руках, – эдакий властелин королевства «Сделай сам». – О своих нужно заботиться, верно? Я не в упрек, не подумайте, я хотел сказать: ветер мне нипочем. Разве я не говорил тебе, Ик-был, говорил ведь миллион раз: проверь несущие стены. Если с ними хоть малость чего не так – все, ты пропал, приятель. Ну и вот. А у тебя даже пневматического гаечного ключа – и того нет. В этом и суть.

– Да-да, замечательно, Арчибальд. Можно мы войдем?

Арчи попятился.

– Конечно. Сказать по правде, я ждал, что ты приедешь. Ты же дрель от отвертки не отличишь, Ик-был. В теории ты силен, а вот на практике… Проходите наверх, только осторожно, там ночники – здорово придумано, да? Привет, Алси, ты, как всегда, неотразима, привет, Миллат, паршивец. Итак, Сэм, выкладывай: каков ущерб?

Самад послушно перечислил разрушения.

– Дело не в окнах, они что надо – сам вставлял, – это рамы. Небось, на раз из этих хлипких стен повылетали.

Самад был вынужден с ним согласиться.

– Самое худшее еще впереди, помяни мое слово. Ладно, сделанного не воротишь. Клара и Айри на кухне. Мы зажгли бунзеновскую горелку, скоро жратва подоспеет. Как бушует-то, а? Телефон не работает. Электричество тоже. Никогда такого не было.

На кухне царило неестественное спокойствие. Клара помешивала бобы, тихонько напевая мелодию из «Солдат Буффало». Айри, склонившись над блокнотом, самозабвенно писала типичный дневник тринадцатилетнего подростка:

20.30. Пришел Миллат. Красавчик, конечно, но такой несносный! Джинсы, как всегда, в облипку. На меня и не смотрит (разве что КАК НА ДРУГА). Я влюблена в идиота (глупо!). Вот бы ему мозги как у братца… мечты, мечты. Детская любовь и детская пухлость – увы и ах! Буря не утихает. Ну все, надо идти. Допишу как-нибудь потом.

– Приветик, – сказал Миллат.

– Приветик, – сказала Айри.

– Кошмар, да?

– Ага, с ума сойти.

– У отца нервный приступ. Дом в клочки разнесло.

– Еще бы. Мы здесь тоже на ушах стояли.

– Хотел бы я знать, что бы вы без меня делали, молодая леди, – заметил Арчи, вгоняя очередной гвоздь в какую-то фанеру. – Это самый защищенный дом во всем Уиллздене, так-то. Даже не скажешь, что за окном буря.

– Да, – протянул Миллат, успевший бросить прощальный взволнованный взгляд на апоплексические деревья в раме, пока Арчи окончательно не заколотил небо деревяшками. – В том-то и беда.

Самад схватил его за ухо:

– Не наглей, парень. Мы знаем, что делаем. Разве ты не в курсе, в каких нам с Арчибальдом довелось побывать передрягах? Для того, кто впятером теснился в танке в самой гуще сражения, каждую секунду рискуя жизнью среди пуль, едва не чиркающих о задницу, и в этих немыслимых условиях умудрялся брать в плен врага, – ураган, доложу я тебе, просто тьфу, мелочь. Он может пережить… да, да, безумно смешно, – промямлил Самад, заметив, что дети и жены как один симулировали нарколепсию. – Кто будет бобы? Подставляйте тарелки.

– Опять за свое, – сказала Алсана. – Веселенький у нас будет вечер, если старая боевая кляча примется за свои россказни.

– Давай-давай, Сэм, – подмигнул ему Арчи. – Расскажи нам историйку о Мангале Панде. Вот смеху будет!

– О не-е-ет, – взмолилась вся честная компания, тыкая ребром ладони в горло и хрипя.

– Жизнь Мангала Панде, – возмутился Самад, – не повод для смеха. Он соль жизни, отец современной Индии, большая шишка в истории, где бы мы без него были?

Алсана фыркнула.

– Большая и толстая дырка от бублика. Каждый дурак знает, что большая шишка у нас Ганди. Или Неру. Может, еще Акбар[58], но он горбатый и носатый, мне он никогда не нравился.

– Черт побери! Что за чушь ты несешь, женщина! Что тебе про это известно? Проблема: бал правит рыночная экономика, реклама и права на экранизацию. Вопрос: захотят ли белозубые красавцы-мужчины сыграть тебя, и так далее. У Ганди был мистер Кингсли – браво! – а кто возьмется за роль Панде? Панде куда как менее красив, верно? Слишком индийская внешность, большой нос, широкие брови. Потому-то я вечно донимаю вас рассказами о Мангале Панде. Вывод: если не я, то кто же?

– Слушай все, – сказал Миллат, – я изложу вам краткую версию. Прадед…

– Для тебя прапрадед, глупыш, – поправила Алсана.

– Неважно. Решил отыметь англичан…

– Миллат!

– …хорошо, поднять восстание против всех этих Джеков-Джонов, обкурился до чертиков, пальнул в капитана, промазал, выстрелил в себя, промазал – тут и виселица на изготовку…

– Наготове, – машинально поправила Клара.

– Наготове или на изготовку? Пойду принесу словарь. – Арчи отложил молоток и слез с кухонной стойки.

– Да не важно. Конец. Скуш-но.

Тут мамонтово дерево – типичный представитель флоры Северного Лондона, которое, выпустив из ствола три скромных кусточка, в итоге отращивает роскошную крону, приют для целой диаспоры сорок, – это дерево вдруг вырвалось из собачьего дерьма и бетона, сделало нетвердый шаг и рухнуло в обморок; проломив водосток, раму, фанеру, разбив газовую лампу, ствол приземлился на то место, где только что стоял Арчи.

Арчи сориентировался первым: пока все, плача и дрожа, с тревогой ощупывали друг друга, он сбил полотенцем огонек, разгоравшийся на кухонных пробковых панелях. Хотя Арчи был заметно потрясен вторжением в его «сделайсамовскую» империю, он не дрогнул перед стихией и, связав ветви кухонными тряпицами, приказал Миллату и Айри потушить в доме все газовые лампы.

– Не хотим же мы сгореть заживо? Лучше поищу черный пластик и электрический шнур. Как-нибудь справимся.

Самад скептически хмыкнул:

– Ты уверен, Арчибальд? Ума не приложу, как с помощью электрического шнура можно исправить тот факт, что в кухне лежит полдерева.

– Люди, я в шоке, – заикаясь, пробормотала Клара после затяжного молчания; буря как раз ненадолго стихла. – Тишина – дурной знак. Моя бабушка – упокой ее Господь – всегда так говорила. Тишина означает, что Бог переводит дыхание и набирается сил для нового крика. Давайте отсюда уйдем.

– Это было единственное дерево с этой стороны дома. Лучше остаться здесь. Здесь хуже не будет. К тому же… – Арчи нежно коснулся жениной руки. – Вам, Боуденам, такое довелось пережить! Твоя мама родилась в момент землетрясения, Боже спаси и сохрани. В 1907 году Кингстон разваливался на куски, а Гортензия появилась на свет. Такой штормишко ее бы не испугал. Кремень, одно слово.

– Да какой там кремень, – спокойно ответила Клара, вставая посмотреть в разбитое окно, что творится снаружи, – просто везение. Везение и вера.

– Думаю, нам надо помолиться. – Самад взялся за свой сувенирный Коран. – Этим вечером мы достаточно убедились в могуществе Создателя.

Отыскав нужное место, Самад жестом патриция протянул книгу Алсане, но та захлопнула ее и взглянула на мужа. Алсана назубок знала слово Божие (с таким-то образованием и родителями), но веры ей недоставало, поэтому только крайняя необходимость вынудила ее процитировать Коран.

– Я не поклоняюсь тому, чему вы поклоняетесь, а вы не поклоняетесь тому, чему я поклоняюсь. Я ведь не поклонюсь тому, чему вы поклонялись, и вы не поклонитесь тому, чему я поклоняюсь. Вам – ваша вера, мне же – моя вера! Сура 109, перевод Н. Дж. Дэвуда[59]. А теперь кто-нибудь… – Она посмотрела на Клару: – Пожалуйста, напомните моему мужу, что он не Барри Манилоу[60] и не может заставить весь мир плясать под его дудку. Он дудит в свою дуду, а я в свою.

Презрительно отворотившись от жены, Самад уперся ладонями в книгу и спросил:

– Кто хочет помолиться вместе со мной?

– Извини, Самад, – донесся сдавленный голос (Арчи в поисках мешков для мусора сунул голову в чулан). – Это и не по моей части тоже. Никогда не был набожным. Без обид.

Еще пять минут было тихо. Вдруг тишина раскололась, и Господь воззвал так, как предсказывала внучке Амброзия Боуден. Гром обрушился на дом, словно желчь умирающего, и, словно последнее его проклятие, сверкнула молния; Самад зажмурился.

– Айри! Миллат! – позвала Клара, а за ней Алсана. Ответа не было. Арчи в чулане выпрямился и стукнулся головой о полочку со специями.

– Они десять минут назад были здесь. Вот те на. Где наши дети?

* * *

Один ребенок был в Читтагонге, и друзья подбивали его снять лунги и пройтись по знаменитой крокодиловой топи; другие два улизнули из дома, чтобы поглазеть на бурю, и брели сквозь ветер, как сквозь высокую воду. На уиллзденской спортплощадке состоялся такой разговор.

– Кошмар!

– Да, с ума сойти!

– Ты уже сошла.

– Что ты имеешь в виду? Я в порядке!

– Ага, рассказывай. Ты глаз с меня не сводишь. Что ты там писала? Вот зануда. Вечно что-то пишет.

– Ничего особенного. Обычная дневниковая чушь.

– Ты спишь и видишь, как бы со мной перепихнуться.

– Я тебя не слышу! Громче!

– ПЕРЕПИХНУТЬСЯ! СО МНОЙ! ТЫ МЕНЯ СЛЫШИШЬ, Я ЗНАЮ.

– Ничего подобного! У тебя мания величия.

– Ты мечтаешь о моем члене.

– Вот дурак!

– Ничего не выйдет. Ты для меня великовата. Я таких больших не люблю. Не буду с тобой спать.

– И я с тобой не буду, мистер Самовлюбленный!

– К тому же представь, как бы выглядели наши дети.

– Да, красавчики вышли бы те еще.

– Они получились бы коричнево-черные. Или черно-коричневые. Афро, с плоскими носами, с веснушками и зубами как у кролика. Вылитые фрики!

– Кто бы говорил. Видала я портрет твоего деда…

– ПРА-ПРА-ДЕДА.

– Огромный шнобель, кошмарные брови…

– Это плод воображения художника, голова ты.

– Наши дети были бы чокнутыми, в вашей семейке и этот пра-пра, и вообще все чокнутые. Это у вас в генах.

– Ага, ага. И все равно я с тобой не стану.

– К твоему сведению, ты мне безразличен. У тебя теперь кривой нос. И с тобой одни проблемы. Кому такой нужен?

– Эй, поосторожней. – Миллат подался вперед и, столкнувшись с торчащими зубами и на миг просунув меж ними язык, выпрямился. – Не то эти проблемы заработаешь.

14 января, 1989

Миллат расставил ноги на манер Элвиса Пресли и швырнул на прилавок кошелек.

– Один до Брэдфорда, ага?

Билетер приблизил усталое лицо к стеклу.

– Это вопрос или просьба, молодой человек?

– Я же сказал. Один до Брэдфорда, ага? Что за проблемы такие? По-аглицки не разумеем? Тут Кинг-Кросс, ага? Один до Брэдфорда, слышишь меня?

За спиной Миллата хихикала и мельтешила его команда (Раджик, Ранил, Дипеш и Хифан) – словно группа поддержки, она хором выкрикивала вместе с ним отдельные слова.

– Не понимаю.

– Чего непонятного? Один до Брэдфорда, ага? Уловил? До Брэдфорда. Голова, однако.

– Туда и обратно? Детский?

– Ага, чувак. Мне пятнадцать, ага? Как и все, я имею право вернуться обратно.

– Тогда с вас семьдесят пять фунтов.

Миллату и его команде это сильно не понравилось.

– Чего? Хамство! Семьдесят – ни фига себе. Кисло. Я не собираюсь отваливать семьдесят пять фунтов!

– Такова стоимость проезда. Может, когда вы в следующий раз ограбите какую-нибудь пожилую даму, – сказал билетер, разглядывая увесистые золотые побрякушки в ушах, на пальцах, шее и запястьях Миллата, – вы по дороге в ювелирный магазин успеете зайти сюда.

– Это хамство! – завопил Хифан.

– Он на тебя наехал, ага, – подтвердил Ранил.

– Надо бы проучить, – посоветовал Раджик.

С минуту Миллат не двигался. Ждал подходящего момента. И вдруг, повернувшись спиной к билетеру, задрал задницу и долго и громко пропердел.

Его команда хором грянула:

– Сомоками!

– Как вы меня обозвали? Что это значит? Маленькие ублюдки. По-английски было нельзя? Обязательно на пакистанском?

Миллат так грохнул кулаком по стеклу, что на дальнем конце задребезжала будка билетера, продающего билеты до Милтон-Кинс.

– Во-первых, я не пакистанец, тупорылая твоя башка. А во-вторых: переводчик тебе не потребуется, ага? Я сам тебе все скажу. Ты пидор гребаный, понял? Гомик, мужеложец, содомит, дерьмовщик.

Мало чем команда Миллата гордилась так, как умением выдумывать эвфемизмы для слова «гомосексуалист».

– Специалист по задницам, вазелинщик, сортирщик.

– Благодари Бога, что между нами стекло, мальчик.

– Ага-ага. Я Аллаха благодарю, ага? Надеюсь, он здорово тебя отымеет, ага. Мы едем в Брэдфорд, чтобы разобраться с такими, как ты, ага? Голова!

На двенадцатой платформе, прямо перед поездом, на котором они собирались ехать «зайцами», Миллата со товарищи остановил вокзальный охранник с вопросом:

– Что это вы замышляете?

Вопрос был закономерный. Миллатова шайка выглядела весьма подозрительно. Более того, эти сомнительные типы принадлежали особому племени и называли себя раггастани.

Среди других уличных групп: пивных фанатов, местной шпаны, индусов, рейверов, похабщиков, кислотников, нацменов, раджастанцев и пакистанцев – они явились недавно как помесь культур трех последних сообществ. Раггастани общались на дикой смеси ямайского наречия, гуджарати, бенгальского и английского языков. Их учение, их, если можно так выразиться, манифест тоже являл собой гибрид: Аллаха почитали, но не как далекое божество, а скорее как всеобщего большого брата, сурового чудака, который в случае необходимости будет на их стороне; также в основе их философии лежали кун-фу и фильмы Брюса Ли; на это накладывалось некое представление о «Власти Черных» (основанное на альбоме группы «Public Enemy» «Угроза черной планеты»); но главным образом он видели свою миссию в том, чтобы сделать из индуса ирландского фения, из пакинстанца фанки-парня, а из бенгальца – бедового ковбоя. Люди общались с Раджиком в те дни, когда он занимался шахматами и носил свитера с треугольным вырезом. Люди общались с Ранилом, когда, сидя на задней парте, он старательно записывал в тетрадь слова учителей. Люди общались с Дипешем и Хифаном, когда те выходили гулять на детскую площадку в национальной одежде. Люди даже с Миллатом общались, несмотря на его узкие джинсы и любовь к белому року. Но больше никто с ними не общался, потому что вид их сулил неприятности. Космические неприятности.

Существовала своего рода униформа. Все обвешивались золотом и носили банданы – либо на голове, либо на локте, запястье или колене. В широченных брюках можно было утонуть, левая штанина зачем-то закатывалась до колена; под стать были кроссовки – с языками выше щиколотки; непременные бейсболки полагалось надвигать на глаза – и все, абсолютно все это великолепие было фирмы «Найк», благодаря чему, куда бы наша пятерка ни шла, всюду от нее оставалась отметка корпоративного одобрения. И ходили они по-особенному: левая часть туловища, расслабленная и неподвижная, тащилась за правой половиной; Йейтс предвкушал такую дивную, пугливую, неспешную, мягколапую хромоту для своего дикого тысячелетнего зверя. Десятью годами ранее, в то «Лето любви», когда рэйверы танцевали до упаду, Миллат и его команда пытались пробраться в Брэдфорд.

– Ничего мы не замышляем, ага? – ответил охраннику Миллат.

– Просто едем… – начал Хифан.

– В Брэдфорд, – сказал Раджик.

– По делу, ага, – пояснил Дипеш.

– Пока! Бидайо! – закричал Хифан охраннику, когда они вскочили в поезд, выдав на прощание серию непристойных жестов.

– Чур, я у окна, ага? Отлично. Жуть как хочется курнуть, ага? Крутит меня всего, ага? Непростое у нас дело, ребята. А все из-за этого шизанутого мудилы – вот бы ему всыпать по первое число, ага?

– А он там правда будет?

Серьезные вопросы всегда адресовались Миллату, и он давал ответы за всю честную компанию сразу.

– Нет, конечно. Его там и не должно быть. Там соберутся одни только братья. Это ж хренов митинг протеста, голова ты, не станет же он протестовать против себя.

Ранил был задет.

– Я просто хочу сказать, что навалял бы ему люлей, будь он там. За его похабную книжонку.

– Оскорбление, мать вашу! – плюнув на стекло, отозвался Миллат. – Нам и так в этой стране приходится много чего терпеть. А тут еще свой добавил. Расклаат! Он ублюдочный бадор, подпевала белокожих.

– Мой дядя говорит, что он даже писать не умеет. – Хифан, наиболее ревностный мусульманин в их компании, был в ярости. – А еще осмеливается говорить об Аллахе!

– Да срать на него Аллах хотел, ага, – выкрикнул Раджик, наименее интеллигентный из всех; в его представлении Бог был чем-то средним между Царем обезьян[61] и Брюсом Уиллисом. – Да он ему яйца оторвет. Грязная книжонка!

– А ты читал ее? – спросил Ранил, когда они проносились мимо Финсбери-парка.

Повисла пауза.

Наконец Миллат ответил:

– На самом деле, я ее, в общем, не до конца прочел, но всем понятно, что это дерьмо, ага?

Точнее, Миллат книгу даже не открывал. Он знать не знал ни об авторе, ни о книге; не смог был отличить ее в стопке других изданий; не опознал бы писателя в ряду его собратьев по перу (ряд скандальных авторов вышел бы неотразимый: Сократ, Протагор, Овидий, Ювенал, Рэдклифф Холл[62], Борис Пастернак, Д. Г. Лоуренс, Солженицын, Набоков – все держат у груди порядковый номер, щурясь от яркой вспышки тюремного фотографа). Зато Миллат знал другое. Что он, Миллат, пакистанец, вне зависимости от места рождения, он пропах карри и не имеет сексуальной принадлежности, он вынужден делать работу за других или быть безработным и сидеть на шее у государства либо работать на родственников; что он может стать дантистом, лавочником и разносчиком карри, но никогда не будет футболистом или кинорежиссером; что ему нужно убираться обратно в свою страну либо оставаться здесь и с трудом зарабатывать на жизнь; что он обожает слонов и носит тюрбаны; тот, кто говорит, как Миллат, чувствует, как Миллат, выглядит, как Миллат, никогда не попадет в сводку новостей, кроме как через свой труп. Одним словом, он знал, что в этой стране у нет ни лица, ни голоса, и вдруг на позапрошлой неделе рассерженные люди его расы заполонили все телеканалы, радио и газеты, Миллат узнал этот гнев, назвал своим и вцепился в него обеими руками.

– Так ты, значит… не читал? – встревоженно спросил Ранил.

– Слушай, я что, по-твоему, должен покупать всякое дерьмо? Вот еще!

– Ага, вот еще! – сказал Хифан.

– Очень надо! – сказал Раджик.

– Гнилая тухлятина, – сказал Ранил.

– За двенадцать девяносто пять – еще чего! – сказал Дипеш.

– Более того, – поставил точку Миллат, несмотря на свои растущие акции, – богохульство есть богохульство, на хрена его читать?

* * *

А тем временем в Уиллздене Самад Игбал громко, перекрывая голос диктора вечерних новостей, выражал аналогичное мнение.

– Ни к чему это читать. Нужные отрывки мне фотокопировали.

– Напомните моему мужу, – обратилась Алсана к диктору, – что он даже не знает, о чем в этой чертовой книге идет речь, поскольку сам он застрял на чертовом букваре.

– Снова тебя прошу: помолчи, дай посмотреть новости.

– Я слышу чьи-то вопли, но это не мой голос.

– Женщина, ты не понимаешь? Происходит главное, что вообще может с нами случиться в этой стране. Момент самый что ни на есть поворотный. Ключевой. Великий час. – Самад понажимал на кнопку и прибавил звук. – У этой Мойры, как ее там, каша во рту. С такой дикцией только новости читать.

Мойра, окрепшая на полуфразе, сообщила:

– …автор отрицает обвинения в богохульстве, заявляя, что в книге говорится о борьбе светского и духовного мировоззрений.

Самад фыркнул.

– Борьбе! Где тут борьба? Вот я прекрасно справляюсь. Все клетки серого вещества в порядке. Никаких эмоциональных расстройств.

Алсана с горечью рассмеялась.

– У моего мужа в голове каждый день третья мировая война, поэтому все…

– Нет-нет. Борьба исключена. Чего он болтает? Увяз в своей рациональности. О, рациональность! Западная супердобродетель! Нет-нет. На самом деле это просто оскорбительно, унизительно…

– Знаешь, – оборвала его Алсана, – когда мы с подружками собираемся, мы всегда стараемся найти общий язык. Вот, допустим, Мохона Хоссейн ненавидит Диварджиита Сингха. Все его фильмы до единого. Аж трясется, когда его видит. Ей нравится тот дурак с ресницами как у девчонки. Но мы идем на компромисс. Не жжем друг дружкины видеокассеты.

– Это совершенно разные вещи, миссис Игбал, абсолютно из другой оперы.

– О, в Женском комитете накаляются страсти – Самад Игбал демонстрирует свои обширные познания. Но я не Самад Игбал. Я себя контролирую. Я живу сама и даю жить другим.

– Вопрос тут в другом. В защите своей культуры, ограждении религии от поругания. Впрочем, тебе некогда задаваться подобными вопросами. Ты слишком занята жеванием индусского умственного попкорна, чтобы задумываться о своей родной культуре.

– Моей родной культуре? И что это такое?

– Ты бенгалка. Веди себя соответствующе.

– А что такое «бенгалка»?

– Оторвись от телевизора и посмотри в словаре.

Алсана достала третий том («Багамы – Брахман») из 24-томной энциклопедии «Ридерс Дайджест» и, отыскав нужную главку, прочла вслух:

Подавляющее большинство жителей Бангладеш – бенгальцы, современные потомки индо-арийцев, пришедших на эти земли с запада тысячи лет тому назад и смешавшихся с различными группами местного населения. К этническому меньшинству можно причислить народности чакма и монголоидные (они живут в горах Читтагонгского района); санталов, преимущественно потомков мигрантов из современной Индии; а также бихарцев, мусульман не бенгальского происхождения, мигрировавших из Индии после ее раздела.

– Вот так-то, мистер! Индо-арийцы… получается, что я западный человек! Что ж мне теперь, слушать Тину Тернер и рядиться в коротенькие кожаные юбчонки? Тьфу. Это говорит лишь о том, – сказала Алсана, показывая свой английский язык, – что если забираться все дальше в прошлое, то легче найти подходящий запасной мешок для пылесоса, чем чистокровного представителя какого-нибудь народа или оригинальную религию на всем земном шаре. По-твоему, англичанине существуют? Настоящие англичанине? Это все сказки!

– Ты сама не знаешь, о чем говоришь. Ты лишена корней.

Алсана потрясла энциклопедией:

– Ах, Самад Миа. Ее ты тоже сожжешь?

– Послушай, давай это отложим. Я слушаю важные новости. Серьезные выступления в Брэдфорде. Так что будь добра…

– О господи! – вскрикнула Алсана и с помертвевшим лицом упала на колени перед телевизором, тыча пальцем то в горящую книгу, то в знакомое лицо, улыбающееся ей в камеру: ее чокнутый второй сын скалился под рамкой с фотографией ее первенца.

– Что он делает? Он сошел с ума! Что он о себе возомнил? Почему он сейчас там? Он обязан быть в школе! Неужели настал день, когда дети сжигают книги? Не может быть!

– Я тут ни при чем. Ключевой момент, миссис Игбал, – холодно сказал Самад, откидываясь на спинку кресла. – Ключевой момент.

* * *

Когда вечером Миллат вернулся домой, в саду позади дома пылал огромный костер. Все его мирские сокровища, все состояние, терпеливо сколачиваемое четыре года будущим и действительным раггастани, все до единого альбомы, постеры, коллекционные футболки, клубные флайеры за два с хвостиком года, красивые легкие кроссовки «Эйр Макс», номера «2000 AD»[63] с 20-го по 75-й, фотография Чака Ди[64] с автографом, невозможно редкий сингл Слик Рика[65] «Hey Young World», «Над пропастью во ржи», гитара, «Крестный отец-1 и -2», «Злые улицы»[66], «Бойцовая рыбка»[67], «Собачий полдень»[68] и «Шафт в Африке»[69] – все было сложено в погребальный костер, который теперь превратился в дотлевающий курган из пепла, плюющийся то пластиком, то бумагой, – дым выедал мальчику глаза, и так уже полные слез.

– Каждый должен извлечь урок, – несколькими часами раньше сказала Алсана, с тяжелым сердцем зажигая спичку. – Либо все священно, либо ничто. Жжешь чужие вещи – теряешь то, что дорого тебе. Рано или поздно каждый свое получит.

10 ноября 1989

Рухнула стена. Заметное событие. Исторический момент. В действительности никто не знал, кто построил эту стену, кто ее сейчас ломал и хорошо это или не очень; никто не имел представления, какой стена была длины и высоты, почему люди гибли, пытаясь через нее перебраться, перестанут ли они гибнуть теперь, но все равно это было очень познавательно; отличный повод собраться. Вечером в четверг Алсана и Клара наготовили еды, и все уселись перед телевизором смотреть, как совершается история.

– Кому еще риса?

Миллат и Айри наперегонки протянули тарелки.

– Что там теперь происходит? – спросила Клара, прибежав из кухни с миской жареных ямайских клецок, три из которых мигом стащила Айри.

– Да все то же, – ухмыльнулся Миллат. – Абсолютно то же самое. Танцуют на стене, долбят молотками. Надоело. Дайте я посмотрю, что там еще идет.

Схватив дистанционное управление, Алсана втиснулась между Кларой и Арчи.

– Обойдешься.

– Это познавательно, – вдумчиво сказала Клара; у нее под рукой лежал блокнот, куда она готовилась заносить все хоть сколько-нибудь образовательное. – Такие вещи нам всем полезно смотреть.

Алсана кивнула и, подождав, пока два бесформенных бхаджи наконец проглотятся, произнесла:

– Я ему это и пытаюсь втолковать. Большое дело делается. Это самый что ни на есть исторический момент. Однажды твои собственные маленькие Игбалы станут дергать тебя за брюки и спрашивать, где ты был, когда…

– Я им скажу, что задолбался смотреть эти чертовы репортажи.

Миллат тут же получил две оплеухи: одну за грубость, другую за наглость. Айри грустно и недоверчиво покачала головой; она была одета странно и походила на тех людей, что танцевали на стене: одежда с эмблемой CND[70], раскрашенные граффити брюки, дреды. Она была в том возрасте, когда всякое ее слово становилось вспышкой гениальности в мире вековечной тишины, любое ее прикосновение казалось ей неповторимым, убеждение незыблемым, а мысль оборачивалась откровением, посланным ей одной.

– Это сугубо твоя проблема, Милл. Тебя не интересует, что происходит в мире. А по-моему, это чудесно. Они теперь свободные люди! После стольких лет – разве это не чудо? После десятилетий мрачного коммунизма, грозовой тучей висевшего над их страной, объединенный народ озарило солнце западной демократии. – Айри с воодушевлением цитировала «Ньюснайт». – Я считаю, что демократия – величайшее изобретение человечества.

Алсана, которой казалось, что Кларино чадо в последнее время стали уж больно высокопарным, протестующе подняла голову от жареной ямайской рыбы.

– Нет, дорогуша. Не надо заблуждаться. Величайшее изобретение человечества – картофелечистка. И еще электрощетка.

– Знаешь, чего им хочется? – спросил Миллат. – Побросать эти чертовы молоточки, взять чуток динамита и разнести эту махину на хрен, раз она им так не нравится. Побыстрей разделаться, ясно?

– С чего ты взял? – поспешно проглотив клецку, встряла Айри. – То, что ты говоришь, смешно!

– А тебе лишь бы клецок побольше слопать, – сказал Миллат, похлопывая себя по животу. – Большое красивым не бывает.

– Отстань.

– Знаешь, – промычал Арчи, жуя куриное крылышко, – не уверен я, что так уж это хорошо. Мы ведь с Самадом там были, не забывай. Поверь, есть причины сохранить стену. Разделяй и властвуй – вот так вот, молодая леди.

– Господи Иисусе, пап. Что ты гонишь?

– Он не гонит, – строго сказал Самад. – Вы, молодые, забыли причины некоторых вещей, забыли их значимость. Мы там были. И нам трудно радоваться объединению Германии. Времена были другие, молодая леди.

– Разве плохо, что столько людей обрели свободу? Посмотри. Посмотри, как они счастливы.

Самад с презрением взглянул на счастливых людей, танцующих на стене, и в глубине души ощутил неприятную зависть.

– Я не против восстаний как таковых. Просто если вы свергаете старый порядок, вы должны точно знать, что сумеете предложить взамен нечто лучшее; именно это нужно понять Германии. Возьмем, к примеру, моего прадеда, Мангала Панде.

Айри демонстративно вздохнула.

– Если вы опять за старое, то лучше не надо.

– Айри! – одернула ее Клара из чувства долга.

Айри разозлилась. И надулась.

– Он вечно говорит так, будто все знает. Весь мир только вокруг него и вертится. Хотя бы сейчас мы можем поговорить про сегодня, про Германию? Спорим… – Она повернулась к Самаду, – …что я об этом больше вашего знаю? Давайте спросите меня что-нибудь. Я весь семестр это изучала. И, кстати: вас там не было. Вы с отцом там находились до 1945-го. А стена появилась только в 1961-м.

– «Холодная война», «холодная война», – с кислой миной говорил Самад, не обращая на нее внимания. – О горячей войне забыли. О той, на которой гибнут люди. Там я узнал про Европу то, чего в книгах не пишут.

– Ой, – сказал Арчи, сглаживая конфликт, – через десять минут начинаются «Остатки летнего вина», очередная серия по Би-би-си-2.

– Ну, – настаивала Айри, вскакивая и поворачиваясь к Самаду. – Спросите меня что-нибудь.

– Между книгами и опытом, – торжественно произнес Самад, – лежит бескрайний океан.

– Ясно. Вы двое говорите столько всякого дерь…

Но Клара успела шлепнуть ее по уху:

– Айри!

Дочь не столько покорилась, сколько пришла в возмущение – села на место и прибавила в телевизоре громкость.

Сорокапятикилометрового шрама – уродливейшего символа разделенного Востока и Запада – больше не существовало. Мало кто (и ваш покорный слуга в том числе) надеялся дожить до этого момента, но прошлой ночью, когда пробило полночь, тысячи людей, томившихся по разные стороны стены, с громкими воплями хлынули через ее контрольные пункты, принялись карабкаться на нее.

– Глупо. У них возникнет масса проблем с иммигрантами, – сказал Самад телевизору, макая клецку в кетчуп. – Нельзя пускать миллион людей в богатую страну. Верный путь к беде.

– Кто это там рассуждает? Старина Черчилль? – Алсана презрительно рассмеялась. – Породистый белокрылый голубок, бекон с яичницей, желеподобный пузан, высоколобый английский бульдог?

– Шрам, – записывала Клара. – Так они сказали?

– Господе Иисусе. Вы что, не понимаете масштаба происходящего? Системе конец. Это же политический катаклизм, переплавка всего и вся. Исторический момент.

– Многие так говорят, – сказал Арчи, проглядывая программу передач. – Будем смотреть «Криптон-фактор» на дециметровом? Это всегда интересно. Скоро начнется.

– Хватит вам уже. – Миллата выводили из себя все эти пижонские разговоры про политику. – «Исторический момент»! Как заведете свою волынку…

– Да заткнись ты, к чертям собачьим! – (Она его любила, но он был невыносим).

Самад встал.

– Айри! Не забывай, что ты гость и ты в моем доме. Пощади наши уши.

– Ах, так! Значит, мое место на улице, среди пролетариата.

– Что за девчонка! – с досадой воскликнула Алсана, когда за Айри захлопнулась входная дверь. – Помесь университета с подворотней.

Миллат огрызнулся:

– Уж кто-кто, а ты бы помолчала, ма. И почему в этом доме все так любят рот разевать?

Самад указал на дверь:

– Не смей разговаривать с матерью в таком тоне. Пошел отсюда.

– Мне кажется, – спокойно произнесла Клара, когда Миллат вихрем вылетел в свою комнату, – мы не должны запрещать детям высказывать свое мнение. Хорошо, что они мыслят самостоятельно.

Самад усмехнулся.

– И что им это даст? Тебе часто приходится самостоятельно мыслить – целый день сидя дома у телевизора?

– Это наезд?

– Ну что ты, Клара. В мире жить сложно. И наши дети должны научиться одному: понимать, что выжить помогают правила, а не фантазии.

– Его правда, – веско заявил Арчи, гася окурок в пустой миске из-под карри. – Эмоции – это по вашей части.

– Значит, это женские заботы! – возмутилась с набитым ртом Алсана. – Вот спасибо, Арчибальд.

Арчи не унимался:

– Но вам до нас далеко. Я вот что хочу сказать: вы обе еще, в общем, молодые. А мы с Самадом – настоящие источники знаний для наших детей, если они к нам обратятся за опытом. Ходячие энциклопедии. Вы им столько дать не сможете. Будем честны.

Алсана легонько шлепнула его по лбу.

– Дурачок. Вы остались в прошлом, как конные экипажи и восковые свечи, – разве ты этого не понимаешь? Вы для них старые и вонючие, как вчерашняя газета, в которую рыбу заворачивали. Я согласна с твоей дочерью: какой прок от ваших разговоров? – Алсана встала и направилась вслед за Кларой, которая, не выдержав последнего оскорбления, в слезах выскочила на кухню. – Вы, джентльмены, только и делаете, что говорите о какой-то своей ерунде.

Осознав, что они покинуты всеми домочадцами, Арчи и Самад дружно выкатили глаза и обменялись кривыми улыбками. Посидели в тишине. Арчи привычным жестом переключал каналы: «исторический момент», «в Джерси поставили костюмированную драму», «двое мужчин пытаются построить плот за тридцать секунд», «сегодня мы в нашей студии обсуждаем проблему абортов», снова «исторический момент».

Щелк.

Щелк.

Щелк.

Щелк.

Щелк.

– Останемся дома? Может, в паб пойдем? Или к О’Коннелу?

Арчи полез в карман за новеньким десятипенсовиком, но быстро понял, что это ни к чему.

– К О’Коннелу? – сказал Арчи.

– К О’Коннелу? – сказал Самад.

Глава 10. Корни Мангала Панде

К О’Коннеллу, как и было сказано. Как всегда. В его бильярдной не имеют значения семейное положение, материальное благосостояние, социальный статус, прошлые заслуги и надежды на будущее, – в эту дверь можно войти никем и будешь своим среди своих. Пусть 1989 год сменяется 1999-м или 2009-м, ты будешь так же сидеть у стойки в свитере с треугольным вырезом, в каком женился в 1975, 1945 или 1935 году. Здесь все по-прежнему, все отдано на откуп рассказам и воспоминаниям. Вот почему это место облюбовали люди в возрасте.

Все дело здесь во времени. Оно не застыло, нет, но его здесь бессовестно много. Оно берет количеством, а не качеством. Описать словами это трудно. Но если попробовать представить в виде уравнения, то получится примерно следующее:

время, проведенное здесь время, С ПОЛЬЗОЙ ПРОВЕДЕННО В ЛЮБОМ ДРУГОМ МЕСТЕ

Почему-то для того, чтобы проанализировать и объяснить что-то, человеку приходится снова и снова проходить один и тот же жалкий сценарий – как внуку Фрейда, играющему в fort-da[71]. Но, так или иначе, все сводится к вопросу времени. Когда вы инвестировали столько часов в какое-нибудь заведение, ваша кредитоспособность растет как на дрожжах, и вам хочется ограбить хронологический банк. Вам хочется ходить в это заведение до тех пор, пока вам не вернут потраченное время, даже если этого никогда не случится.

Шло время, прирастали факты, складывалась история. В баре О’Коннелла Самад в 1974 году посоветовал Арчи жениться снова. Под столиком номер шесть в луже рвоты Арчи в 1975 году отмечал рождение Айри. На краю пинбола имеется пятно – в 1980-м Самад впервые пролил кровь мирного жителя, мощным ударом правой припечатав пьяного расиста. В подвале бильярдной Арчи провел одну из ночей 1977 года, наблюдая, как сквозь туманные пары виски на него, угрожая кораблекрушением, надвигается пятидесятилетие. И именно сюда оба друга пришли в канун нового, 1989 года (остальные Игбалы и Джонсы не выразили желания встретить девяностые в их компании) и теперь с удовольствием пользуются специальным праздничным предложением: 2,85 за омлет из трех яиц с бобами, двумя кусочками подрумяненного хлеба, грибами и щедрым ломтем традиционной индейки.

Индейка шла в качестве новогоднего сюрприза. Самаду и Арчи было действительно важно, что они завсегдатаи, своего рода эксперты данного заведения. Они пришли сюда, потому что хорошо знали это место – и изнутри, и снаружи. А если ты не умеешь объяснить своему ребенку, почему от одних ударов стакан разбивается, а от других нет, если не знаешь, как в одном штате могут уживаться религия и демократическое светское воспитание, или не помнишь, на каких условиях была поделена Германия, тогда очень приятно – даже замечательно – ощущать, что есть по крайней мере одно место, один исторический период, известные тебе не как очевидцу, не понаслышке; хоть в чем-то ты в этой жизни авторитет, хотя бы один раз время на твоей стороне. Что касается раздела «Послевоенная реконструкция и история развития бара-бильярдной О’Коннелла», ни один историк и эксперт в целом мире не знает его лучше, чем Арчи и Самад.

1952 Али (отец Микки) и три его брата высаживаются в Дувре с тридцатью фунтами старого образца и отцовскими золотыми карманными часами. У всех четверых на лицах безобразные прыщи.

1954–1963 Период свадеб и случайных заработков; на свет появляется Абдул-Микки, еще пять Абдулов и их двоюродные сестры.

1968 После трех лет работы курьерами в югославской химчистке братьям удается скопить небольшой капитал и открыть службу такси под названием «Али-такси».

1971 Служба такси процветает. Однако Али недоволен. Он понимает, что всю жизнь ему хотелось «готовить еду, радовать людей, общаться с ними». Неподалеку от заброшенной железнодорожной станции по Финчли-роуд он приобретает старую ирландскую бильярдную и начинает ее реконструкцию.

1972 На Финчли-роуд популярностью пользуются только ирландские пабы. И Али, несмотря на ближневосточные корни и желание открыть кафе, а не бильярдную, решает сохранить ирландское название. Он красит стены в оранжевый и зеленый, вешает картинки с лошадьми и регистрирует заведение как «Эндрю О’Коннелл Юсуф». Братья советуют повесить на стенах фрагменты из Корана, чтобы в этом заведении-гибриде «было приятно находиться».

13 мая 1973 «О’Коннелл» открывает двери для посетителей.

2 ноября 1974 Самад и Арчи по пути домой натыкаются на «О’Коннелл» и заходят поесть горячего.

1975 Али завешивает стены коврами, чтобы жирных пятен было меньше.

Май 1977 Игровой автомат выдал Самаду приз в пятнадцать шиллингов.

1979 Али умирает от сердечного приступа, вызванного ожирением сердца. Его родные решают, что виной тому его нечестивое увлечение свининой. Из меню исключаются все соответствующие блюда.

1980 Знаменательный год. «О’Коннелл» переходит к Абдул-Микки. В подвале с целью выкачивания недобранных на сосисках денег оборудуется бильярдная. Играют на двух больших столах – «мертвом» и «живом». На «мертвом» игра идет на деньги. А «живой» стол привечает тех, у кого есть религиозные убеждения или нет денег. Идея пользуется огромным успехом. Самад и Арчи играют на «мертвом» столе.

Декабрь 1980 Арчи устанавливает на пинболе абсолютный рекорд – 51 998 очков.

1981 Арчи находит в цеху «Селфриджис» бесхозную картонную фигуру Вива Ричардса и приносит его в «О’Коннелл». Самад предлагает повесить в бильярдной изображение его прадеда Мангала Панде. Микки в просьбе отказывает, объясняя это тем, что у портрета «глаза близко сидят».

1982 По религиозным соображениям Самад больше не играет на «мертвом» столе. Он продолжает настаивать на размещении портрета.

31 октября 1984 Арчи выигрывает на «мертвом» столе 268 фунтов 72 цента. На них он приобретает для своей скрипучей машины новенькие покрышки «Пирелли».

Канун нового, 1989 года, 22:30 Самаду удается уговорить Микки повесить портрет. Микки по-прежнему сомневается, «не будет ли это портить людям аппетит».

– Все равно мне кажется, что это будет портить всем аппетит. Тем более в канун Нового года. Прости, дружище. Без обид. Мое мнение, так сказать, ни черта не слово Божье, но это мое мнение.

Прикрепив к обратной стороне простенькой рамки проволоку и смахнув со стекла фартуком пыль, Микки с неохотой повесил портрет на крюк над плитой.

– Чертовски отталкивающий у него видок. Усики эти. Неприятный какой-то тип. А серьга зачем? Он что, голубой?

– Нет, нет. Для мужчин было тогда обычным делом носить украшения.

Микки с сомнением посмотрел на Самада – таким взглядом он одаривал посетителей, которые просили вернуть им деньги, жалуясь, что автомат для пинбола не сработал, хотя монетку они кинули. Он вышел из-за стойки, чтобы оценить картину с нового ракурса.

– А ты, Арчи, как считаешь?

– Мне нравится, – твердо заявил тот. – Очень.

– Пожалуйста, Микки. Если ты ее не снимешь, ты сделаешь мне огромное личное одолжение.

Микки наклонил голову в одну сторону, потом в другую.

– Без обид, я уже сказал. Просто странновато он выглядит. Может, другой какой портрет найдется?

– Это единственное сохранившееся изображение. Ты сделаешь мне огромное личное одолжение, огромное-преогромное.

– Ну… – протянул Микки и броском перевернул яйцо, – ты, можно сказать, постоянный посетитель и так меня просишь, что надо бы уважить. Давай других спросим. Что скажешь, Дензел? А ты, Кларенс?

Дензел с Кларенсом, как всегда, сидели в углу, только на фетровой шляпе Дензела болталась видавшая виды мишура, а изо рта Кларенса, помимо традиционной сигары, торчал казу[72] – это была их единственная уступка надвигающемуся празднику.

– Чего тебе?

– Спрашиваю, что скажете насчет хмыря, которого Самад хочет тут повесить? Это его дед.

– Пра-дед, – поправил Самад.

– Я в домино играю, не видишь, что ли? Хочешь лишить старика радостей жизни? Где твоя картина? – И Дензел неохотно повернулся. – Эта? Брр! Гадость. Похож на служку дьявола!

– Он твой родственник? – пропищал Кларенс своим женоподобным голосом. – Это многое объясняет, мой друг, очень многое! У осла зад и то краше, чем у этого типа рожа.

Дензел и Кларенс противно захихикали.

– Того и гляди вывернет при взгляде на него!

– Вот видишь! – повернувшись к Самаду, победно воскликнул Микки. – Мешает клиентам есть – что я и говорил.

– Не станешь же ты слушать эту парочку!

– Не знаю… – Микки маялся над своими сковородками; в нелегком деле раздумья ему на помощь всегда поднималось по тревоге тело. – Я уважаю тебя и все такое, вы с моим отцом были друганами, но – никаких обид, ладно? – ты слишком прочно тут засел, Самад, дружище, и кое-кому из посетителей помоложе может не…

– Это они-то помоложе? – Самад махнул рукой в сторону Кларенса и Дензеля.

– В каком-то смысле… Но я о том, что клиент всегда прав.

Самад был задет до глубины души.

– Я тоже клиент. Это я клиент. Вот уже пятнадцать лет я хожу в твое заведение, Микки. По всем меркам срок немалый.

– Да, но мнение большинства – закон! Я почти всегда с тобой, так сказать, считаюсь. Парни тебя «профессором» прозвали – и, по правде, за дело. Я тебе внимаю шесть дней из семи. Только знаешь что: пусть ты капитан, но если команда подняла мятеж, ты в глубокой жопе, понял?

И Микки печально сопроводил сию мудрость показательным побоищем на раскаленной сковородке: двенадцать грибов оттеснили один к краю и скинули его на пол.

Едва Самад услышал гогот Дензела и Кларенса, к горлу хлынула ярость, и он не успел ее сдержать.

– Дай сюда! – Он ринулся за стойку, к плите, где грустно и криво висел портрет Мангала Панде. – Не стоило и просить… какой позор, какое неуважение к памяти Мангала Панде – принести его в этот бежбожный, порочный дом!

– Ты чего?

– Дай его сюда!

– Погоди, постой минутку…

Микки и Арчи кинулись ему помешать, но Самад, вне себя от боли и унижений последних десяти лет, попытался преодолеть внушительное присутствие хозяина бара. После недолгой борьбы взмокшее тело Самада обмякло, и он сдался.

– Погоди, Самад. – Микки так участливо тронул его за плечи, что Самад чуть было не разрыдался. – Не думал, что для тебя это так чертовски важно. Давай все по новой. Повесим его на неделю, а там посмотрим, как дело пойдет, ага?

– Спасибо, друг. – Самад вытащил из кармана платок и вытер лоб. – Я это запомню.

В знак примирения Микки похлопал его между лопаток.

– Черт побери, за эти годы я столько о нем наслушался. Пусть уж повисит здесь, на этой чертовой стене. Мне без разницы. Ком си ком са, как говорят лягушатники. То есть черт-те что. А за добавочную порцию индейки платить придется звонкой монетой, дорогой ты мой Арчибальд. Золотое время обеденных талонов кончилось. Ах, дорогуша, ну и попусту же ты воду мутил…

Самад заглянул в глаза своего прадеда. Не впервые он и Панде переживали это сражение, сражение за репутацию последнего. Им обоим было слишком хорошо известно, что во мнении относительно Мангала Панде современники разделились на два лагеря:

Непризнанный герой

Самад Игбал

А.С. Мисра

Человек, который попусту мутил воду

Микки

Маджид и Миллат

Алсана

Арчи

Айри

Кларенс и Дензел

Английская историография с 1857 года до наших дней

Снова и снова Самад убеждал Арчи пересмотреть свою точку зрения. Год за годом они сидели у О’Коннелла и вели один и тот же спор, изредка с уточняющими фактами, по крупицам неустанно собираемыми Самадом, – но с тех самых пор, как году в 1953 Арчи узнал «правду» о Панде, он стоял на своем. Единственная заслуга, которую он со скрипом за ним признавал, – пополнение лексики английского языка словом «пандеец», означавшим, как мог узнать из «Оксфордского словаря» любознательный читатель, следующее:

Панде́ец, сущ., разг. (устар.). Сер. XIX в. (Вероятно, производное от фамилии первого повстанца среди привилегированных сипаев в бенгальской армии) 1. сипай, любой участник восстания сипаев в Индии, 1857–1859 гг.; 2. мятежник, изменник; 3. человек, проявивший бестолковость или трусость в военных условиях.

– Ясно как божий день. – И Арчи торжествующе захлопывал том. – Я и без словаря это знал – да и ты тоже. Просторечие, и только. Мы в армии тоже ого-го как загибали, помнишь? Ты хотел мне лапшу на уши повесить, но правда всегда выходит наружу. Ясно теперь, что Панде за фрукт. На твоем месте я бы не афишировал своих родственничков и не жужжал о них всем подряд двадцать четыре часа в сутки.

– Арчибальд, понятие существует, но это не значит, что в нем в полной мере отражена личность Мангала Панде. С первым значением мы соглашаемся: мой прадед – мятежник, и я говорю об этом с гордостью. Я готов признать, что события развивались не совсем так, как было задумано. Но что он изменник? Трус? Твой словарь устарел, теперь эти значения не употребительны. Панде – не трус и не изменник.

– Ага, раз уж мы об этом заговорили, скажу тебе, что я думаю: не бывает дыма без огня, – говорил Арчи, вдохновляясь собственной мудростью. – Понимаешь, о чем я?

Это был излюбленный аналитический инструмент Арчи, которым он пользовался, когда узнавал новости, исторические факты и хотел отделить достоверную информацию от небылиц. Не бывает дыма без огня. Он так наивно и свято верил в свою формулу, что Самаду не хватало духу его разубеждать. К чему сообщать пожилому мужчине, что дым без огня бывает, как бывают глубокие раны без крови.

– Я понимаю тебя, Арчи, понимаю твою точку зрения. Но моя точка зрения заключается – и заключалась всегда, с тех самых пор, как мы впервые подняли этот вопрос – в том, что это еще не полная историческая картина. Да, я согласен, что мы уже несколько раз тщательно исследовали эту проблему, но факт остается фактом: полная историческая картина, как и честность, встречается редко и ценится на вес золота. Доведись тебе с такой столкнуться, она пулей засядет в твоей голове. Полная картина событий – дело трудное, многосложное, с эпическим размахом. Так же обстоятельно с нами говорит Бог. А в словарях полноты нет.

– Ладно, ладно, профессор. Послушаем твою версию.

Нередко в углу полутемных пабов можно наблюдать стариков, которые спорят и размахивают руками и подставками под пивными кружками и солонками обозначают давно умерших людей и далекие земли. В этот миг из них брызжет энергия, которая в другое время спит. Они горят. На столе разворачивается история: тут вилка – Черчилль, здесь салфетка – Чехословакия, там россыпью остывших горошин обозначено скопление немецких войск; старики возрождаются к жизни. Но Арчи и Самаду для их столовых дебатов в восьмидесятые ножей и вилок было мало. Эти историки-самоучки воспроизвели у О’Коннелла целое влажное и душное индийское лето 1857 года, весь год восстания и расправы на ним, – и довели дело почти до абсурда. Пространство от музыкального до игрального автоматов было Дели; Вив Ричардс безмолвно исполнял роль английского капитана Херси, начальника Панде; не отрывающиеся от своего домино Кларенс и Дензел представляли буйные орды сипаев британской армии. Самад и Арчи излагали каждый свои факты и пытались обосновать их друг для друга. Сцены были расписаны. Траектории пуль прослежены. Единого мнения не складывалось.

Согласно легенде, весной 1857 года на заводе в Дамдаме[73] была запущена в производство английская пуля. Она предназначалась для английских ружей, которыми стреляли солдаты-индусы и в которые засыпался порох из кулечка – кончик перед стрельбой нужно было откусывать. И все бы хорошо, да один ушлый заводской рабочий прознал, что их смазывают жиром – свиным (оскорбление для мусульман) и коровьим (святотатство для индусов). Невинный промах – если на украденной земле можно быть невинным, – оказался грубейшей ошибкой англичан. Какой, должно быть, поднялся переполох, когда люди узнали эту новость! Под предлогом выпуска нового оружия англичане намереваются лишить их положения в обществе, чести и репутации в глазах богов и людей – словом, смысла жизни. Такой слух в кармане не утаишь; он, как пожар, мгновенно распространился по засушливым в то лето землям Индии: из заводских цехов просочился на улицы, с городских домов перекинулся на деревенские лачуги, пронесся по казармам, – и вскоре вся страна пылала гневом. Слух достиг больших уродливых ушей Мангала Панде, неизвестного сипая из маленького городка Барракпур; 29 марта 1857 года он вышел на плац – отделился от толпы, чтобы вершить историю.

– А скорее, просто свалял дурака, – говорил Арчи (теперь он уже не столь доверчиво глотал постулаты пандеологии, как раньше).

– Ты совершенно не способен понять масштаб его жертвы, – отвечал Самад.

– Какой такой жертвы? Застрелиться толком не смог! Беда в том, Самад, что ты не желаешь видеть очевидного. Я все-все про эти дела прочитал. Против правды не попрешь, какой бы горькой она ни была.

– Точно. Что ж, приятель, если ты такой специалист по нашим фамильным деяниям, будь добр, просвети меня. Послушаем твою версию.

Это теперь среднестатистический школьник в курсе сложных сил, перестановок и глубинных течений, порождающих войны и революции. А в те времена, когда в школе учился Арчи, похоже, преобладало художественное мировосприятие. Историю преподавали совсем иначе: то как занимательный рассказ, то как драму, не заботясь о достоверности и хронологии излагаемых событий. И получалось, что революция в России произошла из-за того, что все ненавидели Распутина. А Римская империя рухнула потому, что Антоний загулял с Клеопатрой. Генри V победил французов при Азенкуре в силу того, что те слишком много времени уделяли своим кружевным манжетам. Наконец, великое восстание сипаев в Индии 1857 года началось с выстрела какого-то пьяного дурака по имени Мангал Панде. Несмотря на протестующие доводы Самада, каждый раз Арчи намного больше убеждала следующая версия.

Барракпур, 29 марта 1857 года. Воскресный полдень, однако на пыльном плацу разыгрывается драма, менее всего напоминающая о мирном дне отдохновения. Там колышется, шумит, бурлит толпа сипаев; некоторые из них полуголы и безоружны, но все искрятся от возбуждения. Метрах в тридцати перед строем 34-го полка с важным видом расхаживает сипай по имени Мангал Панде. Его голову дурманит банг, а еще больше – религиозный фанатизм. Нос кверху, заряженный мушкет наперевес – он прохаживается, слегка пританцовывая, взад и вперед, и выкрикивает визгливым гнусавым голосом: «Эй, мерзавцы! Задайте им жару! Англичане хотят нас погубить. Стреляя этими пулями, мы согрешим против нашей веры!»

На самом же деле его будоражил банг, у малайца такое нервное возбуждение вызвало бы «амок»; каждое слово, срывавшееся с его губ, опаляло мозг и щекотало нервы прислушивающихся к нему сипаев; толпа ширилась, напряжение нарастало. Словом, людская бочка пороха готова была вот-вот взорваться.

И взорвалась. Панде выстрелил в лейтенанта, но промахнулся. Тогда он выхватил свою кривую саблю и, когда лейтенант повернулся к нему спиной, самым подлым образом рубанул его по плечу. Какой-то сипай пытался его остановить, но безрезультатно. Подоспела подмога: некий капитан Херси, бок о бок с сыном, кинулся вперед, готовый с оружием в руках доблестно умереть за свою страну. («Имечко под стать![74] Чушь. Фальшивка!») Тут Панде, поняв, что игра проиграна, направил дуло себе в голову и эффектно нажал на курок левой ногой. Он промахнулся. Через несколько дней Панде предстал перед судом и был признан виновным. Письменное распоряжение о его казни прибыло с другого конца страны, из Дели, где, не вставая с шезлонга, его подписал генерал Генри Хавлок (удостоенный, к вящей ярости Самада, статуи неподалеку от Трафальгарской площади, по правую руку от Нельсона, – то есть прямо напротив ресторана «Палас»). В постскриптуме генерал выражал надежду, что данная мера положит конец всколыхнувшимся в последнее время слухам о якобы начавшемся восстании. Но было уже поздно. В тот момент, когда Панде сорвался с наспех сколоченного помоста и закачался в душном воздухе, его товарищи из 34-го полка разрозненными группками пробирались в Дели, чтобы примкнуть к повстанцам и принять участие в одном из самых кровавых неудавшихся восстаний всех времен.

Слыша такую версию событий – принадлежащую перу современного историка по фамилии Фитчетт, – Самад клокотал от злости. Когда, кроме крови, человеку больше нечем похвалиться, каждая ее капля имеет чудовищное значение и отстаивается с пеной у рта. Приходится бороться с нападками и клеветой. Грудью вставать на защиту. Но по мере того, как одурманенный, малахольный Панде Фитчетта проходил сквозь череду последователей историка, правда мутировала, искажалась, ускользала, как в игре «испорченный телефон». Даром что банг – напиток из конопли, употребляемый в малых дозах исключительно в медицинских целях, не мог оказать такого одуряющего действия и что Панде, истый индус, вряд ли стал бы его пить. Даром что Самад не нашел документально зафиксированного свидетельства, что Панде употреблял банг тем утром – к Игбалам эта история, эта гигантская перевранная цитата, прилипла крепко и, похоже, навсегда, как к Гамлету – неверное представление, будто он однажды обмолвился, что знал «хорошо» Йорика.

– Хватит! Можешь читать мне эту ерунду сколько хочешь, мне все равно, Арчибальд. (Арчи частенько приходил, вооруженный пластиковым пакетом с библиотечными книгами, полными антипандевской пропаганды и перевранных цитат.) Поймай я ватагу ребятишек у банки с медом, они стали бы мне так же заливать. Клеветнические выдумки меня не интересуют. Меня не забавляют марионетки и трагифарс. Главное для меня – поступки, вот так-то, друг. – Самад изобразил, будто закрыл рот на замок и выбросил ключ. – Настоящие поступки. Без пустословья. Мангал Панде, да будет тебе известно, Арчибальд, пожертвовал жизнью за честь Индии, и вовсе не потому, что был пьян или безумен. Передай мне кетчуп.

Надвигался новый, 1989 год, и спор в баре О’Коннелла был в самом разгаре.

– Пожалуй, по вашим западным меркам его нельзя назвать героем – он преуспел разве что в доблестной смерти. Но представь: он сидел вот так на суде, – Самад показал на Дензела, собиравшегося поставить «рыбу»: ему везло, – и знал, что ему грозит казнь, но не выдал ни одного своего товарища…

– А это, знаешь ли… – Арчи похлопал рукой по томам скептиков – Майкла Эдвардса, П. Дж. О. Тэйлора, Саеда Мойнула Хага, – зависит от того, что читать.

– Нет, Арчи. Это распространенное заблуждение. Истина не зависит от того, что ты читаешь. Однако позволь мне не углубляться в ее природу. Тогда тебе не нужно будет рисовать моим сыром, а мне – есть твой мел.

– Ладно, возвращаемся к Панде. Что он сделал? Ничегошеньки! Всего-навсего начал мятеж – заметь, преждевременно, раньше назначенной даты, – а это в военном деле, извиняюсь за мой французский, настоящая задница. Там стратегия нужна, а не хреновы порывы. Он стал причиной лишних жертв – и среди англичан, и среди индусов.

– Прости, но я не думаю, что дело обстояло именно так.

– Что ж, тогда ты ошибаешься.

– Прости, но я думаю, что я прав.

– Смотри, Самад, ситуация такая… – Арчи взял стопку грязных тарелок, которые Микки еще не успел отнести в мойку. – Это все люди, которые писали о Мангале Панде за последние сто с хвостиком лет. Это те из них, которые считают так же, как я. – Он поставил десять тарелок рядом с собой, одну протянул Самаду. – А это единственный псих, который на твоей стороне.

– А.С. Мисра. Не псих, а уважаемый индийский чиновник.

– Допустим. Но у тебя уйдет как минимум еще сто с хвостиком лет, чтобы набрать столько же тарелок, столько сейчас у меня, даже если ты сам их будешь лепить, но если ты их и наберешь, вряд ли найдется хоть один придурок, который согласится с них есть. Образно говоря. Понимаешь, о чем я?

Значит, оставался только А.С. Мисра. Весной 1981-го из своего Кэмбриджского колледжа Самаду написал один из его племянников, Раджну, и между прочим сообщил, что обнаружил книгу, которая может дядю заинтересовать. Автор, говорил он, с жаром защищает их общего предка, некоего Мангала Панде. Единственный уцелевший экземпляр книги хранится в библиотеке его колледжа, автора зовут Мисра. Доводилось ли ему о ней слышать? Если нет, то не может ли данное обстоятельство (осторожно осведомился Раджну в постскриптуме) послужить приятной оказией для их встречи?

Уже на следующий день Самад стоял на платформе и под проливным дождем тепло здоровался со своим тихим и воспитанным племянником; Самад несколько раз пожал ему руку, приговаривая, что этот обычай, должно быть, уже вышел из моды.

– Великий день, – твердил Самад до тех пор, пока они не вымокли до нитки. – Великий день для нашей семьи, Раджну, великий день истины.

В библиотеку мокрыми их бы не пустили, и пришлось все утро обсыхать в душном кафе наверху, где правильные дамы вкушали правильный чай. Раджну, который всегда был хорошим слушателем, терпеливо внимал тарахтевшему без умолку Самаду – «Ах, какое важное открытие, ах, как давно я ждал этого момента), – кивая в нужных местах и мягко улыбаясь, когда Самад смахивал с глаз слезы.

– Ведь это великая книга, правда, Раджну? – умоляюще спрашивал Самад, пока племянник отсчитывал щедрые чаевые официанткам, которые с кислыми лицами смотрели на шумных индусов, три часа просидевших за единственной чашкой чая со сливками и оставивших после себя мокрые пятна на мебели. – Она очень известная, да?

В глубине души Раджну знал, что книга эта – не более чем дурной, никчемный, всеми забытый образчик научных умствований, но он любил своего дядю и потому улыбался, кивал и снова расплывался в улыбке.

В библиотеке Самада попросили заполнить страничку посетителя, и он написал:

Имя: Самад Миа Игбал

Название учебного заведения: учился не здесь (в Дели)

Тема исследования: Истина

Последняя строчка очень позабавила Раджну, и он, взяв ручку, приписал: «и трагедия».

– Истина и трагедия. – Библиотекарь с каменным лицом повертел книгу в руках. – Ищете что-то конкретное?

– Не беспокойтесь, – мягко сказал Самад. – Мы сами справимся.

За книгой пришлось лезть по лестнице, но она того стоила. Когда Раджну протянул ее Самаду, у того стало покалывать в пальцах, а взглянув на обложку, формат и цвет книги, Самад понял, что именно о такой всю жизнь и мечтал. Это был тяжелый пухлый том в коричневом кожаном переплете, покрытый тонким слоем пыли, как очень ценная, оберегаемая от прикосновений вещь.

– Я заложил закладку. Там много интересного, но, думаю, кое-что вы захотите прочесть в первую очередь, – кладя книгу на столик, сказал Раджну. Толща страниц тяжело откинулась на столешницу, и Самад увидел отмеченную страницу. Он и помыслить о таком не мог!

– Это всего лишь плод воображения художника, однако сходство между…

– Молчи, не надо ничего говорить. – Самад водил рукой по портрету. – Это наша кровь, Раджну. Я и представить себе не мог, что увижу… Какие брови! А нос! У меня его нос!

– Ты вообще на него поразительно похож, дядя.

– Там еще внизу что-то написано. Черт! Я забыл очки… слишком мелко, прочти мне вслух, Раджну.

– Подпись под картинкой? Пуля, пущенная Мангалом Панде, послужила сигналом к событиям 1857 года. Его самоотверженный поступок заставил соотечественников с оружием в руках восстать против чужеземных правителей, что в итоге вызвало движение народных масс, не имеющее аналогов в мировой истории. Хотя восставшие вскоре потерпели поражение, они своим примером заложили основы будущей независимости, окончательно достигнутой в 1947 году. За свой патриотизм Мангал Панде заплатил собственной жизнью. Но до последнего вздоха он так и не назвал имена тех, кто был организатором и идейным вдохновителем этого величайшего восстания.

Самад сел на нижнюю ступеньку лестницы и расплакался.

– Так, давай по порядку. Теперь ты меня уверяешь, что без Панде не было бы Ганди. Что без твоего безумного деда не было бы этой чертовой независимости…

– Пра-деда.

– Не перебивай, Сэм. Ты серьезно думаешь, что мы, – Арчи хлопнул по спинам равнодушных Кларенса и Дензела, – в это поверим? Вот ты в это веришь? – спросил он у Кларенса.

– Чего бы и нет? – отозвался Кларенс, понятия не имея, о чем идет речь.

Дензел высморкался и сказал:

– Я, по правде, не люблю ни во что верить. Моя хата с краю – вот вам мой девиз.

– Он просто дернул льва за хвост, Арчибальд. В это я верю.

Повисла пауза. Арчибальд смотрел, как в чашке с чаем растворяются три кусочка сахара. Затем неуверенно произнес:

– У меня на этот счет своя теория. Не как в книжках, а другая.

Самад наклонил голову.

– Не соблаговолишь ли нам ее изложить?

– Ты только не злись. Но я тут просто подумал… Почему Мангал Панде, такой глубоко религиозный человек, употреблял банг? Знаю, я не раз тебя этим дразнил. Но все-таки почему?

– Я тебе уже объяснял. Он не был пьян. Он не пил. Это выдумки англичан.

– И он был хорошим стрелком…

– Бесспорно. А.С. Мисра приводит копию записи, согласно которой Панде год проходил учение в специальной охране, специально обучаемой стрельбе из мушкета.

– Хорошо. Тогда почему он промазал? Почему?

– Думаю, только потому, что оружие было неисправно.

– Да, да… Но, может, дело не в этом. Может, его науськивали другие, ну, подстрекали поднять шум. А он, скажем, не хотел никого убивать. И притворился пьяным, чтобы ребята в казармах подумали, что он промахнулся.

– Это самая глупая теория, которую мне доводилось слышать, – со вздохом заключил Самад. Длинная стрелка заляпанных яичными пятнами часов Микки приступила к отсчету последних тридцати секунд, оставшихся до полуночи. – Только ты мог такое выдумать. Абсурд полнейший.

– Почему?

– Да потому, Арчибальд, что все эти англичане, эти капитаны Херси, Хавлоки и прочие, были для индусов заклятыми врагами. К чему щадить того, кого презираешь?

– А вдруг у него просто рука не поднялась? Вдруг он был не способен убивать людей?

– Ты что, действительно полагаешь, что есть люди, способные убивать, и люди, неспособные на это?

– Кто знает, Сэм, кто знает.

– Ты говоришь как моя жена, – простонал Самад, поглощая последний кусочек омлета. – Вот что я тебе скажу, Арчибальд. Человек – это человек, и точка. Когда жизнь его родных под угрозой, когда вера его под запретом, привычный уклад нарушен и мир вокруг катится в бездну – он станет убивать. Не надо заблуждаться. Он не позволит новому порядку вот так сразу подмять его под себя. Он будет убивать людей.

– И он будет щадить их, – сказал Арчи Джонс и бросил на друга необъяснимый взгляд, которого тот никак не ожидал от его дряблого, круглого лица. – Поверь мне.

– Пять! Четыре! Три! Два! Один! Ямайка Айри! – прокричали Дензел и Кларенс, чокнувшись кружками с горячим ирландским кофе, и тут же вернулись к своим костяшкам.

– С НОВЫМ ГОДОМ, МАТЬ ЕГО ТАК! – гаркнул Микки из-за стойки.

Айри. 1990, 1907

В нашем чугунно-решетчатом мире причин и следствий не могло ли содрогание, мною выкраденное у них, отразиться на их будущем?

В. В. Набоков. «Лолита»

Глава 11. Недостатки образования Айри Джонс

Ровно на середине пути от общеобразовательной школы «Гленард Оук» до дома Джонсов был фонарь, который все чаще и чаще начал появляться в снах Айри. Вернее, не сам фонарь, а маленькое объявление, написанное от руки и прикрепленное к фонарному столбу на уровне глаз. Оно гласило:

Пятнадцатилетняя Айри Джонс была крупной девочкой. Европейские пропорции Клары не передались ее дочери. Айри пошла в бабушку. Как и у Гортензии, у нее была мощная ямайская фигура, словно составленная из ананасов, манго и гуав; да, девочка получилась немаленькая – большие груди, крепкий зад, широкие бедра, здоровые ляжки, крупные зубы. Она весила тринадцать стоунов[75], и в ее копилке лежало тринадцать фунтов. Она знала, что попадает в целевую аудиторию (если, конечно, у такого объявления может быть целевая аудитория), она прекрасно знала, что объявление написано для нее, бредущей в школу и жующей пончик, держа руку на животе, затянутом в корсет. Оно было обращено к ней. Похудей (призывало оно) и получи за это деньги. Ты, да, ты, мисс Джонс, ты, которая прижимает руки к животу, которая повязала кофту вокруг бедер (вечный вопрос: что сделать, чтобы непомерно огромный ямайский зад казался меньше?), ты, которая носит трусы, утягивающие живот, и бюстгальтер, уменьшающий грудь, – вся тщательно затянута в лайкру (лайкра – это замечательный ответ девяностых китовому усу), ты с твоей перетянутой талией.

Она знала, что объявление написано для нее. Но вот что конкретно там написано, она не знала. Что имелось в виду? Кто-то даст тебе денег, если ты похудеешь? Или подразумевается, что худые больше зарабатывают? Или что-то жуткое из эпохи Якова I, выдумка какого-то мрачного уиллзденского Шейлока – фунт мяса за фунт золота: мясо за деньги?

Быстрый взгляд. Иногда ей снилось, что она идет по школе в бикини, а загадка фонарного столба написана мелом на ее коричневом пухлом теле, на его разнообразных выпуклостях (бедра, грудь, зад выступают, как полки, на которых можно расположить книги, чашки с чаем, корзины или, что вероятнее всего, детей, пакеты с фруктами, ведра с водой), выпуклостях, созданных в расчете на жизнь в другой стране, в другом климате. Иногда ей снилось, как она зарабатывает деньги на похудении: с голым задом, держа в руках блокнот, стучит во все дома, купаясь в солнечных лучах, и старается уговорить старичков отщипнуть и заплатить. Иногда еще хуже – как она отрывает лишние куски мяса с белыми прожилками и засовывает их в старые фигурные бутылки из-под кока-колы, а потом несет в магазин на углу, где за прилавком стоит Миллат в свитере с треугольным вырезом и с бинди на лбу; он жадно хватает бутылки и вымазанными в крови лапами отсчитывает деньги. Немного карибского мяса – немного английских денег.

Айри Джонс зациклилась на мысли, что она толстая. Время от времени ее обеспокоенная по этому поводу мать успевала поймать Айри в коридоре, прежде чем та улизнет на улицу, указывала на перетянутое тело и спрашивала:

– Да что с тобой? Боже мой, что ты с собой делаешь? Ты даже вздохнуть не можешь. Айри, дочка, ты нормально выглядишь. У тебя фигура как у добропорядочной представительницы семьи Боуден. Ты же сама знаешь, что выглядишь нормально.

Но Айри не знала, что выглядит нормально. Англия – огромное зеркало, в котором Айри не находила своего отражения. Чужая в чужой стране.

Кошмары ночью и мечты днем в гостиной, в автобусе, в классе. До. После. До. После. До. После. Как мантра маньяка изменений: вдох – до, выдох – после; она не хочет смириться с генетической неизбежностью и ждет превращения ямайских песочных часов, заполненных песком с водопадов реки Данн, в английскую розу – вы, конечно, знаете, как она выглядит – такая тоненькая, хрупкая, не выносит солнца, девочку, похожую на доску для серфинга, у которой по краям идет легкая рябь от морской волны:

ДО: ПОСЛЕ:

Мисс Олив Руди, учительница английского, с расстояния больше двадцати ярдов способная заметить тех, кто рисует, подошла к парте Айри и вырвала из ее тетрадки листок. Удивленно поглядела на него. Потом спросила с мелодичным шотландским акцентом:

– До и после чего?

– А… чего?

– До и после чего?

– Ничего, мисс.

– Ничего? Да ладно, мисс Джонс. Чего стесняться? Ясно, что это интереснее 127-го сонета.

– Ничего. Ничего.

– Точно? Больше не будешь заставлять класс ждать? Видишь ли… кое-кто хочет послушать… некоторым даже немного интересно то, что я говорю. Так что, если ты отвлечешься на секунду от своих рису-ууу-ууунков… – никто не может произнести слово «рисунки» так, как Олив Руди, – и уделишь нам внимание, мы продолжим, можно?

– Что?

– Уделишь нам внимание?

– Да, мисс Руди.

– Чудесно. Это меня радует. Итак, 127-й сонет.

– Прекрасным не считался черный цвет, – продолжила Франсис Стоун тем занудным тоном, каким студенты читали поэтов-елизаветинцев. – Когда на свете красоту ценили.

Айри положила правую руку на живот, вдохнула и попыталась встретиться с Миллатом взглядом. Но Миллат был занят: показывал красотке Никки Тайлер, как он умеет сворачивать язык трубочкой. Никки в ответ демонстрировала ему свои неплотно прижатые уши. Переходящие в легкий флирт издержки сегодняшнего урока естествознания: Наследственные характеристики. Часть первая (а).

Плотно прижаты. Неплотно прижаты. Вьющиеся. Прямые. Голубые. Карие. До. После.

«Вот почему и волосы, и взор возлюбленной моей чернее ночи[76]… Ее глаза на звезды не похожи, нельзя уста кораллами назвать, не белоснежна плеч открытых кожа, и черной проволокой вьется прядь…»[77]

Половое созревание (не какие-нибудь робкие холмики грудей или призрачный пушок на подбородке), а ярко выраженное половое созревание разделило старых друзей: Айри Джонс и Миллата Икбала. Развело по разным школьным группировкам. Айри считала, что ей сдали плохие карты: огромное тело, выпирающие зубы и железная пластинка, ужасная афроприческа и вдобавок ко всему страшная близорукость, вынуждавшая ее носить очки с толстенными, как бутылочные, розоватыми стеклами. (И даже голубые глаза, о которых так мечтал Арчи, продержались только две недели. Она действительно родилась с голубыми глазами, но однажды Клара глянула: на нее пристально смотрели два карих глаза – точно так же самый пристальный наблюдатель не может заметить невооруженным глазом переход от бутона к распустившемуся цветку). Ее преследовала мысль о собственном уродстве, неправильности; теперь она держала свои едкие замечания при себе, теперь она постоянно держала правую руку на животе. В ней все было не так.

Миллат же как молодость в ностальгических воспоминаниях старости – красота, пародирующая саму себя: римский нос с легкой горбинкой, высокий, тонкий, жизнерадостный, с гладкими мускулами, шоколадные глаза, поблескивающие зеленоватым, как будто лунный свет скачет по поверхности темного моря, обезоруживающая улыбка, крупные белые зубы. В школе «Гленард Оук» люди делились по национальности на черных и пакистанцев, греков и ирландцев. Но красавцы не подлежали такому делению. Они принадлежали к национальности красавцев.

«И черной проволокой вьется прядь».

Конечно, она его любит. А он часто ей говорит: «Дело в том, что люди привыкли доверять мне. Им нужен Миллат. Тот самый Миллат. Негодяй Миллат. Надежный, славный Миллат. Им надо, чтобы я был крутым. Это почти что моя обязанность».

Это и была обязанность. Ринго Старр как-то сказал о «Битлз», что их популярность не стала больше, чем в Ливерпуле в 1962-м, просто она распространилась на другие страны. То же можно сказать и про Миллата. Он пользовался такой популярностью в Криклвуде, в Уиллздене и в Южном Хэмпстеде летом 1990-го, что никогда в жизни он не превзошел этой популярности. С тех пор как он стал членом банды «Раггастани», он непрерывно организовывал свои собственные банды: сначала в своей школе, а потом и по всему Северному Лондону. Он – предводитель «Раггастани», сын Самада и Алсаны Икбал – был слишком велик, чтобы оставаться просто объектом любви Айри. Он должен делать то, чего ожидают другие. Для пронырливых кокни в белых джинсах и цветных рубашках он был приколистом, сорви-головой и записным донжуаном. Для черных пацанят – человеком, с которым приятно разделить косячок, а также ценным покупателем. Для азиатских ребят – героем и оратором. Социальный хамелеон. Но за всем этим скрывались вечная злоба и обида, постоянное ощущение отсутствия корней, отсутствия дома – ощущение, неизбежно сопровождающее тех, кто считает своим домом весь мир. Именно за эту незащищенность и любила его Айри больше всего, равно как и другие школьницы – красивые девочки, играющие на гобое и носящие длинные юбки. Его обожали эти длинноволосые барышни, напевающие фуги. Он был их темным принцем, случайным любовником или безумной страстью, объектом горячих фантазий и отчаянных мечтаний…

Но главное – они ставили перед собой задачу: что делать с Миллатом? Он должен бросить курить траву. Мы должны сделать так, чтобы он больше не выходил из класса посреди урока, хлопнув дверью. Их беспокоило его «отношение» к опозданиям, они мысленно обсуждали его образование со своими родителями (Скажем, у нас в школе есть мальчик-индус, который все время попадает во всякие…) и даже писали ему стихи. Девочки либо хотели его, либо хотели его исправить, а чаще всего – и то и другое. Они хотели его исправить до тех пор, пока он не объяснял им, насколько они его хотят. Все умеют хамить, Миллат Икбал.

– Но ты не такая, – говорил Миллат Икбал сохнущей по нему Айри Джонс, – ты не такая, как все. Мы знаем друг друга всю жизнь. У нас общее прошлое. Ты настоящий друг. А эти все ничего для меня не значат.

Айри нравилось так думать. Что у них общее прошлое, что она не такая, как все, в смысле, лучше других.

Я думал бы, что красота сама

Черна, как ночь, и ярче света – тьма![78]

Миссис Руди подняла палец вверх, останавливая Франсис.

– Так, о чем здесь говорится? Аннализ?

Аннализ Херш, весь урок занятая вплетением желтых и красных ниток в волосы, посмотрела на нее в полном замешательстве.

– Аннализ, скажи что-нибудь. Какую-нибудь мысль по этому поводу. Пусть даже маленькую и глупенькую.

Аннализ закусила губу. Потом посмотрела в книгу. Потом на миссис Руди. Потом опять в книгу.

– Черный… цвет… красиво?

– Прекрасно. Думаю, мы можем добавить эту мысль к высказанной на прошлой неделе: «Гамлет… был… сумасшедший?» Так, еще кто-нибудь. А вот это: «С тех пор как все природные цвета искусно подменяет цвет заемный…»[79] Что это значит, а?

Джошуа Чалфен – единственный, кто добровольно высказывался на уроках английского – поднял руку.

– Да, Джошуа?

– Косметика.

– Да-а, – простонала миссис Руди, как будто Чалфен довел ее до оргазма, – да, Джошуа, так. А поподробнее?

– У нее темный цвет лица, и она пытается это скрыть, пользуясь косметикой, то есть искусственно. В Елизаветинскую эпоху красивой считалась только очень белая кожа.

– Ты бы им понравился, – ядовито вставил Миллат. Джошуа был бледным почти анемичной бледностью, круглолицым, с вьющимися волосами. – Сошел бы за местного Тома Круза.

Смех. Не потому, что смешно, а потому, что это сказал Миллат, поставив зубрилу на место, где ему быть и положено.

– Еще одно слово, мистер Икбал, и вы выйдете из класса!

– Шекспир. Старый. Кобель. Это уже три. Не утруждайтесь, я сам выйду.

Вот: коронный номер Миллата. Дверь хлопнула. Красивые девочки многозначительно переглянулись. (Он просто неуправляемый! Просто сумасшедший… ему необходима помощь, помощь близкого человека, оказанная в личном порядке). Мальчишки захрюкали. Учительница думала: может, это начало мятежа? Айри положила правую руку на живот.

– Блестяще. Очень умно. Как я понимаю, Миллат у вас герой. – Миссис Руди оглядела глупые лица пятого F и впервые с пугающей ясностью поняла, что Миллат действительно был героем.

– Кто-нибудь еще хочет высказаться по поводу этих сонетов? Мисс Джонс. Прекратите так скорбно смотреть на дверь! Он уже ушел. Или вы хотите к нему присоединиться?

– Нет, миссис Руди.

– Вот и хорошо. Тогда не хотите ли вы сказать нам что-нибудь о сонетах?

– Да.

– Что?

– Она – черная?

– Кто черная?

– Темная леди.

– Нет, милочка, она темная, а не черная в современном смысле. В то время в Англии еще не было… э-э… афрокарибцев. Я думаю, ты знаешь, что это скорее современное явление. А мы говорим о самом начале XVII века. Конечно, точно никто не знает, но это очень маловероятно. Если только она не была какой-нибудь рабыней. А он вряд ли стал бы писать сонеты сначала о лорде, а потом о рабыне, ведь так?

Айри покраснела. Ей показалось, что она увидела что-то знакомое, но теперь это ощущение постепенно исчезало, поэтому она сказала только:

– Не знаю, мисс.

– Кроме того, он ясно говорит: «Не ты черна, черны твои дела!»[80] Нет, милочка, она была смуглой, примерно такой же смуглой, как я.

Айри посмотрела на миссис Руди. Ее лицо было цвета клубничного мусса.

– Видишь ли, Джошуа правильно заметил, что тогда любили удивительно бледных женщин. В сонете говорится о том, как не соответствует ее лицу макияж, модный в то время.

– Я просто подумала, что… когда он говорит: «…нет красоты // в тех женщинах, что не черны, как ты»[81]… и про волосы тоже – как черная проволока…

Айри пожала плечами и сдалась перед всеобщим смехом.

– Нет, милочка. Ты смотришь на сонет современным взглядом. А на старую литературу не следует смотреть современным взглядом. Это и будет наш вывод из сегодняшнего урока. Запишите, пожалуйста.

5F записал. И ощущение подобия окончательно ушло во тьму, из которой появилось. У двери ее догнала Аннализ Херш и передала записку, пожав плечами в знак того, что не она ее написала. «Уильям Шекспир. Ода Летиции и всем моим волосатым толстозадым бабам».

* * *

Заведение с загадочным названием «П.К. Афропрически: стрижка и укладка» помещалось между «Гостиной Добрых Похорон» и «Раакшанскими Стоматологами», удобное расположение и неслучайное: часто труп африканского происхождения следовал через все три заведения, прежде чем достичь цели своего путешествия – открытого гроба. Поэтому, если ты звонишь, чтобы записаться на прием, а Андреа, или Дениза, или Джеки говорят «ямайское время три тридцать», само собой разумеется, это значит, что надо прийти попозже, но, вполне вероятно, это значит и еще кое-что: какая-то уже холодная набожная старушка пожелала отправиться в могилу с красивой прической и накладными ногтями. Удивительно, что очень многие не хотят предстать перед Господом с афро.

Айри ничего этого не знала и пришла ровно в назначенное время – три тридцать, готовая преобразиться, победить свои гены, с шарфом на голове, который скрывал осиное гнездо волос, и бережно положа руку на живот.

– Чего-то хотела, крошка?

Хотела. Прямые волосы. Прямые-прямые длинные черные гладкие легкие воздушные струящиеся легко расчесываемые и развевающиеся по ветру волосы. И челку.

– Три тридцать, – все, что смогла выдавить из себя Айри. – У Андреа.

– Андреа тут рядом, – ответила женщина, вытянула изо рта длинную ленту жвачки и мотнула головой в сторону «Добрых Похорон», – с трупами возится. Сядь, подожди и не мешай мне. Понятия не имею, когда она вернется.

Айри растерялась и так и стояла посреди парикмахерской, схватившись за щеку. Женщина пожалела ее, пожевала жвачку, с ног до головы оглядела Айри и прониклась к ней некоторой симпатией, заметив, что она не похожа на обычных черных – у девочки были светлые глаза.

– Джеки.

– Айри.

– Ишь ты, светленькая. Даже с веснушками. Ты из Мексики?

– Нет.

– Арабка?

– Мать с Ямайки, а отец англичанин.

– Полукровка, – пояснила Джеки. – Мать, говоришь, белая?

– Нет, отец.

Джеки поморщилась.

– Обычно наоборот. Очень они у тебя кудрявые? Дай посмотрю. – Она схватилась за шарф Айри. Но та, испугавшись, что ее разоблачат посреди комнаты, где полно народу, успела вцепиться в шарф раньше Джеки.

Джеки причмокнула.

– Чего ты от нас хочешь, если даже поглядеть не даешь?

Айри пожала плечами. Джеки озадаченно покачала головой.

– Первый раз?

– Первый.

– И чего надо?

– Волосы. Прямые, – твердо сказала Айри, думая о Никки Тайлер. – Прямые и рыжеватые.

– Да ну? А голову давно мыла?

– Вчера, – обиженно ответила Айри. Джеки дала ей легкий подзатыльник.

– Нельзя мыть. Если хочешь прямые, не мой. Представляешь, что такое аммиак на голове? Как будто у тебя на черепе пляшут черти. С ума сошла?! Не мой две недели, а потом приходи.

Но Айри не могла ждать две недели. Все уже решено: сегодня же она придет к Миллату с прямыми волосами, собранными в хвост. Она снимет очки, распустит волосы, а он скажет: «Ух ты, мисс Джонс, никогда бы не подумал… Мисс Джонс, вы такая…»

– Мне надо сегодня. У меня сестра выходит замуж.

– Ладно, сейчас придет Андреа и сожжет тебе все волосы. Считай, повезло, если не выйдешь отсюда лысой. Как хочешь, твои проблемы. Вот, – она протянула Айри пачку журналов. – Туда, – и указала на стул.

Парикмахерская делилась на две части: мужскую и женскую. В мужском зале из старенького магнитофона звучало рэгги, а мастера – такие же мальчишки, как их клиенты, – ловко выбривали машинкой надписи на затылках: Adidas, Badmutha, Мартин. Атмосфера игры и веселья, болтовня, непринужденность, возникающая оттого, что ни одна мужская стрижка не обойдется дороже шести фунтов и не займет больше пятнадцати минут. Простой обмен: шесть фунтов за удовольствие от жужжания машинки над ухом, теплой руки, стряхивающей с твоей головы волосы, и двух зеркал, чтобы увидеть себя и спереди, и сзади и оценить изменения. Приходишь лохматый, пряча под бейсболкой жесткие, неодинаковой длины волосы; а через несколько минут выходишь новым человеком: приятный запах кокосового масла и стрижка четкая и ясная, как матерное слово.

А рядом в женском зале был настоящий ад. Здесь несбыточная мечта о ровных легких волосах ежедневно вела войну с фатальными африканскими кудрями. Здесь шли в бой аммиак, щипцы, плойки, зажимы и даже огонь, стремясь покорить каждый вьющийся волосок.

– Прямые? – здесь это был единственный вопрос. Он раздавался, когда очередная голова, мучимая невыносимой болью, показывалась из сушилки, и парикмахер разворачивала полотенце. – Прямые, Дениза? Прямые, Джеки?

В ответ Дениза (или Джеки), не стесняемая необходимостью подавать чай, льстить и вести беседу, как в салонах для белых (перед ней ведь сидит не драгоценная клиентка, а отчаявшаяся, готовая вытерпеть все женщина), скептически хмыкала, снимала фартук противного горохового цвета и говорила: «Прямее все равно не получится».

Сейчас перед Айри сидели четыре женщины, кусали губы, пристально смотрели в узкое грязное зеркало и ожидали появления новых, более красивых себя. Пока Айри листала журналы, посвященные прическам черных, дамы морщились от боли. Время от времени одна спрашивала другую: «Сколько?» – следовал гордый ответ: «Пятнадцать минут. А вы?» – «Двадцать две. Эта дрянь у меня на голове уже двадцать две минуты. Если они после этого не станут прямыми…».

Это было соревнование в терпении. Так же богатые дамы в дорогих ресторанах стремятся заказать салатик поменьше, чем у соседки.

Наконец раздавался крик или «Черт! Больше не могу!», и источник этого вопля бежал к раковине, где начинались тихие рыдания, потому что аммиак смывается медленно – его невозможно смыть быстро. Тут раздражение достигало предела: оказывалось, что волосы были «слишком курчавыми», «слишком упрямыми», что «с такими волосами и сделать-то ничего нельзя было». Раздражение нарастало у всех: от посетителя до парикмахера, причинившего эту боль. Было бы естественно заподозрить Денизу или Джеки в садизме: они еле шевелили пальцами, когда смывали аммиак, вода текла тонкой струйкой – так что мытье занимало много времени, в течение которого голову нестерпимо жгло.

– Прямые? Джеки, прямые?

Мальчишки заглядывали за перегородку, разделявшую залы, Айри оторвалась от журнала. Что тут можно сказать? Волосы становились прямыми или почти прямыми. Но они также делались неживыми. Сухими. Сечеными. Жесткими. Тусклыми. Как волосы мертвеца, когда тело высыхает.

Джеки или Дениза, отлично зная, что курчавые африканские волосы все равно возьмут свое и станут такими, как заложено генетически, философски замечали, глядя на печальный результат: «Прямее все равно не будут. Три недели, если повезет».

Несмотря на явный провал всей затеи, каждая женщина в очереди думала, что у нее будет совсем не так, что, когда снимут полотенце с ее головы, под ним окажутся идеально прямые, легкие, струящиеся волосы. Айри, разделяя эти иллюзии, вернулась к журналу.

Малика – молодая актриса, сыгравшая в комедии положений «Жизнь Малики», ставшей настоящим хитом, рассказывает, как она добилась того, чтобы ее волосы были прямыми и послушными: «Каждый вечер я делаю маску для волос, смазав кончики специальным средством по уходу за африканскими волосами «Африканская Королева». А потом утром раскаляю щипцы примерно до…»

Вернулась Андреа. Она вырвала у нее из рук журнал, бесцеремонно стащила с головы шарф, прежде чем Айри успела что-нибудь сказать, и пять длинных изящно подпиленных ногтей принялись теребить ее волосы.

– О-о-о, – протянула Андреа.

Такой возглас одобрения редко раздавался в женском зале и потому привлек внимание всей парикмахерской.

– О-о-о. – Дениза присоединилась к Андреа и тоже потрогала волосы Айри. – Какие мягкие.

Старушка, морщившаяся от боли под сушилкой, восхищенно закивала.

– И вьются крупными кольцами, – проворковала Джеки, оставив свою изнывающую клиентку, чтобы коснуться шевелюры Айри.

– Сразу видно, что полукровка. Вот бы у меня были такие. Их будет легко выпрямить.

Айри поморщилась.

– Я их ненавижу.

– Она их ненавидит! – обратилась Дениза к публике. – А они кое-где светло-каштановые!

– Я все утро с трупом возилась. Так приятно наконец потрогать что-то мягкое, – сказала Андреа, выходя из задумчивости. – Хочешь сделать их прямыми, да, милочка?

– Да. Прямыми. Прямыми и рыжими.

Андреа обвязала вокруг шеи Айри зеленый фартук и заставила ее сесть во вращающееся кресло.

– Насчет рыжих не знаю, детка. Нельзя красить и распрямлять в один день – испортишь волосы. Но распрямить могу. Получится просто великолепно.

Парикмахеры в «П.К.» мало общались между собой, поэтому никто не сказал Андреа, что Айри мыла голову. Через две минуты после того, как ей на голову нанесли густую белую аммиачную массу, она почувствовала, как первоначальная прохлада сменяется адским жжением. Голова была чистая, грязь не защищала кожу, и Айри начала орать.

– Что ты вопишь? Я же ее только что нанесла. Ты же хочешь прямые волосы.

– Мне больно!

– А что делать, – насмешливо заметила Андреа. – Красота требует жертв.

Еще тридцать секунд Айри кусала губы, но потом, когда над правым ухом показалась кровь, потеряла сознание.

Она пришла в себя над раковиной и увидела, как ее волосы слипшимися прядями стекают в слив.

– Предупреждать надо было, – ворчала Андреа. – Надо было мне сказать, что ты их помыла. Распрямлять надо грязные. Вот смотри теперь…

Вот смотри теперь… Раньше ее волосы доходили до середины спины, а теперь от них осталось только несколько дюймов.

– Гляди, что ты наделала, – обращалась Андреа к рыдающей Айри. – Интересно, что на это скажет мистер Пол Кинг. Сейчас позвоню и спрошу, может, он позволит исправить все это бесплатно.

Мистер Пол Кинг, тот самый П.К., был владельцем парикмахерской. Он был белым крупным мужчиной пятидесяти с лишним лет и занимался строительным бизнесом, пока не наступила Черная Среда: подошли к концу деньги его жены, у него не осталось ничего – только немного кирпича и цемента. В поисках свежей идеи он просматривал за завтраком газету и натолкнулся на заметку о том, что черные женщины тратят на косметику в пять раз больше, чем белые, а на средства по уходу за волосами – в девять раз. Прикинув, сколько тратит обычная белая женщина – его жена Шейла, Пол Кинг начал истекать слюной. Исследование материалов местной библиотеки показало, что найдена многомиллионная золотая жила. Пол Кинг купил старый мясной магазин на Уиллзден-Хай-роуд, выловил Андреа из салона в Харлздене, и бизнес начался. И тут же расцвел. Пол Кинг сам удивился, что женщины с низким достатком готовы тратить сотни фунтов в месяц на свои волосы и еще больше на ногти и аксессуары. Ему показалось забавным, что, как объяснила ему Андреа, боль является неотъемлемой частью процесса. Но самое замечательное: их клиенты никогда не подадут в суд – они готовы к боли. Идеальный бизнес.

– Ладно, Андреа, пусть будет бесплатно, – сказал Пол Кинг в свой мобильный телефон, похожий на кирпич, перекрикивая шум строительства нового салона в Уэмбли. – Но смотри, чтобы это не вошло в привычку.

Андреа принесла Айри хорошую новость.

– Отлично, детка. Сделаем бесплатно.

– Но что… – Айри посмотрела в зеркало на свою прическу, напоминавшую Хиросиму после взрыва, – что вы можете…

– Надеваешь свой шарф, выходишь, поворачиваешь налево, идешь до «Роши, забота о волосах», берешь эту бумажку, говоришь, что тебя прислали из «П.К.», просишь восемь пачек волос номер пять – черных с рыжим отливом – и быстренько возвращаешься сюда.

– Волос? – повторила Айри, вытирая сопли и слезы. – Искусственных волос?

– Дура! Они не искусственные. Они настоящие. А на твоей голове будут смотреться как самые настоящие. Давай, живо.

Рыдая, как ребенок, Айри вышла из «П.К.» и направилась в «Роши», стараясь не глядеть на свое отражение в витринах. У магазина она постаралась собраться, положила руку на живот и открыла дверь.

Внутри было темно и пахло так же, как в «П.К.»: аммиаком и кокосовым маслом, болью, смешанной с удовольствием. В слабом мерцающем свете Айри заметила, что в магазине не было обычных полок. Средства по уходу за волосами лежали кучами на полу, а аксессуары (расчески, ленты, лак для ногтей) были прикреплены к стенам и снабжены ценниками, написанными от руки. На почетном месте, как скальпы врагов или охотничьи трофеи, со скобы, вделанной в потолок, свисали волосы. Длинные пряди, повешенные в нескольких дюймах одна от другой. Под каждой большой кусок картона с описанием ее характеристик:

2 метра. Натуральные тайские. Прямые. Каштановые.

1 метр. Натуральные пакистанские. Прямые, слегка волнистые. Черные.

5 метров. Натуральные китайские. Прямые. Черные.

3 метра. Искусственные волосы. Спиральная завивка. Розовые.

Айри приблизилась к прилавку. Огромная женщина в сари прошла, переваливаясь с ноги на ногу, к кассе и обратно, чтобы выдать двадцать пять фунтов молодой индианке, чьи волосы были неаккуратно сострижены как можно короче.

– И не надо на меня так смотреть. Двадцать пять – отличная цена. Я не могу дать больше за такие сеченые волосы.

Девушка что-то возразила на своем языке, взяла с прилавка пакет с волосами, из-за которых разгорелся спор, и сделала вид, что собирается уходить. Но продавщица вырвала пакет у нее из рук.

– Незачем устраивать сцены. Мы обе видели концы. Двадцать пять и точка. Тебе больше все равно нигде не дадут. И вообще, – сказала она, глядя поверх головы индианки на Айри, – меня покупатели ждут.

Айри увидела, что девушка плачет, так же, как она сама недавно. Индианка замерла на секунду – ее всю трясло от злости, – потом стукнула ладонью по прилавку, схватила двадцать пять фунтов и вышла.

Толстуха презрительно затрясла подбородками, глядя на дверь, за которой исчезла девушка.

– Неблагодарная.

Затем она достала наклейку, отлепила ее от бумажки и наклеила на пакет с волосами. «6 метров. Индийские. Прямые. Черные с рыжеватым отливом».

– Ну, деточка. Что ты хотела?

Айри повторила то, что велела сказать Андреа, и вручила женщине бумажку.

– Восемь пакетов? Это значит шесть метров, так?

– Не знаю.

– Я знаю. Тебе какие: прямые или волнистые?

– Прямые. Абсолютно прямые.

Толстуха что-то прикинула, потом взяла с прилавка пакет с волосами только что убежавшей индианки.

– Вот. То, что тебе нужно. Я их не успела толком упаковать, сама понимаешь. Но они совершенно чистые. Хочешь?

Айри с сомнением взглянула волосы.

– Не обращай внимания на то, что я говорила про сеченые концы. Нет там сеченых концов. Просто глупая девчонка хотела получить больше, чем заслуживает. Некоторые ничего не смыслят в экономике… Ей жалко расставаться со своими волосами, вот и ожидает за это миллион фунтов. Прекрасные волосы. У меня в молодости тоже были такие.

Толстуха залилась смехом, над верхней губой подрагивали усики. Смех затих.

– Скажи Андреа, что это будет тридцать семь пятьдесят. У нас, индианок, прекрасные волосы. Все такие хотят!

Негритянка с двумя детьми в коляске для близнецов стояла за спиной Айри и ждала своей очереди, держа в руках упаковку шпилек. Она хмыкнула.

– Кое-кто слишком много о себе думает, – тихо пробормотала она. – А ведь некоторые довольны своими африканскими волосами. Вот спасибо! Нужны мне волосы какой-то несчастной индианки. И вообще, хотелось бы покупать продукцию по уходу за африканскими волосами у черных. Мы не выживем в этой стране, если не будем открывать свой бизнес.

Толстуха поджала губы и принялась ворчать, укладывая волосы для Айри в пакет и надписывая его. Все, что она говорила, было обращено к женщине, стоящей за Айри, но при этом она делала вид, что не слышит, что та отвечает.

– Не нравится к нам приходить? Не приходи. Никто тебя сюда не звал. Просто невероятно: люди… такая грубость… я не расист, но я такого не понимаю… я просто делаю свое дело, делаю свое дело. И я не потерплю оскорблений, вы мне деньги, я вам товар, вот и все. А тех, кто меня оскорбляет, я не обслуживаю.

– Боже мой! Да никто вас не оскорбляет.

– Я не виновата, что все хотят прямые волосы, а иногда и белую кожу, как Майкл Джексон. Я-то тут при чем? В местной газете пишут, что я, видите ли, не должна продавать белила «Доктор Пикок» – сколько шуму из ничего! – а потом сами же их покупают! Вот, возьми чек, передай Андреа, деточка. Я просто пытаюсь выжить в этой стране, так же, как и все остальные. Вот, деточка, возьми свои волосы.

Негритянка протянула руку из-за спины Айри и с громким стуком бухнула деньги на прилавок.

– Да хрен с тобой!

– Я не виновата, что волосы всем нужны… спрос, предложение… И не надо тут материться, я этого не потерплю! Элементарная экономика… Осторожней, детка, там ступеньки! А вы, пожалуйста, больше сюда не приходите. Иначе я вызову полицию. Никому не позволю так со мной обращаться. Полицию вызову, вот увидите.

– Хорошо, хорошо, хорошо.

Айри придержала дверь, пропуская женщину, а потом помогла ей спустить коляску со ступенек. Женщина убрала в карман шпильки. Она выглядела усталой.

– Терпеть не могу это место, – сказала она. – Но мне нужны шпильки.

– А мне нужны волосы, – сказала Айри.

Женщина покачала головой.

– У тебя есть волосы, – сказала она.

Спустя пять с половиной часов, в результате трудоемкого процесса вплетения чужих волос в оставшиеся два дюйма волос Айри и закрепления их клеем, Айри Джонс вышла с длинными прямыми рыжеватыми волосами.

– Прямые? – спросила она, не веря своим глазам.

– Прямее некуда, – ответила Андреа, с восхищением разглядывая плоды своего труда. – Только заплетай их хорошенько, если не хочешь, чтобы они сразу же отвалились. Чего не даешь заплести? Ведь не будут держаться.

– Будут, – возразила Айри, зачарованно глядя на свое отражение. – Просто обязаны.

Он, Миллат, должен их только увидеть, только один раз увидеть. Она хотела добраться до Миллата такой же красивой, какой видела себя в зеркале, поэтому всю дорогу до дома Икбалов придерживала волосы руками, боясь, что ветер их унесет.

Алсана открыла дверь.

– А, привет. Нет, его нет. Где-то ходит. Не спрашивай, где, сама не знаю, он мне не сообщает. Вот про Маджида я почти всегда знаю, где он.

Айри прошла в коридор и украдкой бросила взгляд в зеркало. На месте, и все как надо.

– Можно я его подожду?

– Конечно. Ты как-то по-новому выглядишь. Похудела?

Айри залилась краской.

– Новая прическа.

– Ах да! Ты похожа на телеведущую. Очень мило. Проходи в гостиную. Там уже сидит Позорная Племянница и ее мерзкая подруга, но ты не смущайся. Самад в саду, а я на кухне, работаю, так что постарайся не шуметь.

Айри вошла в гостиную.

– С ума сойти! – закричала Нина, глядя на входящее в комнату видение. – На что ты похожа?!

На красавицу. С прямыми, не курчавыми волосами. На настоящую красавицу.

– Ты похожа на идиотку! Очуметь можно! Максин, ты только посмотри на это. Боже мой, Айри! Чего ты хотела этим добиться?

Разве не ясно? Прямоты, чтобы они стали прямыми. И легкими.

– В смысле, чего ради ты все это сделала? Решила стать негритянской Мерил Стрип? – Нина сложилась пополам и захохотала.

– Позорная Племянница! – закричала Алсана из кухни. – Когда я шью, мне нужно сосредоточиться. Потише там, мисс Крикунья!

«Мерзкая подруга» Нины, она же – ее любимая – сексуальная, стройная девушка по имени Максин с прекрасной фарфоровой кожей, темными глазами и густыми каштановыми волосами, подергала удивительные волосы Айри.

– Что ты с ними сделала? У тебя были прекрасные волосы. Роскошные, буйные кудри.

Несколько секунд Айри не могла вымолвить ни слова. Она была совершенно уверена, что раньше выглядела ужасно.

– Я просто постриглась. Что тут такого?

– Но это же не твои волосы. Ведь это же волосы какой-то несчастной пакистанки, которой нужны деньги, чтобы кормить детей. – С этими словами Нина дернула Айри за волосы, и целая прядь осталась у нее в руке. – Вот блин.

Нина и Максин покатились со смеху.

– Ну что вы прицепились? – Айри села в кресло, поджав колени и положив на них подбородок. – А… где Миллат? – она постаралась сказать это непринужденным тоном.

– Так ты ради него все это затеяла? – удивилась Нина. – Ради моего дебильного двоюродного братца?

– Пошла ты.

– Его нет. У него новая девушка. Гимнастка из Восточной Европы, с животом как стиральная доска. Не то чтобы очень страшная. Грудь ничего, но задницы вообще нет. Как же ее зовут?

– Стася, – ответила Максин, оторвавшись от чтения «Горячей десятки». – Как-то так.

Айри еще больше вжалась в давно продавленное любимое кресло Самада.

– Хочешь совет? Сколько я тебя знаю, ты всегда гонялась за этим мальчишкой, как сумасшедшая борзая. И за это время он за кем только не ухлестывал. За всеми, кроме тебя. Он даже пытался ухаживать за мной, за своей, мать твою, двоюродной сестрой.

– И за мной, – добавила Максин, – несмотря на то, что мальчики меня вообще не интересуют.

– Тебе никогда не приходило в голову, почему он не ухаживал за тобой?

– Потому что я страшная. И толстая. И с жуткой афропрической.

– Нет же, дурища. Потому что ты – это все, что у него есть. Ты нужна ему. У вас общее прошлое. Ты хорошо его знаешь. Он сам в себе запутался. То у него то, то у него это. То грудастые блондинки, то русские гимнастки, то дым сенсемильи. Сам не знает, где у него голова, а где задница. Вылитый отец. Сам не знает, кто он. Но ты его знаешь, хоть немного, но знаешь. Ты знаешь, каким он бывает. А ему нужен кто-то, кто его знает. Ты для него особенная.

Айри закатила глаза. Иногда хочется быть особенной. Но иногда ты готова пожертвовать всем (например, волосами), чтобы стать такой же, как все.

– Послушай, Айри, ты умница. Тебя столькому научили. Но теперь пора переучиваться. Пора понять, чего ты стоишь, плюнуть на это рабское обожание и заняться собой. Найди себе девочку или мальчика и начни жить в собственное удовольствие.

– Ты очень сексуальная девочка, Айри, – ласково сказала Максин.

– Да уж.

– Можешь ей поверить, она та еще лесба, – заметила Нина, ероша волосы Максин и целуя ее. – И правда в том, что эта прическа а-ля Барбара Стрейзанд ни хрена тебе не идет. Твои волосы были в двадцать раз лучше. Они были буйные. Они были твои.

Вдруг в дверях появилась Алсана с огромным блюдом печенья в руках. На ее лице была написана подозрительность. Максин послала ей воздушный поцелуй.

– Айри, хочешь печенья? Идем, поешь печенья. Со мной. На кухне.

– Не переживай ты так, тетенька, – простонала Нина. – Мы не пытаемся завербовать ее в ряды последовательниц Сапфо.

– Мне все равно, пытаетесь вы или нет. Я не хочу знать, что вы делаете. Я не хочу ничего про это знать.

– Мы смотрим телевизор.

На экране Мадонна водила руками по своим вздернутым грудям.

– Уверена, это очень интересно, – съязвила Алсана, сердито глядя на Максин. – Айри, ты будешь печенье?

– Я бы не отказалась, – проворковала Максин, хлопая длинными ресницами.

– Не сомневаюсь, – медленно и многозначительно, как говорят с иностранцами, заметила Алсана. – Но тебе они не понравятся.

Нина и Максин снова прыснули.

– Айри! – Алсана с сердитым видом указала на дверь. Айри вышла за ней.

– Я – человек либеральный, – принялась жаловаться Алсана, когда они остались одни. – Но почему надо вечно ржать и устраивать песни-пляски по поводу всего на свете? Неужели гомосексуальность – это так весело. Гетеросексуальность почему-то совсем не веселит.

– Я не хочу слышать этого слова в своем доме, – сказал Самад с каменным выражением лица, входя в дом из сада и кладя на стол садовые перчатки.

– Какое из двух?

– Никакое. Я всеми силами стараюсь сделать наш дом домом праведным.

Самад заметил фигуру за кухонным столом, нахмурился, наконец решил, что это в самом деле Айри Джонс, и завел обычный разговор:

– Привет, мисс Джонс. Как поживает твой отец?

Айри пожала плечами, исполняя обычный ритуал.

– Вы видите его чаще, чем мы. Как Бог?

– Спасибо, отлично. Ты не видела моего никудышного сына?

– Нет.

– А моего хорошего сына?

– Сто лет не видела.

– Если увидишь моего никудышного сына, передай ему, что он никудышный сын.

– Хорошо, мистер Икбал.

– Да хранит тебя Бог.

– Gesundheit[82].

– А теперь, прошу прощения… – Самад взял с холодильника свой молитвенный коврик и вышел.

– Что с ним? – спросила Айри, заметив, что Самад молится как-то отчаянно. – Он какой-то грустный.

Алсана вздохнула.

– Конечно, грустный. Ему кажется, что он все испортил. И так оно и есть, но кто первый бросит камень и все такое… Он постоянно молится. И не хочет взглянуть правде в глаза: Миллат болтается бог знает где с какими-то белыми девицами, а Маджид…

Айри вспомнила, насколько идеальным ей казался ее первый кумир – возможно, эта иллюзия возникла как следствие всех огорчений, который ей принес Миллат за эти годы.

– А что с Маджидом?

Алсана нахмурилась и достала с верхней полки кухонного шкафчика, где она хранила письма от сына, тонкий конверт авиапочты. Она передала его Айри. Та вытащила письмо и фотографию.

На снимке – Маджид, превратившийся в высокого, элегантного молодого человека. Волосы у него такие же черные, как у брата, но он не зачесывал их на лоб. Слева – пробор, волосы приглажены и заправлены за правое ухо. Твидовый костюм и, кажется, впрочем, фотография была нечеткая, галстук. В одной руке – большая летняя шляпа. Другой он держал за руку известного индийского писателя сэра Р.В. Сарасвати. Тот – весь в белом, в шляпе с широкими полями и с пижонской тросточкой в руке. Оба широко улыбаются и стоят с таким видом, будто с чем-то поздравляют друг друга, и каждый, кто увидит фото, должен подумать, что они вот-вот похлопают друг друга по плечу, если еще не похлопали. Полуденное солнце скачет по ступенькам университета г. Дакка, где и сделана фотография.

Алсана ткнула указательным пальцем в снимок.

– Знаешь, кто такой Сарасвати?

Айри кивнула. Обязательный тест для получения аттестата: «Стежок во времени» Р.В. Сарасвати. Печально-слащавая книга о последних днях Империи.

– Сама понимаешь, Самад терпеть не может Сарасвати. Называет его колониалистическим прихвостнем и лизоблюдом.

Айри наугад зачитала отрывок из письма.

Как видите, мне повезло, и как-то в ясный мартовский день я встретил величайшего индийского писателя. Я победил в конкурсе на лучшее сочинение (я писал на тему: «Наша страна – какой путь она выбирает?») и поехал в Дакка за призом (сертификат и небольшая сумма денег), который мне вручил на торжественной церемонии в университете он сам – этот великий человек. С гордостью говорю, что я ему понравился, и мы провели весь день вместе. Сначала было длительное чаепитие тет-а-тет, потом – прогулка по красивейшим улицам Дакка. Во время нашего длинного разговора сэр Сарасвати похвалил мои умственные способности и даже сказал (я цитирую), что я «отличный молодой человек». И я это очень ценю! Он сказал, что я должен заняться правом, поступить в университет или даже стать писателем! Я ответил, что первое призвание мне больше по душе и что я давно решил сделать все возможное, чтобы в азиатских странах воцарился порядок, чтобы люди научились готовиться к бедствиям и маленькие мальчики были застрахованы от падающих на них ваз (!). Нужны новые законы, новые законодательные акты (я ему так и сказал), чтобы бороться с нашим злым роком – стихийными бедствиями. Но тут он меня поправил: «Это не рок, – сказал он. – Мы, индийцы, мы, бенгальцы, мы, пакистанцы, слишком часто перед лицом истории вскидываем руки и восклицаем: «Судьба!» Но многие из нас необразованны, многие не знают, как устроен этот мир. Мы должны стать похожими на англичан. Англичане до самой смерти борются с судьбой. Они не слушают голос истории, если только она не говорит им то, что они хотят услышать. Мы говорим: «Так предначертано!» Нет, не предначертано. Ничто не предначертано». За один день я понял больше, чем…

– Ничего он не понял!

Самад сердито протопал в кухню и грохнул чайник на плиту.

– Он ничего не понял, потому что слушал человека, который сам ничего не понимает. Где его борода? Где его хамиза? Где его покорность? Если Аллах говорит, что будет гроза, – значит, будет гроза. Если – землетрясение, – значит, землетрясение. Никуда от этого не деться! Я для того и отправил туда своего сына – чтобы он понял, что человек слаб и не может управлять ни миром, ни своей судьбой. Что такое Ислам? Что значит это слово? Само слово, что значит? Покорность. Предание себя Богу. Я покоряюсь ему. Моя жизнь не принадлежит мне, она принадлежит ему. Эта жизнь, которую я зову своей, – это его жизнь, и он может делать с ней все, что хочет. Жизнь подбрасывает меня на своих волнах, и с этим ничего не поделаешь. Ничего! Сама природа – мусульманка, потому что она подчиняется законам творца.

– Не смей проповедовать в моем доме, Самад Миа! Для этого есть более подходящие места. Хочешь проповедовать – иди в мечеть, но не делай этого на моей кухне, здесь же будут есть…

– Но мы, мы не подчиняемся автоматически. Мы – люди, мы хитрые, хитрющие мерзавцы. В нас сидит зло – свободная воля. Мы должны научиться подчиняться. Я послал Маджида Махфуза Муршеда Мубтасима Икбала на родину, чтобы он понял это. Скажи мне, разве для того я это сделал, чтобы его мозг отравлял какой-то индусский лизоблюд, прихвостень британского правительства?

– Может быть, Самад Миа, а может быть, и нет.

– Хватит, Алси, предупреждаю тебя…

– Давай, давай, старый болтун! – Алсана уперла руки в боки, как борец сумо. – Ты говоришь, что мы не можем управлять судьбой, а сам хочешь управлять судьбами своих детей. Все! Оставь их в покое, Самад Миа. Оставь мальчика в покое. Он – новое поколение, он здесь родился. Конечно, он будет жить по-другому. Нельзя все запланировать. И в конце концов, что такого произошло? Он не станет алимом, но он образованный, он чистый!

– И это все, что ты требуешь от своего сына? Быть чистым?

– Может быть, Самад Миа, может быть…

– И не говори мне о новом поколении! Есть только одно поколение! Незримое! Вечное!

Где-то посредине этого спора Айри выскользнула из кухни и пошла к выходу. В коридоре она случайно бросила взгляд в зеркало – все в пятнах и царапинах. Она похожа на дитя Дайаны Росс и Энгельберта Хампердинка.

– Позволь им ошибаться… – долетел голос Алсаны с поля битвы. Пройдя сквозь дешевую деревянную дверь кухни, он донесся в коридор, где Айри глядела на свое отражение и торопливо выдирала руками чужие волосы.

* * *

Как и у всякой другой школы, у «Гленард Оук» была сложная география. Не то чтобы совсем лабиринт, и все-таки. Она была построена в два приема: сначала – в 1886-м как работный дом (в результате – жуткая громадина из красного кирпича – викторианский приют), а потом с 1963-го как школа (в результате добавился серый монолит – муниципальная собственность). Эти два чудовища были объединены в 1974 году при помощи огромного перехода в виде трубы. Но этого оказалось недостаточно, чтобы сделать два здания едиными или хотя бы уменьшить раздробленность. Горький опыт показал, что невозможно объединить тысячу детей под одним латинским выражением (школьный девиз: Laborare est Orare, Работать – значит молиться); дети – как коты, метящие территорию, или кроты, прорывающие ходы, – выделяют отдельные области со своими законами, представлениями, правилами поведения. Несмотря на все попытки бороться с этим, школа содержала и сохраняла отдельные области, приграничные районы, спорные территории, запретные зоны, точки рандеву, гетто, анклавы и острова. Никаких карт не было, но здравый смысл подсказывал держаться подальше, скажем, от закутка между мусорными баками и отделения уроков труда. Там бывали несчастные случаи (яркий пример: жалкому придурку по имени Кит зажали голову в тисках); и с тощими жилистыми парнями, которые контролировали эту территорию, лучше было не связываться – худые дети толстых отцов, у которых из задних карманов угрожающе торчали журналы, похожие на пистолеты, толстых людей, веривших в жестокую справедливость: «око за око», «да тебя ж убить мало».

Напротив находились скамейки – три в ряд. Они были предназначены для торговли крошечными дозами наркотиков. Вроде смолы марихуаны за два с половиной фунта – комочек, такой маленький, что легко может потеряться в пенале, и его так же легко перепутать с кусочком ластика. Или четвертинки экстази, лучше всего помогавшие от мучительных менструальных болей. Лопух мог также купить разнообразные продукты кустарного промысла: жасминовый чай, садовую траву, аспирин, лакрицу, муку – изображавшие первоклассные наркотики, которые следует курить или глотать, спрятавшись за школьным театром. Полукруглая стена, в зависимости от того, где ты стоишь, предоставляла бóльшую или меньшую степень защиты от глаз учителей для тех, кто еще не имел права курить в «саду для курения» («сад» был бетонной площадкой, где достигшим шестнадцати лет разрешалось курить до посинения – есть ли теперь такие школы?). Театра тоже следовало избегать. Тут терлись наглые сорванцы – двенадцати-тринадцатилетние заядлые курильщики. Им было на все насрать. Им действительно было на все насрать: на твое здоровье, свое здоровье, учителей, родителей, полицию – на все. Курение – их ответ вселенной, их raison d’être[83]. Они обожали сигареты. Они не были тонкими ценителями, не интересовались, какой фирмы то, что они курят, – они просто любили сигареты, любые. Они присасывались к ним, как младенцы к груди, а потом втаптывали бычки в грязь со слезами на глазах. Они обожали курить. Сиги, сиги, сиги. Единственное, что их интересовало, кроме сиг, это политика, а точнее: что еще выкинет этот гад – министр финансов, который не переставая повышает цены на сиги. Ведь у них всегда не хватало денег и всегда не хватало сиг. Приходилось с особым искусством сиги стрелять, выпрашивать, выманивать, красть. Любимый трюк заключался в том, чтобы потратить все карманные деньги на пачку сиг, раздать их всем подряд, а потом целый месяц можно напоминать тем, у кого есть сиги, что ты с ними поделился. Но это рискованное дело. Гораздо лучше, если у тебя незапоминающееся лицо, стрельнуть сигу, а через пять минут прийти еще стрельнуть, и никто тебя не вспомнит. Лучше выработать незаметную шпионскую манеру, стать безликим человечишкой по имени Март, Джуль или Иэн. Если и этого не можешь, придется положиться на благотворительность и дележку. Сигу можно поделить бесконечным числом способов. Например, так: некто (кто все-таки купил пачку) закуривает. Кто-то кричит: «На двоих!» Скуренная до половины сигарета передается крикнувшему. Как только она оказывается у него, слышится «На троих!», потом «Остатки!» (что значит, половина от трети), потом «Окурок!» а затем, если день холодный и желание курить побеждает – «Последнюю затяжку!». Но последняя затяжка – это для отчаявшихся, она делается, когда не осталось ни перфорации, ни названия фирмы, ни того, что не стыдно назвать окурком. Последняя затяжка – это желтеющая бумага фильтра, из которой вдыхаешь какую-то гадость, это уже не табак, а нечто, что оседает в легких, становится бомбой замедленного действия, разрушает иммунную систему и вызывает постоянный, непрекращающийся насморк. Эта гадость превращает белые зубы в желтые.

В «Гленард Оук» все были чем-то заняты. Школа представляла собой Вавилон, где дети из разных классов, с разным цветом кожи говорили на разных языках, каждый в своем особом уголке, из их ртов вырывался табачный дым и возносился к их многочисленным богам. (Статистика 1990 года: 67 вероисповеданий, 123 языка).

Laborare est Orare:

зубрилы у пруда определяют пол лягушек, школьные красавицы в кабинете музыки поют французские хороводные песни, говорят на ломаной латыни, сидят на виноградных диетах, подавляют лесбийские инстинкты, толстяки в физкультурной раздевалке онанируют, нервные девочки у кабинета иностранных языков читают кровавые истории, маленькие индусы на футбольном поле играют в крикет теннисными ракетками,

Айри Джонс ищет Миллата Икбала,

Скотт Бриз и Лиза Рейнбоу в туалете трахаются,

Джошуа Чалфен, гоблин, старейшина и гном возле отделения естественных наук играют в «Гоблинов и Горгон».

И все, абсолютно все курят, курят, курят. Выпрашивают сиги, подносят к ним зажигалки, затягиваются, собирают бычки, вытряхивают из них оставшийся табак, радуются способности сигарет объединять людей разных национальностей и вероисповеданий, но чаще – просто курят (Сиги не будет? Дай сижку!), пыхтят дымом, как маленькие трубы, пока он не становится таким густым, что те, кто топили здесь печи в 1886-м, во времена работного дома, не чувствовали бы себя не в своей тарелке.

И в дыму Айри ищет Миллата. Она уже была на баскетбольной площадке, в «саду для курения», в кабинете музыки, в кафетерии, в туалетах – и в мужском, и в женском, и на кладбище, примыкавшем к школе. Она должна его предупредить. Будет облава, учителя и полиция будут ловить тех, кто незаконно курит траву или сигареты. Сейсмические колебания открыл Арчи – ангел откровения; она подслушала телефонный разговор и узнала священную тайну Объединенного комитета учителей и родителей; и теперь на Айри лежит миссия, гораздо более важная, чем у сейсмолога, скорее похожая на миссию пророка, потому что она знает день и время, когда случится землетрясение (сегодня в два тридцать), она знает, чем оно опасно (грозит исключением), и знает, кто станет его жертвой. Она должна его спасти. Положа руку на трясущуюся от волнения щеку и потея под тремя дюймами афропрически, она бежала по школьному двору, зовя его, спрашивая о нем всех подряд, заглядывая во все места, где он обычно бывает, но его не было ни с мальчишками – уличными торговцами, коренными жителями Ист-Энда, ни со школьными мажорками, ни с компанией индусов, ни с черными пацанятами. Наконец она добрела до той части старого работного дома, где находилось отделение естественных наук – до излюбленной мертвой зоны: восточный угол здания скрывал ценные тридцать ярдов травы, в которой мог спрятаться от посторонних глаз любой нарушитель школьных правил. В этот осенний день, ясный и свежий, здесь было полно народу. Айри пересекла площадку, где проходил чемпионат по вышибалам, наступила на игру Джошуа Чалфена «Гоблины и Горгоны» («Эй, смотри, куда идешь! Ты наступила на Пещеру Мертвых!»), пробилась через сплоченные ряды курильщиков и добралась до Миллата, который стоял в эпицентре всего этого, коротко затягивался конусообразным косяком и слушал высокого парня с густой бородой.

– Милл!

– Не сейчас, Джонс.

– Но… Милл!

– Подожди, Джонс. Это Хифан. Мой старый друг. Ты же видишь: я слушаю, что он говорит.

Высокий – Хифан – не прервал своей речи. У него был глубокий, мягкий голос, похожий на струящийся поток, неиссякаемый и неизбежный, чтобы остановить его, потребовалось бы нечто более серьезное, чем появление Айри, может быть, более серьезное, чем самые серьезные обстоятельства. Он был одет в строгий черный костюм с белой рубашкой и зеленым галстуком-бабочкой. На нагрудном кармашке у него была вышита маленькая эмблема: две ладони, держащие пламя, а под ними еще что-то трудно различимое. Парень был ровесником Миллата, но казался гораздо старше из-за своей феноменально густой бороды.

– …а потому марихуана ослабляет твои силы, уничтожает твои способности и отнимает у нас наших лучших ребят, таких как ты, Миллат, прирожденных лидеров, которые могут повести за собой людей к вершине. Есть такой хадит в «Бухари» в пятой части на второй странице: Лучшие люди моей страны – это мои сверстники и мои единомышленники. Ты мой сверстник, Миллат, и, я надеюсь, ты станешь моим единомышленником. Идет война, Миллат, идет война.

Так он и говорил, слова текли одно за другим, без интонации, без пауз, в одной и той же однообразно-красивой манере – можно было забраться на его речь, можно было уснуть на ней.

– Милл, Милл. Это важно.

Миллат стоял полусонный, неизвестно от чего: то ли от марихуаны, то ли от слов Хифана. Он стряхнул руку Айри со своего плеча и попытался их представить друг другу.

– Айри. Хифан. Мы с Хифаном давно знакомы. Хифан…

Хифан шагнул к Айри, теперь он возвышался над ней, как колокольня.

– Рад познакомиться, сестра. Я Хифан.

– Очень приятно. Миллат!

– Айри, блин. Можешь ты подождать минутку, одну минутку? – Он передал ей косяк. – Я хочу послушать, что он говорит, неужели не ясно? Хифан – настоящий дон. Посмотри на его костюм – прямо как у настоящего гангстера!

Миллат провел пальцем по лацкану пиджака Хифана, и Хифан, забыв о представительности, засиял от удовольствия.

– Нет, правда, Хифан, ты выглядишь классно, стильно.

– Да?

– Ага, гораздо лучше, чем тогда, когда мы были грозой Килберна. Помнишь, как в Брэдфорде…

Хифан вспомнил, как он тогда выглядел, и снова принял благочестивый вид.

– Боюсь, я не помню те дни, брат мой. Тогда я жил в невежестве. Я был совсем другим человеком.

– Да, – робко согласился Миллат, – конечно.

Миллат шутливо толкнул Хифана в плечо, но Хифан остался стоять неподвижно, как фонарный столб.

– Ну ладно, понял: значит, идет духовная война. С ума сойти! Пора показать этой херовой стране, кто мы. Как там вы называетесь, я забыл?

– Я представляю Килбернское подразделение Крепкого Единства Воинов Исламского Народа, – гордо сказал Хифан.

Айри вздохнула.

– Крепкое Единство Воинов Исламского Народа, – восхищенно повторил Миллат. – Это мощно. В этом названии есть сила. Как удар в кунг-фу пяткой в нос.

Айри нахмурилась:

– КЕВИН?

– Мы и сами знаем, – мрачно проговорил Хифан, указывая под ладони, держащие пламя, где была мелко вышита аббревиатура, – что у нас проблема с акронимом.

– Да, есть немножко.

– Но это название освещено силой Аллаха, и его нельзя изменить… Так вот, я говорил о том, что ты, Миллат, можешь возглавить наше отделение в Криклвуде.

– Милл.

– У тебя будет все, что есть у меня, вместо той запутанной жизни, которой ты живешь сейчас, вместо зависимости от наркотиков, которые правительство завозит специально, чтобы подорвать силы черных и азиатов, чтобы нас ослабить.

– Да, – грустно согласился Миллат, как раз собравшийся скрутить очередной косяк. – Вообще-то я как-то об этом не думал. Но, кажется, я именно так должен думать.

– Милл.

– Джонс, отстань от меня. Ты видишь, мы, блин, ведем спор. Слушай, дружище, в какой ты сейчас школе?

Хифан с улыбкой качнул головой.

– Я уже давно не связан с английской системой образования. Но я не перестаю учиться. Есть такие слова в «Табризе», хадит 220: Тот, кто ищет знания, служит Богу до самой смерти и…

– Милл, – прошептала Айри, не прерывая медоточивой речи Хифана. – Милл.

– Да, черт возьми. Чего тебе? Извини, Хифан, дружищие, одну минутку.

Айри глубоко затянулась своим косяком и рассказала новость. Миллат вздохнул.

– Айри, они приходят с одной стороны, а мы уходим в другую. Подумаешь. Обычное дело. Понятно? А теперь, может, ты пойдешь поиграешь с детишками? У нас тут серьезные дела.

– Приятно было познакомиться, Айри. – Хифан протянул ей руку и оглядел ее с головы до ног. – Рад видеть женщину, которая одета скромно, несмотря на то что ходит с короткой стрижкой. КЕВИН считает, что женщина не должна потакать эротическим фантазиям озабоченного Запада.

– Э-э… спасибо.

Жалея себя и борясь с действием травки, Айри пробралась сквозь дымовую завесу и снова наступила на игру Джошуа Чалфена «Гоблины и Горгоны».

– Эй, мы же тут играем!

Айри резко повернулась. В ней кипела злость, которую она слишком долго сдерживала.

– И что с того?

Друзья Джошуа: толстый мальчик, прыщавый мальчик и мальчик с непомерно большой головой – в ужасе отступили. Но Джошуа решил постоять за себя. В школьном оркестре он играл на гобое как раз рядом с Айри, которая была вторым альтом, и он давно поглядывал на ее странные волосы и широкие плечи, думая, что с ней у него, может быть, что-нибудь получится. Она умная и не совсем некрасивая, и еще есть в ней что-то от зубрилки, несмотря на то что она вечно ходит с тем мальчиком. Индусом. Она общается с ним, но она не такая, как он. Джошуа Чалфен подозревал, что она из таких, как он сам. В душе она другая, и если постараться, можно это выявить. Она – зубрила-эмигрант, сбежавшая из страны толстых, непохожих и обезоруживающе умных. Она перешла через горы Калдора, переплыла реку Левиатракс и перепрыгнула через ущелье Дуилвен в безумной попытке сбежать от своих земляков и попасть в чужую страну.

– Я просто сказал. Ты уже второй раз наступаешь на земли Голтона. Хочешь поиграть с нами?

– Нет, я не хочу с тобой играть, придурок хренов. Я тебя даже не знаю.

– Джошуа Чалфен. Я был в начальной школе в Мэноре. И мы с тобой вместе ходим на английский. И вместе играем в оркестре.

– Ничего подобного. Я играю в оркестре. Ты играешь в оркестре. Но мы не вместе.

Гоблин, старейшина и гном захихикали, оценив игру слов. Но Джошуа не обращал внимания на оскорбления. Джошуа умел их принимать с невозмутимостью Сирано де Бержерака. Он выслушивал оскорбления (от безобидных: Джош-толсторож, Джош-вошь, Чалфéй-еврей – до неприличных: долботрон, членосос, говноед), всю жизнь бесконечные оскорбления – и ничего: остался таким же невозмутимым. Оскорбление для него было не страшнее камушка на его пути и доказывало только его интеллектуальное превосходство над той, кто его оскорбляет. Поэтому он спокойно продолжил:

– Мне нравится, как ты постриглась.

– Издеваешься?

– Нет, мне правда нравится, когда у девочек короткие стрижки. В этом есть что-то гермафродитичное. И мне это нравится.

– Ну и радуйся своим проблемам.

Джошуа пожал плечами:

– Нет у меня никаких проблем. Любой, хотя бы отчасти знакомый с основами фрейдизма, сразу поймет, что это у тебя проблемы. Иначе откуда такая агрессия? Я думал, что курение должно успокаивать. Угостишь?

Айри уже забыла, что держит косячок.

– Да, конечно. Какие мы заядлые курильщики…

– Не то чтобы… Так, иногда.

Гном, гоблин и старейшина издали какие-то хрюкающе-булькающие звуки.

– Понятно. – Айри протянула ему косяк.

– Айри!

Это был Миллат. Он забыл забрать у Айри свой косяк и теперь шел за ним. Айри повернулась вполоборота, собираясь передать косяк Джошуа, и практически одновременно заметила, как к ней подходит Миллат, и почувствовала, как сотрясается земля. От этого грохота крошечная чугунная армия гоблинов Джошуа повалилась на доску, а затем скатилась на землю.

– Какого… – начал Миллат.

Это была облава. Последовав совету Арчибальда Джонса – главы родительского комитета и бывшего военного, специалиста в стратегии боевых действий, – (впервые!) они напали с обеих сторон. Сотня нападавших застала противника врасплох, подобралась незаметно, окружила маленьких негодяев, отрезала пути к отступлению и застала Миллата Икбала, Айри Джонс, Джошуа Чалфена и других за курением марихуаны.

* * *

Казалось, что директор «Гленард Оук» постоянно уменьшался. Линия роста волос отодвигалась все дальше, как неизбежный отлив, глубоко сидящие глаза, поджатые губы, мелкое тельце, или, скорее, тело нормальное, но упакованное в крошечную, перекрученную упаковку и запечатанное скрещенными руками и ногами. Хотя директор производил впечатление человека зажатого, стулья он выставил по кругу. Этот широкий жест был призван помочь каждому высказаться и быть услышанным, помочь скорее решить проблему, чем налагать взыскания. Некоторые родители опасались, что директор слишком большой либерал. Если бы вы спросили Тину – его секретаршу (не то чтобы ее о чем-то спрашивали, только, может быть: Что здесь делают эти три заморыша?), она бы ответила, что от этого одни неприятности.

– Так, – с унылой улыбочкой сказал директор Тине, – и что здесь делают эти три заморыша?

Тина устало зачитала отчет о трех учениках, имевших при себе марихуану и потреблявших ее на территории школы. Айри собралась возразить, но директор остановил ее слабой улыбкой.

– Понятно. Все ясно, Тина. Пожалуйста, оставь за собой дверь открытой, чтобы никто не чувствовал себя заключенным. Хорошо. Думаю, так будет более цивилизованно, – проговорил директор и положил руки на колени ладонями вверх, показывая, что он ничего не скрывает. – Итак, мы не будем устраивать базар, каждый скажет, что хочет, по очереди, начиная с Миллата и заканчивая Джошуа, и когда все станет ясно, я скажу свое заключительное слово, и на этом мы закончим. Довольно безболезненно, не правда ли?

– Мне нужна сига, – сказал Миллат.

Директор пошевелился. Он снял правую ногу с левой и закинул тощую левую на правую, он поднес к губам указательные пальцы, сложив их в подобие шпиля церкви, и втянул голову, как черепаха.

– Миллат, я тебя прошу…

– Пепельница у вас есть?

– Нет. Перестань, Миллат.

– Тогда я пойду курну у ворот.

Таким образом школьники загоняли директора в угол. Он не может допустить, чтобы тысяча его учеников выстроилась на улицах Криклвуда, куря и позоря школу. Это было время столов переговоров. Придирчивых родителей, старательно читающих «Образовательное приложение к «Таймс», оценивающих школу с помощью статистических данных и отчетов инспекторов. Директору приходилось время от времени отключать пожарную сигнализацию и прятать тысячу курильщиков на территории школы.

– Ладно… подвинь стул ближе к окну. Только не устраивай из этого шоу, хорошо?

Изо рта Миллата свешивалась сигарета «Лэмберт и Батлер».

– Огоньку не найдется?

Директор принялся копаться в кармане рубашки, где коробка немецкого табака и зажигалка были завалены бумажными носовыми платками и шариковыми ручками.

– На, возьми. – Миллат закурил и выпустил дым в лицо директору. Тот закашлялся, как старушка. – Ладно, Миллат. Начинай. Я на тебя надеюсь, надеюсь, что ты расскажешь, как было дело.

Миллат рассказал:

– Я стоял возле отделения естественных наук и занимался духовным совершенствованием.

Директор подался вперед и постучал церковным шпилем по губам.

– Ты задаешь мне дополнительную работу, Миллат. Если это как-то связано с религией, тебе же лучше, но ты должен рассказать мне обо всем.

– Я разговаривал со своим другом Хифаном, – пояснил Миллат.

Директор покачал головой:

– Миллат, я не понимаю.

– Он мой духовный наставник. И я просил у него совета.

– Духовный наставник? Хифан? Он из нашей школы? Мы тут о секте говорим, Миллат? Я должен знать, о секте или нет.

– Ни хрена это не секта! – рявкнула Айри. – Давайте закончим поскорее. У меня оркестр через десять минут.

– Айри, сейчас говорит Миллат. И мы его слушаем. И надеюсь, когда будет твоя очередь, Миллат проявит больше уважения к тебе, чем ты сейчас проявила к нему. Надо слушать друг друга, понятно? Хорошо, Миллат, продолжай. Что за духовный наставник?

– Мусульманин. Он укреплял меня в моей вере. Он глава криклвудского отделения Крепкого Единства Воинов Исламского Народа.

Директор нахмурился.

– КЕВИН?

– Они знают, что у них проблема с акронимом, – объяснила Айри.

– Итак, – нетерпеливо продолжил директор, – этот парень из КЕВИНа… это он доставал траву?

– Нет, – ответил Миллат, туша сигарету о подоконник. – Это была моя трава. Он говорил со мной, а я курил.

– Слушайте, – не выдержала Айри через несколько минут такого разговора, – все очень просто. Это была трава Миллата. Я ее курила, совершенно бездумно, а потом дала Джошуа косяк подержать, пока завяжу шнурки. Он не имеет к этому никакого отношения. Понятно? Теперь мы можем идти?

– Неправда.

Айри повернулась к Джошуа:

– Что?

– Она пытается покрыть меня. Там была и моя марихуана тоже. Это я доставал марихуану. А потом полиция меня сцапала.

– Ну даешь, Чалфен, вот ты придурок.

Может быть. Но за последние два дня Джошуа стал пользоваться большим уважением, его стали чаще дружески похлопывать по плечу, и он важничал больше, чем когда-либо в жизни. Его принимали за приятеля Миллата, и Джош грелся в тени его славы, а что касается Айри, за эти два дня он позволил «смутному интересу» превратиться в настоящую влюбленность. Более того. Он влюбился в них обоих. В них было что-то притягательное. Чего не было ни у гнома Элджина, ни у волшебника Молоха. Ему нравилось быть с ними связанным, какой бы незначительной ни была эта связь. Эти двое вырвали его из разряда зубрил, случайно вытащили его из тьмы, и он оказался в центре внимания. Теперь он так просто не сдастся.

– Джошуа, это правда?

– Да-а… ну, это началось как-то само собой, и только теперь я понимаю, что я влип. Я не хочу распространять наркотики, естественно, не хочу, но меня как будто что-то принуждает…

– Брось ты!

– Айри, не мешай Джошуа. Дай ему сказать. Он имеет право высказаться.

Миллат сунул руку в карман рубашки директора и вытащил оттуда коробку табака. Высыпал содержимое на кофейный столик.

– Давай тогда, Чалфéй-еврей, отмерь восьмушку.

Джошуа посмотрел на резко пахнущую коричневую горку.

– Европейскую восьмушку или английскую?

– Сделай так, как просит Миллат, – раздраженно попросил директор и подался вперед, поближе к столику, – и все станет ясно.

Дрожащими пальцами Джошуа сгреб немного табака на ладонь и поднял ее. Директор сунул руку Джошуа под нос Миллату, чтобы тот вынес вердикт.

– Тут даже на пять фунтов нет, – презрительно бросил Миллат. – Фиговый из тебя продавец.

– Понятно, Джошуа, – сказал директор и высыпал табак обратно в коробку. – Думаю, теперь все выяснилось. Даже я понял, что там не будет восьмушки. Но меня очень беспокоит, что ты соврал. Придется выбрать время и поговорить об этом.

– Хорошо, сэр.

– И, кстати, недавно я переговорил с вашими родителями, и мы пришли к выводу, что наша политика должна не столько пользоваться карательными мерами, сколько вести к плодотворному сотрудничеству, а потому они предложили двухмесячный курс.

– Какой еще курс?

– Каждый вторник и четверг Миллат и Айри должны будут приходить домой к Джошуа и в течение двух часов заниматься с ним математикой и биологией. У него нет проблем с этими предметами, а у вас есть.

– Шутите? – фыркнула Айри.

– Нет, не шучу. Мне это предложение показалось интересным. Так Джошуа подтянет вас по этим предметам, вы пообщаетесь с хорошей семьей и, кроме того, перестанете болтаться по улицам. Я уже обсудил все с вашими родителями, и им этот проект тоже понравился. Плюс ко всему отец Джошуа – известный ученый, а мать – замечательный садовод. Так что, я уверен, вы многому научитесь. У вас обоих большой потенциал. Но мне кажется, есть нечто, существенно его снижающее, – то ли это атмосфера в семье, то ли проблемы личного характера – не знаю, в любом случае вы получаете отличную возможность отвлечься. Надеюсь, вы сами поймете, что это не обычное наказание. Это для вашего же блага. Люди должны помогать друг другу. Хочется верить, что вы подойдете к нашему проекту со всей душой. Такие проекты отвечают самому духу, самой сущности «Гленард Оук», ведь именно с мыслью о взаимопомощи и основал нашу школу сэр Гленард.

* * *

Каждый ученик «Гленард Оук» знал, что с мыслью о взаимопомощи ее основал сэр Эдмунд Флекер Гленард (1842–1907), который остался в памяти школы как ее викторианский покровитель. Официальная версия гласила, что Гленард вложил деньги в дело улучшения условий жизни малоимущих слоев населения. Официальные брошюры Объединенного комитета учителей и родителей описывали это заведение скорее не как работный дом, а как «пристанище, место работы и образования» для группы англичан и жителей Карибского бассейна. Брошюры говорили об основателе «Гленард Оук» как о филантропе, развернувшем свою деятельность в сфере образования. Но ведь те же брошюры уверяли, что «оставление после уроков» лучше называть «внеклассной воспитательной работой».

Тщательное исследование архивов местной библиотеки показало бы, что сэр Эдмунд Флекер Гленард был колонизатором, удачно разбогатевшим на разведении табака на Ямайке, или, точнее, на управлении огромными табачными плантациями. Спустя двадцать лет, когда сэр Эдмунд накопил денег уже больше, чем нужно, он сел в огромное кожаное кресло и подумал, а не может ли он сделать еще что-нибудь. Что-нибудь, что позволит ему провести старость в окружении любви и уважения. Что-нибудь для людей. Для тех, кого он видит из окна. Для тех, кто работает на его полях.

Несколько месяцев сэр Эдмунд не мог придумать, что бы такое сделать. Но потом однажды, воскресным днем, когда он лениво прогуливался по Кингстону, до его ушей долетели знакомые звуки. Звуки песнопения. Хлопки. Плач и стенания. Гул, страсть и исступление выплывали из каждой церкви и текли в густом ямайском воздухе, как будто исходя от невидимого хора. Вот оно, подумал сэр Эдмунд. В отличие от многих своих благородных соотечественников, называвших такое пение «кошачьим концертом» и считавших его варварством, сэр Эдмунд всегда любил в ямайских христианах их религиозное рвение. Ему нравилась мысль о радостной церкви, где можно чихнуть, или закашляться, или не вовремя пошевелиться, и при этом священник не уставится на тебя с укором во взгляде. Сэр Эдмунд был уверен, что Бог, при его-то мудрости, не мог задумать церковь как мрачное место, где любой чувствует себя неловко, например, как в Танбридж-Уэллс, скорее всего, он хотел, чтобы было весело, чтобы там пели и плясали, топали ногами и хлопали в ладоши. И ямайские туземцы это понимали. Правда, иногда казалось, что только это они и понимали. Он остановился перед самой оживленной церковью и задумался об удивительном различии между отношением ямайцев к Богу и своим отношением к работодателю. Он уже не раз размышлял об этом. Как раз недавно, когда он сидел в своем кабинете и бился над задачей, которую сам себе поставил, пришли надсмотрщики и сообщили о трех забастовках, о том, что многие ямайцы спят или принимают наркотики в рабочее время и о том, что все женщины (в том числе обе Боуден) жалуются на низкую зарплату и отказываются работать. Вот в этом-то все и дело. В любое время дня и ночи можно заставить ямайцев молиться, они всегда готовы прийти в церковь по любому религиозному поводу (даже самому сомнительному), но стоит надсмотрщику хоть на минуту отвлечься – и тотчас же вся работа на табачной плантации прекращается. Как только они оказывались в церкви, их переполняла энергия, они выли и скакали как сумасшедшие, но во время работы становились вялыми и безынициативными. Это приводило его в такое недоумение, что несколько лет назад он даже написал об этом письмо в «Глинер», вызывая желающих на переписку, но не получил удовлетворительного ответа. Чем больше Эдмунд размышлял над этим, тем яснее ему становилось, что в Англии дело обстоит ровно наоборот. Способность ямайцев верить и их неспособность работать и учиться восхищали. И, напротив: можно было восхищаться способностью англичан работать и учиться и их неспособностью верить. И теперь сэр Эдмунд, собравшийся уже идти домой, понял, что он должен что-то с этим сделать, а точнее, полностью изменить такое положение вещей! Сэр Эдмунд – человек довольно тучный (казалось, что внутри него может быть спрятан еще один человек) – всю дорогу домой практически бежал вприпрыжку.

На следующий же день он написал в «Таймс» пламенное письмо, в котором объявил, что передает сорок тысяч фунтов группе миссионеров. Эти деньги следовало использовать на постройку большого здания в Лондоне, где ямайцы будут работать вместе с англичанами – паковать сигареты сэра Эдмунда, а по вечерам англичане станут их обучать. Кроме основного здания фабрики, полагалось построить еще и часовенку, чтобы по воскресеньям, как задумал сэр Эдмунд, ямайцы вели англичан в церковь и показывали им, какой должна быть настоящая вера.

Фабрику построили, и, наскоро пообещав им золотые горы, сэр Эдмунд отправил триста ямайцев в Северный Лондон. Через две недели с другого конца света ямайцы телеграфировали Гленарду о своем благополучном прибытии, а в ответ получили предложение выгравировать на доске с названием фабрики, уже носящей имя сэра Эдмунда Гленарда, девиз: Laborare est Orare. Первое время все шло хорошо. Ямайцы надеялись на Англию. Они старались не думать о холоде и согревались мыслью о внезапной горячей заботе сэра Эдмунда об их счастье. Но с каким бы энтузиазмом он ни брался за дело, его никогда не хватало надолго. Его короткая память была вся в дырах, из которых моментально вываливались любые увлечения, так что скоро вера ямайцев, в бесконечном круговороте его интересов, сменилась воинским пылом индусов, несговорчивостью английских старых дев, влиянием жары на сексуальные пристрастия туземцев Тринидада. Следующие пятнадцать лет его забота о фабрике ограничивалась чеками, которые регулярно высылал его секретарь. А потом, в 1907 году, во время землетрясения на Гленарда свалилась мраморная статуя Мадонны и придавила его насмерть – бабушка Айри была свидетелем этого. (Вот они старые тайны. Они выйдут наружу, как зубы мудрости, когда придет время). Это был неудачный день. В конце этого месяца он уже собирался поехать в Англию, чтобы посмотреть на свой давно заброшенный проект. Письмо, в котором он описывал, как и когда приедет, пришло в «Гленард Оук» в то же время, когда червяк, совершивший двухдневный переход через мозг Гленарда, вылез наконец из его левого уха. Но хотя Гленард и стал пищей для червей, зато он избежал горького разочарования, так как его эксперимент не удался. С самого начала было ясно, что неразумно и накладно привозить в Англию сырой, тяжелый табак, поэтому, когда полгода назад денежные вливания сэра Эдмунда иссякли, весь проект пошел ко дну, миссионерская группа куда-то исчезла, а англичане отправились на поиски другой работы. Ямайцы, которые не могли найти никакую другую работу, остались считать дни до того момента, когда запасы еды закончатся. Теперь они отлично разбирались в тонкостях условного наклонения, знали все девять времен, знали, кем был Вильгельм Завоеватель, когда он жил и чем прославился, знали свойства равнобедренного треугольника, но им было нечего есть. Одни умерли от голода, другие попали в тюрьму за мелкие преступления, пойти на которые вынуждает голод, многие пробрались в Ист-Энд и влились в рабочий класс. Некоторые семнадцать лет спустя оказались на Выставке 1924 года. Наряженные ямайцами в павильоне ямайской культуры, они разыгрывали чудовищное представление на тему их прежней жизни: барабаны, коралловые бусы – но теперь, вследствие всех разочарований, они уже стали самыми настоящими англичанами. Так что директор был не прав, когда говорил, что пример Гленарда – поучительный пример для будущих поколений. Попасть в историю нельзя по собственному желанию, законы наследственности темны и неясны. Гленард возмутился бы, узнай он, что не оставил следа ни в профессиональной, ни в образовательной сфере, что его след остался только в жизни людей. Он остался в их крови, в крови их потомков, в крови трех поколений иммигрантов, которые чувствовали тоску и одиночество даже в кругу семьи во время праздничного обеда, в крови Айри Джонс из ямайского рода Боуденов, хотя она и не знала об этом (никто не посоветовал ей присмотреться к фигуре Гленарда; Ямайка – маленький остров, его можно обойти за один день, и все, кто там живет, обязательно рано или поздно встретятся).

* * *

– У нас есть выбор? – спросила Айри.

– Вы были со мной откровенны, – сказал директор, кусая бескровные губы, – так что я тоже буду с вами откровенным…

– Значит, у нас нет выбора.

– Честно говоря, нет. Либо мое предложение, либо два месяца внеклассной воспитательной работы. Мне кажется, мы должны пойти на уступки, Айри. Если мы не можем угодить всем, то можно попытаться угодить хотя бы некоторым…

– Здорово.

– Родители Джошуа – очень интересные люди, Айри. Я уверен, что общение с ними пойдет вам на пользу. Правда ведь, Джошуа?

Джошуа просиял:

– Да, сэр. Конечно. Я тоже в этом уверен.

– А главное – наш экспериментальный проект будет пробным камнем в организации такого рода программ, – размышлял вслух директор. – Поощрять общение между проблемными детьми и учениками, которые могут им что-то дать. Получится своеобразный обмен. Ведь те могут, в свою очередь, научить этих играть в футбол, баскетбол и другие спортивные игры. Можно выбить дополнительное финансирование. – При этих волшебных словах глубоко сидящие глаза директора исчезли под трепещущими веками.

– Ну вы даете! – Миллат удивленно покачал головой. – Мне нужна сига.

– На двоих! – сказала Айри, выходя за ним.

– До вторника! – крикнул им вслед Джошуа.

Глава 12. Зубастые птицы

Мне кажется, что можно сравнить, если только это не слишком искусственное сравнение, сексуальную и культурную революцию двух последних десятилетий с революцией, произошедшей в наших садиках, на наших просевших клумбах. Если раньше мы довольствовались двухлетниками – слабыми растениями, цветущими бледными цветочками два раза в год (если повезет), то теперь мы хотим разнообразия и яркости, мы требуем, чтобы наш сад наполняли экзотические растения, покрытые цветами 365 дней в году. Если раньше садоводы уповали на самоопыляющиеся растения, у которых пыльца перелетает с тычинок на пестик одного цветка (автогамия), то теперь мы требуем большей изощренности, теперь мы поем дифирамбы перекрестному опылению, при котором пыльца переносится с одного цветка данного растения на другой цветок этого же растения (гейтоногамия) или даже на цветок другого растения того же вида (ксеногамия). Птицы, пчелы, искусственное опыление – все в нашу пользу. Да, самоопыление – это самый простой и надежный способ опыления, особенно для тех растений, которые размножаются многократным воспроизведением одной родительской особи. Но зато в таком случае вся популяция оказывается под угрозой вымирания, если возникает какой-то неблагоприятный фактор. Важно понять, что в жизни растений, так же как в общественной и политической жизни, должно царить постоянное изменение. Наши родители и их петунии дорого заплатили за этот урок. Под безжалостным сапогом Истории гибнет целое поколение и его однолетники.

Перекрестное же опыление дает большее генетическое разнообразие, и, следовательно, особи, полученные путем перекрестного опыления, лучше приспосабливаются к переменам. Кроме того, говорят, что в результате перекрестного опыления образуется больше семян и это семена более высокого качества. Судя по моему сыну (продукт перекрестного опыления между садоводом-феминисткой, в прошлом католичкой, и ученым-евреем!), это утверждение совершенно верно. Сестры! Поймите: если мы хотим ближайшие десять лет украшать цветами свои прически, надо, чтобы хорошие, крепкие цветы были всегда под рукой, а это может устроить только по-настоящему заботливый садовник. Если мы хотим, чтобы нашим детям было где играть, а нашим мужьям было где сесть и подумать, мы должны вырастить сады, наполненные разнообразными и прекрасными растениями. Мать Природа богата и щедра, но иногда ей стоит немного помочь!

Джойс Чалфен, из книги «Новая сила цветов», 1976 г., издательство «Кейтепиллар Пресс».

Джойс Чалфен писала «Новую силу цветов» жарким летом 1976 года, глядя на свой разросшийся сад из окна маленькой комнатки в мансарде. Это было оригинальное начало странной книжки – скорее об отношениях, чем о цветах, – которая неплохо продавалась в конце семидесятых (и сейчас хотя вы и не обнаружите ее на прикроватных тумбочках, но зато в доме у человека того поколения она обязательно найдется на пыльных полках среди других старых знакомых: доктора Спока, Ширли Конран, потрепанного экземпляра «Третьей жизни Грэндж Коупленд» Элис Уокер, изданного «Уименз пресс»). Популярность «Новой силы цветов» больше всех удивила саму Джойс. Книга была написана легко, всего за три месяца, во время которых она в основном сидела в мансарде, одетая в футболку и шорты, мучаясь от жары, беспрерывно, почти автоматически, кормила грудью Джошуа и думала, легко набирая страницу за страницей, что это и есть жизнь, о которой она мечтала. Именно такое будущее она представила себе тогда, когда заметила, что взгляд небольших умных глаз Маркуса остановился на ее сильных белых ногах, когда она в короткой юбке проходила по двору его элитного колледжа семь лет назад. Она была из тех людей, кто умел все понять с первого взгляда, сразу, еще в то мгновение, когда будущий супруг только открывает рот, чтобы произнести робкое «Привет».

Действительно удачный брак. Тем летом 1976-го – жара, мухи и бесконечная мелодия из фургончика мороженщика – она жила как во сне. Время от времени ей хотелось ущипнуть себя, чтобы убедиться в реальности всего этого. Кабинет Маркуса был в конце коридора с правой стороны; и дважды в день она проходила по коридору, посадив на одно бедро Джошуа, а другим – открывая дверь, просто для того, чтобы убедиться, что он на месте, что он настоящий; она целовала своего любимого гения, трудившегося над удивительными спиралями, над формулами и цифрами. Ей нравилось отвлекать его ненадолго и показывать, что еще научился делать Джошуа: говорить новые звуки, понимать новые слова, делать новые осознанные движения или подражать родителям – она говорила Маркусу, что он весь в него, а он отвечал, что это все хорошие гены, похлопывал ее по роскошным бедрам, взвешивал в руке ее грудь, шлепал по маленькому животику, явно восхищаясь своей земной богиней… и, довольная, она возвращалась в свой кабинет, как большая кошка, уносящая в зубах своего детеныша, покрытая тонким слоем счастливого пота. Она машинально мурлыкала себе под нос, вспоминая надписи в туалетах во времена их юности: Джойс и Маркус, Маркус и Джойс.

Маркус тоже писал книгу летом 1976-го. Не столько книгу (как считала Джойс), сколько исследование. Оно называлось: «Химерная мышь: практическая оценка и исследование результатов работы Бринстера (1974) об эмбриональном слиянии штаммов мыши на восьмиклеточной стадии развития». Хотя Джойс и изучала биологию в колледже, она не осмеливалась трогать огромный труд Маркуса, который страница за страницей рос у его ног, как земля, выброшенная из кротовой норы. Джойс знала свое место. У нее не было большого желания читать книги Маркуса. Ей было достаточно знать, что он их пишет. Ей хватало того, что человек, за которого она вышла замуж, пишет книги. Ее муж не просто зарабатывает деньги, не просто изготавливает что-то или продает то, что сделали другие, он творит новых существ. Он подошел к пределам воображения своего Бога и делает то, чего Яхве даже представить себе не мог: мышей с генами кроликов, мышей с перепончатыми лапками (по крайней мере, Джойс так это представляла. Впрочем, она никогда не спрашивала), мышей, которые год от года все больше становились такими, какими их хотел видеть Маркус. Сначала это было скрещивание наугад, потом химерное слияние эмбрионов, потом быстрое развитие, которое лежало за пределами понимания Джойс и к которому шел Маркус – микроинъекции ДНК, трансгенез посредством ретровирусов (за который он чуть не получил Нобелевскую премию в 1987 году), обмен генами при участии стволовых клеток – все то, над чем бился Маркус, все эти методы регуляции нарушений в работе генов способны внести в генетический код зародыша определенные указания, так чтобы они проявились в физических характеристиках. Маркус создавал мышей, у которых организм работал так, как он велел. И все это в гуманистических целях: найти лекарство от рака, церебрального паралича, болезни Паркинсона – с вечной верой в потенциальное совершенство мира, в возможность сделать его более разумным, более логичным (Маркус считал, что болезнь – это логический сбой в работе генов, точно так же как капитализм – не более чем логический сбой в функционировании организма общества), более эффективным, более Чалфенским. Он презирал фанатичных борцов за права животных – этих невыносимых людей, которых Джойс пришлось отгонять шваброй, когда слухи о том, что Маркус делает с мышами, дошли до некоторых экстремистов, – он презирал и хиппи, и «зеленых», и всех остальных, неспособных понять элементарную вещь, что научный и общественный прогресс едины. Отличительная черта Чалфенов, переходящая из поколения в поколение, – хроническая неспособность выносить дураков. Если вы возьметесь спорить с Чалфеном, приметесь отстаивать точку зрения тех странных французов, которые считают, что истина существует только как языковое понятие, или станете уверять его, что история меняется в зависимости от толкования, что наука метафорична, этот Чалфен спокойно вас выслушает, потом безнадежно махнет рукой, решив, что такой пустозвон не заслуживает ответа. Для любого Чалфена истина – это истина. А гений – это гений. Маркус создает новых существ. А Джойс, его жена, тщательно создает маленьких Маркусов.

* * *

Пятнадцать лет спустя Джойс все еще была уверена, что нет брака счастливее, чем их брак. За Джошуа последовали еще трое: Бенджамин (теперь ему было четырнадцать), Джек (двенадцать) и Оскар (шесть), живой, кудрявый мальчик, – все умненькие и забавные. В восьмидесятых, когда многие стали жить хуже, а некоторые – лучше, Маркус получил пост заведующего кафедрой, а Джойс написала «Жизнь комнатных растений» (1984 г.), так что они обзавелись дополнительной ванной и зимним садом. Они могли позволить себе дорогой сыр, хорошее вино и зимы во Флоренции. Теперь готовились выйти в свет еще две книги: «Тайные страсти вьющейся розы» и «Трансгенез у мышей: исследование непременных ограничений микроинъекций ДНК (Гордон и Радел, 1981) в сравнении с трансгенезом посредством эмбриональных стволовых клеток (ЭСК) (Госслер и др., 1986)». Кроме того, Маркус работал над «научно-популярной» книгой в соавторстве с одним писателем – это было против его убеждений, но зато должно было обеспечить учебу в университете по крайней мере первым двум детям. Джошуа был гордостью школы по математике, Бенджамин хотел стать генетиком, как отец, Джек увлекался психиатрией, а Оскар мог в пять ходов поставить отцу мат. И это несмотря на то, что Чалфены отправили детей в «Гленард Оук». Сделано это было по принципиальным соображениям, как вызов другим людям их положения – нервным либералам, которые с виноватым видом пожимали плечами и высказывались за платное образование. И дети выросли не какими-нибудь тепличными растениями, а умными и счастливыми. Поскольку все Чалфены презирали спорт, то после школы дети пять раз в неделю ходили на индивидуальные сеансы психотерапии со старомодной фрейдисткой по имени Марджори, которую по выходным посещали Джойс и Маркус (раздельно). Любому не-Чалфену это покажется чересчур экстравагантным, но Маркус вырос в атмосфере глубокой веры в психотерапию (семейная психотерапия давно вытеснила иудаизм) – и результат был налицо. Любой Чалфен гордился своим психическим здоровьем и уравновешенностью. Эдипов комплекс проявился у всех детей рано и как положено, они обнаруживали стойкую гетеросексуальность, обожали мать и восхищались отцом, и, как ни странно, в подростковом возрасте эти чувства только усилились. Ссоры случались редко, и в основном несерьезные и только из-за политических или научных вопросов (необходимость анархии или повышения налогов, проблемы Южной Африки, дихотомия душа – тело), и в конце концов они все равно приходили к единому мнению.

У Чалфенов не было друзей. Общались они в основном с членами большой семьи Чалфенов (те самые хорошие гены, о которых так часто говорили: два ученых, математик, три психиатра и двоюродный брат – молодой лейборист). Иногда по праздникам и ради соблюдения приличий Чалфены навещали забытых родственников Джойс – род Конноров – они были из тех, кто пишет письма в «Дейли мейл», и даже сейчас не могли скрыть свое негодование по поводу того, что Джойс вышла замуж за еврея. Но самое главное – Чалфенам не нужен никто другой. О себе они говорят, употребляя образованные от фамилии существительные, прилагательные и даже глаголы: Это по-Чалфенски. Он вышел из трудной ситуации, проявив подлинный Чалфенизм. Он снова Чалфенит. В этом вопросе надо быть Чалфенистичнее. Джойс была уверена, что нет семьи счастливее, нет более Чалфенской семьи.

И все же, и все же… Джойс грустила по тем золотым временам, когда в семье Чалфенов не могли без нее обойтись. Когда и есть-то без нее не могли. Не могли одеться без ее помощи. А теперь даже Оскар может что-нибудь себе приготовить. Иногда ей казалось, что нечего улучшать, не о чем заботиться; недавно она подрезáла у вьющейся розы сухие ветки и поймала себя на мысли о том, что ей хочется найти в Джошуа какой-нибудь изъян, требующий внимания, найти скрытую душевную травму у Джека или Бенджамина, какое-нибудь отклонение у Оскара. Но все они были совершенны. Иногда, во время семейного ужина, когда Чалфены собирались за столом и отщипывали кусочки от курицы, пока не оставались одни кости, жевали молча, только изредка прося передать соль или перец, – тогда скука становилась осязаема. Век подходил к концу, и Чалфенам было скучно. Как будто клонированные, они сидели над мясом и овощами, как размноженное совершенство – Чалфенизм и его принципы бесконечно отражали друг друга: Оскар – Джойс, Джойс – Джошуа, Джошуа – Маркус, Маркус – Бенджамин, Бенджамин – Джек ad nauseam[84]. И они были все той же образцовой семьей. Но теперь, когда они порвали со всеми знакомыми их круга – окончившими престижные университеты, судьями, продюсерами, рекламистами, юристами, актерами и другими людьми презираемых (с точки зрения Чалфенов) профессий, – теперь некому было восхищаться Чалфенами. Их удивительной логичностью, их добротой, их умом. Они были как пассажиры «Мейфлауэр», высматривающие безумными глазами берег и не находящие его. Пилигримы и пророки, не находящие новой земли. Им было скучно, и Джойс больше всех.

Пытаясь чем-то заполнить часы одиночества (когда Маркус в колледже), Джойс тоскливо просматривала журналы, которые они выписывали («Нью марксизм», «Ливинг марксизм», «Нью сайентист», «Вестник ОКСФАМ»[85], «Страны третьего мира», «Анархистс джорнал»), и всей душой стремилась к лысым румынским детям и миленьким эфиопам с распухшими животами – да, она понимала, что это ужасно, и все же… Дети со слезами на глазах взывали к ней с глянцевых страниц. Она нужна им. И ей необходимо быть кому-то нужной. Она сама это знала. Например, она терпеть не могла, когда ее дети, один за другим, отказывались от грудного молока, которое раньше любили. Она растягивала кормление на два-три года, а с Джошуа – даже на четыре – молока всегда было достаточно, а вот у детей желание его пить пропадало. Она жила, с ужасом ожидая того неизбежного момента, когда они переходили на твердую пищу, когда любовь к молоку сменялась любовью к «Райбине»[86]. Когда она перестала кормить грудью Оскара, она и занялась садоводством – там она была нужна маленьким и слабым созданиям.

А потом в один прекрасный день в ее жизнь неохотно вошли Миллат Икбал и Айри Джонс. В это время она была в саду – со слезами на глазах рассматривала дельфиниум «Найт Гартер» (кобальтовый гелиотроп с черной серединкой – как дыра от пули в небе), изуродованный трипсом – гадким паразитом, который уже сожрал ее бокконию. Позвонили в дверь. Джойс, склонив голову, прислушалась к мягкому шороху тапочек Маркуса, спускавшегося из своего кабинета по лестнице, и, убедившись, что он откроет, вернулась к своим растениям. Вскинув бровь, она рассматривала цветки дельфиниума – похожие на ротики двойные цветочки, расположенные по всей длине восьмифутового стебля. «Трипс», – сказала она сама себе, видя, что каждый второй цветок поели насекомые. «Трипс», – удовлетворенно повторила она. Значит, о растении надо будет позаботиться, а еще это может стать поводом написать новую главу или даже целую книгу. Трипс. Джойс о нем кое-что знала.

Трипс – общее название целого класса крошечных насекомых, которые питаются разнообразными растениями. Чаще всего заводятся в тепле на комнатных или экзотических растениях. Большинство взрослых особей не более 1,5 мм (0,06 дюйма). Некоторые бескрылые, а у других – две пары коротких крыльев, по краю покрытых ворсинками. И у личинок, и у взрослых особей мощные жвала. Трипс опыляет некоторые растения, а также ест некоторых паразитов, но несмотря на это, они – проклятие любого современного садовода. Их считают вредителями и выводят с помощью инсектицидов, например «Линдекса». Научная классификация: трипс относится к отряду тизаноптерий.

Джойс Чалфен, «Жизнь комнатных растений», приложение: «Вредители и паразиты».

Да, трипс – неплохое насекомое: это добрые плодовитые создания, помогающие растению. Трипс хотят как лучше, но заходят слишком далеко: не просто съедают других вредителей, не просто опыляют цветы, но и начинают жрать само растение. Если не принять меры, трипс будет переходить с одного поколения дельфиниума на другое. Что же можно сделать, если (как в этот раз) «Линдекс» не помог? Остается только безжалостно обрéзать растение и начать все сначала. Джойс глубоко вздохнула. Она так и сделает ради дельфиниума. Без нее дельфиниум зачахнет. Джойс вытащила из кармана фартука большой секатор с ярко-оранжевыми ручками, и синий цветочек с раскрытым ротиком оказался между стальными пластинами. Жестокая любовь.

– Джойс! Джо-ойс! Пришел Джошуа и его курящие марихуану дружки!

Красивый. Даже больше – то, что римляне выражали словом pulcher. Вот что подумала Джойс, когда Миллат Икбал вышел в сад, ухмыляясь дурацким шуткам Маркуса, прикрывая глаза рукой от заходящего зимнего солнца. Pulcher. Не просто образ этого слова, а сами буквы появились у нее перед глазами, как будто напечатанные на сетчатке – PULCHER. Оно подразумевает красоту там, где ее меньше всего ожидаешь найти, скрытую в слове, скорее подходящем для обозначения отрыжки или инфекционного заболевания. Красота в высоком молодом человеке из тех, кого Джойс обычно не замечала, у кого она покупала молоко и хлеб, которые протягивали ей счета или чековую книжку из-под толстого стекла за стойкой в банке.

– Миль-льят Икь-баль, – Маркус изобразил иностранное произношение, – и Айри Джонс, я так понимаю. Друзья Джоша. Я как раз говорил Джошу, что впервые вижу у него красивых друзей! Обычно все какие-то маленькие, чахлые, то дальнозоркие, то близорукие, вечно косолапые. И, кстати, никогда не видел у него девушек. Так! – весело продолжил Маркус, не обращая внимания на ужас на лице Джошуа. – Мы так рады, что вы пришли. Мы ведь ищем Джошу невесту…

Маркус стоял на ступеньках, откровенно разглядывая грудь Айри (справедливости ради надо заметить, что она была на полторы головы выше его).

– Он у нас хороший, умный, не очень разбирается во фракталах, но мы все равно его любим. А ты…

Маркус остановился, дожидаясь, пока Джойс подойдет, снимет перчатки, пожмет руку Миллату и пройдет за ними в кухню.

– А ты девочка немаленькая.

– Э-э… спасибо.

– Мы таких любим – хороших едоков. Все Чалфены – едоки что надо. Я-то не толстею, а вот про Джойс этого не скажешь. Хотя жирок у нее распределяется как положено. Пообедаете с нами?

Айри стояла посреди кухни, от удивления не в силах вымолвить ни слова. Таких родителей она еще не видела.

– Не обращайте внимания на Маркуса, – подмигнул им Джошуа. – Он у нас весельчак. Это Чалфенская шутка. Чалфены всегда так: как только войдете в дом, забросают вас шутками. Хотят узнать, насколько вы остроумны. Чалфены не любят условности. Джойс, это Айри и Миллат. Это те двое, которых сцапали на школьном дворе.

Джойс немного оправилась от потрясения и взяла себя в руки: теперь она готова играть роль Матушки Чалфен.

– Так, значит, это вы учите моего сына плохому? Я Джойс. Хотите чаю? Вы и есть дурная компания, с которой связался Джош? Я сейчас подрезала дельфиниум. Это Бенджамин, это Джек, а там в коридоре Оскар. Какой вам чай: клубничный, манговый или обычный?

– Мне, пожалуйста, обычный, Джойс, – сказал Джошуа.

– Мне тоже, – сказала Айри.

– И мне, – сказал Миллат.

– Маркус, дорогой, будь любезен, сделай три обычных чая и один манговый.

Маркус, как раз направлявшийся на улицу с только что набитой трубкой в руке, повернул в кухню и с печальной улыбкой сказал:

– Моя жена сделала из меня раба! – Тут он обхватил ее за талию, как азартный игрок загребает кучу фишек в казино. – Но если бы я не был таким послушным, она бы сбежала от меня с первым попавшимся молодым человеком, который переступил порог дома. А на этой неделе я не расположен стать жертвой дарвинизма.

Это очень выразительное объятие было сделано напоказ и явно предназначено для Миллата. Все время, пока Маркус обнимал ее, она смотрела на Миллата своими светло-голубыми глазами.

– Этого-то и хочет каждая женщина, – громким театральным шепотом сказала Джойс Айри так, будто знала ее пять лет, а не пять минут, как было на самом деле. – Такого человека, как Маркус, в роли мужа. Конечно, приятно поразвлечься со всякими безответственными типами, но из них никогда не выйдет хороших отцов.

Джошуа покраснел.

– Джойс, хватит. Она только пришла, дай ей хоть чаю спокойно попить!

Джойс изобразила удивление:

– Ты что, застеснялась, да? Прости уж Матушку Чалфен, она у вас такая безмозглая старушка.

Но Айри не застеснялась. Она была в восторге, за эти пять минут Чалфены ее совершенно очаровали. В доме Джонсов никто не отпускал шуток по поводу Дарвина, никто не говорил о себе «безмозглая старушка», никто не предлагал несколько видов чая на выбор, в доме Джонсов было не принято, чтобы дети и родители так свободно разговаривали, как будто связь между этими племенами не была замутнена помехами, будто на пути ее не стояла история.

Джойс, высвободившись из объятий Маркуса, села за круглый стол и пригласила садиться всех остальных.

– Вы выглядите так экзотично. Откуда вы, если не секрет?

– Из Уиллздена, – хором ответили Миллат и Айри.

– Это понятно, а изначально откуда?

– Ах, вы об этом, – отозвался Миллат, изображая акцент «я-вас-не-понимайт», как он его называл. – Вы хотите узнать, откуда я изначально.

– Ну да, изначально, – озадаченно повторила Джойс.

– Из Уайтчепела, – сказал Миллат, доставая сигу. – Ехать на 20-м автобусе и выйти возле Королевской Лондонской больницы.

Чалфены, бродившие по кухне: Маркус, Джош, Бенджамин и Джек – громко рассмеялись. Джойс тоже неуверенно похихикала.

– Потише вы, – пригрозил Миллат. – Не смешно ни хрена.

Но Чалфены не успокоились. Шутки Чалфенов были либо глупыми, либо математическими: что сказал ноль восьмерке? – Классный ремень.

– Ты собираешься курить прямо здесь? – вдруг обеспокоенно спросила Джойс, когда смех стих. – Прямо здесь? Мы не любим запах сигарет. Нам нравится только запах немецкого трубочного табака. И курим мы в комнате Маркуса, потому что Оскар не любит дым. Правда ведь, Оскар?

– Нет, – ответил Оскар – самый младший, похожий на ангелочка, ребенок, на данный момент занятый постройкой из «Лего» огромного города. – Мне все равно.

– Он не любит дым, – повторила Джойс театральным шепотом. – Просто терпеть не может.

– Я… пойду… покурю… в саду, – медленно проговорил Миллат таким тоном, каким разговаривают с душевнобольными и иностранцами. – Скоро… вернусь.

Как только Миллат вышел, а Маркус разлил всем чай, Джойс помолодела на глазах, будто годы слетели с нее, как шелуха. Она перегнулась через стол и, словно школьница, защебетала:

– С ума сойти, он такой красивый. Вылитый Омар Шариф тридцать лет назад. Изящный римский нос… Вы с ним… встречаетесь?

– Оставь ты ее в покое, – посоветовал Маркус. – Она все равно тебе не скажет.

– Нет, – ответила Айри, понимая, что этим людям она готова все-все рассказать. – Не встречаемся.

– И, кстати, родители, наверно, ему уже кого-то выбрали? Директор сказал, что он мусульманин. Ему повезло, что он не родился девочкой. Просто невероятно, что они делают с девочками. Маркус, помнишь, что писали в «Тайм»?

Маркус рылся в холодильнике в поисках тарелки со вчерашней картошкой.

– Угу, помню. Просто невероятно.

– Но знаешь, сколько я видела мусульманских детей, все они были совсем другие. Я много хожу по школам, рассказываю о садоводстве, работаю с детьми разного возраста. И мусульманские детки всегда такие молчаливые, запуганные. Но Миллат! Совсем другой. Такой… классный! Но такие мальчики смотрят только на высоких блондинок. На других эти красавцы даже не глядят. Представляю, каково тебе… Я в твоем возрасте тоже любила хулиганов, но, уж поверь мне, потом понимаешь, что в опасности на самом деле нет ничего привлекательного. Тебе будет гораздо лучше с таким, как Джошуа.

– Мам!

– Он всю неделю только о тебе и говорил.

– Ну мама!

Джойс встретила его возмущение легкой улыбкой.

– Может быть, я с вами слишком откровенна. Не знаю… Мы в ваши годы были решительнее, приходилось быть решительнее, если хочешь удачно выйти замуж. Тогда в университете на двести девчонок было две тысячи юношей! Они боролись за девушек… Но если ты и умная и красивая, ты можешь ломаться до тех пор, пока не выберешь то, что хочешь.

– Да уж, крошка, ты выбирала так выбирала. – Сзади подошел Маркус и поцеловал ее в ухо. – И проявила отличный вкус.

Джойс позволяла себя целовать с видом девчонки, которая потакает капризу младшего брата своей лучшей подруги.

– Но твоей матушке показалось, что я неподходящая партия. Что я слишком умная и не захочу заводить детей.

– Но ты ее переубедила. Эти бедра кого угодно убедят!

– Да, но это потом… А сначала она меня недооценивала. Она думала, что из меня не выйдет настоящего Чалфена.

– Она тебя плохо знала.

– Но мы ее приятно удивили.

– Сколько копуляций было совершено, чтобы порадовать эту женщину!

– И в результате четверо внуков!

Во время этого разговора Айри старалась сосредоточиться на том, как Оскар делает из слона кольцо, запихивая хобот в задний проход. Она еще никогда не подбиралась так близко к этой странной и прекрасной вещи – среднему классу, и сейчас она смущалась – но смущение было на самом деле любопытством и восхищением. Странное и чудесное чувство. Ей казалось, что она старая дева, бредущая по нудистскому пляжу, глядя в песок. Ей казалось, что она Колумб, встретившийся с полуголыми араваками и не знающий, куда девать глаза.

– Не обращай на них внимания, – вмешался Джошуа. – Мои родители все никак не научатся вести себя прилично и не кидаться друг на друга.

Но даже это было сказано с гордостью: дети Чалфенов знали, что их родители – уникальные люди – счастливые супруги – таких родителей во всей «Гленард Оук» не больше дюжины. Айри подумала о своих родителях, чьи прикосновения уже давно стали только опосредованными – через пульт от телевизора, через коробку с печеньем, через выключатели – они существовали, как следы, на тех предметах, где случайно побывали руки обоих.

– Здорово, так любить друг друга после стольких лет, – сказала Айри.

Джойс резко развернулась, как будто отпустили пружину:

– Это замечательно! Невероятно! Однажды утром просыпаешься и понимаешь, что моногамия – не ограничение, а свобода! И дети должны расти, видя это. Не знаю, чувствовала ли ты что-нибудь подобное… столько пишут о том, что афрокарибцам трудно построить длительные отношения. Бедненькие! В «Жизни комнатных растений» я писала о доминиканке, которая шесть раз переезжала от одного мужчины к другому и переносила с собой свою азалию. То она ее ставила на подоконник, то в темный угол, то в спальню с окнами на южную сторону… Нельзя так обращаться с цветами!

Это был обычный случай: Джойс часто увлекалась и начинала рассказывать о своих цветах – Маркус и Джошуа шутливо, но с любовью закатили глаза.

Докуривший Миллат ввалился в кухню.

– Будем мы заниматься или нет? Это все очень мило, но я сегодня хочу еще пойти погулять. Рано или поздно.

В то время как Айри замечталась, разглядывая Чалфенов, как антрополог-романтик, Миллат стоял в саду, сворачивал косяк и смотрел в окно кухни. Там, где Айри видела культуру, изящество, блеск и ум, Миллат видел деньги, незаслуженные деньги, деньги, бессмысленно лежащие у этой семьи и ничему не служащие, деньги, которые ждут кого-то, кому они нужнее, например ему.

– Ну-с, – начала Джойс, пытаясь хоть немного их задержать, чтобы оттянуть момент воцарения обычной Чалфенской тишины, – значит, вы будете делать уроки все вместе! Мы очень рады вас видеть: тебя и Айри. Я и директору говорила (ведь правда, Маркус?), что это не должно быть наказание, что вы совершили не самое страшное преступление. По секрету говоря, я в свое время неплохую марихуану выращивала…

– Идем, – сказал Миллат.

Терпение, подумала Джойс. Если хочешь вырастить что-то хорошее, надо запастись терпением. Регулярно поливать. Не выходить из себя, когда ветка не подрезается.

– …и директор рассказал мне, что обстановка у вас дома… и… Я уверена, что вам будет удобнее учить уроки здесь. В этом году очень важно хорошо учиться, ведь вы сдаете выпускные экзамены. А вы дети умненькие, это сразу по глазам видно. Правда, Маркус?

– Джош, твоя мать спрашивает, проявляются ли интеллектуальные способности через вторичные физические характеристики: цвет и форма глаза и т. п. Есть ли разумный ответ на такой вопрос?

Но Джойс не сдавалась. Мыши и люди, гены и бактерии – это область Маркуса. Рассада, свет, рост, уход, забытые сердца вещей – ее область. Как на любом миссионерском судне, их обязанности были разделены. Маркус на носу, высматривает бурю. Джойс в каютах, проверяет, не завелись ли в белье клопы.

– Ваш директор знает, как я не люблю, когда хороший потенциал тратится впустую, поэтому и послал вас к нам.

– А еще потому, что он знает, что любой Чалфен в четыреста раз умнее его! – закричал Джек, совершая картинный прыжок. Он был слишком мал и еще не понял, что нельзя гордиться своей семьей так навязчиво, что надо находить более приемлемую форму выражения своего тщеславия. – Даже Оскар умнее!

– Нет, не умнее, – пробормотал Оскар и пнул гараж из «Лего», который только что построил. – Я самый глупый человек во всем мире.

– У Оскара IQ – 178, – прошептала Джойс. – Меня как мать это даже немного пугает.

– Ух ты! – сказала Айри и, как и все остальные, посмотрела на Оскара, запихивающего в рот пластмассового жирафа. – Здорово!

– Конечно! Но у него были все условия. Ведь самое главное – это как человек растет. Ему просто повезло, что у него всегда под боком был Маркус. Как солнечный луч, непрерывно направленный на растение. Ему просто повезло. Вернее, им всем повезло. Может быть, тебя это удивит, но я всегда хотела выйти замуж за человека умнее меня. – Уперев руки в боки, Джойс ждала, пока Айри не признает, что ее это удивило. – Нет, в самом деле. Вообще-то я ярая феминистка, это и Маркус подтвердит, но…

– Она ярая феминистка, – отозвался Маркус из недр холодильника.

– Не знаю, поймешь ли ты меня… У вас уже совсем другие представления… Но я знала, что умный муж не станет меня угнетать. И я знала, какой отец нужен моим будущим детям. Что ж, все это тебя удивляет? Простите, пожалуйста, что так вас задержали, вообще-то Чалфены не болтливые. Но я подумала – если вы будете приходить каждую неделю, то лучше сразу выдать вам большую порцию Чалфенизма.

Все Чалфены, услышав последние слова Джойс, согласно закивали.

Джойс умолкла и посмотрела на Айри и Миллата таким взглядом, каким она смотрела на свой дельфиниум «Рыцарь Подвязки». У нее хватало опыта и умения, чтобы сразу распознать болезнь. И вот она, налицо. Первый экземпляр (Irieanthus negressium marcusilia) испытывал ноющую боль из-за недостатка отцовского внимания, нераскрытых умственных способностей, низкой самооценки. Но у второго (Millaturea brandolidia joyculatus) была свежая рана – глубокая печаль, мучительная утрата. Чтобы залечить эту рану, недостаточно денег или образования. Здесь нужна любовь. Джойс хотела бы протянуть руку и коснуться своими умелыми Чалфенскими пальцами этой раны, соединить края, наложить шов.

– Извините за вопрос… Ваши отцы… Кем они работают?

(Джойс хотела узнать, кто их отцы, как они причинили вред детям? Когда она увидела первый съеденный цветок, ей захотелось найти дырочку, которую трипс проел, чтобы пробраться внутрь. Неверный ход мысли. Дело не в родителях, не в истории одного поколения, а в истории целого столетия. И дело не в цветке, а в самом кусте).

– Мальчиком на побегушках, – сказал Миллат. – Официантом.

– Бумагой, – начала Айри. – Он ее складывает по-разному… Вернее, он занимается рекламой… то есть не совсем рекламой, он делает рекламные листовки, так что это тоже реклама, только не на идейном уровне, а на уровне… складывания бумаги… – Она сдалась. – Это трудно объяснить.

– Конечно, конечно. Ничего-ничего, понятно. Так я и думала. По своему опыту я знаю, что в семье, где нет положительного мужского примера, все идет наперекосяк. Недавно я даже написала об этом статью в «Женский мир». В ней я рассказала о том, как работала в школе и однажды раздала детям горшки с бальзамином и сказала неделю заботиться о нем так, как мама и папа заботятся о своем ребенке. Каждый мог сам выбрать, кому они будут подражать: матери или отцу. Один ямайский мальчик – Уинстон – решил подражать отцу. На следующей неделе его мать позвонила и спросила: почему я велела ее сыну поливать цветок пепси и ставить его перед телевизором? Это просто ужасно! Мне кажется, дело в том, что большинство родителей не ценят своих детей. Конечно, есть еще национальная специфика… Но все это меня так бесит. Я разрешаю Оскару смотреть только новости, и только полчаса в день. Этого вполне достаточно.

– Да уж, повезло Оскару, – сказал Миллат.

– Так вот, и я рада, что вы будете к нам приходить, потому что… потому что Чалфены… то есть это может показаться странным, но я постаралась убедить вашего директора, что этот проект пойдет вам на пользу… и теперь, когда я вас увидела, я еще больше в этом уверена, потому что Чалфены…

– Знают, как развить в человеке его сильные стороны, – закончил Джошуа. – Они так и со мной сделали.

– Верно. – Джойс была рада, что не надо больше мучительно подыскивать слова, и засияла от гордости. – Верно.

Джошуа встал из-за стола.

– Ладно, мы пошли учиться. Маркус, ты не мог бы потом зайти к нам помочь разобраться с биологией? А то у меня не очень-то получается разделять этот материал о репродукции на удобоваримые куски.

– Хорошо. Правда, я занят моей Будущей Мышью. – Это была семейная шутка, обыгрывавшая название новой работы Маркуса, и младшие Чалфены запели «Будущая мышь!», представляя себе Мышь Будущего – антропоморфного грызуна в красных шортах. – А еще мне надо позаниматься музыкой с Джеком. Мы играем на пианино Скотта Джоплина. Джек – за левую руку, я – за правую. Нам, конечно, далеко до совершенства. – Он взъерошил Джеку волосы. – Но мы стараемся.

Айри попыталась представить, как мистер Икбал играет Скотта Джоплина правой мертвой рукой с ссохшимися пальцами. Или как мистер Джонс пытается разделить какой-то материал на удобоваримые куски. Ее щеки вспыхнули, когда на нее снизошло откровение от Чалфенов. Есть отцы, которые живут в настоящем, а не таскают за собой историю, как кандалы. Есть люди, которые не увязли в болоте прошлого по самую шею.

– Оставайтесь с нами поужинать! – взмолилась Джойс. – Оскар очень хочет, чтобы вы остались. Оскар любит, когда в дом приходят новые люди, он считает, что общаться с ними очень полезно. И он особенно любит, когда приходят черные! Правда ведь, Оскар?

– Неправда, – по секрету сообщил Оскар Айри, плюнув ей в ухо. – Терпеть не могу новых людей, особенно черных.

– Он считает, что общаться с черными очень полезно, – прошептала Джойс.

* * *

Это было время новых людей: черных, желтых, белых. Целое столетие гигантского миграционного эксперимента. Так что в конце века вы видите на одной детской площадке Исаака Лёнга у пруда, Дэнни Рэмана в футбольных воротах, Куан О’Рурк с баскетбольным мячом и Айри Джонс, насвистывающую себе под нос. Детей, у которых имя и фамилия не просто не сочетаются, а противоречат друг другу. В их именах массовая миграция, переполненные корабли и самолеты, холод чужой страны, медицинские осмотры. Только в конце века и, может быть, только в Уиллздене можно встретить лучших подруг Зиту и Шэрон, которых постоянно путают, потому что Зита англичанка (ее матери это имя показалось красивым), а Шэрон – пакистанка (ее мать решила, что с таким именем девочке будет легче жить в чужой стране). И все же, несмотря на то, что мы смешались, несмотря на то, что мы наконец научились спокойно входить в жизни друг друга (как возвращаются в постель своей любимой после ночной прогулки), несмотря на все это, некоторым до сих пор трудно признать, что больше всего похожи на настоящих англичан индийцы, а на индийцев – англичане. Все еще есть белые молодые люди, которым это не по вкусу, которые к ночи выходят на слабо освещенные улицы с ножами, зажатыми в кулаках.

Иммигрант смеется над страхом националиста перед болезнями, перенаселением, смешанными браками – все это мелочи по сравнению с великим страхом иммигранта раствориться, исчезнуть. Даже невозмутимая Алсана иногда просыпается в холодном поту, когда ей снится, что Миллат (генетически BB; B – означает бенгалец) женится на девушке по имени Сара (аа; а – означает арийскую расу), у них рождается ребенок – Майкл (Ва), который, в свою очередь, женится на какой-нибудь Люси (аа), и подарит Алсане неузнаваемых правнуков (Ааааааа!), их бенгальские гены вымываются, фенотип побеждает генотип. Боязнь этого – самое необъяснимое и самое естественное чувство в мире. В ямайском языке оно отразилось даже в грамматике: у них нет личных местоимений, нет разделения на «я», «ты», «они», есть только чистое нерасчленимое «Я». Когда Гортензия Боуден (сама наполовину белая), узнала, за кого Клара вышла замуж, она пришла к ним, встала на пороге и сказала: «Слушай: я и я больше не знаемся», развернулась и ушла. Она сдержала слово. Гортензия вышла замуж за негра, чтобы спасти свои гены от исчезновения, а не для того, чтобы ее дочь народила детишек самых разнообразных цветов.

Так же ясно линия фронта была обозначена в доме Икбалов. Когда Миллат приводил Эмили или Люси, Алсана тихо плакала на кухне, а Самад уходил в сад воевать с кориандром. На следующее утро – мучительное ожидание – Самад и Алсана кусали губы до того момента, когда Эмили или Люси уйдет и начнется словесная война. Клара обычно не ругала Айри, потому что понимала, что не ей ее осуждать, и все же не пыталась скрыть свое огорчение и досаду. Ее сердило все: от комнаты Айри – храма голливудских зеленоглазых богов – до хохота ее белых друзей, которые время от времени совершали набеги на эту комнату. Клара видела, что ее дочь окружает океан розовой кожи, и боялась, что Айри затонет в его волнах.

Отчасти поэтому Айри не рассказала родителям о Чалфенах. Не то чтобы она хотела влиться в семейство Чалфенов… но инстинкт подсказывал ей, что лучше не говорить. Она влюбилась в них с неопределенной страстностью пятнадцатилетней девочки – это была влюбленность без объекта и цели, и все же она полностью поглотила ее. Айри просто хотела стать немного похожей на них. Ей нравилась их английскость. Их Чалфенизм. Их чистота. Ей не приходило в голову, что Чалфены в некоторой степени тоже иммигранты (в третьем поколении немцы и поляки – урожденные Чалфеновские) или что она им так же нужна, как они ей. Для Айри Чалфены были самыми настоящими англичанами. Когда Айри переступала порог их дома, она испытывала недозволенную радость, как еврей, жующий сосиску, или индус, двумя руками вцепившийся в «Биг-мак». Она переходила границу, пробиралась в Англию. Для нее это был какой-то ужасный беззаконный поступок – как надеть чужую форму или влезть в чужую кожу.

Родителям она говорила, что по вторникам у нее баскетбол.

* * *

А в доме Чалфенов разговор тек свободно. Айри казалось, что здесь никто не молится, никто не прячет свои чувства за выпиливанием лобзиком, никто не поглаживает выцветшие фотографии, вздыхая и думая, что было бы, если бы… Разговоры составляли жизнь.

– Привет, Айри! Проходи же скорее. Джошуа на кухне вместе с Джойс. Ты неплохо выглядишь. А разве Миллат не с тобой?

– Попозже подойдет. У него свидание.

– Понятно. Жаль, что на экзаменах не будет вопросов о технике поцелуев, он бы их ответил на ура. Джойс! Айри пришла! Ну как учеба? Это уже сколько? Четыре месяца? И что, помогли тебе занятия с Чалфенами?

– Да, помогли. Никогда бы не подумала, что у меня есть способности к наукам… и все же… Не знаю. Иногда у меня голова болит от всего этого.

– Это потому, что мозги просыпаются после долгой спячки и начинают работать. Я доволен. Я всегда говорил, что в самое короткое время можно превратить жалкого гуманитария в сильного технаря. А, кстати, у меня есть фотографии Будущей Мыши. Напомни потом, покажу. Ты же хотела на них взглянуть? Джойс, великая черная богиня снова с нами!

– Маркус, ну что вы… Привет, Джойс. Привет, Джош, Привет, Джек. Приветик, Оскар, малыш.

– Привет, Айри! Иди сюда, поцелуй меня. Гляди, Оскар, кто к нам пришел! Ой, какое у него лицо! Он удивляется, почему не пришел Миллат. Правда, Оскар?

– Неправда.

– Ну конечно, удивляется… Только посмотрите на его личико! Он жалеет, что нет Миллата. Оскар, скажи Айри, как зовут твою новую обезьянку, которую тебе подарил папа.

– Джордж.

– Нет, разве Джордж? Ты же ее назвал Миллат – горилла! Потому что обезьяны злые и хитрые, а Миллат такой испорченный. Разве не так, Оскар?

– Не знаю. Мне это не интересно.

– Оскар так расстраивается, когда Миллат не приходит.

– Он скоро придет. Пошел на свидание.

– Вечно он на свиданиях! С разными грудастыми девчонками. Мы начинаем ревновать, правда, Оскар? Он проводит с ними больше времени, чем с нами. Но мы не будем отпускать шутки по этому поводу, а то Айри это будет неприятно.

– Нет, Джойс, мне все равно. Я давно привыкла.

– Все любят Миллата, так ведь, Оскар? Как его не любить? И мы с Оскаром тоже его любим.

– Я его терпеть не могу.

– Оскар, не говори глупостей.

– Сколько можно говорить о Миллате!

– Хорошо, Джошуа, не будем. Видишь, как он ревнует. Я пыталась объяснить ему, что о Миллате надо заботиться. Он вырос в сложных условиях, ему нужно уделить больше внимания. Так же, как я уделяю моим пионам больше внимания, чем астрам, которые могут расти где угодно. Знаешь, Джош, ты ведешь себя как эгоист.

– Ладно, ладно, мам. Что у нас с обедом – до занятий или после?

– Я думаю, до, Джойс. Я собираюсь весь вечер работать над моей Будущей Мышью.

– Будущая мышь!

– Тсс, тише, Оскар! Ты перебиваешь папу.

– Мне завтра сдавать статью, поэтому я хотел пообедать пораньше. Если ты не против, Айри. Я же знаю, как ты любишь поесть.

– Нет, я не против.

– Не шути так, дорогой. Она очень переживает из-за своего веса.

– Нет, ничего.

– Что? Переживает? Из-за веса? Да все вокруг любят больших девочек, разве нет? Я, например, люблю.

– Всем привет. Я без стука – там было открыто. Однажды к вам придут и всех вас перережут.

– Миллат! Оскар, посмотри, это Миллат! Оскар, малыш, ты ведь рад видеть Миллата?

Оскар сморщился, изобразил, что его тошнит, и швырнул деревянный топорик Миллату в ногу.

– Оскар так радуется, когда тебя видит. Ты как раз пришел к обеду. Сегодня курица с цветной капустой. Садитесь. Джош, повесь куда-нибудь куртку Миллата. Ну как дела?

Миллат резко сел за стол. Казалось, он только что плакал. Он достал коробку табака и пакетик травы.

– Очень хреново.

– Что хреново? – рассеянно спросил Маркус, отрезавший себе большой кусок сыра «Стильтон». – Не смог залезть девчонке в трусы? Девчонка не захотела залезть тебе в трусы? Девчонка оказалась без трусов? И, кстати, раз уж зашел разговор, какие у нее были трусы?

– Пап! Хватит уже! – застонал Джошуа.

– Если бы ты, Джош, залез наконец кому-нибудь в трусы, – Маркус недвусмысленно посмотрел на Айри, – я бы подшучивал над тобой, а пока…

– Тихо вы, – вмешалась Джойс. – Дайте поговорить с Миллатом!

Четыре месяца назад Джош считал, что ему просто повезло, что у него появился такой друг, как Миллат. Авторитет Джоша в «Гленард Оук» достиг невероятных высот, с тех пор как Миллат стал приходить к ним каждый вторник. А теперь, когда Айри уговорила Миллата время от времени заходить к Чалфенам и просто так, в гости, Джошуа Чалфен, ранее известный как Джош-толсторож, должен был радоваться, потому что оказался на пике популярности. Но он не радовался. Напротив, все это его страшно бесило. Потому что притягательность Милы, его личное обаяние только отравляли жизнь Джошуа. Он видел, что Айри все еще по уши влюблена в Миллата, она вцепилась в него, как зажим для бумаг, и даже его мать сосредоточила все внимание на Миллате. Вся ее любовь к садоводству, детям, мужу уходила к нему одному. Все это его страшно бесило.

– Ты требуешь, чтобы я молчал? Мне уже в своем собственном доме нельзя говорить то, что я думаю?

– Прекрати, Джош. Миллат расстроен… В данный момент я пытаюсь узнать, в чем дело.

– Бедненький Джоши, – медленно и зловеще проворковал Миллат. – Ему не хватает маменькиного внимания. Хочет, чтобы мамочка вытирала ему попку.

– Да пошел ты!

– О-о-о!

– Джойс, Маркус, – воззвал Джошуа к правосудию, – скажите вы ему.

Маркус запихал в рот огромный кусок сыра и пожал плечами:

– Бовюсь, Мыллы не ф мовей юриждикшии.

– Джоши, дай я сначала узнаю, в чем дело, – начала Джойс, – а потом… – К радости Джойс, конец фразы был заглушен стуком двери, захлопнувшейся за ее старшим сыном.

– Сходить за ним? – спросил Бенджамин.

Джойс покачала головой и поцеловала его в щеку.

– Нет, Бенджи. Лучше оставить его в покое.

Она повернулась к Миллату и провела пальцем по высохшему следу от слезы на его лице.

– Ну что у тебя случилось?

Свертывая косяк, Миллат неторопливо приступил к рассказу. Ему нравилось заставлять их ждать. Если заставить Чалфена ждать, из него можно выбить все что угодно.

– Миллат, не кури здесь эту гадость. Каждый раз, когда ты при нас куришь, Оскар расстраивается. Он уже не маленький и понимает, что такое марихуана.

– Кто это, Мари-Хуана? – переспросил Оскар.

– Оскар, ты же сам знаешь, что это. Мы же как раз сегодня об этом говорили, это то, из-за чего Миллат становится таким ужасным, это то, что убивает клетки мозга.

– Отстань от меня на хрен, Джойс.

– Я просто хочу… – Джойс мелодраматично вздохнула и провела рукой по волосам. – Миллат, что случилось? Тебе нужны деньги?

– Да, вообще-то нужны.

– Почему? Что случилось? Миллат. Расскажи все по порядку. Опять проблемы с семьей?

Миллат приделал рыжий картонный фильтр и сунул косяк в зубы.

– Отец выгнал меня из дома.

– Боже мой! – Слезы тут же брызнули из глаз Джойс, она пододвинула стул поближе и взяла Миллата за руку. – Если бы я была твоей матерью, я, конечно, не твоя мать… она совсем не знает, как воспитывать детей… Это так ужасно… позволить своему мужу забрать у тебя одного ребенка и бог весть как обращаться с другим…

– Не смей так говорить о моей матери. Ты ее даже не видела. Я вообще про нее не сказал ни слова.

– Ну она сама не хочет познакомиться со мной. Можно подумать, что я пытаюсь занять ее место.

– Заткнись, на хрен, Джойс.

– Но какой в этом смысл? Так поступать… Это тебя расстраивает… Я, может, чего-то не понимаю, но это очень похоже… Маркус, налей ему чаю. Ему нужно выпить чаю.

– Да отстаньте вы, на хрен! Не хочу я никакого долбаного чая. Вы только и делаете, что пьете этот чертов чай! Вы и ссыте, наверно, чистым чаем.

– Миллат, я просто пытаюсь…

– Не надо пытаться.

Из косяка Милы вывалилось зернышко и упало ему на губу. Он снял его и закинул в рот.

– Но коньяк мне бы не помешал, если есть.

Джойс кивнула Айри, как будто говоря «Ничего не поделаешь», и жестом попросила Айри налить ему немного коньяка. Айри встала на перевернутое вверх дном ведро, чтобы дотянуться до верхней полки, где стоял тридцатилетний «Наполеон».

– Ладно. Давайте успокоимся. Итак. Что же случилось на этот раз?

– Я назвал его мудилой. Потому что он и есть мудила. – Миллат смахнул руку Оскара, который, в поисках новой игрушки, уже подбирался к его спичкам. – Некоторое время мне негде жить.

– Тут даже говорить нечего! Ты можешь пожить у нас.

Айри протиснулась между Джойс и Миллатом и поставила на стол стакан с толстым дном.

– Айри, ты его совсем задавила.

– Я просто…

– Это ясно, но сейчас ему нужно, чтобы было удобно, нужно свободное место.

– Он гнусный лицемер, – сердито вступил Миллат. Он говорил, глядя в пространство, обращаясь к оранжерее за окном в той же степени, что и ко всем остальным, – молится пять раз в день и при этом пьет. У него нет даже друзей-мусульман, а на меня орет из-за того, что я трахнул белую девку. Он сердится из-за Маджида, а срывается на мне. И требует, чтобы я прекратил общаться с людьми из КЕВИНа. А я, черт возьми, гораздо больше мусульманин, чем он. Пошел он!

– Ты не против, что тебя все слушают? – Многозначительным взглядом Джойс обвела комнату. – Может, нам лучше поговорить наедине?

– Знаешь, Джойс, – сказал Миллат и одним глотком осушил стакан. – Срать я хотел, слушает кто или нет.

Джойс посчитала, что это он так выразил свое желание поговорить наедине, и выпроводила всех из кухни.

Айри была рада уйти. За те четыре месяца, что они с Милой ходят к Чалфенам, продираются сквозь трудности биологии и математики, едят полезную вареную пищу, случилась странная вещь. Чем больше Айри старалась – в учебе, в попытках вести вежливый разговор или в старательном подражании Чалфенам, – тем меньше она интересовала Джойс. И наоборот: Миллат все больше наглел: он неожиданно являлся в воскресенье вечером, обкуренный и с девицами, он курил траву в доме, он тайком выпил их «Дом Периньон» 1964 года, он мочился в саду прямо на розы, он устроил собрание КЕВИНа у них в гостиной, он звонил в Бангладеш – наговорил на триста фунтов, он обзывал Маркуса гомиком, грозился кастрировать Джошуа, звал Оскара маленьким испорченным гаденышем, говорил Джойс, что она маньячка, – и Джойс любила его все больше и больше. За четыре месяца он уже должен был Чалфенам триста фунтов, новое пуховое одеяло и колесо от велосипеда.

– Пойдемте наверх, – предложил Маркус, прикрыв за собой кухонную дверь. Он наклонялся то вправо, то влево, когда младшие дети проскакивали рядом с ним. – Ты хотела посмотреть фотографии? Они готовы.

Айри благодарно ему улыбнулась. Теперь о ней заботился Маркус. Он помогал ей эти четыре месяца, когда она училась мыслить не размыто, а четко и определенно, по-чалфенски. Сначала она считала, что это большая милость со стороны великого ученого, но потом ей пришло в голову, что это доставляет ему удовольствие. Такое же, какое испытывает человек, следящий за тем, как слепой учится распознавать форму вещей или как лабораторная мышка находит выход из лабиринта. В любом случае из благодарности Айри стала интересоваться Будущей Мышью: а потом стратегический интерес превратился в подлинный. Визиты в кабинет Маркуса под самой крышей – уже давно ее любимое место в доме – стали все более частыми.

– Ладно, хватит тут стоять и глупо улыбаться. Идем.

Таких комнат, как кабинет Маркуса, Айри еще не видела. У него не было никакой другой функции, его единственное назначение – быть комнатой Маркуса. Здесь не было ни игрушек, ни всякого хлама, ни поломанных вещей, ни ненужных гладильных досок; здесь никто не спал, не ел и не занимался сексом. Он был не похож на чердак в доме Клары – собрание всякого барахла – все старательно убрано в коробки и надписано, на случай, если она вдруг решит покинуть Англию и улететь в другие края. Он был не похож на кладовки иммигрантов, заваленные всяким старьем, которым они когда-то пользовались, – и неважно, насколько оно было испорченным и поломанным, оно доказывало, что теперь у них что-то есть, тогда как раньше не было ничего. Комната Маркуса была посвящена только Маркусу и его работе. Кабинет. Как у Остин, или в сериале «Вверх-вниз по лестницам», или в книгах про Шерлока Холмса. Впервые своими глазами Айри видела настоящий кабинет.

Маленькая комната неправильной формы, с наклонным деревянным полом, из-за чего в одних местах можно стоять, а в других – нет, через окно в крыше свет падает квадратами, в солнечных лучах танцует пыль. Четыре картотечных шкафа стоят, как звери, выплевывающие бумагу из раскрытых пастей, – листы лежат кучами на полу и на полках, образовывают круги вокруг стульев. Густой сладковатый дым от немецкого табака ходит под потолком, окрашивая в желтый цвет страницы книг на верхних полках, а на журнальном столике приготовлен изысканный набор курильщика: новые мундштуки, трубки всех форм: от обычных изогнутых до самых причудливых – табакерки, разнообразные ершики, – все это лежит, как медицинские инструменты, в кожаном футляре с подкладкой из пурпурного бархата. Фотографии семьи Чалфенов висят тут и там на стенах, выстроились на камине, среди них есть и симпатичные снимки Джойс с еще не до конца развившейся грудью, сделанные во времена ее хипповой молодости – курносый нос и длинные волосы. А также несколько крупных изображений: фамильное древо семьи Чалфенов, портрет Менделя, явно довольного собой, и большой портрет Эйнштейна – канонический вариант: прическа Сумасшедшего Профессора, удивленный взгляд, большая трубка – а снизу цитата: «Господь не играет в кости». И, наконец, массивное дубовое кресло Маркуса, а над ним фотография, на которой Крик и Уотсон, усталые, но довольные, сняты перед своей моделью дезоксирибонуклеиновой кислоты – винтовая лестница, составленная из металлических скоб, ведущая от пола их кембриджской лаборатории куда-то вверх за кадр.

– А где Уилкинс? – спросил Маркус, склоняясь под низким потолком и постукивая карандашом по фотографии. – В 1962-м Уилкинс получил Нобелевскую премию по медицине вместе с Криком и Уотсоном. Но ни на одной фотографии Уилкинса нет. Всюду только Крик и Уотсон. История любит одиноких гениев и парные творения. Но в нее не попадают троицы.

Маркус помолчал.

– Если только это не комики или джаз-музыканты.

– Значит, вы одинокий гений, – весело заметила Айри, садясь на табурет.

– У меня был замечательный ментор. – Он указал на большую черно-белую фотографию на противоположной стене. – А менторы – это совсем другое дело.

Там был старик, снятый крупным планом, черты его лица грубо подретушированы, в итоге – эффект топографической карты.

– Великий старый француз – джентльмен и ученый. Он научил меня почти всему, что я знаю. Ему за семьдесят, а ум ясный, как стеклышко. Но, знаешь, главное – не доверять менторам безоговорочно. В этом вся штука. Так… и куда же задевалась эта дурацкая фотография?

Пока Маркус копался в картотеке, Айри рассматривала фамильное древо Чалфенов, уходящее корнями в XVII век и простирающее свои ветви в современность. Сразу становилась ясной разница между Чалфенами и Джонсами – Боуденами. Во-первых, у всех Чалфенов было нормальное количество детей. Во-вторых, было известно, от кого эти дети. Мужчины жили дольше, чем женщины. Браки моногамные и длительные. У всех представителей рода даты рождения и смерти точно известны. Чалфены знали, какими они были в 1675 году. Арчи Джонс мог проследить свою родословную не дальше своего отца, который явился на эту землю в задней комнате постоялого двора в Бромли где-то около 1895-го или 1896-го, а может быть, 1897-го – смотря от какой из девяти бывших официанток он родился. Клара Боуден кое-что знала о своей бабушке и отчасти верила легенде, гласившей, что у ее прославленного и плодовитого дядюшки П. было тридцать четыре ребенка, но наверняка она могла сказать только одно: ее мать родилась 14 января 1907 года в 14:45 в католической церкви в эпицентре Кингстонского землетрясения. Остальное – слухи, сказки, мифы:

– Ваши корни уходят в такие далекие времена, – сказала Айри, когда Маркус подошел, чтобы узнать, чем она заинтересовалась. – Так удивительно! Не представляю, каково это – чувствовать, что у твоего рода такая длинная история.

– Данное утверждение не имеет смысла. Корни каждого человека уходят в далекие времена, и у каждого рода длинная история. Просто Чалфены всегда все записывали, – задумчиво сказал Маркус, набивая трубку. – Это один из способов остаться в памяти потомков.

– Сведения об истории нашей семьи существуют скорее в устной традиции. – Она пожала плечами. – О корнях лучше спросить у Милы. Он потомок…

– Великого революционера. Уже слышал. Я бы на твоем месте в это не верил. Мне кажется, в его семье на треть правды приходится две трети вымысла. В твоем роду тоже были исторические личности? – спросил Маркус и тут же принялся рыться во второй картотеке, поскольку ответ его вовсе не интересовал.

– Нет… никаких исторических личностей не было. Но моя бабушка родилась в январе 1907-го во время кингстонского…

– Вот они!

Маркус вынырнул из металлического ящика, радостно размахивая тонкой пластиковой папкой с несколькими листочками внутри.

– Фотографии. Как раз для тебя. Если борцы за права животных увидят их, они меня расстреляют на месте. А теперь по порядку. Тихо, не хватай ты так.

Маркус передал Айри первую фотографию. Там была мышка, лежащая на спине. Ее живот покрывали какие-то маленькие грибовидные отростки – коричневые и мягкие. Рот был неестественно широко раскрыт в крике боли. Но не настоящей боли, подумала Айри, скорее театральной. Похоже, что мышь разыгрывает спектакль. Мышь-мим, мышь-актер. В этом было что-то смешное.

– Видишь ли, зародышевые клетки – это, конечно, замечательно: на них можно выявить генетические причины рака, – но что действительно важно исследовать – это как опухоль развивается в живой ткани. В культуре она может развиваться совсем по-другому. Так что берем и вводим химический канцероген в выбранный орган, но…

Айри слушала не очень внимательно – она рассматривала фотографии, которые передавал ей Маркус. На следующей – та же самая мышь, как показалось Айри, только теперь повернутая к объективу спиной, где опухоли были крупнее. Одна, на шее, была размером с ухо мышки. Но она казалась абсолютно довольной. Можно было подумать, что она специально отрастила еще одни орган слуха, чтобы лучше слышать, что про нее говорит Маркус. Айри понимала, что глупо так думать про лабораторную мышь. И все же мышиная мордочка светилась мышиной хитростью. В мышиных глазках сверкал мышиный сарказм. Мышиный рот растянулся в мышиной ухмылке. Смертельная болезнь? (говорила мышка Айри). Какая еще смертельная болезнь?

– …медленно и недостаточно точно. Но если воссоздать настоящий геном так, чтобы определенные метастазы появились в определенных тканях в определенный момент развития организма, тогда уже не придется зависеть от случайности. А действие мутагена становится подконтрольным. Теперь мы имеем дело уже с генетической программой, заложенной в организме, с силой, которая отвечает за онкогенез внутри клетки. Вот эта мышь – молодой самец…

Теперь два больших розовых пальца поднимали Будущую Мышь © за передние лапки, заставляя ее выпрямиться и поднять мордочку, отчего она становилась похожей на мышку из мультика. Она показывала язык тому, кто ее фотографировал, а теперь Айри. С ее подбородка опухоли свисали, как большие грязные капли.

– …у него в некоторых клетках кожи развиваются онкогены, так что образуются многочисленные злокачественные опухоли. Но что любопытно – у самок папилломы не развиваются, что значит…

Один глаз закрыт, другой – открыт. Подмигивает. Мышь хитро подмигивает.

– …а почему? Потому что самцы дерутся за самку и ранят друг друга. Выходит, это не биологическая неизбежность, а социальная. Но генетический результат тот же самый. Понятно? И только при применении трансгенеза, при экспериментальном введении онкогенов в геном, становится понятной эта разница. И мышь на фотографиях – это уникальная мышь. Я ввел онкогены, и опухоли стали появляться тогда, когда я предполагал. Пятнадцать недель на развитие. И в результате новый генетический код. Новая порода. Главное доказательство моего открытия, за которое можно получить приличные деньги. Роялтиз распределяется так: 80 % Богу и 20 % мне. Или наоборот. Зависит от способностей моего адвоката. А дураки в Гарварде все еще не верят, что это возможно. Хотя меня лично не интересуют деньги. Меня интересует наука.

– Здо-орово, – протянула Айри, неохотно отдавая фотографии. – Все это так сложно. Я кое-что вроде бы поняла, но остальное нет. И в итоге могу сказать только: это потрясающе!

– Да, – с притворной скромностью сказал Маркус. – Помогает убивать время.

– Уничтожить случайность…

– Если ты исключаешь случайность, ты правишь миром, – просто заметил Маркус. – Зачем ограничиваться только онкогенами? Можно запрограммировать все развитие организма: его способность размножаться, его вкусы в еде, его надежды на будущее, – механический голос, руки вытянуты вперед, глаза как у зомби. – Я БУ-ДУ ПРА-ВИТЬ МИ-РОМ.

– Представляю себе заголовки в газетах, – сказала Айри.

– Но если серьезно, – продолжил Маркус, убирая фотографии в папку и подходя к картотеке, чтобы положить их на место, – изучение отдельных линий трасгенных животных проливает свет на категорию случайности вообще. Ты меня слушаешь? Одна мышь ради 5,3 миллиарда людей. Смерть одной мышки – не конец света.

– Конечно, нет.

– Черт! Опять не лезет!

Маркус трижды попытался задвинуть нижний ящик, но потерял терпение и пнул его ногой.

– Дурацкий шкаф!

Айри заглянула в выдвинутый ящик.

– Надо поставить больше разделителей, – решительно сказала она. – И вообще у вас половина бумаг формата А3, А2 и вообще нестандартные. Чем заталкивать их ногами, лучше бы придумали, как их складывать.

Маркус откинул голову и засмеялся:

– Складывать?! Неудивительно: вся в отца!

Он сел на корточки перед картотекой и еще пару раз попытался задвинуть ящик.

– Нет, честно. Не представляю, как можно работать в таких условиях. Мой школьный хлам аккуратнее сложен, а я не собираюсь править миром.

Маркус, все еще сидевший на корточках, взглянул на нее снизу вверх. Отсюда она казалась грядой гор: Анды в более мягкой и гладкой версии.

– Отлично: я плачý тебе пятнадцать фунтов в неделю, если ты по два раза приходишь и разбираешь этот завал. Ты многому научишься и сделаешь полезное дело. Ну как?

Как? Джойс уже платит Маркусу тридцать пять фунтов в неделю, за которые он выполняет разнообразные услуги: присматривает за Оскаром, моет машину, полет грядки, моет окна и отправляет всю цветную бумагу на вторичную переработку. Конечно, на самом деле Джойс платила за его присутствие. За то, чтобы чувствовать его жизненную энергию. За ее надежды.

Айри знала, на какую сделку идет: в отличие от Милы, она не была ни в похмелье, ни в бреду, ни в отчаянии. Более того, она сама этого хотела, она хотела слиться с Чалфенами, стать одной из них, отделиться от хаотичной, полной случайностей жизни своей семьи и как бы при помощи трансгенеза перелиться в жизнь Чалфенов. Уникальное животное. Новая порода.

Маркус нахмурился:

– Чего задумалась? Я хочу услышать ответ в этом тысячелетии. Ну что, согласна или нет?

Айри улыбнулась и закивала:

– Конечно, согласна. Когда начинать?

* * *

Алсана и Клара были недовольны. Но им потребовалось время, чтобы обдумать происходящее и объединить усилия. Три раза в неделю Клара ходила на вечерние курсы (Британский империализм с 1765-го до наших дней, средневековая валлийская литература, черный феминизм), Алсана все светлое время суток проводила за машинкой, а вокруг нее бушевала семейная война. Они теперь довольно редко болтали по телефону, а виделись еще реже. Но независимо друг от друга обе невзлюбили Чалфенов, о которых слышали все больше и больше. За несколько месяцев тайной слежки Алсана выяснила, что именно к Чалфенам направляется Миллат, когда уходит из дома. А Клара, давно переставшая верить в баскетбольную секцию, как-то вечером заставила Айри сказать правду. И вот уже несколько месяцев она только и слышала: Чалфены то, Чалфены это, Джойс сказала то-то, Маркус ужасно умный. Но Клара не собиралась поднимать шум. Она хотела как лучше для Айри. Она была уверена, что родительская любовь на девять десятых состоит из жертвенности. Она даже думала встретиться с Чалфенами, но либо Клара страдала паранойей, либо Айри действительно не хотела, чтобы они познакомились. Обращаться за поддержкой к Арчибальду было бессмысленно. Он редко видел Айри: только когда заходил домой, чтобы поесть, помыться и переодеться, – и не находил ничего странного в том, что Айри постоянно говорит о чалфенских детках (Дорогая, судя по всему, они хорошие люди), или в том, что делает Джойс (Правда ведь, дорогая, это очень мило?), или в том, что говорит Маркус (Прямо как настоящий Эйнштейн. Повезло тебе. Мне пора бежать. Сэмми ждет меня в восемь у О’Коннела). Арчи был толстокожий, как крокодил. Отцовство казалось ему таким непреложным генетическим фактом (это была самая ясная и понятная вещь в жизни Арчи), что ему и в голову не приходило, что кто-то может покушаться на его роль. Так что Кларе оставалось только в одиночестве кусать губы, думать, что она теряет свою дочь, и сглатывать кровь.

Но Алсана наконец приняла решение: это война, и ей нужен союзник. В конце января 1991-го, когда Рождество и Рамадан остались позади, она позвонила Кларе:

– Знаешь о Чябликах?

– Чалфенах? По-моему, их фамилия Чалфены. Да, знаю. Это родители одного из друзей Айри, – осторожно начала Клара. Она хотела сначала узнать, что о них думает Алсана. – Джошуа Чалфена. Судя по всему, они хорошие люди.

Алсана с негодованием фыркнула.

– Я их буду звать Чябликами, потому что они как зяблики – гадкие английские птички, склевывающие все лучшие семена! Эти птички делают с моим лавром то же, что эти люди с моим сыном. Но они еще хуже. Они – птицы с зубами, с острыми клыками – они не просто воруют, они раздирают добычу! Что ты о них знаешь?

– Да… собственно, ничего. Они помогают Айри и Миллату по биологии и математике. Алси, я уверена, в этом нет ничего страшного. Айри стала гораздо лучше учиться. Правда, ее почти всегда нет дома, но я пока не знаю, что с этим делать.

Клара услышала, как Алсана сердито хлопнула по перилам.

– Ты их видела? Я лично их не видела, но они считают себя вправе давать моему сыну деньги, позволять ему жить в их доме, как будто у него нет своего дома и своих родителей, которые могут дать ему денег, да еще и поливают меня грязью, наверняка. Одному Богу известно, что он им говорит про меня! Кто они такие? Я их не знаю! Миллат проводит с ними все свободное время, и я что-то не вижу, чтобы он стал лучше учиться. По-прежнему курит траву и спит с девками. Я пыталась поговорить с Самадом, но он в своем мире. Он даже слушать не хочет. Только кричит на Миллата, а со мной поговорить не желает. Мы из кожи вон лезем, чтобы заработать денег и вернуть Маджида, оплатить ему обучение в хорошем колледже. Я делаю все, чтобы семья не распалась, а эти Чяблики пытаются разодрать ее своими клыками!

Клара закусила губу и молча кивнула.

– Эй, ты слушаешь?

– Да, – ответила Клара. – Да. Видишь ли, Айри их так боготворит. Я сначала расстраивалась, а потом решила, что все это глупости. И Арчи говорит, что все это глупости.

– Да такому балбесу, как Арчи, если сказать, что на Луне нет притяжения, он ответит, что все это глупости. Мы пятнадцать лет обходились без его мнения, обойдемся и на этот раз. Клара, – сказала Алсана, и ее дыхание тяжело врывалось в трубку, голос у нее был усталый, – мы всегда помогали друг другу… И сейчас ты мне нужна.

– Но… я не знаю…

– Чего тут не знать. Я купила билеты в кино на старый французский фильм, как раз как ты любишь. Сегодня в два тридцать. Встречаемся у «Трисайкл Театр». Позорная Племянница тоже будет. Потом выпьем чаю. И поговорим.

Фильм назывался «На последнем дыхании»: 16 мм, черно-белый. Старые «Форды», бульвары. Случайные встречи и носовые платки. Поцелуи и сигареты. Кларе он понравился (Красавец Бельмондо! Красавец Себерг! Красивый Париж!), Нине показался слишком французским, а Алсана никак не могла понять, о чем все это.

– Парень и девушка носятся по Франции, болтают глупости, убивают полицейских, крадут машины, и все это время она бегает без лифчика. Если это и есть европейское кино, то уж лучше я буду круглые сутки смотреть голливудские фильмы. А теперь, дамы, поговорим о делах.

Нина принесла чай и с грохотом поставила чашки на стол.

– Ну и зачем вы организуете заговор против этих Чябликов? Прямо как у Хичкока.

Алсана вкратце объяснила, в чем дело.

Нина достала из сумки «Консулат», закурила, выдохнула ментоловый дым и сказала:

– Тетенька, судя по всему, это хорошая семья среднего класса. Они помогают Миллату делать уроки. И ради этого вы меня оторвали от работы? Мы же не в Джонстауне!

– Нет, – осторожно начала Клара, – конечно, нет. Твоя тетенька хочет сказать только, что Миллат и Айри проводят там очень много времени, так что нам интересно узнать, какие они. Это вполне естественно.

– Нет, я не только это хочу сказать, – возразила Алсана. – Я хочу сказать, что эти люди отбирают у меня сына! Зубастые птицы! Они его англизируют! Они нарочно разлучают Миллата с его родной культурой, с его семьей, с его религией…

– С каких это пор ты так печешься о религии?!

– Ты, ты ничего не понимаешь, Позорная Племянница, ты не знаешь, как я трясусь за своего сына, ты не знаешь…

– Если я ничего не знаю, ничего не понимаю, то какого черты ты меня сюда притащила? У меня куча дел. – Нина взяла сумочку и встала. – Извини, Клара. Не знаю, почему вечно получается одно и то же. Увидимся…

– Сядь, – прошипела Алсана и схватила ее за руку. – Садись. Ладно, я все поняла, садись, мисс Умная Лесбиянка. Ты нам нужна. Садись, прости меня. Хорошо? Вот, так-то лучше.

– Ладно, – согласилась Нина, яростно туша окурок о салфетку. – Но тогда я буду говорить то, что думаю, а ты помолчишь и послушаешь. Хорошо? Вот так. Вы сами только что сказали, что Айри стала приносить отличные оценки, и если Миллат не стал учиться лучше, так это и не удивительно – он не старается. По крайней мере, кто-то пытается ему помочь. А раз он проводит у них слишком много времени, значит, сам этого хочет. Никто его не заставляет. У вас дома сейчас тоже не рай. Он бежит от себя и старается оказаться как можно дальше от Икбалов.

– Ага, дальше! Да они живут в двух кварталах! – победоносно закричала Алсана.

– Я имела в виду в метафорическом смысле. Согласись, иногда довольно трудно быть Икбалом. Для него эта семья – единственное убежище. Может, они на него хорошо влияют или еще что…

– Во-во, еще что, – зловеще повторила Алсана.

– Алси, чего ты боишься? Вспомни: ты сама постоянно говоришь: Миллат – новое поколение, так и разреши ему поступать так, как он хочет. Посмотри на меня. Может, я для тебя и Позорная Племянница, но я хорошо зарабатываю на своей обуви. – Алсана с сомнением посмотрела на черные сапоги до колен. Нина сама придумала модель, сама их сделала и сама же теперь носит. – И у меня отличная жизнь. У меня есть принципы, и я ими не поступаюсь. Я просто хочу сказать, что он уже воюет с Самадом. Не хватало еще тебе с ним поссориться.

Алсана что-то пробурчала своему черничному чаю.

– И если уж, Алсана, тебе обязательно надо из-за чего-то волноваться, так волнуйся лучше из-за КЕВИНа. Люди из КЕВИНа просто сумасшедшие. Их много. И все те, кого даже не заподозришь. Мо – мясник, ты его знаешь, – Хусейн Ишмаэл – родственник Ардашира. Он, значит. И еще Шива из ресторана – его тоже обратили!

– Ему только на пользу, – ядовито заметила Алсана.

– Но, Алси, КЕВИН не имеет никакого отношения к настоящему исламу. Это политическая группа. Там есть даже серьезные политики. Один гад из КЕВИНа заявил нам с Максин, что мы будем гореть в аду. Что мы низшая форма жизни, хуже червяков. Я схватила его за яйца и крутанула на 360 градусов. Вот из-за кого надо беспокоиться.

Алсана покачала головой и отмахнулась от Нины.

– Как ты не поймешь: меня беспокоит то, что у меня забирают сына. Одного я уже потеряла. Шесть лет я не видела Маджида. Шесть лет. А теперь еще эти Чяблики, которые проводят с Миллатом больше времени, чем я. Это ты можешь понять?

Нина вздохнула и принялась крутить пуговицу на своей блузке, а потом заметила, что слезы навернулись на глаза ее тетеньки, и молча кивнула.

– Обычно Миллат и Айри приходят туда к ужину, – тихо сказала Клара. – И мы с Алсаной, твоей тетенькой, подумали… не могла бы ты как-нибудь пойти с ними… ты молодо выглядишь… ты могла бы сходить, а потом…

– Доложить вам обстановку, – закончила Нина, закатив глаза. – Проникнуть в стан врага. Бедное семейство еще не знает, с кем имеет дело. За ними установлено тайное наблюдением. Боже мой, прямо какие-то «Тридцать девять ступенек».

– Позорная Племянница, да или нет?

– Да, Алсана. Да, если так надо, – проворчала Нина.

– Спасибо, – холодно сказала Алсана, допивая чай.

* * *

Не то чтобы Джойс была гомофобом. Ей нравились геи. И она нравилась им. Она даже как-то вступила в университетский гей-фэн-клуб. Эти мужчины считали ее кем-то вроде Барбары Стрейзанд, Бетти Дейвис и Джоан Баез в одном лице. Раз в неделю они собирались, чтобы приготовить ей ужин и повосхищаться ее умением одеваться. Так что Джойс не могла быть гомофобом. Но лесбиянки… Что-то в лесбиянках смущало Джойс. Не то чтобы она их не любила. Просто она не понимала их. Джойс могла понять, почему мужчинам нравятся мужчины. Она сама посвятила свою жизнь мужчинам, так что знала, каково это – их любить. Но в мировосприятие Джойс сама мысль о том, что женщина может любить женщину, настолько не вписывалась, что она не могла представить, как такое возможно. Не могла понять саму суть. Никак. Хотя честно пыталась. В семидесятых она старательно прочитала «Колодец одиночества» и «Наши тела» (где была глава на эту тему), позже она прочитала и посмотрела «Не только апельсины», но это не помогло. Она не считала это неправильным. Просто не понимала, в чем смысл. Поэтому, когда Нина пришла к ним, держа за руку Максин, Джойс впала в ступор – сидела и смотрела на них через стол с закусками (бобы на ржаных хлебцах). Она не могла вымолвить ни слова первые двадцать минут, так что все семейство вынуждено было вести Чалфенский разговор без ее оживляющего участия. Она сидела, как под гипнозом или в густом облаке, и сквозь туман до нее долетали обрывки разговора, который шел без нее.

– Ну-с, для начала самый важный чалфенский вопрос: чем вы занимаетесь?

– Я делаю обувь.

– А, хм. Понятно. Боюсь, что это не станет темой для интересной беседы. А вы, красавица?

– Я красавица-бездельница. Я ношу обувь, которую она делает.

– Нигде не учишься?

– Нет, я такими глупостями не занимаюсь. Это плохо?

Нина также восприняла этот вопрос в штыки:

– Я заранее говорю, что тоже нигде не училась.

– Да я не хотел вас смутить…

– А мы и не смутились.

– В смысле, в этом нет ничего удивительного… Я знаю, что вы не самая академическая семья на свете.

Джойс понимала, что все идет не так, но у нее не было сил вступить в разговор и загладить плохое впечатление. У нее в горле застряли миллионы опасных фраз, и она боялась, что если раскроет рот хоть чуть-чуть, они тут же выпрыгнут. Маркус, никогда не замечавший, когда собеседник обижается, продолжал весело болтать:

– Вы такое искушение для мужчин.

– Да?

– Угу, лесбиянки всегда искушение. И, наверное, некоторым джентльменам могло бы повезти. Хотя, как я понял, вы цените красоту больше мозгов, а значит, у меня нет шансов.

– Вы, как видно, очень уверены в своем уме, мистер Чалфен.

– Конечно, уверен. Я ужасно умный.

Джойс смотрела на них и думала: Кто из них главный? Кто кого учит? Кто кого исправляет? Кто пыльца, а кто пестик?

– Что ж, приятно, что за нашим столом появился еще один представитель рода Икбалов. Правда ведь, Джош?

– Я Беджум, а не Икбал, – поправила Нина.

– Я все думаю, – продолжал Маркус, как будто не заметив ее поправки, – что если соединить мужчину Чалфена и женщину Икбал, получится гремучая смесь. Как Фред и Джинджер[87]. Вы нам секс, мы вам рациональность или еще что. Вы бы придали Чалфену жизненных сил, вы такие страстные, как все Икбалы. Индийская страсть. Интересно, кстати, что в вашей семье старшее поколение все какое-то сумасшедшее, а вот у молодежи голова на плечах.

– Знаете что: никто не назовет моих родственников сумасшедшими, ясно? Даже если это правда. Это я буду так их обзывать, а вы нет.

– Ну-у… надо учиться говорить правильно. Ты можешь сказать: «Никто не назовет моих родственников сумасшедшими», но это утверждение неверно. Назовут, и еще как назовут. Надо сказать: «Я не хочу, чтобы…» и т. д. Разница небольшая, но мы станем лучше понимать друг друга, если будем правильно употреблять слова.

И тут, как раз, когда Маркус нагнулся к духовке, чтобы достать главное блюдо (тушеная курица с овощами), у Джойс вдруг открылся рот, и вот что, по необъяснимой причине, оттуда выскочило:

– Вам, наверное, не нужны подушки – вы спите на грудях друг у друга?

Вилка Нины, направлявшаяся ко рту, застыла у кончика ее носа. Миллат подавился огурцом. Айри попыталась вернуть на место отпавшую нижнюю челюсть. Максин захихикала.

Но Джойс не собиралась краснеть. Джойс была из рода упрямых женщин, которые шли вперед по африканским болотам, даже когда проводники-туземцы бросили груз и повернули назад, даже когда белые мужчины оперлись на ружья и бессильно качали головами. Она была из тех женщин, которые, вооружившись только Библией, дробовиком и тюлевой занавеской, выходили защитить свои дома и дать отпор приближающейся армии негров. Джойс не видела смысла в отступлении. Она не сдастся.

– Я хотела сказать, что в индийской поэзии все время пользуются грудью вместо подушки, мягкой, как подушка, грудью. Я просто… просто… хотела узнать: белая спит на черной или, что кажется более вероятным, черная на белой? Реализовывая метафору, можно подумать… то есть я хотела узнать… как именно…

Наступила долгая, глубокая и угрожающая тишина. Нина сердито тряхнула головой и с грохотом уронила вилку на тарелку. Максин барабанила пальцами по столу, выстукивая арию из оперы «Вильгельм Телль». Джош был готов разрыдаться.

Наконец Маркус закинул голову, хлопнул в ладоши и громко, по-чалфенски заржал.

– Я весь вечер хотел об этом спросить. Молодец, Матушка Чалфен!

* * *

Так впервые в жизни Нина вынуждена была признать, что ее тетенька абсолютно права.

– Хотела полный отчет, получай: ненормальные, психбольные, шизики безмозглые, придурки, идиоты. Все, все они сумасшедшие.

Алсана кивала с раскрытым ртом. Она попросила Нину в третий раз рассказать, как во время десерта Джойс, подавая бисквит со сливками, спросила, удобно ли мусульманкам готовить в этих длинных черных одеждах, неужели ткань не попадает в тесто? И не опасно ли зажигать газ, ведь паранджа может загореться?

– Дебилы, – заключила Нина.

Но, как всегда и бывает, теперь, когда ответ был получен, никто не знал, что делать дальше. Айри и Миллату было по шестнадцать, и они без устали напоминали родителям, что они вправе сами решать, как проводить время. Клара и Алсана ничего не могли поделать: разве что запереть двери на замки и заколотить окна. А тем временем положение ухудшилось. Айри все больше времени проводила у Чалфенов, проникаясь Чалфенизмом. Клара заметила, как она морщится от рассуждений отца и хмурится, когда видит Клару, устроившуюся в постели с бульварной газетенкой в руках. Миллат не бывал дома целыми неделями и возвращался с чужими деньгами и дикой манерой говорить; в его речи смешивались мягкие интонации Чалфенов с уличным жаргоном КЕВИНа. Без всякой причины Самад выходил из себя. Вернее, причина была. Миллат стал непонятно чем: не мусульманин и не христианин, не англичанин и не бенгалец – он был чем-то средним, он стал воплощением своего второго имени – Зульфикар – «перекрещенные мечи».

– Сколько раз, – вопрошал Самад, пока его сын покупал автобиографию Малькольма Икс, – сколько раз нужно сказать «спасибо» за одно простое действие? «Спасибо», когда ты протягиваешь ей книгу. «Спасибо», когда она ее берет. «Спасибо», когда она называет цену. «Спасибо», когда ты выписываешь чек. «Спасибо», когда она его принимает. Считается, что это вежливость, а на самом деле это высокомерие. Только Аллах достоин такой благодарности!

И снова Алсана разрывается между ними двумя, мучительно пытаясь их как-то помирить.

– Если бы здесь был Маджид, он бы вас помирил. Юридический ум сразу бы все расставил по местам.

Но Маджида здесь не было. Маджида не было, и не было денег, чтобы его вернуть.

А потом пришло лето и время экзаменов. Айри оказалась второй после Джоша-толсторожа, а Миллат сдал гораздо лучше, чем все, включая его самого, ожидали. И все это явно благодаря Чалфенам. Кларе стало немного стыдно. Алсана же сказала:

– Ум Икбалов. В конце концов, он всегда побеждает, – и было решено отпраздновать сдачу экзаменов, собрав Икбалов и Джонсов на пикник на газоне у Самада.

Нина, Максин, Ардашир, Шива, Джошуа, тети, кузины, друзья Айри, просто друзья Миллата и друзья Миллата из КЕВИНа, директор школы – все веселились (кроме людей из КЕВИНа, образовавших круг в стороне от остальных), держали в руках бумажные стаканчики с дешевым испанским вином.

Все шло хорошо, пока Самад не заметил двойное кольцо: круг первый – сложенные на груди руки, круг второй – зеленые галстуки.

– А этим чего тут надо? Кто пустил сюда неверных?

– Ну вот, напился, – ядовито сказала Алсана, глядя на три банки из-под «Гиннесса», которые уже опорожнил Самад, и на стекающий по его подбородку жир от хот-дога. – Кто это собирается первый бросить камень?

Самад глянул на нее, взял Арчи и, пошатываясь, отправился полюбоваться на сарай, который они вместе починили. Клара воспользовалась возможностью оттащить Алсану в сторону и задать мучивший ее вопрос.

Алсана топнула ногой, наступив при этом на свой собственный кориандр.

– Нет! Не за что мне ее благодарить. Он хорошо сдал экзамены благодаря своим мозгам. Мозгам Икбалов. Ни разу, ни разу эти зубастые Чяблики мне даже не позвонили! Не снизошли до этого! Только через мой труп, юная леди.

– Я… я подумала, что надо бы пойти поблагодарить ее за время, которое она уделила нашим детям… Я подумала, может, мы зря о ней так…

– Иди, леди Джонс, иди, если хочешь, – презрительно заявила Алсана. – Но меня туда не затащишь… Только через мой труп!

* * *

– А это доктор Соломон Чалфен – дедушка Маркуса. Он один из немногих понимал Фрейда тогда, когда вся Вена считала, что имеет дело с извращенцем. Удивительное лицо, не правда ли? Так и светится мудростью. Когда Маркус показал мне этот снимок, я тут же поняла, что хочу выйти за него замуж. Я подумала: если мой Маркус станет таким в восемьдесят лет, я буду самой счастливой женщиной на свете.

Клара улыбнулась и восхищенно взглянула на дагеротип. С плетущейся у нее в хвосте Айри, она передвигалась вдоль каминной полки, где стояли портреты. Восемь штук она уже рассмотрела, и еще столько же ждало ее впереди.

– Это великий древний род, и не подумай, Клара… Можно называть тебя Кларой?

– Да, зовите меня Кларой, миссис Чалфен.

Айри думала, что сейчас Джойс предложит Кларе звать ее Джойс, но та ничего не сказала.

– Ну так вот, как я говорила, это великий древний род, и не подумай, что мы очень самонадеянные, но мы хотим верить, что Айри, в некотором смысле, присоединится к нему. Айри уникальная девочка. Мы так рады, что она приходит к нам.

– Она сама рада, что к вам приходит. И она многим вам обязана. Мы все вам обязаны.

– Что вы, что вы… Я считаю, что это святая обязанность интеллектуалов заботиться… и вообще это было так приятно. Правда. Надеюсь, даже теперь, когда экзамены позади, она будет приходить к нам. В конце концов, есть ведь еще экзамены уровня А!

– Я думаю, она в любом случае будет приходить к вам. Она целыми днями только о вас и говорит. Чалфены то, Чалфены это…

Джойс взяла Клару за руки.

– Ох, Клара, как приятно! И я так рада, что мы с тобой все-таки познакомились. Но я не закончила. Где мы остановились? Вот. Это Анна и Чарльз – двоюродные бабушка и дедушка. К сожалению, они давно умерли. Он был психиатром… да, да, еще один психиатр… А она – ботаником – моя родственная душа.

Джойс, как критик в картинной галерее, отступила на шаг, уперла руки в боки и довольно оглядела портреты.

– Сама понимаешь, рано или поздно начинаешь думать, что тут дело в генах. В этой семье все ужасно умные. Просто воспитанием это не объяснишь, ведь правда?

– Нет, наверно, – слабо согласилась Клара.

– И, кстати, все хотела узнать, в кого Айри такая умная: в английских или в ямайских родственников?

Клара еще раз оглядела ряд мертвецов: некоторые в накрахмаленных воротничках, некоторые с моноклями, некоторые в кругу семьи – и все скованно ожидают, когда фотограф закончит свое дело. Кого-то они ей напоминали. Ее дедушку – красавца капитана Чарли Дарэма. На единственной сохранившейся фотографии он сидел бледный и зажатый, яростно смотрел в камеру, казалось, что его не просто фотографируют, а он сам старается отпечатать свой образ на ацетате. В его время такой тип людей называли Воинственный Христианин. Боудены звали его просто Белый. «Этот никчемный дурак думает – ему принадлежит все, к чему он прикоснется».

– Наверно, в моих родственников, – задумчиво сказала Клара. – Во мне есть английская кровь. Мой дедушка – отец моей матери – был англичанином и, говорят, настоящим аристократом. Она родилась в 1907 году во время кингстонского землетрясения. Вот я и думаю, может, из-за этого боуденские мозги встали на место, потому что с тех пор наша семья стала жить совсем неплохо.

Джойс заметила, что Клара пыталась пошутить, и тут же улыбнулась.

– Да, видимо, Айри пошла в капитана Чарли Дарэма. Он научил мою бабушку всему, что она знала. Дал ей хорошее английское образование. Конечно, Айри в него, больше не в кого.

– Ну надо же! Как интересно! Я так и говорила Маркусу, что тут дело в генах. А он настаивал на том, что я все упрощаю. Но зато сам он слишком лезет в теорию. И я, как всегда, была права!

Когда входная дверь закрылась за ней, Клара снова закусила губу, на этот раз от злости и досады. С чего она сказала про капитана Чарли Дарэма? Вранье. Такое же фальшивое, как ее белые зубы. Клара умнее, чем капитан Чарли Дарэм. Гортензия умнее, чем капитан Чарли Дарэм. Наверное, и бабушка Амброзия была умнее, чем капитан Чарли Дарэм. Он считал себя умным, но был дураком. Он пожертвовал жизнями тысячи людей, чтобы спасти одну женщину, которую толком никогда не знал. Капитан Чарли Дарэм был никчемным дураком.

Глава 13. Корни Гортензии Боуден

Английское образование – штука опасная. Любимый пример Алсаны – история лорда Элленборо, который, захватив у Индии провинцию Зинд, послал в Дели телеграмму, состоящую всего из одного слова: «peccavi» – латинского глагола, означающего «я согрешил».

– Только англичане, – с ненавистью говорила она, – хотят одновременно и научить тебя, и ограбить.

Именно поэтому Алсана и не доверяла Чалфенам.

Клара с ней соглашалась, но по другой, более личной причине. История семьи. Забытый след – плохая кровь в венах Боуденов. Когда ее мать была в животе своей матери (чтобы рассказать эту историю, придется сложить их одну в другую, как матрешек: Айри в Клару, Клару в Гортензию, Гортензию в Амброзию), она стала немым свидетелем того, что бывает, когда англичанин вдруг решает дать кому-то образование. Для капитана Чарли Дарэма, недавно назначенного на Ямайку, оказалось недостаточно однажды майским вечером 1906 года напиться и соблазнить совсем еще юную дочь хозяйки гостиницы, в которой он жил. Нет, он еще хотел чему-нибудь ее научить.

– Меня? Он хочет учить меня? – с невинным видом спросила Амброзия Боуден, положив руки на живот, в котором уже была Гортензия.

– Три раза в неделю, – ответила ее мать. – И не спрашивай, почему. Образование тебе не повредит. Благодари его за щедрость. Нечего спрашивать, отчего и зачем, когда такой красивый английский джентльмен, как мистер Дарэм, проявляет щедрость.

Даже Амброзия Боуден, деревенская девчонка, длинноногая и капризная, за все свои четырнадцать лет ни разу не сидевшая за партой, знала, что это неправильно: когда англичанин хочет проявить щедрость, перво-наперво надо спрашивать, почему. У него всегда есть на это причина.

– И ты еще здесь, крошка? Он тебя ждет. Давай живо, а то сейчас плюну на пол и попробуй только не уйти, прежде чем плевок высохнет!

Так что Амброзия Боуден, с Гортензией в животе, со всех ног бросилась к комнате капитана, а потом три раза в неделю ходила туда получать образование. Буквы, цифры, Библия, английская история, тригонометрия. А когда матери Амброзии не было дома, они приступали к анатомии – длинному уроку, во время которого ученица, хихикая, лежала на спине, а учитель – на ней сверху. Капитан Дарэм сказал, что не причинит вреда ребенку. Капитан Дарэм сказал, что их тайный ребенок станет самым умным негритенком на Ямайке.

Шли месяцы, и Амброзия многому научилась у красавца-капитана. Он рассказал ей об искушении Иова, о пророчествах Апокалипсиса, научил ее играть в крикет и заставил выучить наизусть отрывки из Библии. Научил складывать в столбик. Научил спрягать латинские глаголы. Научил целовать ухо мужчины так, чтобы он рыдал от удовольствия, как дитя. Но главное – он убеждал ее, что она больше не девочка на побегушках, что образование возвысило ее, что в сердце она настоящая леди, несмотря на то что делает все ту же работу, что и прежде. «Здесь, вот здесь», – говорил он, тыча ей пальцем чуть ниже грудины, в ту самую точку, куда она обычно упирала ручку швабры, когда останавливалась передохнуть. «Ты больше не девочка на побегушках, Амброзия, ты больше не девочка», – повторял он, смакуя каламбур.

Однажды, когда Амброзия была на четвертом месяце, она взбежала по лестнице в своем очень свободном клетчатом платье, которое должно было сделать ее живот незаметным, постучала в дверь одной рукой, а другую спрятала за спину – в ней она держала букетик ноготков. Она хотела порадовать своего любимого цветами, которые напомнят ему о родной стране. Она стучала и звала. Но его не было.

– Не спрашивай, почему, – сказала мать Амброзии, с подозрением косясь на живот своей дочери. – Собрался вдруг и уехал. Но сказал, что хочет, чтобы твое образование продолжалось. Он хочет, чтобы ты немедленно пошла и представилась мистеру Гленарду – хорошему христианскому джентльмену. Образование тебе не повредит. Ты еще здесь, крошка? Давай живо, а то сейчас плюну…

Прежде чем мать договорила, Амброзия уже выскочила за дверь.

Как говорят, на Ямайку Дарэм приехал, чтобы разобраться в происходящем в Кингстонской типографии, где молодой человек по фамилии Гарвей организовал забастовку печатников, требовавших повысить заработную плату. А теперь он решил уехать на три месяца, чтобы вымуштровать тринидадских солдат Ее Величества, показать им, что и как. Англичане отлично умеют бросать свои старые обязанности и взваливать на себя новые. А еще им нравится считать себя людьми честными, поэтому Дарэм передоверил заботу об Амброзии Боуден своему другу сэру Эдмунду Флекеру Гленарду, который, так же как и Дарэм, полагал, что туземцев надо учить, обращать в христианство и наставлять на путь истинный. Гленард обрадовался, когда Амброзия появилась в его доме (кто бы не обрадовался?) – красивая, послушная девочка, всегда готовая на любую работу по дому. Но через две недели ее живот стал заметен. Пошли разговоры. Надо было что-то делать.

– Не спрашивай, почему, – сказала ее мать, отбирая у плачущей дочери письмо Гленарда, в котором он выражал свое сожаление по поводу сложившейся ситуации. – Все же образование тебе не повредит! Видимо, он не терпит грех в своем доме. Вот ты и вернулась, ничего не поделаешь.

Но, как оказалось, в качестве компенсации Гленард предлагал им одну вещь.

– Тут написано: он хочет, чтобы ты пошла к доброй христианской леди – миссис Брентон. Он говорит, ты можешь пожить у нее.

Дарэм велел Гленарду воспитывать Амброзию в духе англиканской церкви, Гленард предпочел ямайских методистов, но у миссис Брентон, пылкой шотландки, старой девы, сделавшей целью своей жизни ставить заблудших на путь истинный, было свое мнение на этот счет.

– Мы пойдем к Истине, – объявила она, когда пришло воскресенье. Ей не нравилось слово «церковь». – Ты, я и твой маленький, – она постучала пальцем по животу Амброзии, в нескольких дюймах от головы еще не родившейся Гортензии, – мы все услышим слова Иеговы.

(Именно миссис Брентон и привела Боуденов к Свидетелям, или расселитам, или людям Сторожевой Башни, или Обществу брошюр о Библии – их тогда называли разными именами. В начале века в Питтсбурге миссис Брентон встретилась с Чарльзом Тейзом Расселом и была потрясена его знаниями, его преданностью своему делу и его окладистой бородой. Под влиянием Рассела она оставила протестантизм и обратилась в новую веру. Как все новообращенные, она обожала обращать других. В Амброзии и ее будущем ребенке она нашла легкую добычу: им не надо было отказываться от старой веры, чтобы обратиться в новую).

Истина вошла в семью Боуденов зимой 1906 года и перетекла вместе с кровью от Амброзии к Гортензии. Гортензия верила, что, когда ее мать услышала слова Иеговы, в ней самой, еще не родившейся, проснулось сознание. Позже она готова была поклясться на любой Библии, какую перед ней положишь, что каждое слово «Тысячелетней зари» Рассела, который читали Амброзии по вечерам, проникло в ее душу, еще когда она была в животе своей матери. Как иначе можно было объяснить, почему позже, когда она выросла и прочитала все шесть томов, текст показался ей таким знакомым, и почему она могла закрыть страницу и рассказать слово в слово, что там написано? Так что корни Гортензии Боуден надо искать еще до ее рождения. Она все помнит. 14 января 1907-го – день, когда на Ямайке было ужасное землетрясение, – не скрыто от нее, а совершенно ясно существует в ее памяти.

– Я рано отправлюсь искать тебя… Моя душа жаждет тебя, мое тело алчет тебя в голой пустыне, где нет воды, чтобы…

Так пела Амброзия на поздних стадиях беременности, когда ковыляла со своим огромным животом по Кинг-стрит и молила Бога о новом пришествии Христа или о возвращении Чарли Дарэма – только эти двое могли ее спасти, для нее они были так похожи, что практически сливались. Она дошла до середины третьей песни, когда путь ей преградил сэр Эдмунд Флекер Гленард, веселый и раскрасневшийся от выпитого в «Ямайском Клубе» рома. Гортензия помнила, как он закричал «Служанка капитана Дарэма!» и не получил в ответ ничего, кроме удивленного взгляда Амброзии. «Славный денек!» – Амброзия попыталась его обойти, но он снова не пропустил ее.

Ну, малышка, ты по-прежнему хорошая девочка? Я слышал, что миссис Брентон водит тебя в свою церковь. Любопытно, всякие Свидетели… Но готовы ли они принять вашего маленького мулата?

Гортензия прекрасно помнит, как жирная горячая ладонь коснулась ее матери. Она помнит, как со всей силы постаралась отшвырнуть эту лапу.

Не волнуйся, крошка, капитан открыл мне вашу маленькую тайну. Но, видишь ли, Амброзия, за тайны надо платить. Так же как за батат, или красный перец, или табак. Знаешь испанскую церковь Санта-Антония? А внутри не была? Это совсем рядом. Правда, представляет скорее эстетическую, чем религиозную ценность, но там очень красиво. Зайдем всего на пять минут. Нам этого вполне хватит, крошка. Немножко образования тебе не повредит.

В жизни каждая вещь имеет две стороны: внутреннюю и внешнюю. Есть две разных истории. Вокруг Амброзии: мрамор, тишина, алтарь, сияющий золотом, полутьма, свечи, испанские имена, выгравированные на полу, большая мраморная мадонна, стоящая, склонив голову, на высоком постаменте; в неестественной тишине Гленард трогает ее. Но внутри – бешеное сердцебиение, миллионы напряженных мышц, которые всеми силами сопротивляются образованию, которое дает Гленард, сопротивляются липким пальцам, мнущим ее грудь под тонким ситцем, сжимающим ее соски, уже набухшие от молока – молока, которое не предназначено для такого грубого рта. Ей казалось, что она все еще бежит по Кинг-стрит. Но на самом деле она застыла. Окаменела, превратилась в такую же статую, как мадонна.

А потом мир начал сотрясаться. Изнутри – отошли воды. Снаружи – потрескался пол. Дальняя стена обвалилась, стекла полопались, а мадонна слетела с постамента, как падающий в обморок ангел. Амброзия заспешила прочь, но успела дойти только до исповедальни, когда еще один мощный толчок сбил ее с ног, и она увидела Гленарда: он лежал, придавленный статуей, зубы разбросаны по полу, штаны по-прежнему спущены. А земля продолжала сотрясаться. Пошла еще трещина. И еще. Колонны попадали, и рухнула крыша. В любой другой день кто-нибудь прибежал бы на крики Амброзии, крики, сопровождавшие схватки. Но в этот день в Кингстоне наступил конец света. Кричали все.

Если бы это была сказка, тут и появился бы прекрасный принц – капитан Дарэм. Кстати, из него вышел бы отличный прекрасный принц: красивый, высокий, сильный, он хочет ей помочь, он любит ее (по-своему: как Англия любит Индию, Африку и Ирландию – странной любовью, которая заставляет издеваться над любимым). Все так, но, наверное, виновато место действия. Наверное, у сказки, разыгрывающейся на украденной земле, не может быть счастливого конца.

На следующий день, когда Дарэм вернулся, остров был разрушен, две тысячи человек мертвы, в горах полыхали пожары, часть Кингстона отделилась и ушла под воду, всюду был голод и страх, земля поглотила целые кварталы – но не это напугало его, а то, что он, может быть, никогда больше не увидит ее. Теперь он понял, что такое любовь. Потерянный и одинокий, он стоял среди толпы, в которой из тысячи черных лиц не узнавал ни одного. Единственным белым пятном, кроме него самого, был памятник королеве Виктории – во время землетрясения он понемногу поворачивался, пока Виктория не оказалась спиной к народу. Так оно и было. Не у англичан, а у американцев нашлось достаточно сил, чтобы оказать незамедлительную помощь – три военных корабля с продуктами уже шли с Кубы, петляя вдоль берегов. Как любой англичанин, Дарэм считал себя лично оскорбленным всякий раз, когда американцы делали удачный ход, поднимавший престиж нации. Даже сейчас, когда эта земля проявила такую непокорность, Дарэм считает, что она принадлежит ему, а значит, он вправе решать: помогать ей или нет. Английское образование позволяет ему презрительно поглядывать на двух американских солдат, находящихся на острове незаконно (все бумаги на въезд оформляются через Дарэма и его начальников). Солдаты стоят возле консульства и с наглым видом жуют табак. Странно ощущать такое бессилие – понимать, что есть страна, располагающая бóльшими возможностями для спасения этого острова, чем Англия. Странно смотреть на море эбонитовых тел и не находить той, кого любишь, той, которая принадлежит тебе. Дарэм стоит среди толпы и выкрикивает имена из списка избранных – кучки лакеев, дворецких и горничных, которых англичане отвезут на Кубу, где эти ямайцы смогут пожить, пока пожары не прекратятся. Если бы он знал ее фамилию, то обязательно бы ее выкрикнул. Но за все время учебы он так и не узнал ее фамилию. Просто ни разу не удосужился спросить.

Однако не за эту оплошность капитан Дарэм остался в легендах рода Боуденов как «никчемный дурак». Он быстро разузнал, где Амброзия. Он выловил из толпы двоюродную сестру Амброзии – маленькую Марлин – и послал ее с запиской в церковь, где, как говорили, видели Амброзию, поющую вместе со Свидетелями и возносящую хвалы Господу за пришедший День Страшного суда. Марлин понеслась со всех ног, а Дарэм, считая, что сделал все необходимое, неторопливо пошел к «Королевскому дому» – резиденции правителя Ямайки сэра Джеймса Суиттенхема. Он попросил сделать исключение для Амброзии – «образованной негритянки», на которой он хочет жениться. Она не такая, как другие. Ее надо пустить на следующий же корабль вместе с ним.

Но когда управляешь не своей землей, разучаешься делать исключения. Суиттенхем сказал, что на кораблях нет места ни для черных шлюх, ни для рогатого скота. Дарэм вышел из себя и решил отомстить: он обвинял Суиттенхема в том, что тот уже не способен распоряжаться на острове, и доказательство этого – прибытие американских кораблей. И, наконец, прежде чем хлопнуть дверью, он упомянул о двух американских солдатах – наглецах, незаконно прибывших на британскую землю.

– Разве ребенка выплескивают вместе с водой, – вопрошал красный, как рак, Дарэм, прибегая к религии собственников, которой он был наделен по праву рождения. – Разве это уже не наша земля? Неужели нашу власть могут уничтожить несколько подземных толчков?

Все остальное – ужасная история. Суиттенхем приказал американским кораблям немедленно вернуться на Кубу, а Марлин принесла Дарэму ответ Амброзии. Одну строчку, выдранную из книги Иова: Я обрету свои знания издалека[88] (Гортензия хранит Библию, из которой вырваны эти слова, и уверяет, что с тех пор женщины из рода Боуденов получают наставления только от Бога и ни от кого больше). Марлин отдала этот приговор Дарэму, а сама убежала к своим родителям, слабым и раненым, которые, как и тысячи других, на последнем издыхании ждали, когда придут корабли. Она спешила принести им благую весть: Амброзия сказала: «Скоро».

– Скоро придут корабли? – переспросила Марлин, и Амброзия закивала, хотя на самом деле была погружена в молитву и не слышала вопроса.

– Скоро, – повторила она, имея в виду слова из «Апокалипсиса»: «се, гряду скоро», которым ее обучили, каждый по-своему, Дарэм, Гленард и миссис Брентон. Пламя, трескающаяся под ногами земля, страшный грохот не пускали эти слова из головы.

– Скоро, – сказала она Марлин, которая свято уверовала в ее слова.

Английское образование – штука опасная.

Глава 14. Настоящие англичане

По традиции, давно существующей в английском образовании, Маджид и Маркус стали переписываться. Как это случилось? – вопрос, ставший предметом отчаянных споров (Алсана обвиняла Миллата, Миллат уверял, что это Айри дала адрес Маркусу, а Айри говорила, что это Джойс тайком подсмотрела адрес в ее записной книжке – последнее объяснение было верным), но как бы там ни было, с марта 1991-го они обменивались письмами с завидной регулярностью, только изредка нарушаемой сбоями в работе бенгальской почтовой службы. Их эпистолярная плодовитость была удивительной. Их письма за два месяца составили бы том, по толщине равный собранию сочинений Китса, а за четыре месяца по длине и количеству писем Маркус и Маджид ничем не уступали таким мастерам этого жанра, как апостол Павел, Кларисса и писаки из Танбридж-Уэллс. Поскольку Маркус переписывал каждое свое письмо дважды, чтобы оставить одну копию себе, Айри пришлось разработать особую систему хранения писем и выделить под них отдельный ящик. Письма раскладывались сначала по адресату и только потом – по хронологии, Айри не позволит цифрам править бал. Потому что главное – люди. Люди, устанавливающие связь через континенты и моря. Она поставила два разделителя и надписала их: один – «Маркус Маджиду», другой – «Маджид Маркусу».

Неприятная смесь ревности и любопытства заставила Айри нарушить секретарский кодекс чести. Она достала небольшую пачку писем, пропажу которых Маркус не заметит, унесла их домой, повытаскивала из конвертов, а потом сделала то, что смутило бы даже Ф.Р. Ливиса, – внимательно их прочитала и вернула на место. Содержание этих писем не радовало. У ее ментора появился новый протеже. Маркус и Маджид. Маджид и Маркус. Это даже звучит лучше. Так же как «Уотсон и Крикет» звучит лучше, чем «Уотсон, Крикет и Уилсон».

Джон Донн сказал: «В письмах лучше, чем в поцелуях, сливаются души» – и так оно и есть. Айри испугалась, когда увидела такое родство душ, такое проникновение людей друг в друга посредством чернил и бумаги, невзирая на расстояние, их разделявшее. Даже любовные письма не бывают такими страстными. Даже на любовь не отвечают взаимностью так сразу и с таким пылом. Первые же письма были наполнены безграничной радостью знакомства: скучные для любопытных почтальонов Дакки, неприятные для Айри и восхитительные для их авторов.

«У меня такое чувство, будто я знал вас всю жизнь. Если бы я был индусом и верил в переселение душ, я бы подумал, что мы с вами встречались в прошлой жизни», – писал Маджид.

«Ты мыслишь так же, как я. Ты любишь точность. Мне это нравится», – отвечал Маркус.

«Вы высказываете мои мысли лучше, чем я сам мог бы это сделать. В моей любви к праву, в моем стремлении изменить судьбу моей несчастной родины, которая становится жертвой капризов Бога, ураганов и наводнений, что самое главное? Самое главное – это наша общая с вами мечта: сделать мир разумным, уничтожить случайность», – вторил Маджид.

Потом наступили месяцы взаимного восхищения.

«Маркус, твое исследование, эта замечательная мышь, оно сделает настоящий переворот в науке. Когда вы изучаете наследственные характеристики, вы проникаете в глубины человеческой жизни так удивительно и так же основательно, как поэт. Только в отличие от поэта вы вооружены истиной. И это очень важно. Я преклоняюсь перед людьми, способными так свободно мыслить, способными творить такие чудеса. Я преклоняюсь перед вами, Маркус. Я считаю честью называть вас другом. От всего сердца я благодарю вас за то, что вы так неожиданно и счастливо заинтересовались благополучием нашей семьи», – писал Маджид.

«Удивительно, сколько шуму поднимают вокруг клонирования. Когда клонирование удастся осуществить (и я тебя уверяю, что это случится рано или поздно), – станет понятно, что клоны – это те же близнецы, и никогда в жизни я еще не встречал близнецов, которые бы лучше свидетельствовали против генетической предопределенности, чем вы с Миллатом. Во всем, в чем он слаб, ты силен… Хотелось бы, для красоты слога, продолжить предложение, дописав «и наоборот…», но, как это ни печально, правда состоит в том, что он силен только в охмурении моей жены», – отвечал Маркус.

И, наконец, они строили планы на будущее – слепо и с поспешностью влюбленных. Они были похожи на придурка-англичанина, который женится на мормонке из Миннесоты, весом в девятнадцать стоунов[89], только потому, что в чате она показалась ему ужасно сексуальной.

«Приезжай в Англию как можно скорее, самое позднее – в начале 1993-го. Я сам могу добавить на это денег, если не хватает. Приезжай, пойдешь в местную школу, сдашь экзамены и сможешь поступить в любой университет по любой специальности, какая тебе нравится (впрочем, видимо, ты уже избрал себе будущую профессию). А потом заканчивай поскорее, расти, становись адвокатом. И тогда у меня наконец будет такой юрист, какой мне нужен. Моей Будущей Мыши© нужен горячий защитник. Поторопись, дружище. Я не могу ждать до конца тысячелетия», – писал Маркус.

А в последнем письме – не в последнем, которое они написали, а в последнем, на которое у Айри хватило сил, – были такие слова Маркуса:

«У нас все так же, разве что в моих бумагах теперь идеальный порядок. Это благодаря Айри. Она тебе понравится: умная девочка с огромной грудью… К сожалению, как мне кажется, она вряд ли станет ученым, особенно в моей сфере, в биотехнологии, которая ей так нравится. Она довольно сообразительная, но лучше всего ей удается вспомогательная работа, требующая простого упорства. Может быть, из нее выйдет неплохая лаборантка, но она никогда не будет в состоянии разработать новую теорию. Просто не сможет. Наверно, ей лучше пойти в медицину, но даже там надо быть понаглее, так что, наверно, остается только стоматология (хоть свои зубы приведет в порядок). Стоматолог – хорошая профессия, но я надеюсь, что ты ее не выберешь…»

И все-таки Айри не обиделась. Она немного всплакнула, а потом успокоилась. Потому что, как и ее родители, она обладала замечательной способностью начинать заново, принимать условия игры. Не можешь быть военным корреспондентом? Стань велосипедистом. Не можешь быть велосипедистом? Складывай бумагу. Не можешь присоединиться к Иисусу в числе ста сорока четырех тысяч избранных? Войди в коммуну. Не понравилась коммуна? Выйди замуж за Арчи. Айри не расстроилась. Она решила: хорошо, значит, стоматология. Я стану зубным врачом. Стоматологом. Вот и отлично.

* * *

А тем временем Джойс выполняет свою работу в каютах – пытается решить проблемы, возникающие у Миллата с белыми женщинами. Которых у него было великое множество. Женщины от черных, как ночь, до настоящих альбиносок, готовы были кинуться ему в объятия. Они подсовывали ему бумажки с номерами своих телефонов, делали ему минет в общественных местах, продирались сквозь толпу в баре, чтобы угостить его стаканчиком чего-нибудь крепкого, затаскивали его в такси и провожали до дома. Трудно сказать, что именно их так привлекало: римский нос, глаза цвета темного моря, шоколадная кожа, волосы, похожие на черный шелк, а может, просто его неизысканный, естественный запах – но что бы там ни было, они слетались на него, как мухи на мед. Завидовать бесполезно. Нет смысла. Всегда были, есть и будут люди, от которых просто исходит сексуальность (она вырывается из каждой поры тела, она вылетает с их дыханием). Вот несколько примеров: Брандо в молодости, Мадонна, Клеопатра, Пэм Грир, Валентино, девушка по имени Тамара, живущая возле Лондонского ипподрома, прямо в центре города; Имран Хан, Давид Микеланджело. С этой удивительной и несправедливой силой не поспоришь, потому что дело тут даже не в самой красоте (нос у Тамары немного кривой), красота ни при чем, а эту способность обрести нельзя. Американцы очень любят одно выражение, применяемое в равной степени к делам экономическим, политическим и сердечным: «Либо у тебя это есть, либо нет». И у Миллата оно было. Причем в огромных количествах. Он мог выбирать из тысяч обаятельных женщин от сорок второго до сто сорок второго размера, приехавших откуда угодно: хоть с Таиланда, хоть из Тонга, хоть с Занзибара, хоть из Цюриха. Ему были доступны любые женщины в поле его зрения. Легко предположить, что человек, наделенный таким удивительным качеством, как Миллат, бросится исследовать прелести самых разных женщин. Но это не так. Миллата Икбала интересовали преимущественно белые протестантки сорок четвертого размера, в возрасте от пятнадцати до двадцати восьми лет, проживающие в окрестностях Западного Хэмпстеда.

Вначале это не казалось Миллату странным и совершенно не волновало его. В школе была масса девчонок, подходящих под это описание. И, соответственно, поскольку он был единственным парнем в «Гленард Оук», с которым вообще стоило спать, он переспал с огромным количеством таких девчонок. В настоящее время он был с Кариной Кейн, и все шло прекрасно. Он ей изменял всего с тремя девочками (Александра Эндрузер, Полли Хьютон и Рози Дью) – и это его личный рекорд. Но главное – Карина Кейн была не такой, как все. Он встречался с ней не только ради секса. Она его любила, и он тоже ее любил, она обладала чувством юмора, что казалось ему почти чудом, она заботилась о нем, когда ему было плохо, и он тоже по-своему о ней заботился: приносил ей цветы и все такое. Просто ему повезло, и он чувствовал себя счастливее, чем когда-либо. Вот и все.

Но КЕВИН так не считал. Как-то вечером, когда Карина подвезла его на «Рено» своей матери к зданию муниципалитета в Килберне, где проходили собрания КЕВИНа, к Миллату решительно подошли брат Хифан и брат Тайрон, похожие на две большие горы, готовые сами прийти к Магомету. Две огромные фигуры.

– Привет, Хифан, привет, Тайрон, чего это у вас такие траурные лица?

Но ни брат Хифан, ни брат Тайрон не объяснили ему, почему у них такие траурные лица. Зато вручили ему брошюру. Она называлась «Кто поистине свободен? Сестры КЕВИНа или сестры Сохо?». Миллат сердечно их поблагодарил и запихал брошюру подальше.

– Ну, как, брат Миллат? – спросили они на следующей неделе. – Прочитал?

Но брат Миллат не прочитал. Честно говоря, ему больше нравились брошюры вроде «Великий Американский Дьявол: как американская мафия правит миром?» или «Наука против Создателя – бессмысленная борьба». Но он видел, что для брата Тайрона и брата Хифана это важно, и сказал, что прочитал. Они обрадовались и дали ему еще одну брошюру. На этот раз «Лайкра и изнасилования».

– Что, брат Миллат, появился огонек света во тьме? – нетерпеливо спросил брат Тайрон на собрании в следующую среду. – Прояснилось?

«Прояснилось». Миллат не был уверен, что это слово подходит. В начале недели он нашел время и прочитал все-таки обе брошюры, и с тех пор ему было как-то не по себе. За три дня Карина Кейн – отличная девушка, которая никогда его не раздражала (наоборот, с ней он был счастлив, парил в облаках), за эти три дня она выводила его из себя чаще, чем за целый год. Она не просто раздражала его, а как-то странно, беспричинно, как раздражает зуд в ампутированной ноге. Совершенно непонятно, почему.

– Да, Тайрон. – Миллат кивнул и широко улыбнулся. – Прояснилось. Теперь все абсолютно прояснилось.

Брат Тайрон тоже кивнул. Миллат был рад, что он доволен. Прямо как в настоящей мафии или в кино про Джеймса Бонда. Вот они встретились, оба в черных костюмах и белых рубашках, и обменялись кивками. «Я знаю, что мы друг друга понимаем».

– Это сестра Аиша. – Тайрон поправил Миллату галстук и подтолкнул его к маленькой черной девушке, очень красивой, с миндалевидными глазами и широкими скулами. – Это наша африканская богиня.

– Здóрово! – восхитился Миллат. – Ты откуда?

– С севера Клапама, – ответила сестра Аиша с робкой улыбкой.

Миллат хлопнул в ладоши.

– Отлично, значит, ты знаешь кафе «Редбек».

Сестра Аиша, африканская богиня, просияла.

– Да, я туда раньше часто ходила. Ты тоже там бываешь?

– Постоянно. Классное место. Может, как-нибудь встретимся там. Приятно было познакомиться, сестра. Ладно, брат Тайрон, мне пора идти, меня ждет моя девушка.

Брат Тайрон расстроился. Он вложил Миллату в руку новую брошюру и держал, пока бумага не промокла между их ладонями.

– Миллат, ты можешь стать великим вождем, – сказал брат Тайрон (почему все ему непрерывно об этом говорят?), переводя взгляд с Миллата на Карину Кейн. Ее грудь красиво вырисовывалась в окне машины. Карина нетерпеливо сигналила. – Но сейчас ты уделяешь нам только половину себя, а ты нам нужен весь.

– Спасибо, спасибо, брат, – ответил Миллат, взглянул на брошюру и вышел на улицу. – До скорого.

Карина открыла ему дверцу машины.

– Что это? – спросила она, заметив подмокшую бумагу.

Миллат инстинктивно спрятал брошюру в карман. Странно, раньше он ничего от нее не скрывал. А сейчас даже ее вопрос показался ему неприятным. И что на ней надето? Вроде тот же топ, что и всегда. Или он стал немного короче? А ее соски, разве они не слишком заметны, как нарочно выставлены напоказ?

– Так, ерунда, – пробурчал он. Но это была не ерунда. Это была последняя брошюра на тему западной женщины. «Право раздеваться: голая правда о западной сексуальности».

И если говорить о наготе, у Карины Кейн была прекрасная фигура. Молочно-белая кожа, мягкие очертания. По выходным она любила одеваться так, чтобы подчеркнуть свои достоинства. Первый раз Миллат увидел ее на какой-то вечеринке. Он заметил серебристые брюки и такой же топ, а между ними мелькал голый округлый животик с серебряным колечком в пупке. Было что-то притягательное в животике Карины Кейн. Она считала свой живот уродством, но Миллату он нравился. Ему нравилось, когда она оставляла живот открытым. Но теперь, после чтения брошюр, для Миллата что-то прояснилось. Он начал замечать, как она одевается и как на нее смотрят мужчины. Он решил поговорить об этом, и она ответила: «Ненавижу, когда на меня пялятся всякие старые потные придурки». Но Миллату показалось, что на самом деле ей это нравится, что она хочет, чтобы на нее смотрели, что она, как говорит «Право раздеваться», «выставляет свое тело напоказ». Особенно белым мужчинам. Разве не так оно бывает между западным мужчиной и западной женщиной? Им хочется, чтобы все видели их сексуальные отношения. Чем больше он об этом думал, тем больше сердился. Почему она не может нормально одеться? Кого она хочет соблазнить? Африканские богини с севера Клапама уважали себя, так почему этого не может Карина Кейн?

– Я не могу тебя уважать, – медленно объяснял Миллат, стараясь слово в слово повторить прочитанное, – пока ты сама не начнешь себя уважать.

Карина отвечала, что она себя уважает. Но Миллат ей не верил. И это тоже было странно, потому что Карина еще ни разу ему не солгала. Она вообще не лгала.

Когда они собирались пойти гулять, он сказал:

– Ты одеваешься не для меня, а для других!

На что Карина ответила, что она не одевается ни для него, ни для других, что она одевается для себя. Когда в баре она спела «Sexual feeling»[90] под караоке, он сказал:

– Секс – вещь интимная. Он касается только меня и тебя, а не окружающих!

Карина сказала, что она просто пела, а не занималась сексом на глазах у завсегдатаев паба «Рэт-энд-Кэррот». Когда они занимались любовью, он сказал:

– Не делай так… Ты предлагаешься мне, как шлюха. Ты разве не знаешь, что есть вещи, которые делать ненормально? И вообще, я сам скажу, если захочу. И почему ты не можешь вести себя как леди и не стонать?!

Карина Кейн дала ему пощечину и расплакалась. Она сказала, что не понимает, что с ним творится. «И дело в том, – подумал Миллат, громко хлопнув дверью, – что я тоже не понимаю». После этой ссоры они долго не разговаривали.

Две недели спустя Миллат подрабатывал в «Паласе». Он рассказал о своих терзаниях Шиве, недавно принятому в КЕВИН и уже набиравшему там популярность.

– Не говори мне о белых женщинах, – проворчал Шива, думая о том, скольким еще поколениям Икбалов ему придется давать один и тот же совет. – На Западе теперь женщины стали как мужчины. У них те же желания и те же нужды – они постоянно хотят секса. И они одеваются так, чтобы все знали, что они этого хотят. Понятно?

Но разговор прервал Самад – он вошел через двустворчатые двери, чтобы взять манговое чатни, так что Миллат промолчал и вернулся к резке овощей.

В этот же вечер после работы Миллат заметил в окне кафе «Пиккадилли» индианку – у нее было круглое, как луна, лицо, она вообще казалась скромной и сдержанной, а в профиль была похожа на его мать в молодости. На ней был черный джемпер с отложным воротничком, длинные черные брюки, пряди длинных черных волос падали на глаза, на ней не было никаких украшений, только «менди»[91] на запястьях. Она сидела одна.

В той же бесшабашной манере, в которой он соблазнял красивых пташек, любительниц клубов, смело, как человек, который не боится подойти к кому угодно и завести разговор, Миллат вошел в кафе и принялся пересказывать ей содержание «Права раздеваться», в надежде, что она его поймет. Он говорил о родстве душ, о самоуважении, о женщинах, которые не хотят оголяться ни перед кем, кроме мужчин, которые их любят.

– Надо понять, что паранджа дает истинную свободу. Гляди: «Свободная от оков похотливого мужского взгляда и навязанных стандартов привлекательности, женщина сама выбирает, какой ей быть. Из нее не делают секс-символ, ее не рассматривают, как мясо на прилавке». Мы думаем именно так, – сказал он, сомневаясь, что думает именно так. – Вот наше мнение, – сказал он, сомневаясь, что это его мнение. – Я принадлежу к организации, которая…

Девушка сморщилась и осторожно приложила указательный палец к его губам.

– Милый, – проворковала она, печально разглядывая его красивое лицо. – Если я дам тебе денег, ты уйдешь?

И тут появился ее друг – удивительно высокий – для китайца – парень в кожаной куртке.

Миллат в тоске побрел домой. До дома было восемь миль. Он прошел Сохо, сердито глядя на длинноногих шлюх – его раздражали их трусики танга и пушистые боа. К тому времени, как он добрался до Марбл-Арч, его охватила такая ярость, что он зашел в телефонную будку, всю обклеенную картинками с изображениями грудей и задниц (шлюхи, шлюхи, шлюхи), позвонил Карине Кейн и резко сказал, что бросает ее. Он не стал звонить другим девушкам, с которыми спал (Александре Эндрузер, Полли Хьютон и Рози Дью), потому что они были обычными размалеванными куклами. Но Карина – другое дело. Она – его любовь и должна принадлежать только ему, и никому другому. Ее надо охранять, как жену Лиотты в «Крутых парнях» или как сестру Аль Пачино в «Лице со шрамом». С ней надо обращаться как с принцессой. Она должна вести себя как принцесса. Она должна быть скрыта в высокой башне.

Теперь он шел медленно, загребая ногами – идти было не к кому. На Эджвеа-роуд его подстерегала засада из толстых мальчишек, кричавших ему вслед: «Глядите, это Миллат, Миллат – любимец женщин! Миллат – покоритель дамских трусиков! Он теперь зазнался, не станет с нами курить», Миллат прошел мимо с грустной улыбкой. Кальяны, жареные цыплята, незаконно ввезенный абсент, который пили во двориках за шаткими столиками; мимо спешат женщины в паранджах, похожие на деловитых черных привидений, летят по улицам, торопясь попасть в магазины до закрытия, торопясь найти своих мужей, где-то застрявших с друзьями. Миллату было приятно на них смотреть: живой разговор, выразительные глаза удивительных цветов, смех, слетающий с невидимых губ. Он вспомнил, как отец однажды сказал ему, в то время, когда они еще разговаривали: «Ты не знаешь, что такое эротика, Миллат, ты, мой младший сын, не знаешь, что такое желание, и не узнаешь, пока не сядешь с кальяном на Эджвеа-роуд и не постараешься, глядя на четыре дюйма кожи, которые выглядывают из-под паранджи, силой своего воображения увидеть, что под этими большими черными покрывалами».

Шесть часов спустя Миллат появился на кухне у Чалфенов пьяный, слезливый и злой. Он разрушил пожарную станцию, которую построил из «Лего» Оскар, и швырнул через всю комнату кофеварку. А потом сделал то, чего ждала Джойс все эти двенадцать месяцев. Он попросил совета.

Казалось, что прошла вечность с тех пор, как Джойс с Миллатом расположились на кухне, и она стала выгонять оттуда всех остальных, старательно читать кипы книг по психологии, заламывать руки. Дым от косяков мешался с паром, поднимавшимся от бесконечных чашек клубничного чая. Джойс любила Миллата и хотела ему помочь, но дать ему совет было непросто. Она перечитала массу литературы на эту тему. Судя по всему, Миллата мучит отвращение к себе и ненависть к таким, как он; возможно, у него рабская психология, а может быть, он переживает из-за цвета своей кожи, потому что он гораздо темнее матери, или стремится к уничтожению своей личности путем растворения своих генов в массе белых генов, или это из-за неспособности примирить две разные культуры… и, оказывается, 60 % азиатов страдают от… и 90 % мусульман чувствуют, что… известный факт – большинство азиатских семей обычно… и гормоны у таких мальчиков более… а психотерапевт, которого она ему нашла, очень хороший человек… три раза в неделю… и не беспокойся о деньгах… и не обращай внимания на Джошуа, он просто дуется… и, и, и…

Временами в дурмане марихуаны и разговоров Миллат вспоминал о девушке по имени Карина Какая-то-там, которую он любил. Она обладала чувством юмора, что казалось ему почти чудом, она заботилась о нем, когда ему было плохо, и он тоже по-своему о ней заботился: приносил ей цветы и все такое. Теперь она казалась далекой, как перестрелки каштанами и детство. Вот и все.

* * *

У Джонсов возникли неприятности. Айри собиралась стать первым человеком из Боуденов и Джонсов, собирающимся поступить в университет (слава богу, всё этому благоприятствует, все, скрестив пальцы, ждут этого события). Она собиралась сдать экзамены уровня А по химии, биологии и религиозному воспитанию. Она хотела стать стоматологом (белый воротничок! От 20 фунтов за прием!) – это всех радовало, но прежде чем пойти в университет, она хотела провести год в Бангладеш и Африке (Малярия! Нищета! Глисты!), что привело к трем месяцам боев между Айри и Кларой. Одна сторона хотела получить разрешение и финансовую поддержку, другая не собиралась давать ни того ни другого. Война была долгой и тяжелой, миротворцы либо уходили ни с чем («Она уже все решила, а спорить с женщиной бессмысленно» – Самад), либо сами ввязывались в конфликт («Почему ты не разрешаешь ей поехать в Бангладеш? Ты что, считаешь, что моя страна недостаточно хороша для твоей дочери?» – Алсана).

Обе стороны зашли в тупик. Стало ясно, что пора делить территорию. Айри потребовала свою комнату и чердак, Арчи – разумный спорщик – попросил только комнату для гостей, телевизор и спутниковую тарелку (установленную за счет государства), а Кларе досталось все остальное, кроме ванной, признанной нейтральной территорией. Настало время хлопанья дверей, потому что время переговоров прошло.

25 октября 1991 года в час ночи Айри пошла в наступление. По опыту она знала, что перед сном ее мать проще всего переубедить. В это время она начинала говорить тихо, как ребенок, от усталости у нее появлялась легкая шепелявость. Именно тогда было легче всего получить то, чего хотелось: деньги на карманные расходы, новый велосипед, перенесение комендантского часа на более позднее время. Эта тактика была стара как мир, так что Айри сначала даже не думала ее применять в этом важном и долгом споре. Но другого выхода не было.

– Айри? Ф фем двело? Щас ночфи… Лофысь фпать…

Айри открыла дверь пошире, впуская в спальню свет из коридора.

Арчи зарылся в подушку.

– Черт, дочка, правда, уже час ночи! Некоторым завтра на работу вставать.

– Я хочу поговорить с мамой, – твердо сказала Айри, подходя к кровати. – Днем она не хочет со мной разговаривать, так что приходится говорить ночью.

– Айри, пжаа-лста… я уфтала… я хофу фпать.

– Мне не просто хочется отдохнуть год, мне это необходимо. Смертельно важно. Я хочу набраться жизненного опыта. Я всю жизнь прожила в этой дыре. Тут все одинаковые. Я хочу поехать посмотреть на других людей. Вот Джош тоже хочет побольше увидеть, и родители его поддерживают!

– А мы не можем тебя поддерживать. У нас нет на это денег, – проворчал Арчи, накрывая голову одеялом. – Мы же не великие ученые.

– Мне не нужны от вас деньги. Я найду работу или еще что придумаю, но мне нужно ваше согласие! Чтобы вы оба мне разрешили. Я не хочу жить шесть месяцев в Африке и каждый день думать, что вы на меня сердитесь.

– Да я-то не против. Я ничего и не говорю, это вот мама…

– Спасибо, пап, а то я без тебя не знала.

– Ну и ладно, – обиженно проворчал Арчи, отворачиваясь к стене. – Ни слова тебе больше не скажу…

– Пап, прости, я не то хотела… Мам! Ты не могла бы сесть и нормально поговорить со мной? Мне необходимо с тобой поговорить. Иногда у меня возникает такое чувство, что я говорю сама с собой, – сказала Айри корявым языком – в этом году все английские дети так заговорили, благодаря сериалам антиподов. – Мне нужно твое разрешение.

Даже в темноте Айри разглядела, как Клара нахмурилась.

– Какфое ражрешение? Хошешь поехать погляветь на неффясных негров? Новый доктор Ливингштон? Этому тевя науфили Шалфены? Хошешь погляветь на неффясных негров, шиди ждесь и шмотри на меня школько влежет. Хоть фше шешть мешяцев!

– При чем здесь это! Я просто хочу посмотреть, как живут другие люди!

– И ждохнуть от малярии! Пройдишь по улише – пошмошришь, как живут друвие!

Айри сердито схватилась за столбик кровати и обогнула угол, чтобы подойти ближе к Кларе.

– Почему ты не можешь просто сесть и нормально со мной поговорить. Нормально, а не как будто говоришь с пятилетним ребенком…

В темноте Айри не заметила стакан с водой. Она охнула, когда ледяная вода пролилась ей на ноги и просочилась на ковер. А потом, когда вода стекла, Айри показалось, как это ни странно, что кто-то кусает ее за ногу.

– Ай!

– Боже мой! Что опять? – спросил Арчи и включил ночник.

Айри посмотрела вниз. Война войной, но это был явно низкий удар. На ее правой ноге висели чьи-то вставные челюсти.

– Черт! Что это?

Но спрашивать было глупо. Еще не закончив вопроса, она уже догадалась, в чем дело. Ночной голос. Идеальная белизна днем.

Клара быстро сняла свои зубы с ноги Айри и, поскольку теперь уже не было смысла их прятать, положила их на тумбочку.

– Дафольна? – устало спросила Клара. (Не то чтобы она специально скрывала это от Айри, просто как-то не нашлось подходящего момента, чтобы сказать).

Но Айри было шестнадцать, а в этом возрасте кажется, что все всё делают специально. Для нее это стало еще одним доказательством родительского лицемерия и скрытности, еще один пример тайн Джонсов – Боуденов, тайн, о которых никто тебе не расскажет, истории, которая всегда будет покрыта мраком, слухов, в которых никогда не разберешься. Каждый день наполнен намеками и недомолвками. Кусочек шрапнели в ноге Арчи… фотография белого дедушки Дарэма… имя Офелия и слово «сумасшедший дом»… велосипедный шлем и древний брызговик… запах из «О’Коннела»… слабое воспоминание о какой-то ночной поездке на машине и о том, как она махала мальчику, улетающему на самолете… конверты со шведскими марками, Хорст Ибельгауфтс, «если что, вернуть отправителю»…

Какую сложную паутину мы плетем. Прав был Миллат – наши родители ущербные люди: у одного нет руки, у другой – зубов. Они знают массу тайн, которые ты хотел бы узнать, но боишься. Но теперь ей все это надоело. Ей больше не нужны тайны. Ей нужна правда – вся целиком. Она возвращается к отправителю.

– Да не смотри ты так удивленно, – дружелюбно сказал Арчи. – Это всего лишь зубы. Теперь ты знаешь. Ну и что, конец света, что ли?

Но в некотором смысле это и был конец света. Она пошла в свою комнату, взяла тетради и учебники, самую необходимую одежду, сложила все в большой рюкзак и надела длинное пальто прямо на ночную рубашку. На секунду она подумала о Чалфенах, но она знала, что не получит там ответов, там ей могут дать только убежище от вопросов. Кроме того, у них была всего одна свободная комната, и сейчас ее занимал Миллат. Айри знала, куда надо пойти – к самому сердцу тайн, туда, куда в это время суток можно добраться только на 17-м автобусе, сидя на втором этаже среди сидений, залитых рвотой, и до места назначения ехать 47 остановок. Но в конце концов она добралась.

– Боже мой! – пробормотала Гортензия, сонно моргая. Она стояла в халате, а на голове у нее были железные бигуди. – Айри Амброзия Джонс, ты, что ли?

Глава 15. Чалфенизм против Боуденизма

Да, это была Айри Джонс, ставшая на шесть лет старше с тех пор, как они последний раз виделись. Выше, шире, с грудью, без волос, в тапочках, выглядывающих из-под длинного бобрикового пальто. И это была Гортензия Боуден, на шесть лет постаревшая, ставшая ниже, шире, ее грудь свисала на живот, и волос у нее тоже не было (хотя она и – непонятно зачем – завивала свой парик), тапочки едва выглядывали из-под длинного ватного халата бледно-розового цвета. Но самое главное – Гортензии было восемьдесят четыре года. Но она не стала маленькой сухонькой старушкой. Круглая, крепкая. Ее жир так натягивал кожу, что морщины просто не могли появиться. И все же восемьдесят четыре – это не семьдесят семь и не шестьдесят три. В восемьдесят четыре впереди тебя ждет только смерть, надоедающая постоянными напоминаниями о себе. Смерть наложила отпечаток на ее лицо – и это показалось Айри новым. Ожидание, страх и благословенное успокоение.

И все же, хотя были и отличия, Айри с удивлением обнаружила, когда спустилась по лестнице в полуподвальную квартиру Гортензии, что в основном тут ничего не изменилось. Когда-то давно она часто бывала у бабушки – тайные визиты с Арчи, пока мать в колледже, – и всегда уносила с собой что-нибудь удивительное: маринованную рыбью голову, печеное яблоко с красным перцем или слова случайного, но навязчивого псалма. А потом в 1985-м на похоронах Даркуса десятилетняя Айри проболталась о походах к бабушке, и Клара положила им конец. Они, правда, иногда звонили друг другу. И до сих пор Айри получала письма, состоявшие из короткой записки на тетрадном листке и экземпляра «Сторожевой башни». Временами Айри смотрела на лицо матери и видела в нем бабушкины черты: широкие скулы, кошачьи глаза. Но вот уже шесть лет они не виделись.

А в доме, казалось, за это время прошло всего шесть секунд. Так же темно, сыро, так же глубоко под землей. По-прежнему везде расставлены сотни светских статуэток («Золушка идет на бал», «Миссис Тиддлитум показывает белочкам, как пройти к месту пикника»). Они стояли каждая на своей салфеточке и улыбались друг другу, радуясь, что находятся люди, готовые заплатить сто пятьдесят фунтов, выкроив их с пятнадцати пенсий, за такие жалкие фарфоровые или стеклянные безделушки. Над камином, занимая всю стену, появился гобеленовый триптих –

Айри помнит, как бабушка его ткала. На первом куске были Избранные, сидящие на небесах рядом с Иисусом в день Страшного суда. Все без исключения Избранные были белокурыми и голубоглазыми и казались настолько безмятежными, насколько позволяли дешевые нитки Гортензии. Они смотрели на «великое множество» – которое тоже казалось счастливым, но не таким счастливым, как Избранные, и наслаждалось вечным раем на земле. А «великое множество», в свою очередь, жалостливо смотрело на язычников (которых было больше всех). Язычники – мертвые – лежали в могилах, причем упакованы они туда были, как сардины в банку.

Не хватало только Даркуса (Айри смутно помнила только смесь запахов: нафталин и отсыревшая шерсть), зато было его пустое кресло – по-прежнему вонючее, и был его телевизор – по-прежнему включенный.

– Айри, посмотри, на кого ты похожа! Крошка, во что ты одета! Это же ужас! Замерзла, моя девочка! Дрожит, как осиновый лист! Дай лоб потрогаю. Так и есть. Температура. Ты что это заразу ко мне в дом тащишь?

В присутствии Гортензии самое главное – не признаваться, что болеешь. Как в любом ямайском доме, лечение будет хуже самой болезни.

– Нет, все нормально. Я не бо…

– Неужели? – Гортензия заставила Айри потрогать рукой лоб. – Это температура. Совершенно ясно. Чувствуешь?

Айри чувствовала. Лоб был горячий, как печка.

– Иди сюда. – Гортензия схватила плед с кресла Даркуса и набросила на плечи Айри. – А теперь живо на кухню, и хватит придуриваться. Это надо же додуматься: ночью, в холод, выбежать, толком не одевшись! Быстро пьешь чай, и бегом в постель.

Айри закуталась в вонючий плед и поплелась за Гортензией на кухню. Обе сели.

– Дай я на тебя посмотрю… – Гортензия уперла руки в боки и прислонилась к плите. – Ты похожа на Смерть – твою новую подругу. Как ты ко мне добралась?

И снова надо было отвечать осторожно. Презрение к городскому транспорту стало для Гортензии утешением в старости. Она бросалась на одно слово, скажем, «поезд», и извлекала из него мелодию («Северная ветка»), которая разрасталась до арии («Метро: подземная часть») и расцветало в главную тему («Метро: надземная часть»), и, наконец, превращалось в страстную оперетту («Зло и несправедливость в Британском транспорте»).

– Э-э, на 17-м автобусе. На втором этаже было холодно. Может быть, я простудилась.

– Какое еще «может быть», юная леди. И вообще, чего это ты поехала на автобусе. Вечно их сначала три часа ждешь на остановке, на морозе, а потом наконец залезаешь, и на тебя со всех сторон дует, потому что какие-то идиоты пооткрывали все окна, так что в итоге промерзаешь до смерти.

Гортензия налила какую-то прозрачную жидкость в пластиковый стаканчик.

– Иди сюда.

– Зачем? – спросила Айри, заподозрив неладное. – Это что?

– Ничего. Иди сюда. И сними очки.

Гортензия подошла, держа ладонь горстью.

– Только не в глаза! С глазами у меня все в порядке!

– Хватит орать, не трогаю я твои глаза.

– Ну, скажи мне, что это, – взмолилась Айри, пытаясь понять, что с ней собираются делать, и завопила, когда ладонь размазала ей жидкость по всему лицу от лба до подбородка.

– А-а! Жжет!

– Лавровишневая вода, – сказала Гортензия, как будто это было самое обычное средство. – Пусть жжется, жар как рукой снимет. И не думай смывать. Потерпи, пусть подействует.

Айри сжала зубы. Ей казалось, что в ее лицо вонзилась тысяча иголок, потом их стало пятьсот, потом двадцать пять, а потом остался только румянец, как от пощечины.

– Итак, – радостно сказала окончательно проснувшаяся Гортензия, – ты все-таки сбежала от этой безбожной женщины. И простыла, пока добиралась до меня. Но никто тебя не винит, даже наоборот. Кому, как не мне, знать, что это за женщина! Вечно ее нет дома, она, видите ли, изучает всякие «измы» в университете, а муж и дочка сидят одни, голодные и совершенно заброшенные. Бог мой, неудивительно, что ты сбежала! – Она вздохнула и поставила медный чайник на плиту. – Не зря сказано: «И вы побежите в долину гор Моих, ибо долина гор будет простираться до Асила; и вы побежите, как бежали от землетрясения во дни Озии, царя Иудейского. И придет Господь Бог Мой и все святые с ним». Это Захария, 14:5. В конце концов, праведные всегда бегут от зла. Ах, Айри Амброзия… я всегда знала, что так будет. Все дети Господа в итоге к нему приходят.

– Ба, я не хотела искать Бога. Мне бы у тебя пожить и поучиться спокойно. Несколько месяцев… хотя бы до Нового года. Что-то мне нехорошо. Можно мне апельсин?

– Да, все они в конце концов возвращаются к Богу, – повторила Гортензия сама себе, кладя горький корень виноградной лозы в чайник. – Это не настоящий апельсин, детка. У меня тут все фрукты пластмассовые. И цветы тоже. Вряд ли Бог велел мне тратить деньги на скоропортящиеся продукты. Съешь лучше финик.

Айри с сомнением взглянула на сморщенные плоды.

– Значит, ты оставила Арчибальда с этой женщиной… Бедняжка. Мне он всегда нравился, – грустно заметила Гортензия, оттиравшая мыльными пальцами коричневый налет с чашки. – Я никогда не имела ничего против него самого. Он всегда был разумным человеком. Блаженны миротворцы. Мне всегда казалось, что он миротворец. Но дело в самом принципе. Если черная женится на белом, ничего хорошего из этого не выйдет. Господь Бог не велел нам смешиваться. В этом и есть смысл Вавилонской башни. Бог хочет, чтобы подобное было с подобным. «Посему дано ему имя: Вавилон, ибо там смешал Господь языки всей земли, и оттуда рассеял их Господь по всей земле». Книга Бытия, 11:9. Из смешения ничего хорошего не выйдет. Потому что не так задумывал Господь. Правда, ты исключение, – заметила она после короткой паузы. – Ты – вот, единственное, что вышло хорошего из этого брака… Иногда смотрю на тебя, как в зеркало, – заметила она, приподняв подбородок Айри своими морщинистыми пальцами. – Ты вся в меня. Крупная! Бедра и ноги, и попа, и грудь. Моя мать тоже такая была. Тебя даже назвали в честь нее.

– Айри? – переспросила Айри. Она мучительно пыталась слушать, но чувствовала, что влажный туман жара вгоняет ее в сон.

– Нет, крошка. Амброзия! Благодаря этому имени ты попадешь в вечную жизнь. А теперь, – она хлопнула в ладоши, как будто поймав между ними следующий вопрос Айри, – иди спать. Ты ночуешь в гостиной. Сейчас дам тебе одеяло и подушку, а с утра поговорим. Я встаю в шесть, у меня много дел, так что даже не думай поспать после восьми. Слышишь меня?

– Угу. А как же бывшая мамина комната? Почему я не могу спать там?

Гортензия вышла из кухни и почти поволокла на себе Айри.

– Потому что. Есть некоторые обстоятельства, – загадочно заметила Гортензия. – Но объяснение подождет до утра. «Итак, не бойтесь их, ибо нет ничего сокровенного, что не открылось бы, и ничего тайного, что не было бы узнано». Это Матфей, 10:26, – медленно проговорила она и вышла из комнаты.

* * *

Только осенним утром эта полуподвальная комната казалась уютной. С шести до семи утра, пока солнце стояло еще низко, его лучи проникали сквозь окошко и окрашивали гостиную в желтый, в маленьком садике (семь футов на тридцать) ложились солнечные пятна и подсвечивали ярко-красные помидоры. В шесть утра можно было поверить, что ты сидишь не в Ламбете, а в уютном деревенском домике где-нибудь в Европе, или, по крайней мере, в маленьком полуподвальном кафе в Торки. Свет падал так хитро, что не было видно ни железнодорожных путей там, где заканчивалась зелень, ни ног деловитых пешеходов, проходящих мимо окна гостиной, из-под ботинок которых разлеталась пыль и покрывала решетку и стекло. В шесть утра – только игра света и тени. Айри сидела на кухне с чашкой чая в руках, поглядывала на траву за окном и представляла виноградники. Вместо хаоса крыш Ламбета ей виделась Флоренция и мускулистые загорелые итальянцы, собирающие сочные ягоды, чтобы потом топтать их ногами. А потом неумолимое солнце поднималось выше, мираж исчезал, и все становилось серым и обычным. Оставался только ветхий эдвардианский дом. Запасные пути, названные именами неосторожных детей. Узкий участок земли, где ничего толком не могло вырасти. И бледный кривоногий человек с рыжими волосами, сутулый, в резиновых сапогах, топтался в земле, стараясь счистить с подошвы остатки растоптанного помидора.

– Это мистер Топс, – сказала Гортензия, бродившая по кухне в коричневом незастегнутом платье и со шляпой в руке, на которой болтались пластиковые цветочки. – С тех пор как Даркус умер, он все время мне помогает. Он меня утешает и успокаивает.

Она помахала ему, он выпрямился и помахал в ответ. Айри смотрела, как он поднимает два больших пакета с помидорами и идет, забавно переваливаясь, к двери кухни.

– Он единственный, кто может что-то вырастить в этом садике. Столько помидоров, просто невероятно!

Айри Амброзия, чего уставилась? Лучше застегни мне платье. Хватит, говорю, пялиться, а то глаза вывалятся.

– Он что, здесь живет? – удивленно прошептала Айри, пытаясь застегнуть крючки на ее платье, туго натянутом на мощном теле. – То есть он живет с тобой?

– Не в том смысле, в каком ты подумала, – фыркнула Гортензия. – Просто он помогает мне, старухе. Все эти шесть лет он заботится обо мне. Да хранит Бог его и его душу. Дай булавку.

Айри взяла с крышки масленки длинную шляпную булавку и передала Гортензии. Та приложила к своей фетровой шляпе пластиковые гвоздики и яростно пришпилила их булавкой, оставив ее торчать на два дюйма, как немецкий пикельхауб.

– И нечего так смотреть. Это очень удобно. Женщине нужен мужчина в доме, иначе все начинает разваливаться. Мы с мистером Топпсом – старые солдаты, воюющие за Господа Бога. Когда-то он обратился в истинную веру и с тех пор многого добился. Я, например, пятьдесят лет только полы мыла в Зале Царств, – грустно заметила Гортензия, – но, по правде говоря, они не хотят, чтобы женщины вмешивались в дела церкви. Но мистеру Топсу дают ответственные задания, и иногда он разрешает мне помочь. Мистер Топс – хороший человек. Зато семья у него просто ужасная, – доверительно промурлыкала Гортензия. – Отец – просто кошмар! – игрок и потаскун… Вот я и предложила мистеру Топсу перебраться ко мне. Все равно и комната свободная есть, и Даркус умер. Он очень культурный человек. Никогда не был женат. Да, его жена – церковь! И за все эти шесть лет он не осмелился называть меня иначе, как миссис Боуден. – Гортензия испустила легкий вздох. – У него и в мыслях нет никаких непристойностей. Единственное, к чему он стремится, – это стать одним из Избранных. Я им восхищаюсь. Он так изменился. Говорит теперь как настоящий аристократ. И отлично умеет чинить сантехнику. Как твоя простуда?

– Почти прошла. Сейчас, последний крючок… все, застегнула.

Гортензия почти что отпрыгнула от нее и побежала открывать дверь Райану.

– Но, ба, почему он живет…

– Так, тебе надо хорошенько поесть сегодня. Известная вещь: когда температура, надо есть побольше. Я пожарю помидоры с плантанами и достану вчерашнюю рыбу. Надо ее попробовать, а потом подогреть в микроволновке.

– Но когда температура, не хочется есть…

– Доброе утро, мистер Топс.

– Доброе утро, миссис Боуден, – проговорил мистер Топпс, закрывая за собой дверь. Он стянул с себя старую куртку, в которой работал в саду, под ней оказался дешевый синий костюм с золотым крестиком на лацкане. – Надеюсь, что вы уже готовы выходить. Мы должны прибыть в Зал ровно в семь.

Райан еще не заметил Айри. Он стоял согнувшись – счищал грязь с ботинок. Делал он это медленно, так же как говорил, а его полупрозрачные веки дрожали, как у человека в состоянии комы. Со своего места Айри видела только его рыжие волосы, согнутое колено и рукав пиджака.

Но по его голосу было понятно, что он за человек. Он говорил с акцентом кокни, от которого он явно долгие годы пытался избавиться. Одни звуки выпадали, другие появлялись там, где их не должно быть. Он говорил в нос, точнее даже, носом, только изредка помогая себе ртом.

– Чудесное сегодня утро, миссис Б. Мы должны благодарить Бога за такое чудесное утро.

Гортензия нервно ждала, когда он поднимет голову и заметит девочку у плиты. Она то подзывала ее, то отгоняла, не зная, стоит ли их знакомить.

– Да, да, мистер Топс, просто чудесное. И я совсем готова. Пришлось немного повозиться со шляпкой, но я взяла булавку и…

– Это все мирская суета, миссис Б., и она не нужна Господу, – медленно тянул Райан, стараясь отчетливо произносить каждый звук, что было довольно трудно, так как он стоял согнувшись и неловко пытался стащить ботинок с левой ноги. – Только ваша душа нужна Иегове.

– Конечно, конечно. Истинная правда. – Гортензия беспокойно теребила пластмассовые гвоздики. – И все же женщина не должна выглядеть как пугало, когда воссядет рядом с Господом.

Райан нахмурился.

– Я полагаю, миссис Боуден, что вам следует воздержаться от самостоятельного толкования Священного Писания. Впоследствии советуйтесь со мной или с моими коллегами. Спросите нас: служит ли красивая одежда во славу Божью? И мы с моими коллегами из Избранных сверимся с соответствующими притчами и…

Конец фразы было не разобрать, потому что слова Райана слились в неясное Эрэ-хе-хе-хем-м. Ему, очевидно, нравилось издавать этот звук, зарождавшийся где-то у него в носу и вызывающий легкие вибрации всего длинного нескладного тела, похожие на предсмертные судороги повешенного.

– Да я, мистер Топс, и сама не знаю, зачем так наряжаюсь. – Гортензия виновато покачала головой. – Иногда мне кажется, что я могла бы быть из тех, кто проповедует. Хотя я и женщина… но мне кажется, что Бог говорит со мной не так, как с другими… А наряжаться… это просто дурная привычка… Но в последнее время в церкви столько всего изменилось, что я просто не поспеваю освоиться с новыми правилами.

Райан посмотрел в окно. Его лицо изображало досаду.

– Ничто не меняется в словах Господа, миссис Б. Это сами люди иногда трактуют их неверно. А для истинной церкви вы можете сделать только одно – молиться, чтобы Бруклинский Зал Царств поскорее назвал нам день Страшного суда. Эрэ-хе-хе-хем-м.

– Конечно, мистер Топс. Я и молюсь об этом денно и нощно.

Райан хлопнул в ладоши – жалкая попытка изобразить энтузиазм.

– Ну-с, не ослышался ли я, что на завтрак будут плантаны?

– Да-да, мистер Топс, пожарю с помидорами, если вы будете так любезны передать мне этот пакетик.

Как и думала Гортензия, при передаче помидоров взгляд Райана упал на Айри.

– Это моя внучка – Айри Амброзия Джонс. А это мистер Райан Топс. Поздоровайся с ним, Айри.

Айри поздоровалась, нервно шагнула вперед и протянула руку, но Райан Топс не пожал ее. И тут вдруг он увидел в ней что-то знакомое, хотя почти неуловимое, но Айри его лицо не показалось знакомым, она никогда в жизни не видела лиц, даже отдаленно похожих на это. Волосы невероятно рыжие, веснушки покрывают всю кожу, а вены синие, как у омара.

– Это… это… дочь Клары, – кинула Гортензия пробный камень. – Мистер Топс когда-то давно был знаком с твоей матерью. Но все хорошо, – Айри поживет у нас немного, мистер Топс.

– Совсем недолго, – поспешно добавила Айри, заметив выражение ужаса на лице Райана. – Всего несколько месяцев, может быть, зиму, пока я буду готовиться к экзаменам. У меня экзамены в июне.

Мистер Топс не шелохнулся. Он совершенно застыл, как армия глиняных китайских статуэток – каждый солдат приготовился идти в бой, но не в силах пошевелиться.

– Дочь Клары, – шепотом повторила Гортензия, и в ее голосе послышались слезы. – Она могла бы быть твоей дочерью.

Эта последняя фраза, сказанная совсем тихо, не удивила Айри. Она просто занесла ее в свой список: Амброзия Боуден родила Гортензию во время землетрясения… капитан Чарли Дарэм – никчемный дурак… вставная челюсть в стакане… она могла бы быть твоей дочерью…

Равнодушно, не ожидая ответа, Айри переспросила:

– Что?

– Ничего, ничего, крошка. Ничего. Пора готовить завтрак. Я почти слышу, как у всех урчат животы. Вы же помните Клару, мистер Топс? Вы ведь с ней были… друзьями…

Вот уже две минуты, как Райан застыл: стоит прямо, рот полуоткрыт, взгляд прикован к Айри. Но вопрос вывел его из оцепенения. Он наконец закрыл рот и сел за стол.

– Дочь Клары? Неужели? Эрэ-хе-хе-хем-м… – Он достал из нагрудного кармана рубашки блокнот, похожий на те, какими пользуются полицейские, раскрыл его и занес над ним ручку, как будто это поможет ему вспомнить.

– Видите ли, большинство событий моей прошлой жизни изгладились из моей памяти, Иегова выжег их своим всемогущим мечом, когда обратил меня на путь истинный, и теперь, когда он выбрал меня для нового призвания, я должен, как писал Павел в «Послании к Коринфянам», оставить младенческое[92], чтобы прошлый я ушел во мрак, в котором, – Райан сделал крошечную паузу, чтобы взять у Гортензии тарелку, – затонуло и любое воспоминание о твоей матери. Эрэ-хе-хе-хем-м.

– Она про вас тоже не говорила, – заметила Айри.

– Конечно, это ведь было так давно, – с деланой веселостью сказала Гортензия. – Но вы честно попытались… общаться… с ней, мистер Топс. Ах, Клара – она была моим чудом. Мне было сорок восемь, когда Бог дал мне ее. Я думала, она божье дитя, но она избрала зло… она никогда не была благочестивой, и с этим ничего не поделаешь.

– Не бойтесь, миссис Б., он пошлет кару на ее голову! – радостно заговорил Райан. Впервые с тех пор, как Айри его увидела, он так оживился. – Он пошлет адские муки тем, кто заслужил это. Мне, пожалуйста, три кусочка.

Гортензия поставила всем тарелки. Айри вдруг поняла, что ничего не ела с прошлого утра, и сгребла себе на тарелку целую гору плантанов с общего блюда.

– Ой, горячо!

– Лучше горячее, чем теплое[93], – мрачно объявила Гортензия и многозначительно передернула плечами. – Аминь.

– Аминь, – эхом отозвался Райан, смело вцепляясь зубами в кусок обжигающего плантана. – Аминь. Итак, что же ты проходишь? – спросил он, так старательно глядя мимо Айри, что она не сразу поняла, что вопрос обращен к ней.

– Химию, биологию и религиозное воспитание, – Айри подула на горячий кусок, – я хочу стать стоматологом.

Райан насторожился:

– Религизное воспитание? А рассказывают ли они вам о единственной истинной церкви?

Айри заерзала.

– Э-э… Мы как-то больше изучаем три основные религии: иудаизм, христианство, мусульманство. А еще мы целый месяц проходили католицизм.

Райан сморщился.

– А чем еще ты увлекаешься?

Айри задумалась.

– Не знаю. Я люблю музыку. Клубы, концерты и все такое.

– Понятно, эрэ-хе-хе-хем-м. Раньше я тоже ходил в клубы. Но Благая Весть достигла меня, и я понял, что молодежь, которая ходит на концерты, делает это во славу Дьявола, она поклоняется ему. Девочка с такими физическими… данными, как ты, легко может поддаться соблазну и попасть в похотливые руки сексуального маньяка, – вещал Райан. Он встал из-за стола и посмотрел на часы. – Да, в некоторых ракурсах ты похожа на свою мать… Такие же скулы.

Райан вытер со лба блестящую дорожку пота. Наступила тишина. Гортензия сидела неподвижно, вцепившись в скатерть, а Айри встала и пошла налить себе воды из-под крана просто потому, что ей хотелось избавиться от взгляда мистера Топса.

– Так, миссис Б. Уже двадцать минут, и время идет. Пора поторапливаться.

– Конечно, мистер Топс, – просияла Гортензия. Но как только Райан вышел из кухни, ее улыбка сползла, и на лице появилось выражение досады и злости.

– Ты думаешь, что говоришь?! Хочешь, чтобы он подумал, что ты какое-то бесовское отродье? Ты что, не могла сказать «марки собираю» или еще что-нибудь? Доедай живее, мне надо помыть посуду.

Айри посмотрела на кучу еды, оставшуюся у нее на тарелке, и виновато похлопала себя по животу.

– Вот! Так я и знала. Руки-то загребущие, а животик маленький. Давай сюда.

Гортензия склонилась над раковиной и принялась заталкивать остатки еды себе в рот.

– Так, и нечего приставать к мистеру Топсу со своими разговорами. Он будет заниматься у себя в комнате, а ты у себя, – тихо сказала Гортензия. – К нему сейчас приехал джентльмен из Бруклина, чтобы посоветоваться с ним насчет дня Страшного суда. И в этот раз не будет ошибки. Стоит только посмотреть, что в мире творится, чтобы понять, что этот день близок.

– Я не буду ему мешать. – В качестве акта доброй воли Айри взялась мыть посуду. – Просто он мне показался немного… странным.

– Избранники Божии всегда кажутся странными людям темным. Ты просто его не знаешь. Он для меня очень много значит. До него в моей жизни не было ни одного человека, который бы обо мне заботился. Твоя мать тебе, поди, не рассказывала – конечно, она так зазналась, – но у Боуденов были тяжелые времена. Я родилась во время землетрясения. Чуть не умерла еще при рождении. Потом моя дочь сбежала от меня. Не дала мне видеться с моей единственной внученькой. И все эти годы со мной был только Бог. Мистер Топс – первый человек, который пожалел меня. Твоя мать сделала такую глупость, что его упустила!

Айри предприняла еще одну попытку:

– Как это – упустила?

– Никак, никак… Это я просто… Хватит на сегодня болтовни… Ах, вот и вы, мистер Топс. Мы еще не опаздываем?

Мистер Топс вошел в кухню. С головы до ног он был одет в кожу. Огромный шлем, на левой ноге красный фонарик, на правой – белый. Он поднял стекло шлема.

– Нет еще, слава Богу. Где ваш шлем, миссис Б.?

– В духовке, я теперь грею его, когда холодно. Айри Амброзия, будь добра, достань его.

И правда, в духовке на медленном огне подогревался шлем Гортензии. Айри вытащила его и водрузила на голову своей бабушки, прямо поверх шляпы с пластиковыми гвоздиками.

– У вас мотоцикл? – из вежливости спросила Айри.

Но мистер Топс опять был недоволен.

– Да. «Веспа джи эс». Ничего особенного. Одно время я думал с ним расстаться. Он напоминал мне ту часть моей жизни, о которой я предпочитаю не вспоминать. Мотоцикл обладает сексуальной притягательностью и, да простит меня Бог, одно время я пользовался им, чтобы привлекать девчонок. Я уже решил продать его, но миссис Б. уговорила меня не делать этого. Она сказала, что раз мне часто приходится выступать с речью то тут, то там, значит, мне необходимо что-то, чтобы ездить по делам. Кроме того, миссис Б. не любит метро и всякие автобусы. В ее возрасте тяжело пользоваться общественным транспортом, правда ведь, миссис Б.?

– Да, конечно. И он купил для меня эту тележку…

– Коляску, – сердито поправил Райан. – «Минетто» модели 1973 года.

– Да-да, коляску, но в ней удобно, как в кроватке. Вот так мы и ездим вместе: я и мистер Топпс.

Гортензия сняла пальто с вешалки, достала из кармана две светоотражающие полоски на липучках и надела их на запястья.

– Ладно, Айри, у меня сегодня много дел, так что тебе придется самой готовить, я не знаю, когда мы вернемся. Но не волнуйся, я скоро приду.

– Без проблем.

Гортензия цокнула языком.

– Без проблем! На нашем языке ее имя, Айри, значит «без проблем». Что это за имя такое, которое?..

Мистер Топс не ответил. Он уже стоял на улице, заводя свой мотоцикл.

* * *

– Сначала я должна была ее беречь от Чалфенов, – прорычала Клара в телефонную трубку. Ее голос – звучное тремоло злости и страха. – А теперь еще и от вас.

На другом конце ее мать вытаскивала белье из стиральной машинки, прижимая трубку плечом, и ждала.

– Гортензия, я не хочу, чтобы ты забивала ей голову всякой ерундой. Ты меня слышишь? Твоя мать свихнулась от этой ерунды, и ты тоже свихнулась, но я – нет, и на мне эта ерунда закончится. Если Айри придет домой и начнет нести этот бред, ты можешь забыть о Втором Пришествии, потому что ты до него не доживешь.

Серьезные слова. Но насколько же хрупок атеизм Клары! Как стеклянные голуби Гортензии на комоде в гостиной – дунуть, и они рассыплются. Клара до сих пор с опаской обходит церкви, как те, кто в юности был вегетарианцем, сторонятся мясных магазинов. По субботам она старается не ходить в Килберн, чтобы не сталкиваться с уличными проповедниками, вещающими, стоя на перевернутых ящиках из-под яблок. Гортензия чувствует страх Клары. Она спокойно запихивает новую партию белья в машинку и бережливо отмеряет порошок. Она отвечает коротко и решительно:

– Не беспокойся о ней. Айри Амброзия теперь в хороших руках. Это и она тебе скажет. – Как будто она вознеслась к Богу на небеса, а не замуровалась в подвале в Ламбете вместе с Райаном Топсом.

Клара услышала, как ее дочь взяла трубку параллельного телефона: сначала треск, потом голос, звонкий, как колокольчик.

– Послушай, я не собираюсь возвращаться домой, так что нечего поднимать шум. Я вернусь тогда, когда захочу, не беспокойся за меня.

Действительно, беспокоиться было не о чем, разве что о том, что на улице мороз, даже собачье дерьмо покрыто инеем, на стеклах машин появились первые ледяные узоры, а Клара жила зимой в доме Гортензии. Она знает, каково это. Да, ясное солнце в шесть утра, яркий свет на один час. Но чем короче становятся дни, чем длиннее – ночи, чем гуще темнота в доме, тем легче, тем легче увидеть в тени на стене зловещее предзнаменование, тем легче спутать стук шагов по тротуару с далеким громом, и бой часов в Новый год покажется набатом, возвещающим о конце света.

* * *

Но Клара зря боялась. Атеизм Айри был нерушимым. Это была чалфенская убежденность. К своему пребыванию у Гортензии она относилась как к развлечению. Ее интересовал дом настоящей Боуден. Это место наполняли: концы, точки, финалы. Здесь рассчитывать на завтрашний день считалось глупым капризом, за все, от электричества до услуг молочника, платилось по дням, чтобы случайно не потратить лишние деньги, если вдруг Бог устроит Страшный суд прямо завтра. Боудены вложили новый смысл в выражение «жить одним днем». Это была жизнь в вечном мгновении, постоянно балансируя на грани всеобщего уничтожения. Есть люди, которые глотают целые горсти наркоты, чтобы только испытать нечто похожее на ежедневное существование восьмидесятичетырехлетней Гортензии Боуден. Вы видели, как крошечные людишки вспарывают себе живот и выпускают кишки, вы чувствовали себя телевизором, который выключили без предупреждения, вы поняли, что весь мир – это только сознание Кришны, свободный от любого «я», плывущий в бесконечном космосе души? Ерунда. Все это мелочи по сравнению с видением Иоанна Богослова, когда Бог наградил его двадцатью двумя главами «Откровения…». Вот это, должно быть, стало настоящим шоком для апостола (после всей этой паутины Нового завета – добрые слова и тонкие чувства), он обнаружил, что в конце концов в основе всего притаилось мщение Ветхого Завета. «Кого Я люблю, тех обличаю и наказываю»[94]. Вот это, наверно, было прозрение!

«Откровение» – это то, к чему в конце концов приходят все сумасшедшие. Последняя остановка псих-экспресса. И Боуденизм – это Свидетели плюс «Откровение» и плюс еще что-то, а значит, вполне нездоровая вещь. Например, Гортензия Боуден понимала буквально слова «Откровения» 3:15: «знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о! если бы ты был холоден, или горяч! Но как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих». Она считала, что «теплое» вообще – это вместилище Дьявола. Ее спасением была микроволновка (это стало ее единственной уступкой современным технологиям: долгое время она не решалась угодить в этом смысле Богу, боясь, что тогда США при помощи высокочастотных волн будут контролировать ее сознание). Она подогревала еду до невыносимой температуры, и у нее всегда были наготове целые ведра льда, чтобы каждый стакан воды, который она собирается выпить, стал «холоднее холодного». Она носила две пары трусов, как те осторожные люди, которые постоянно боятся стать жертвой ДТП. Когда Айри спросила, зачем она так делает, та смущенно объяснила, что, как только появятся первые знаки пришествия Господа (гром, рев, жуткий грохот), она тут же сбросит грязные и наденет чистые, чтобы предстать перед Иисусом свежей и ароматной, готовой воссесть с ним на небесах. В коридоре у нее всегда стояла банка черной краски, чтобы намалевать на дверях соседей знак Зверя и избавить Бога от лишней работы – зачем ему самому трудиться и отделять зерна от плевел. И в этом доме нельзя было сказать ни одной фразы, содержащей слова «конец», «закончить», «финал» и т. п., потому что эти слова действовали на Гортензию и Райана, как красная тряпка, на которую они набрасывались со своим обычным бредом:

Айри: Я закончила мыть посуду.

Райан Топпс (серьезно покачивая головой): Вот так однажды закончится и жизнь каждого из нас. Так что, Айри, покайся и стань праведной.

Или

Айри: Классный был фильм. А конец просто восхитительный!

Гортензия (печально): Те, кто ожидает счастливый конец у этого мира, горько разочаруются, потому что Он придет и принесет ужас, и немногие из тех, кто был свидетелем событий 1914 года, увидят, как третья часть дерев сгорит, и как третья часть моря сделается кровью, и как третья часть…

А еще Гортензию охватывала ярость, когда она смотрела прогноз погоды, как бы безобидно ни выглядел диктор, как бы медоточиво ни звучал его голос, как бы скромно ни был он одет. Она зверски ругалась в течение тех жалких пяти минут, которые она слушала диктора, а потом с маниакальным упорством делала все наоборот: если обещали дождь, она надевала легкий пиджак и ни в коем случае не брала с собой зонтик, если обещали тепло и солнце – куртку и дождевик. Только через несколько недель Айри догадалась, что метеорологи были светскими конкурентами Гортензии: она всю жизнь пыталась через толкование библейского текста предугадывать волю Господа относительно погоды на завтра. По сравнению с ней метеорологи просто салаги… А завтра с востока ожидается антициклон, который принесет град и огонь, смешанные с кровью… в северных же районах ниспадет огонь с неба, и солнце станет мрачно, и луна сделается, как кровь, кроме того, вполне вероятно, что людей будет жечь сильный зной, а небо скроется, свившись, как свиток… Майкл Фиш и другие тыкали пальцем в небо, доверяясь глупому Метеоцентру, жалко пародируя ту точную науку – эсхатологию, которой Гортензия посвятила пятьдесят лет своей жизни.

– Есть новости, мистер Топс? (Этот вопрос всегда задавался во время завтрака и всегда застенчиво, затаив дыхание, как ребенок спрашивает про Санта-Клауса).

– Нет, миссис Б. Мы еще не закончили наше исследование. Мы с моими коллегами прилагаем все усилия. В этом мире есть учителя и есть ученики. Восемь миллионов свидетелей Иеговы ждут нашего решения, ждут, когда настанет день Страшного суда. Но вы должны понять, что этими делами должны заниматься те, кто имеет к этому самое непосредственное отношение, самое непосредственное, миссис Б.

* * *

Пропустив несколько недель занятий, Айри снова начала ходить в школу. Но теперь все казалось каким-то далеким. Даже сам путь с юга Лондона на север был похож на полярную экспедицию, причем на неудачную, не достигшую своей цели и застрявшую где-то перед полярным кругом. Ни одно школьное событие не шло ни в какое сравнение с бурлящим водоворотом жизни в доме Боуден. «Но как ты тепл, а не горяч, и не холоден, то извергну тебя из уст Моих». Так вдруг привыкаешь к крайностям, что все остальное уже не устраивает.

Она постоянно видела Миллата, но общались они немного. Он теперь носил зеленый галстук и занимался своими делами. Она по-прежнему три раза в неделю наводила порядок в бумагах Маркуса, но старалась не видеться с остальными членами семьи. Изредка попадался Джош. По-видимому, он так же усердно избегал Чалфенов, как и она. К родителям она приходила по выходным – холодные встречи, во время которых все обращались друг к другу по именам (Айри, передай соль Арчи. Клара, Арчи спрашивает, куда подевались ножницы) и все чувствовали себя одиноко. В метро на северо-западной ветке она чувствовала шепотки за своей спиной, которыми жители Северного Лондона сопровождают тех, в ком они подозревают религиозность – эту отвратительную болезнь. Поэтому она торопилась сесть на 28-й автобус до Линдекер-роуд в Ламбете, чтобы вернуться в темноту, там можно было впасть в зимнюю спячку, спрятаться в кокон, и ей самой, не меньше, чем другим, было интересно, какая Айри появится из этого кокона. Этот дом не был тюрьмой. Жизнь там была настоящим приключением. В кухонных шкафах и давно не открывавшихся ящиках комодов за грязными дверцами скрывались тайны, которые хранились так долго, как будто тайны вообще вышли из моды. Она нашла фотографии своей бабушки Амброзии – худой красавицы с миндалевидными глазами, и еще одну – Чарли Дарэма «Белого», стоящего на кучке камней на фоне моря цвета сепии. Она нашла Библию, из которой была выдрана одна строчка. Она нашла моментальные снимки Клары в школьной форме, улыбающейся во весь рот – ясно видны ее кошмарные зубы. Она перемежала чтение «Анатомии зубов» Джеральда М. Кети «Библией Благой вести». Она жадно накинулась на скромную и разрозненную библиотеку Гортензии, ей приходилось сдувать с обложек красную пыль ямайских школьных классов и разрезать ножом страницы, которые никто до нее не читал. В феврале она прочитала:

«Отчет о Западно-индийском санатории», Георг Дж. Х. Саттон Моксли, Лондон, изд-во Сэмпсон, Лоу, Марстон и Ко, 1886 (между внушительностью имени автора и качеством книги была обратно пропорциональная зависимость).

«Лесопилка Тома Крингла», Майкл Скотт, Эдинбург, 1875.

«В стране сахарного тростника», Эден Филпотс, Лондон, изд-во Мак-Клур и Ко, 1893.

«Доминика: советы и заметки для желающих туда поехать», Его Честь судья Х. Хескет Белл, Лондон, изд-во А. и К. Блэк, 1906.

Чем больше она читала, тем больше блестящий капитан Чарли Дарэм вызывал ее любопытство: красивый и печальный, он рассматривал кирпичи церкви, и, несмотря на то, что на фотографии он был совсем молодым, он казался ужасно умным, настоящим англичанином, которому есть что сказать людям. А может быть, и самой Айри. И на всякий случай она хранила его снимок под подушкой. По утрам уже не было итальянских виноградников, а был сахарный тростник и табак, и она старалась представить, что запах плантанов возвращает ее куда-то, возвращает в мечту, потому что на самом деле она там никогда не была. В те места, которые Колумб назвал Сантьяго, но араваки упорно звали Ксаймака, и название пережило их самих. Страна лесов и вод. Не то чтобы Айри что-нибудь знала об этих маленьких миролюбивых и пузатых жертвах своего собственного миролюбия. Это были какие-то другие ямайцы, выпавшие из сферы внимания истории. Она предъявляла права на прошлое – как она его себе представляла – решительно, как требуют вернуть письмо, отправленное не по адресу. Вот, значит, откуда она. Все это принадлежит ей по праву рождения, как сережки с жемчугом или долги. Айри отмечала крестиком все, что находила, она собирала всякие мелочи (свидетельства о рождении, карты, послужные списки и вырезки из газет) и хранила все это под диваном, как будто надеясь, что богатство прошлого просочится в нее во время сна.

* * *

Весной, когда полопались почки, ее, как любую затворницу, начали посещать видения. Сначала стали слышаться голоса. Из палеолитического радио Гортензии, среди шума долетел голос Джойс Чалфен, выступавшей в программе «Вопросы садоводов».

Ведущий: И еще один вопрос от наших слушателей. Его хочет задать нашим сегодняшним гостям миссис Салли Витейкер из Борнмута. Миссис Витейкер, мы вас слушаем.

Миссис Витейкер: Спасибо, Брайан. Я начинающий садовод и впервые сталкиваюсь с морозами. За последние два месяца мой цветущий садик стал совершенно голым и неприглядным… Друзья посоветовали мне сажать невысокие цветы, но тогда у меня будут только крошечные аврикулы и ноготки, а они смотрятся как-то некрасиво в моем огромном саду. Мне бы хотелось посадить что-нибудь пышное, примерно такой высоты, как дельфиниум, но такие растения ветер все время ломает, так что люди, заглядывающие в мой садик, качают головами и приговаривают: «Вот бедненькая, надо же, как не повезло!» (Смех в студии.) Так что я хотела спросить у специалистов, как им удается сделать свои садики красивыми и яркими даже зимой?

Ведущий: Спасибо за вопрос, миссис Витейкер. Многие, даже опытные садоводы с этим сталкиваются… У меня, например, никогда ничего не выходит. Что ж, спросим у наших гостей. Джойс Чалфен, что вы можете посоветовать садоводам на зимний период?

Джойс Чалфен: Ну, во-первых, мне кажется, что у вас слишком любопытные соседи. Им я бы посоветовала не соваться не в свое дело. (Смех в студии.) Но если серьезно, то я считаю, что эта мода на сады, цветущие круглый год, очень нездорова. Это плохо и для сада, и для садовода, и особенно для почвы. Я думаю… я уверена, что зима – время покоя, приглушенных красок… и только потом, когда наступит весна, соседи упадут в обморок, увидев, как расцвел ваш сад. Бах! И вот оно, потрясающее буйство! Я полагаю, что зима – это время позаботиться о земле: удобрить ее, перекопать, дать ей отдохнуть и приготовиться удивить любопытных соседей. Мне всегда казалось, что земля – как организм женщины – живет циклично: время плодородия сменяется временем отдыха, и это естественно. Но если вам так уж хочется сделать свой сад пышным и зимой, то советую морозник корсиканский – Helleborus corsicus. Они морозоустойчивы и хорошо растут даже в земле, перенасыщенной известью, когда…

Айри выключила радио. Было в этом что-то полезное, в отключении Джойс. И ничего личного. Просто вдруг ее рассуждения стали скучными и ненужными, ее вечные попытки добиться толку от неплодородной английской почвы. К чему все это, если теперь есть другая земля? (Потому что для Айри Ямайка только что появилась. Она, как Колумб, открыла ее и этим вызвала к жизни). Страна лесов и вод. Где все что угодно росло само – буйно и без всякого внимания со стороны человека, где молодой белый капитан легко мог встретить черную девушку – оба чистые и неиспорченные, без прошлого, без предопределенного будущего. Место, где все просто есть. И никаких вымыслов, никаких мифов, никакой лжи, никакой запутанной паутины – так Айри представляла свою родину. Родина – это одна из волшебных выдумок, как единорог, или душа, или бесконечность, которые вошли в язык и прочно обосновались в сознании. Для Айри слово «родина» было особенно волшебным, потому что у нее оно ассоциировалось с началом. Началом начал. Как первое утро в Эдеме или первый день после апокалипсиса. Чистый лист.

Но каждый раз, когда Айри удавалось почувствовать особую связь с прошлым, с его идеальной неопределенностью, что-то из настоящего звонило в дом Боуден и разрушало это ощущение. В четвертое воскресенье поста Айри получила подарок в виде Джошуа. Он неожиданно пришел, ужасно сердитый, похудевший на полтора стоуна как минимум и одетый гораздо неопрятнее, чем раньше. Айри не успела еще выразить свое удивление или беспокойство, как он захлопнул за собой входную дверь и пронесся в гостиную.

– Достало меня все это! Просто хрен знает как достало!

Он так хлопнул дверью, что стоявшая на подоконнике фотография капитана Дарэма упала, и Айри пришлось заботливо поднять ее и поставить как положено.

– Ага, я тоже рада тебя видеть. Давай садись и рассказывай по порядку. Чего тебя достало?

– Они. Меня от них тошнит. Разглагольствуют о правах и свободах, а сами сжирают пятьдесят цыплят каждую сраную неделю! Лицемеры!

Айри не уловила связь между свободой и цыплятами. Она достала сигарету и приготовилась к долгой беседе. К ее удивлению, Джошуа тоже закурил, и они пристроились на подоконнике, выпуская дым в форточку.

– Ты-то знаешь, как живут бройлерные куры?

Айри не знала. И Джошуа рассказал. Заперты всю свою жалкую куриную жизнь в темноте, живут в тесноте, как сельди в бочке, в своем собственном дерьме, и кормят их самым плохим зерном.

И это, как говорил Джошуа, еще цветочки по сравнению с жизнью свиней, коров и овец.

– Это, мать твою, преступление! Но попробуй скажи об этом Маркусу. Попробуй оставь его без мяса. И ни черта он не знает. Заметила? Он все на свете знает о какой-нибудь одной мелочи и ничего о целом мире, который… Стой, пока не забыл: возьми листовку.

Айри никогда бы не подумала, что настанет день, когда Джошуа Чалфен вручит ей листовку. Но вот она – у нее в руке. И называется «Мясо – это убийство: факты и слухи», выпущена организацией ФАТУМ.

– Это расшифровывается как Фронт антиэксплуатации тварей, угнетенных и мучимых. Ядро «Гринписа» или что-то такое. Почитай. Это тебе не какие-то ненормальные хиппи, это люди с твердым научным подходом и хорошей академической базой, и они анархисты. Мне кажется, что я наконец нашел свою нишу. Это просто потрясающая организация. Их цель – решительные действия. А председатель – выпускник Оксфорда.

– Угу… А как Миллат?

Джошуа махнул рукой:

– Понятия не имею. Такой же псих. И не лечится. Джойс все так же пляшет перед ним. Лучше не спрашивай. Достали они меня. Все изменилось. – Джош нервно провел по волосам, которые теперь доходили ему до плеч – такую прическу называют «взрыв на макаронной фабрике». – Не представляешь, насколько все изменилось. Мне иногда вдруг кажется, что я все понимаю.

Айри кивнула. Ей было знакомо это чувство. Оно часто возникало на протяжении ее семнадцатого года жизни. И ее не удивили метаморфозы, произошедшие с Джошуа. За четыре месяца в жизни семнадцатилетнего подростка случается множество крутых перемен: фанат «Роллинг Стоунз» превращается в фаната «Битлз», тори превращается в либерал-демократа и обратно, собиратели винила – в собирателей компактов. Больше никогда в жизни ты не способен на такие резкие изменения.

– Я знал, что ты поймешь. Жаль, что не удалось поговорить раньше, но в последнее время дома меня все бесит, и к тому же, как только я тебя вижу, тут же откуда ни возьмись появляется Миллат. Я действительно рад тебя видеть.

– Я тоже. Ты как-то изменился.

Джош небрежно указал на свою одежду, которая была теперь не такой дурацкой, как раньше.

– Ну нельзя же всю жизнь донашивать за отцом его вельветки.

– Да уж.

Джошуа хлопнул в ладоши.

– Я еду в Гластонбери и пока не собираюсь возвращаться. Я встретился с людьми из ФАТУМа и отправляюсь туда вместе с ними.

– Но сейчас март. Ты едешь летом?

– Джоли и Криспин – те самые люди из ФАТУМа – говорят, что надо ехать сейчас. Пожить там какое-то время на природе.

– А как же школа?

– Тебе можно прогуливать, а мне нельзя? Я не отстану. У меня все-таки голова Чалфена, так что вернусь перед экзаменами и все сдам. Айри, ты бы только видела этих людей. Они… потрясающие. Он дадаист, а она анархистка. Настоящая. Не такая, как Маркус. Я ей рассказал о Маркусе и его дурацкой Будущей Мыши. Она сказала, что он опасный тип. А может, даже и психопат.

Айри задумалась:

– Ну… Это вряд ли.

Не затушив окурок, Джошуа выкинул его в форточку.

– Я больше не ем мяса. Я еще не отказался от рыбы, но это все полумеры. Так что собираюсь скоро стать полным вегетарианцем.

Айри пожала плечами, не зная, что на это сказать.

– И, кстати, в этой старой пословице что-то есть.

– В какой?

– «Клин клином вышибают». Только самыми радикальными мерами можно достучаться до такого, как Маркус. Он сам не понимает, до какой степени он ничего не знает. Нет смысла вести себя с ним разумно, потому что он считает, что у него исключительное право на «разумность». Что с такими людьми делать? А знаешь, я теперь еще и кожу не ношу… и не ем продукты животного происхождения: желатин и всякое такое.

Поглядев с минуту на ноги прохожих – кожаные ботинки, спортивные тапочки, туфли на каблуках – Айри сказала:

– Да, ты им всем покажешь.

А первого апреля вдруг появился Самад. Он шел на работу, поэтому был весь в белом; в своем помятом костюме он был похож на расстроенного святого. В глазах у него стояли слезы. Айри впустила его.

– Привет, мисс Джонс. – Самад слегка кивнул. – Как поживает твой отец?

Айри улыбнулась, вступая в игру.

– Вы видите его чаще, чем мы. Как Бог?

– Спасибо, отлично. Ты не видела моего никудышного сына?

Но прежде чем Айри успела произнести свой обычный ответ, Самад расплакался, и она повела его в гостиную, усадила в кресло Даркуса и принесла ему чай.

– Что-то не так, мистер Икбал?

– А что так?

– Что-то с моим отцом?

– Нет, что ты… С Арчибальдом все в порядке. Он у нас как реклама стиральной машинки. Всегда один и тот же.

– Что тогда?

– Миллат. Его нет уже три недели.

– Боже мой. Вы не заходили к Чалфенам?

– Он не у них. Я знаю, где он. Из огня да в полымя. Он с этими психами в зеленых галстуках в спортивном центре в Честере.

– Вот черт.

Айри села, закинула ногу на ногу и закурила.

– Я давно не видела его в школе, но даже не представляла, насколько давно. Но если вы знаете, где он, то…

– Я пришел к тебе не потому, что его ищу, я пришел за советом, Айри. Что мне делать? Ты его знаешь… скажи, как до него достучаться?

Айри закусила губу – старая привычка ее матери.

– Я не знаю… Мы теперь не так много общаемся… но мне всегда казалось, что ему не хватает Маджида… он, наверно, скучает… То есть он сам никогда не признается… но Маджид его брат-близнец, так что, может быть, если бы он вернулся…

– Нет, это тут ни при чем. Я сам хотел бы, чтобы это было так. Одному Богу известно, какие надежды я возлагал на Маджида. А теперь он возвращается в Англию, чтобы изучать право, а платят за него эти Чалфены. Он хочет насаждать людские законы, а закон Бога его не волнует. Он не внял учению Магомета – да хранит его Аллах! И, конечно, его мать в восторге. Но я в нем разочаровался. Настоящий англичанин. Поверь мне, Маджид не поможет Миллату, а Миллат не поможет Маджиду. Они оба сбились с пути. Осталось только ждать, когда они переженятся на каких-нибудь Шейлах и загонят меня в могилу. Я всего лишь хотел, чтобы мои сыновья были добрыми мусульманами. Ох, Айри, – Самад взял ее руку и грустно погладил ее, – я не знаю, где я ошибся. Ты им говоришь, а они не слышат, потому что на всю мощность включена эта музыка Public Enemy. Ты показываешь им дорогу, а они выбирают кривую тропинку, ведущую к адвокатуре. Ты ведешь их, а они сбегают от тебя в спортивный центр в Честере. Ты пытаешься планировать свою жизнь, но все идет не так как надо…

«Но если бы можно было начать сначала, – подумала Айри, – если бы можно было вернуться к истокам, к началу истории, вернуться на родину…» Но она этого не сказала, потому что он и сам понимал это, так же, как она, и оба они знали, что бесполезно гоняться за собственной тенью. Она ничего не сказала, просто вынула свою руку из-под его и положила ее сверху, погладила его в ответ.

– Ох, мистер Икбал, я даже не знаю, что тут можно сказать…

– Да, сказать тут нечего. Одного я отправляю на родину, и он возвращается настоящим англичанином – в белом костюме, будущий судья в дурацком парике. А другого я оставляю, и он нацепляет зеленый галстук и присоединяется к террористам. Иногда я думаю, а мне какое дело? – печально спросил Самад, выдав, что и на него тоже повлияла Англия за эти двадцать лет. – Но мне есть до этого дело. Меня это беспокоит. Теперь уже мне кажется, что когда приезжаешь в эту страну, ты заключаешь договор с дьяволом. Ты протягиваешь паспорт на таможне, и все – на тебе клеймо. Ты хочешь только заработать немного денег, чтобы было легче вступать в жизнь… ты и не думаешь здесь оставаться! С какой стати? Холод, слякоть, тоска, отвратительная еда, кошмарные газеты – чего ради оставаться тут, где тебя никто не любит, все только терпят? И терпят-то еле-еле. Как будто ты животное, которое с трудом удалось приручить. Ты и не думаешь оставаться! Но ты уже заключил договор с дьяволом… он затягивает тебя, и вот ты уже не можешь вернуться, твои дети ни на что не похожи, а ты сам стал непонятно кем.

– Неправда, ну что вы!

– И тогда ты начинаешь думать, что, может быть, так и надо. Сама мысль о родине, о принадлежности к своей стране начинает вдруг казаться бессмысленной грязной ложью… И я начинаю думать, что место рождения ничего не значит, что человек рождается там, где рождается, просто случайно. Но если поверить во все это, то к чему ты придешь? В чем тогда смысл? Где суть?

Пока Самад с ужасом описывал эту антиутопию, Айри смущенно думала о том, что мир, состоящий из случайных событий, кажется ей раем. Только там ей видится свобода.

– Ты меня понимаешь, крошка? Я знаю, что ты меня понимаешь.

А на самом деле это значило: «Мы с тобой говорим на одном языке? Мы одинаково мыслим? Мы одинаковые?»

Айри сжала его руку и решительно закивала, боясь, что он снова заплачет. Ей придется сказать ему то, что он хочет услышать. А как же иначе?

– Да, – ответила она. – Да, да, да.

Поздно вечером вернулись с молитвы Гортензия и Райан – оба в приподнятом настроении. Сегодня назовут день Страшного суда. Райан надавал Гортензии указаний по поводу перепечатывания его последней статьи для «Сторожевой башни» и вышел в коридор позвонить в Бруклин, сейчас он все узнает.

– А я думала, что он будет решать вместе с ними.

– Конечно, конечно, но… окончательно подтвердить должен сам мистер Чарльз Уинтри, – почтительно произнесла Гортензия. – Сегодня удивительный день! Великий день! Помоги мне поставить печатную машинку… сюда, на стол.

Айри притащила на кухню огромный старый «Ремингтон» и поставила его на стол перед Гортензией. Та протянула ей пачку листов, исписанных мелким почерком Райана.

– А теперь, Айри Амброзия, ты будешь мне читать, только помедленнее, а я печатать.

Следующий час Айри читала, морщилась от ужасного витиеватого стиля Райана, передавала «штрих» при необходимости и стискивала зубы, когда автор статьи каждые десять минут влетал в кухню с новыми идеями: как подправить синтаксис, как поменять местами абзацы.

– Мистер Топс, вы дозвонились?

– Нет еще, миссис Б., еще нет. К мистеру Чарльзу Уинтри всегда трудно дозвониться. Сейчас снова попробую.

В усталом мозгу Айри плавала одна фраза, которую сказал Самад: «Иногда я думаю, а мне какое дело?» И теперь, когда Райан снова вышел, Айри решила осторожно спросить об этом.

Гортензия откинулась на спинку стула и положила руки на колени.

– Айри Амброзия, я занимаюсь этим всю жизнь. Я ждала с самого детства, с тех пор, когда я девочкой бегала в белых гольфах.

– Но я не понимаю, зачем…

– Конечно, не понимаешь, что ты знаешь о том, что и зачем? Мои корни – в свидетелях Иеговы. Я знала Истинную церковь еще тогда, когда немногие знали. Это то хорошее, что дала мне моя мать, и теперь, когда конец уже близок, я не сдамся.

– Но, ба, это же… ты даже…

– Послушай, что я тебе скажу. Я не то что другие Свидетели, я не боюсь смерти. Они просто хотят, чтобы все вокруг умерли, а сами они остались живы. И это глупо, из-за этого не стоит посвящать себя Иисусу Христу. Моя цель выше. Я хочу стать одной из Избранных, даже несмотря на то, что я женщина. Я мечтала об этом всю жизнь. Я хочу воссесть рядом с Господом и принимать решения. – Гортензия громко цыкнула зубом. – Мне надоело, что мне все время напоминают, что я женщина, что я недостаточно образованная. Вечно все пытаются чему-то тебя научить: то одному, то другому – дать тебе образование… С женщинами из рода Боуденов всегда так. Появляется кто-то и делает вид, что хочет чему-то научить, а на самом деле образование ни при чем, на самом деле это самая настоящая борьба. Но если я стану одной из ста сорока четырех, никто больше не будет меня учить. Настанет мое время! Я буду сама все решать, и никто больше не будет лезть со своим мнением. Моя мать на самом деле была сильная женщина, и я такая же. И твоя мать, и ты тоже.

– Расскажи мне об Амброзии, – попросила Айри, заметив брешь в обороне Гортензии, через которую можно прорваться. – Пожалуйста.

Но Гортензия осталась непоколебимой.

– Ты уже знаешь достаточно. Нечего копаться в прошлом. От него нет никакой пользы. Давай читай с пятой страницы, мы, кажется, там остановились.

И тут на кухню вошел Райан. Лицо его было еще краснее, чем обычно.

– Что, мистер Топс? Узнали? Когда?

– Да простит Бог грешников, миссис Б., потому что близок день Страшного суда! Господь ясно сказал, когда он будет, все записано в «Откровении». Он с самого начала решил, что третьего тысячелетия не будет. Так что печатайте поскорее эту статью, а потом я вам тут же продиктую следующую. А вы должны позвонить всем Свидетелям из Ламбета, и еще листовки…

– Ох, мистер Топс, дайте мне прийти в себя… Это уже совершенно точно, да, мистер Топс? Я нутром чуяла, я же вам говорила.

– Не знаю, миссис Б., какое отношение к этому имеет ваше нутро. Но благодаря тщательному текстологическому анализу, проведенному мной и моими коллегами…

– И Богом, изначально, – вставила Айри, бросив на него сердитый взгляд, и обняла Гортензию, сотрясавшуюся от рыданий. Гортензия расцеловала Айри в обе щеки, и та улыбнулась, почувствовав горячую влагу на своем лице.

– Боже мой, Айри Амброзия, я так счастлива, что ты с нами и можешь разделить нашу радость. Я прожила этот век: я появилась на свет во время землетрясения в самом начале столетия, а теперь я увижу, как грешники исчезнут с лица земли в еще одном великом землетрясении. Славь Господа нашего! Ведь он обещал, что так будет. Я знала, что я права. Ждать осталось всего семь лет. Сейчас девяносто второй! – Гортензия презрительно пощелкала языком. – Подумаешь! Моя мать дожила до ста трех и до последних дней могла бы скакать на скакалке. Так что я тоже доживу. Я уж постараюсь. Моя мать в муках рожала меня, но она знала Истинную церковь и родила меня даже в такую трудную минуту, чтобы я увидела этот великий день.

– Аминь!

– Аминь, мистер Топс. Готовьтесь встретить Господа! И запомни, Айри Амброзия, так я и говорю: я стану одной из них. И еще: я поеду на Ямайку, чтобы встретить там Конец света. В год прихода нашего Господа я вернусь домой. И ты тоже сможешь туда поехать, если будешь меня слушать и учиться. Хочешь поехать на Ямайку в двухтысячном году?

Айри вскрикнула и бросилась обнимать бабушку.

Гортензия вытерла слезы фартуком.

– Слава Богу, я живу в этом столетии! Я живу в этом ужасном веке с его горестями и бедами. Но, слава Богу, моя жизнь и началась, и закончится во время землетрясения.

Маджид, Миллати и Маркус. 1992, 1999

Нужно помнить, поцелуй –

всего лишь поцелуй;

А вздох – всего лишь вздох;

Главное остается,

Когда проходит время.

Герман Хапфельд

«Когда проходит время»

(песня 1931 г.)

Глава 16. Возвращение Маджида Махфуза Муршеда Мабтасима Икбала

– Простите, вы же не собираетесь здесь курить?

Маркус закрыл глаза. Дурацкая постановка вопроса. Так и подмывает ответить в той же драматичной манере: «Нет, курить я здесь не собираюсь» или «Что вы, как я могу здесь курить?».

– Простите, я просила…

– Я услышал, – мягко произнес Маркус, поворачивая голову к соседке по единственному подлокотнику, полагающемуся на каждую пару пластиковых типовых кресел в длинном ряду. – А, собственно, почему нет?

При взгляде на собеседницу раздражение как рукой сняло: соседка оказалась стройной симпатичной азиаточкой с очаровательной щербинкой между передними зубами, высоко завязанным «хвостом» и коленками, обтянутыми армейскими штанами, на которых (ничего себе!) лежал его научно-популярный труд «Часовые бомбы и внутренние часы организма: путешествие в генетическое будущее», который он создал в соавторстве с писателем Т. Бэнксом и выпустил прошлой весной.

– А потому, болван, что в Хитроу курить запрещено. Даже пару затяжек. И, уж конечно, нельзя курить эту чертову трубку. Кресла спаяны насмерть, а у меня астма. Причин, мне кажется, довольно?

Маркус добродушно пожал плечами:

– Вполне. Интересная книжка?

Для Маркуса это было внове. Раньше он со своими читателями никогда не встречался. Тем более в зале аэропорта. Он всю жизнь писал академичные тексты, которые читал малый круг избранных, и почти всех он знал лично. Он никогда не пускал свои работы, как половинку одежной кнопки, плыть к безвестным берегам.

– Что, простите?

– Не беспокойтесь, если вы против, я курить не буду. Просто хотел спросить: интересная книжка?

Девчушка сморщилась и уже не казалась Маркусу такой уж хорошенькой – подбородок явно великоват. Закрыла книжку (распахнутую на середине) и глянула на обложку, будто забыла, что читает.

– На мой вкус, ничего. Непонятная чуток. Хрен проссышь.

Маркус нахмурился. Идея этой книги принадлежала его агенту: материал излагается на двух уровнях – научном и популярном и строится по парному принципу: в одной главе Маркус описывает научные достижения в области генетики, в другой писатель рассуждает на ту же тему с позиции будущих перспектив, литературы, «а что будет, если» – и так на протяжении восьми пар глав. Маркус, у которого росли сыновья университетского возраста и приезжал учиться праву Маджид, согласился в этом участвовать из меркантильных соображений. В итоге книжка не стала для него привычной удачей, и Маркус относился к ней как к, в общем-то, провальной. Но чтобы непонятная? И хрен проссышь?

– Э-э-э, в каком смысле непонятная?

Девушка уставилась на него с неожиданным подозрением.

– Это что, допрос?

Маркус отпрянул. Вдали от дома, от лона семьи его чалфенистская уверенность немедленно куда-то улетучивалась. Прямой по натуре человек, он не видел смысла задавать иные вопросы, кроме прямых, но в последние годы стал замечать, что незнакомцы не всегда так же прямо ему отвечают, как домашние. Во внешнем мире, за стенами колледжа и дома, для общения с окружающими требовалось что-то еще. Особенно если в собеседники набивается немолодой мужчина с экстравагантными кудряшками и в очках с половинчатой оправой. Тогда разговор нужно приправлять любезностями, проходными фразочками, всякими «спасибо» и «пожалуйста».

– Что вы, какой допрос. Просто я тоже собираюсь почитать эту книгу. Слышал, она неплохая. Потому-то мне и интересно, что вы нашли в ней непонятного?

Убедившись наконец, что Маркус не серийный убийца и не насильник, девушка расслабилась и позволила себе откинуться на спинку кресла.

– Не знаю. Скорее она даже не непонятная, а пугающая.

– Почему?

– Ну вся эта генная инженерия.

– И что?

– Игры с твоим телом. Говорят, что есть гены, отвечающие за ум, сексуальность – практически за все. Выдумали какую-то рекомбинацию ДНК. – Девчушка произнесла этот термин осторожно, будто пробуя воду, проверяя осведомленность Маркуса. Его лицо осталось непроницаемым, и она заговорила увереннее: – Зная, какой участок ДНК за что отвечает, можно, прямо как колонки, включать или выключать определенные параметры. Что они и намереваются проделать с той несчастной мышью. Жуть, да и только. И это не говоря о тех болезнетворных, то есть провоцирующих заболевание телах, которые будут сидеть в ней, как в чашках Петри. Я изучаю политологию, и я такая: чего они добиваются? Кого хотят уничтожить? Надо быть чертовски наивным, чтобы не понять: с помощью этой хрени Запад жаждет расправиться с Востоком, с арабами. Быстрый способ избавить мир от мусульман-фундаменталистов – да, я говорю серьезно, – прибавила она, увидев, как поползли вверх брови Маркуса, – кошмарные творятся вещи. По крайней мере, благодаря таким книгам начинаешь понимать, как близка наука к научной фантастике.

С точки зрения Маркуса, наука и научная фантастика походили на два корабля, разминувшихся в ночном тумане. Робот у фантастов – даже у его сына Оскара – на тысячу лет обгоняет тех роботов и тот искусственный разум, которые удалось создать ученым. У Оскара воображаемые роботы могут петь, танцевать, разделять его радости и страхи, а в Массачусетском технологическом институте какой-то несчастный медленно и кропотливо учит машину воспроизводить движения одного-единственного человеческого пальца. Одновременно с этим, простейшие биологические факты, например устройство обычной клетки животного, не составляют ни малейшей загадки для четырнадцатилетних подростков и ученых вроде него самого; первые рисуют их в школьных тетрадях, вторые пытаются внедрить в них чужеродную ДНК. Между этими двумя полюсами, как представлялось Маркусу, плещется океан идиотов, заговорщиков, религиозных безумцев, самонадеянных писак, борцов за права животных, студентов-политологов и прочих разновидностей фундаменталистов, которые вдруг ополчились против дела всей его жизни. В последние несколько месяцев, когда Футуристическая Мышь привлекла общественный интерес, ему пришлось убеждать себя в том, что эти люди действительно существуют, а это было так же сложно, как поверить, будто в глухом уголке сада водятся феи.

– Они кричат о прогрессе. – Девчушка вдруг разволновалась и перешла на визг. – О новом слове в медицине и бла-бла-бла, но суть в том, что если будут знать, как убирать в человеке «нежелательные» качества, то неужто какое правительство этим не воспользуется? И что значит нежелательные? Попахивает фашизмом, не так ли? В общем, книжка хорошая, но в итоге думаешь: куда нас это заведет? Кругом будут сплошь голубоглазые блондины, а детей можно будет заказывать по почте? Будь вы индусом, как я, вы бы тоже забеспокоились. Плюс заражают бедных зверушек раком, а кто они такие, чтобы вмешиваться в мышиное устройство? Как можно моделировать смерть животного – это все равно что соперничать с Богом! Лично я исповедую индуизм, ага? Я не фанатичка, нет, но я верю в то, что жизнь священна. А эти люди программируют мышь, просчитывают каждое ее движение, решают, когда ей рожать детенышей, когда умирать. Это противоестественно.

Маркус кивнул, пытаясь скрыть скуку. До чего же невыносимо слушать. В этой книге Маркус даже словом не обмолвился о евгенике – это была не его область, и никогда он ею особенно не интересовался. Тем не менее эта девчушка умудрилась прочесть книгу исключительно в свете более прозаичного направления рекомбинации ДНК – генной терапии, протеинов, рассасывающих тромбы, заменителей инсулина – и выудить из него полный комплект стандартных неофашистских газетных страшилок: безмозглые человеческие клоны, генетический контроль над сексуальными и расовыми характеристиками, мутация болезней и так далее. Из всех глав только одна глава про мышь могла бы вызвать подобную истерику. Именно с ней было связано название (тоже настоял агент), и именно она заинтересовала СМИ. Теперь Маркус отчетливо понял то, о чем прежде только догадывался: люди читают его книгу только из-за мыши. Ни одна другая из его работ не вызвала такого ажиотажа. Читателей взволновала предначертанная судьба мыши. Им не пришло в голову, что речь в книге идет о таких вещах, как возникновение рака, протекание репродуктивного цикла, замедление процесса старения. Главное – что будет с мышью. Этот неестественный интерес к животному не переставал поражать Маркуса. Похоже, люди не могли взять в толк, что данная мышь – образец, биологический фрагмент для эксперимента, касающегося вопросов наследственности, болезни, бессмертия. Скандал вокруг мыши был, похоже, неминуем. В «Таймс» появилась фотография трансгенетической мыши из лаборатории Маркуса и статья о борьбе вокруг получения патента. Маркус с газетой получили тонну гневных писем от столь полярных адресатов, как Ассоциация дам-консерватисток, лобби по борьбе с вивисекцией, Исламская нация, пастор беркширской церкви Святой Агнессы и редколлегия радикального еженедельника «ШНовости». Нина Бегам позвонила ему и сказала, что в следующей жизни он будет тараканом. Болезненно чуткий к медийной шумихе, «Гленард Оук» отозвал свое приглашение выступить в его стенах на Неделе национальной науки. Даже собственный сын, Джошуа, все так же с ним не разговаривал. Всеобщее безумие потрясло Маркуса до глубины души. Сам того не желая, он породил в людях страх. А все потому, что почтенная публика недалеко ушла от игрушечного робота Оскара: уже накрутила себя, напридумывала, что случится в результате его открытия, – даже он не осмеливался замахиваться так широко! – пойдут клоны, зомби, запрограммированные дети, мальчики-гомосексуалы. Разумеется, он отдавал себе отчет, что в его труде ощущается элемент моральной удачи, но это касается всех ученых без исключения. Ведь приходится пробираться на ощупь, не ведая о последствиях, не зная, что принесет исследованная тобой тьма, чьи тела лягут у порога. Разве, вспахивая новое поле, делая по-настоящему зримую работу, можно быть уверенным в том, что удастся войти в свой и следующий век, не запачкав руки кровью? Что же, все бросить? Заткнуть Эйнштейна? Связать руки Гайзенбергу?[95] На что тогда можно рассчитывать?

– Но послушайте, – Маркус разволновался сильнее, чем от себя ожидал, – что здесь такого? Животные в известном смысле уже запрограммированы умереть. Это абсолютно нормально. Если это и происходит случайно, то только потому, что мы еще мало знаем, вот и все. Мы пока плохо представляем себе, почему отдельные люди предрасположены к заболеванию раком. Почему одни умирают естественной смертью в шестьдесят три года, а другие в девяносто семь. Естественно, хотелось бы узнать об этом больше. А на примере этой зараженной раком мыши мы имеем возможность проследить все стадии жизни и смерти под микроскопом…

– Да, конечно. – Девушка спрятала книжку в сумку. – Ну и ладно. Мне пора к выходу номер 52. Приятно было поболтать. И все же советую почитать книжку. Я обожаю Суррея Т. Бэнкса, здорово дядька заливает.

Маркус смотрел ей и ее хвосту вслед, пока она не слилась с другими темноволосыми девушками и не исчезла под сводами широкого зала. И тотчас почувствовал облегчение и радость от мысли, что у выхода номер 32 его ждет встреча с Маджидом Игбалом – а это совсем иное дело, другой коленкор, или как там говорится. Чтобы сэкономить пятнадцать минут, он не стал допивать кофе, который слишком быстро из обжигающего сделался чуть теплым, и пошел в сторону нужного выхода. В голове мелькнуло: «встреча собратьев по уму». Абсурд, и он прекрасно это знал, думать так относительно семнадцатилетнего парня, но не мог подавить ощущение, что аналогичные восторг и ликование испытал когда-то его собственный старый наставник, когда впервые увидел семнадцатилетнего Маркуса Чалфена, входящего в убогую классную комнату. Это было своего рода удовлетворение. Маркус хорошо знал это взамоприятственное довольство, то и дело пробегающее между учителем и учеником (Ах, вы гений, дарите мне свое драгоценное время! Ах, я гений, но ценю тебя превыше всех остальных!). И все же не мог отказать себе в этой радости. Как здорово, что он встречает Маджида один – причем это вышло совсем не нарочно. Просто удачно сложились обстоятельства. У Игбалов сломалась машина, а багажник у Маркуса невелик. Ему удалось убедить Самада и Алсану, что если они поедут вместе, то в машину не поместятся Маджидовы вещи. Находившийся с КЕВИНом в Честере Миллат сказал, как говорят, следующее (в лучших традициях фильмов про мафию, которыми некогда увлекался): «У меня нет брата». У Айри в то утро был экзамен. Джошуа отказывался садиться с Маркусом в одну машину; он вообще теперь из-за соображений защиты окружающей среды отказывается ездить на машинах, предпочитая два колеса. Чем дальше заходил в своем упорстве Джошуа, тем острее Маркус чувствовал неприязнь к подобным человеческим решениям. Это не идеи, поэтому с ними нельзя ни соглашаться, ни спорить. Большинство людских поступков бессмысленно. Перед этой причудой Джошуа он вдруг почувствовал себя еще беспомощнее, чем обычно. Обидно, что его собственный сын так далек от чалфенизма. Так что последние несколько месяцев Маркус возлагал большие надежды на Маджида (потому-то и ускорял шаг – выход номер 28, 29, 30); вероятно, в нем поселилась надежда, вера в то, что Маджид подхватит вымпел чалфенизма, который того и гляди загнется в здешней пустыне. Они станут друг для друга спасением. Ведь это не самообман, правда, Маджид? – задавался он на ходу вопросом. Между выходами 30 и 31 на него нахлынуло волнение. Потом спало, уступив место утешительному ответу. Нет, Маркус, это не самообман, не слепая вера. Это сильнее и крепче. Это родство умов.

Вот и выход 32. Наконец они встретятся, победив расстояние между континентами; не будет никого, только учитель, усердный ученик и первое, историческое рукопожатие. Маркус ни на секунду не усомнился, что все пройдет как надо. Он не изучал историю (а наука приучила его к тому, что прошлое – это то, что видится нами смутно, словно через стекло, а будущее – нечто сияющее и лучшее, или хотя бы оно просто лучше), поэтому не ведал опасений относительно встречи смуглокожего мужчины с белокожим, оба из которых имеют большие надежды, но только один – власть. Он не взял с собой белую картонку с крупно выведенным именем, как другие встречающие, и теперь забеспокоился. Как они найдут друг друга? И вдруг он вспомнил, что встречает близнеца, и рассмеялся. Даже ему казалось диковинкой, чудом, что вот сейчас из тоннеля выйдет генетическая копия уже знакомого ему мальчика – непостижимым образом одновременно и точная, и неповторимая. Он его увидит и не увидит. Узнает и все-таки не узнает. Не успел он подумать, что это значит и значит ли вообще, как пошел поток пассажиров рейса «Бритиш Эйрлайнс» номер 261; говорливая, но измученная толпа коричневых людей хлынула на него рекой, в самый последний момент все же сворачивая, словно на выступе водопада. Номоскар… салам алейкум… камон акхо? Именно так обращались друг к другу и к друзьям по другую сторону барьера; женщины были кто полностью закутан в паранджу, кто одет в сари, наряды мужчин представляли странное смешение льна, кожи, твида, шерсти и синтетики, а их шапочки-лодочки были точь-в-точь как у Неру; на детях были свитера тайваньского производства и ярко-красные и желтые рюкзаки; люди выходили из дверей выхода 32 и обнимались с тетушками, детьми, встречались с таксистами, чиновниками, загорелыми белозубыми служащими авиакомпании.

– Вы мистер Чалфен.

Встреча собратьев по уму. Маркус поднял голову и увидел высокого молодого парня с лицом Миллата, только жестче и отчего-то моложе. Глаза у него были не такие фиалковые, по крайней мере, не такие неистово фиалковые, как у брата. Волосы, довольно длинные и падающие на глаза, подстрижены как у всех английских школьников. Правда, выглядели они гораздо более пышными и здоровыми. В одежде Маркус не разбирался, но обратил внимание, что Маджид был одет во все белое и, судя по виду, сделанное из хорошего материала, качественного и мягкого. Красивый парень, даже Маркус это заметил. Ему не хватало байронического обаяния своего брата, но он выигрывал в благородстве, которое сказывалось в более четкой и изысканной линии подбородка. Но искать в братьях различия – что блох ловить: они видны только потому, что столь разительно сходство. От сломанных носов до больших неуклюжих ног они были близняшками. Маркус из-за этого даже немного расстроился. Но если отбросить внешние покровы, то, думал Маркус, сразу ясно, на кого на самом деле похож этот парень. Разве Маджид не отыскал его среди множества лиц? Разве они не узнали друг друга на глубинном, фундаментальном уровне? Не как города-побратимы, не как две половинки случайно раздвоившегося яйца – они были одинаковы, как стороны равенства: логически, неизбежно, коренным образом. Маркус, как заправский рационалист, на некоторое время позабыл свой рационализм и всецело отдался восхищению чудом. Эта интуитивная встреча у выхода номер 32 (Маджид перешел платформу и направился прямо к нему), этот безошибочный выбор друг друга среди великого множества лиц, не меньше пяти сотен, – разве могло это быть случайностью? Невероятно, как доблестный гон спермы вслепую по проходу навстречу яйцеклетке. Необъяснимо, как раздвоение этой яйцеклетки. Маджид и Маркус. Маркус и Маджид.

– Да! Маджид! Наконец-то мы встретились! У меня такое чувство, будто я давно тебя знаю – вообще-то вроде бы действительно знаю, но вроде бы и нет, – но скажи, чертовски интересно, как ты узнал меня?

Лицо Маджида озарила чуть кривая, но ангельски очаровательная улыбка.

– Мой дорогой Маркус, вы единственный белый человек на выходе номер 32.

* * *

Возвращение Маджида Махфуза Муршеда Мубстасима всколыхнуло семейства Игбалов, Джонсов и Чалфенов.

– Я его не узнаю, – спустя несколько дней по секрету пожаловалась Кларе Алсана. – Странный он. Я ему сказала, что Миллат в Честере, а он ни слова. Только губы поджал. Восемь лет не видел брата! Хоть бы пискнул. Самад говорит, это клон какой-то, а не Игбал. Даже подойти к нему лишний раз не хочется. Он чистит зубы по шесть раз на дню. Гладит исподнее. За завтраком читает Дэвида Найвена[96].

Джойс и Айри отнеслись к новичку одинаково подозрительно. Долгие годы они успешно любили одного брата и вдруг увидали новое и все же очень знакомое лицо – это все равно что включить любимый телесериал и обнаружить, что обожаемого актера подло заменили статистом с похожей прической. Первые несколько недель они просто не знали, как к нему относиться. Что касается Самада, то, будь его воля, он был навечно запрятал этого парня куда подальше: запер под лестницей или сослал в Гренландию. Он содрогался при мысли о неизбежных визитах многочисленной родни, перед которой он так хвастался (всех тех племен, что истово молились фотографии в рамке), – вот они вытаращат глаза при виде младшего Игбала, атеиста в галстуке, цитирующего Адама Смита и своего чертова Э.М. Форстера. Единственным приятным моментом оказалась перемена в поведении Алсаны. Где толковый словарь, не знаешь? Знаю, Самад Миа, он в верхнем правом ящике. Когда она впервые так ответила, он чуть не подпрыгнул до потолка. Проклятие было снято. Никаких больше «может быть, Самад Миа», «возможно, Самад Миа». Только да, да, да. Нет, нет, нет. Четко и ясно. Это стало огромным облегчением, но не спасало окончательно. Сыновья его подвели. Как невыносимо больно. Он передвигался по ресторану, не смея поднять глаз. Когда звонили дядюшки-тетушки, он увиливал от ответа или попросту лгал. Миллат? Уехал в Бирмингем, в мечеть, укрепляется в вере. Маджид? Скоро женится, да, очень хороший молодой человек, берет в жены милую бенгальскую девушку, да-да, в лучших традициях.

Увертюра началась с перемены мест жительства – все перебрались кто куда. В начале октября вернулся Миллат, похудевший, заросший бородой и твердо настроенный не встречаться с братом – по политическим, религиозным и личным мотивам. «Если Маджид будет здесь, – заявил Миллат (на сей раз в образе Де Ниро), – я уйду». Поглядев в затравленные глаза тощего, усталого Миллата, Самад велел ему оставаться, поэтому Маджиду ничего не оставалось, как перебраться к Чалфенам (к большому огорчению Алсаны), пока ситуация не изменится. Джошуа, злой на родителей, променявших его на еще одного Игбала, отправился жить к Джонсам, а Айри, номинально вернувшаяся в отчий дом (чтобы, так и быть, «закончить год»), круглыми сутками торчала у Чалфенов, занимаясь поручениями Маркуса в надежде скопить денег на две поездки (джунгли Амазонки летом 93-го и Ямайка в 2000-м) и частенько, засидевшись допоздна, оставалась спать на кушетке.

– Дети покинули нас, уехали в дальние страны, – так меланхолично сказал Самад Арчи по телефону, что тот засомневался, не поэтическая ли это цитата. – Они путники в чуждой земле.

– Скорее они сбежали на эти чертовы холмы, – угрюмо ответил Арчи. – Дорого бы я дал, чтобы ее почаще видеть дома, но за последние несколько месяцев, боюсь, и пенни не наберется…

Пенсов десять Арчи бы удалось наскрести. Айри действительно почти не приходила домой. Она была между молотом и наковальней – как Ирландия, Израиль или Индия. Безнадежное положение. Останься она дома, Джошуа будет цепляться из-за несчастной подопытной мыши. Приводить доводы, на которые ей нечего возразить, как ни крути: «Разве можно патентовать живое существо?», «Ты считаешь, это правильно – прививать вирусы животным?». Она не знала, что отвечать, и, истинная дочь своего отца, помалкивала и держалась от него на расстоянии. А у Чалфенов, у которых она работала все лето, приходилось иметь дело с Маджидом. Это был кошмар. Когда девять месяцев назад она только начала работать у Маркуса, ее работа сводилась к необременительному разбиранию папок; теперь же обязанностей стало в семь раз больше: в свете вспыхнувшего интереса к эксперименту Маркуса ей приходилось общаться с прессой, разбирать мешки писем, организовывать встречи; платить ей стали как секретарю. Но в чем беда: если она и секретарь, то Маджид – доверенное лицо, ученик и последователь, он сопровождает Маркуса в поездках, ходит с ним в лабораторию. Настоящий клад. Самородок. Он не просто сокровище, но и очаровательное существо. И не просто очаровательное, а еще и благородное. Маркусу казалось, что он явился в ответ на его молитвы. Этот юноша умел ткать красивейшие этнические кружева и делал это с недетским профессионализмом, поразительным для его возраста. Маркусу не хватало терпения формулировать аргументы – Маджид ему помогал. Именно благодаря ему Маркус, щурясь от ослепительного солнца, вышел из лаборатории на божий свет, где его ждали люди. Они хотели знать о Маркусе и его мыши, и Маджид знал, как им это рассказать. «Нью Стейтмэн» требовалась статья на две тысячи слов по вопросу патентирования – Маджид записывал слова Маркуса, попутно облекая их в элегантные формулировки, превращая пресные высказывания ученого, равнодушного к вопросам этики, в изысканные философские размышления. Новостному четвертому каналу хотелось взять интервью – Маджид давал совет, как сесть, как наклонить голову, какие делать жесты. И это юноша, который большую часть жизни провел в горах Читтагонгского района, без телевизора и газет! Маркус – хоть и всю жизнь стойко ненавидел это слово и не употреблял его с тех самых пор, когда его, трехлетнего, отец отодрал из-за него за уши, – был склонен называть это чудом. Либо, в самом крайнем случае, невероятным везением. Из-за этого парня менялась его жизнь – вот уж точно невероятное везение. Впервые в жизни Маркус был готов признаться себе в своих недостатках – пусть крохотных, но все же… недостатках. Возможно, он был чересчур необщителен. Возможно, слишком агрессивно относился к публике с ее любопытством. Теперь он был готов к переменам. А самым гениальным и совершенным в данной истории было то, что ни разу, ни на секунду Маджид не заставил Маркуса поступиться ни единым принципом его драгоценного чалфенизма. Напротив, он неустанно им восхищался. Как он сам сказал Маркусу, единственной его целью было донести чалфенизм до масс. Но для этого людям нужно объяснить все в доступной их пониманию форме. В его доводах было что-то такое возвышенное и умиротворяющее, что Маркус, еще полгода назад плевавший на подобные соображения, теперь безропотно с ними соглашался.

– Одно место в нашем столетии еще пустует, – говорил Маджид (лесть ему, несомненно, удавалась). – Фрейд, Эйнштейн, Крик, Уотсон… Одно место не занято, Маркус. Автобус еще не совсем заполнен. Динь! Динь! Еще одно место…

Как противостоять такому искушению? Бороться было невозможно. Маркус и Маджид. Маджид и Маркус. Ничто остальное не имело значения. Эта парочка не обращала внимания ни на недовольство Айри, ни на чехарду с местожительством – загадочные сейсмические колебания, которые в окружающих вызвала их дружба. Маркус ушел, как Маунтбэттен из Индии или пресыщенный подросток от своего недавнего товарища. Он снял с себя ответственность за все и за всех – Чалфенов, Игбалов, Джонсов, – кроме Маджида и своей мыши. Остальные считались изуверами. И Айри приходилось прикусывать язычок, сдерживаться насчет хорошего, доброго Маджида, расхаживающего по дому в белой одежде. Но, как предсказания второго пришествия, как все эти святые, спасители и гуру, Маджид Игбал был, по меткому выражению Нины, первоклассной, стопроцентной, настоящей, подлинной, истинной, абсолютной занозой в заднице. К примеру, типичный разговор:

– Айри, я в недоумении.

– Не сейчас, Маджид, мне нужен телефон.

– Мне бы не хотелось отнимать твое драгоценное время, но дело не терпит отлагательств. Я не могу разобраться.

– Маджид, может, ты просто…

– Послушай. Джойс любезно купила мне джинсы. Они называются «Леви’с».

– Давай я тебе потом перезвоню? Хорошо… Ладно… Пока. Да, Маджид! У меня был важный звонок. В чем дело?

– Так вот, у меня есть эти красивые американские джинсы «Леви‘с» белого цвета, которые сестра Джойс привезла из поездки в Чикаго, Город Ветров, как его называют, хотя, учитывая его близость к Канаде, не думаю, что в его климате есть какие-то отличительные особенности. Да, мои чикагские джинсы. Какой продуманный подарок! Я был вне себя от радости, когда его получил. Но потом меня смутила этикетка с внутренней стороны, согласно которой эти джинсы «садятся по фигуре». И я задался вопросом, что значит «садятся по фигуре»?

– Садятся, пока не станут по фигуре, Маджид. Думаю, так.

– Но Джойс могла ведь предположить, какой в точности размер мне подойдет, правда? 32 или 34.

– Хорошо-хорошо, Маджид, мне совершенно неохота их смотреть. Верю на слово. Значит, старайся, чтобы они не сели.

– Первоначально я пришел именно к такому решению. Но оказалось, что отдельной процедуры для усаживания джинсов не предусмотрено. Они сами сядут, если их постирать.

– Гениально.

– Ты согласна, что на швах им все равно потребуется стирка?

– Что ты предлагаешь, Маджид?

– Интересно, садятся ли они до какой-то определенной степени, а если да, то до какой? Если расчеты сделаны неправильно, производители могут получить массу судебных исков. Чего хорошего в том, что они садятся по фигуре, если они не сядут по моей фигуре? Еще каждый может предположить, что эти джинсы должны повторять контуры тела. А как такое возможно?

– Слушай, может, просто пойдешь и сядешь в этих гребаных джинсах в ванную и посмотришь, что получится?

Словами Маджида не обидишь. Он подставит другую щеку. Иногда по сотне раз на дню, как любовница под действием экстази. Улыбнется тебе без обиды и без злости, а затем наклонит голову (в точности как его отец, когда принимает заказ на креветки в карри) в знак всепрощения. Он так всем сочувствует, этот Маджид. И от его сочувствия хочется залезть на стенку.

– Ммм, я не то имела в виду… Блин. Прости. Ну я не знаю… просто ты… есть новости от Миллата?

– Мой брат меня избегает, – произнес Маджид с прежним вселенским спокойствием и неизменным всепрощением. – Он зовет меня Каином, потому что я не верующий. По крайней мере, я не его веры, да вообще моему богу имени нет. Из-за этого он отказывается со мной встретиться, даже не хочет говорить по телефону.

– Он со временем передумает. Он всегда был упертый стервец.

– Конечно, ты его любишь, – продолжал Маджид, не давая ей возразить. – Поэтому ты знаешь его привычки, его особенности. Тебе не составит труда понять, насколько он разозлен моим обращением. Я обратился в религию Жизни. Я вижу его бога до миллионной числа пи, до аргументов Федруса, до идеального парадокса. Но Миллату этого недостаточно.

Айри взглянула ему прямо в лицо. За эти четыре месяца она так и не смогла всего до конца понять: мешали юный возраст, внешний вид, аккуратная одежда и чистоплотность Маджида. И вдруг ей стало ясно. Он был отмечен – как Безумная Мэри, индеец с белым лицом и синими губами и тот тип, что носил накладку из искусственных волос не на голове, а на шее, на веревочке. Как все те люди, что бродили по уиллзденским улицам и не заботились о том, как купить пиво «Блэк Лэйбл» или украсть магнитофон, и не любили ни коллекционировать кукол, ни мочиться в переулках. У них было совершенно иной интерес – пророчества. И по лицу Маджида это было заметно. Он хотел говорить и говорить, не умолкая.

– Миллат настаивает на полном подчинении.

– Это на него похоже.

– Он хочет, чтобы я вступил в КЕВ…

– Понятно, в КЕВИН. Так, значит, ты с ним разговаривал.

– Мне нет необходимости говорить с ним, чтобы узнать, о чем он думает. Мы близнецы. Я не хочу его видеть. В этом нет нужды. Понимаешь ли ты тайну близнецов? Чувствуешь ли смысл слова связать? Его двойной смысл…

– Маджид. Не обижайся, но мне надо работать.

Маджит легко кивнул.

– Разумеется. Извини, я тоже пойду и подвергну свои чикагские джинсы предложенному тобой эксперименту.

Стиснув зубы, Айри подняла трубку и снова набрала номер, с которым ее разъединили. Позвонить требовалось журналисту (в эти дни были сплошь журналисты) и кое-что ему прочитать. После экзаменов она прошла краткий курс молодого бойца по связям с общественностью и быстро выяснила, что не стоит тратить силы на индивидуальное общение с каждым. Невозможно подать информацию с уникальной точки зрения сначала для «Файнэншнл таймс», потом для «Миррор» и «Дэйли мэйл». Освещать новость под особым углом, писать отдельную книгу огромной медийной библии – это их задача, а не ее. Каждому свое. Журналисты – это ангажированные фанатики, маниакально охраняющие свои лужайки и день за днем дудящие в одну дуду. Так было всегда. Кто бы мог подумать, что Иоанн и Лука столь по-разному истолкуют главную сенсацию столетия – смерть Христа? Это доказывает: верить этим малым не стоит. Так что обязанности Айри ограничивались простой передачей информации – всего и требовалось, что раз за разом озвучивать написанное Маркусом и Маджидом на листе бумаги, пришпиленном к стене.

– Готово, – сказал журналист. – Диктофон включен.

И тут Айри сталкивалась с первейшей трудностью пиара – необходимостью поверить в то, что подаешь. Не то чтобы ей недоставало духовной веры. Проблема коренилась глубже. Айри не верила в возможность физического воплощения идеи. Вокруг Футуристической Мыши раздулась такая невероятная шумиха (в каждой газетной колонке журналисты сходили с ума: «Нужен ли Мыши патент?», наемные перья восторженно строчили: «Величайшее открытие века?»), что можно было подумать, будто разнесчастная мышь встанет на задние лапы и будет толкать речь. Айри глубоко вздохнула. Хотя она повторяла эти слова много раз, они по-прежнему казались ей нереальными, абсурдными – литературной байкой на крыльях фантастики – еще более безумной, чем стоящее через тире имя Суррея Т. Бэнкса в заглавии.

ПРЕСС-РЕЛИЗ: 15 октября 1992

Тема: Начало проекта «Футуристическая Мышь»

Профессор Маркус Чалфен, писатель, выдающийся ученый и один из ведущих сотрудников группы генетиков колледжа Святого Иуды, намерен представить на всеобщее обозрение свою новейшую «модель» с целью наглядной демонстрации трансгенетических механизмов и привлечения интереса к дальнейшим разработкам в данной области. Данная модель призвана продемонстрировать публике колоссальные возможности генной инженерии, а также приоткрыть завесу тайн, окутывающую эту область биологических исследований, – не секрет, что многие по-прежнему относятся к ней предвзято и настороженно. В рамках проекта будут работать выставка, лекционный и мультимедийный залы, а также комната для детей с интерактивными играми. Проект осуществляется при поддержке правительственной комиссии «Наука на рубеже веков», а также при участии деловых и промышленных капиталов.

Футуристическая Мышь, двух недель от роду, будет выставлена в лондонском Институте Перре 31 декабря 1992 года и будет оставаться там вплоть до 31 декабря 1999 года. К обычному генетическому коду этой мыши добавлены несколько новых генов. ДНК-клон этих генов был введен в оплодотворенную яйцеклетку мыши, где соединился с хромосомной ДНК в зиготе и, следовательно, оказался в каждой клетке получившегося в результате зародыша. Гены предварительно были запрограммированы таким образом, чтобы «включиться» и работать исключительно в заданных тканях мыши и согласно заданному режиму. Цель этого эксперимента – проследить за старением клеток, развитием в клетках раковых образований, а также ответить на многие другие вопросы. Сюрпризы гарантированы!

Журналист рассмеялся.

– Боже. Что это, на хрен, значит?

– Не знаю, – сказала Айри. – Сказано же, сюрпризы.

И продолжила чтение:

Мышь будет выставлена на всеобщее обозрение в течение семи лет, что приблизительно вдвое дольше средней продолжительности жизни обычной мыши. Таким образом, развитие подопытной мыши будет происходить медленнее обыкновенного, в соотношении два года за один.

В конце первого года большой Т-антиген вируса SV40, содержащийся в бета-клетках поджелудочной железы мыши (вырабатывающих инсулин), пустит в этом органе карциномы, вследствие чего у мыши на всю жизнь останутся замедленные движения. На исходе второго года у мыши появятся доброкачественные папилломы – результат деятельности Н-ras онкогенов в клетках кожи, и через три месяца спустя их можно будет разглядеть невооруженным глазом. На четвертом году эксперимента мышь станет постепенно утрачивать способность вырабатывать меланин по причине медленного, запрограммированного подавления выработки фермента тирозиназы. Вскоре мышь полностью утратит пигментацию и станет альбиносом – совершенно белой мышью. Если не произойдет внешнего вмешательства или непредвиденных обстоятельств, мышь проживет до 31 декабря 1999 года и сдохнет в течение последующего месяца. Эксперимент «Футуристическая Мышь» предоставит публике уникальную возможность увидеть жизнь и смерть «крупным планом», воочию убедиться в том, что с помощью новейших технологий можно замедлить развитие болезни, контролировать процесс старения и устранить генетические дефекты. Футуристическая Мышь дает волнующую надежду на начало нового этапа в истории человечества, в котором мы перестанем быть жертвами случайностей, а сделаемся хозяевами и арбитрами своей судьбы.

– Кошмар, – сказал журналист. – Жуть какая.

– Возможно, – рассеянно отозвалась Айри (ей за сегодняшнее утро предстояло сделать еще десяток звонков). – Хотите, я вам вышлю фотоматериалы?

– Валяйте. Не придется копаться в архиве. Счастливо.

Не успела Айри положить трубку, как в комнату кометой влетела Джойс в хипповском прикиде: длиннющий бархатный подол с бахромой, восточный халат и поверх него свитки шелковых шарфов.

– Не занимай телефон! Я тебе уже говорила. Телефон нам нужен. Вдруг позвонит Миллат.

Четыре дня назад Миллат не пришел на прием к психиатру, куда его записала Джойс. С тех пор его не видели. Все знали, что он с КЕВИН и не собирается ей звонить. Одна Джойс этого не понимала.

– Мне очень важно с ним поговорить. Еще немного, и мы найдем выход. Марджори почти уверена, что у него синдром нарушения внимания с гиперактивностью.

– А вам это откуда известно? Кажется, Марджори доктор. Как, блин, насчет врачебной тайны?

– Айри, не глупи. Марджори нам друг. Поэтому она старается держать меня в курсе.

– Просто мафия какая-то.

– Да ладно тебе. Не впадай в крайности. С каждым днем ты становишься все истеричнее. Я просто прошу не занимать телефон.

– Я слышу.

– Потому что если Марджори не ошиблась и это действительно синдром нарушения внимания, тогда нужно срочно посоветоваться с доктором и попить метилфенидат. Иначе организм истощится.

– Джойс, дело тут не во внимании, а в том, что Миллат мусульманин. Таких, как он, миллиард. Не могут же все страдать гиперактивностью.

Джойс перевела дыхание и сказала:

– По-моему, ты становишься очень жестокой. Разве подобные рассуждения тут помогут?

Она со слезами на глазах подошла к хлебной доске и отрезала внушительный кусок сыра.

– Самое для меня сейчас главное – свести их воедино. Пора.

– С чего вдруг? – с подозрением спросила Айри.

Джойс отправила кусок сыра в рот.

– Потому что нуждаются друг в друге.

– Но раз они сами не хотят…

– Иногда люди не знают, чего они хотят, что им нужно. Эти двое необходимы друг другу, как… – Джойс задумалась. В метафорах она была не сильна. Скажем, в саду рядом нужно сажать только идеально подходящие друг другу растения. – Как Лорел и Харди, как Крик и Уотсон…[97]

– Западный Пакистан и Восточный Пакистан.

– Айри, по-моему, это совсем не смешно.

– Я и не смеюсь, Джойс.

Отрезав еще сыра и пару ломтей хлеба, Джойс соорудила многоэтажный бутерброд.

– У этих мальчиков серьезные душевные проблемы, которые мешают Миллату пойти навстречу Маджиду. Он сильно переживает. Их разделила религия, культура. Представляешь, какая это травма?

Айри пожалела, что тогда не дала Маджиду всласть наговориться. Теперь бы ей было что возразить Джойс. Речи пророков дают хорошее оружие. Она могла бы многое спросить – о тайне близнецов. О миллионной числа пи (интересно, где начинаются бесконечные числа?). А главное – о двойном смысле слова связать. О том, что хуже, что болезненнее: когда вас толкают друг к другу или когда пытаются разделить?

– Джойс, почему б тебе не волноваться о собственных детях? Для разнообразия. О Джоше, например. Когда ты в последний раз его видела?

Джойс поджала губы.

– Он в Гластонбери.

– Целых два месяца?

– Он собирался попутешествовать. Предупреждал, что может задержаться.

– А с кем он? Ты совершенно не знаешь этих людей. Может, стоит в первую очередь задуматься над этим, а не лезть в чужие дела?

Джойс и бровью не повела. Как ей были знакомы эти подростковые оскорбления! За последнее время она столько наслушалась от своих детей и от окружающих, что ни брань, ни жестокие высказывания ее уже не задевали. Она просто выпалывала их с корнем.

– Я не ношусь с Джошем потому, что, как ты прекрасно знаешь, – сказала Джойс фирменным чалфенским тоном «слушайте, родители» и широко улыбнулась, – он хочет добиться от нас внимания к своей персоне. Так же, как ты в данный момент. Типичное поведение подростка-интеллектуала из среднего класса. (В отличие от многих других в то время, Джойс не боялась произносить слово «средний класс». В лексиконе Чалфенов это словосочетание являлось синонимом наследников просвещения, созидателей процветающего государства, интеллектуальной элиты, светочей культуры. Трудно сказать, откуда они позаимствовали эту идею.) – Он скоро перебесится и вернется в стойло. Насчет Джошуа я ни капли не волнуюсь. Он хочет что-то доказать отцу, и скоро это пройдет. Вот у кого действительно проблемы, так это у Маджида. Я тут провела исследование, Айри. Я читаю знаки, рассыпанные вокруг.

– Значит, неправильно читаете, – сделала Айри ответный выпад: судя по всему, битва начиналась. – У Маджида все чудесно. Я только что с ним разговаривала. Он настоящий дзен-буддист. Черт возьми, да он самый безмятежный человек из всех, кого я знаю. Он работает с Маркусом, и ему это очень нравится, он счастлив. Может, введем политику невмешательства? Немного пофигизма нам не помешает. У Маджида просто замечательно.

– Айри, дорогая, – говорила Джойс, оттесняя Айри на соседнее кресло и усаживаясь рядом с телефоном. – Ты никогда не понимала того, что людям свойственны крайности. Было бы прекрасно, если бы все были похожи на твоего отца: он не моргнет и глазом, даже если ему на голову рухнет потолок. Но большинство людей так не умеют. Маджид и Миллат часто впадают в крайности. Умничать и говорить о невмешательстве очень легко, но важно понимать, что Миллату со всеми этими его фундаменталистами угрожает большая опасность. Огромная. Я почти не могу сомкнуть глаз по ночам, так я за него переживаю. Ты же читала про все эти группировки в новостях… Это ложится на Маджида тяжким духовным бременем. Неужели я должна сидеть как истукан и смотреть, как эти двое разрываются на части, а все из-за родителей, которым – я буду с тобой откровенна, потому что это правда, – на них просто наплевать? Я хочу этим мальчикам добра, и тебе лучше других это известно. Им нужно помочь. Я только что шла мимо ванной и увидела, что Маджид сидит в горячей воде прямо в джинсах. Да. Каково? В общем, – сказала Джойс, спокойная, как удав, – думаю, в душевных детских травмах я вполне разбираюсь.

Глава 17. Важные разговоры и экстренные меры

– Миссис Икбал! Это Джойс Чалфен! Миссис Икбал. Я вас вижу. Это Джойс. Нам надо поговорить. Вы не могли бы открыть дверь?

Могла бы. Теоретически могла бы. Но в обстановке чрезвычайного положения, когда сыновья враждуют, а все остальные силы распределяются на два лагеря, Алсане нужно было принимать особые меры. Она уже испробовала мрачное молчание, словесные бои и обжировки (то же самое, что голодовка, только наоборот. Цель – разжиреть так, чтобы можно было напугать врага своими размерами), а теперь она объявила сидячую забастовку.

– Миссис Икбал, всего на пять минут. Маджид очень сильно расстроен. Он беспокоится за Миллата, и я тоже. Всего пять минут, миссис Икбал. Пожалуйста!

Алсана не встала с места. Она продолжала строчить, не отрывая глаз от черной нитки, прыгавшей вместе с иглой из одной дырочки на синтетике в другую. Она яростно жала на педаль своей машинки, так, словно пришпоривала коня, на котором мечтала умчаться на закат.

– Можно бы ее впустить, – устало заметил Самад, появляясь из гостиной. Настойчивость Джойс заставила его оторваться от «Антикварных гастролей» – второй его любимой передачи после «Уравнителя» с великим моральным арбитром Эдвардом Вудвордом. (Пятнадцать долгих лет Самад провел перед телевизором, ожидая, когда какая-нибудь домохозяйка достанет из сумочки нечто, связанное с Мангалом Панде. «Какая любопытная вещь, миссис Уинтерзад! Этот ствол от мушкета принадлежал…» Самад держал наготове телефон, чтобы в таком случае позвонить на Би-би-си, спросить адрес миссис Уинтерзад и потребовать компенсации. Но до сих пор попались только медали за Мятеж и карманные часы Хэвлока, и все же он не терял надежды и смотрел).

Он выглянул в коридор, посмотрел на тень Джойс, маячившую за двойным стеклом, и грустно почесал яйца. Самад был одет как обычно, когда смотрел телевизор: яркая майка с треугольным вырезом, под которой, как бутылка с горячей водой, проступал живот, длинный поеденный молью халат и пестрые семейники, из которых торчали тощие ноги – наследство молодости. Когда он смотрел телевизор, он был не способен ни на какие действия. В углу стоял ящик (который Самад считал антикварной вещью из-за деревянного корпуса и четырех ножек, делавших его похожим на викторианского робота) и засасывал его и вытягивал всю его энергию.

– А почему ты не можешь что-нибудь сделать, мистер Икбал? Лучше избавься от нее как-нибудь, вместо того чтобы стоять тут, выставив на обозрение дряблый живот и крошечную пипетку.

Самад пробурчал что-то и затолкал причину своих неприятностей – большие волосатые яйца и печальный член – обратно в трусы.

– Она все равно не уйдет, – пробормотал он. – А даже если уйдет, так вернется с подкреплением.

– Но чего она вообще пришла? Она что, причинила нам недостаточно неприятностей? – спросила Алсана громко, специально, чтобы Джойс услышала. – Разве у нее нет своей семьи? Почему бы ей не пойти и разнообразия ради не разрушить свою семью? У нее же есть свои сыновья, четверо сыновей! И ей мало! Сколько же сыновей ей надо?

Самад пожал плечами, выдвинул ящик и достал наушники, которые можно было подсоединить к телевизору и отключиться от внешнего мира. Он, как и Маркус, решил отстраниться от всего. Пусть делают, что хотят – вот как он теперь думал. Пусть сами разбираются в своих ссорах.

– Вот спасибо! – ядовито сказала Алсана вслед мужу, уходящему к своему Хью Скалли, к своим горшкам и ружьям. – Спасибо тебе, Самад Миа, за твою неоценимую помощь. Правильно, это по-мужски! Сначала устроить бардак, а потом под конец сбежать – пусть женщины сами все разгребают. Спасибо, муж мой!

Она застрочила еще быстрее – иголка прыгала по внутреннему шву будущей штанины, а сфинкс по-прежнему выкрикивал сквозь щель для писем вопросы, которые оставались без ответа.

– Миссис Икбал… неужели мы не можем поговорить? Почему мы не можем просто поговорить? Мы же не дети! К чему эти обиды?

Алсана запела.

– Миссис Икбал! Пожалуйста! Мы так ни к чему не придем!

Алсана принялась петь громче.

Голос Джойс звучал резко даже сквозь деревянную дверь и двойное стекло:

– Поймите, я сюда не просто так пришла. Вы считаете, что я сую нос не в свое дело. Но так получилось, что я уже связала свою судьбу с вашей семьей.

Связала. «Наконец-то подходящее слово», – подумала Алсана, убирая ногу с педали – колесо два раза прокрутилось и замерло. Тут в Англии часто слышишь в телесериалах, а иногда даже на автобусных остановках, как кто-то говорит: «Я связала свою судьбу…» так, будто это радостное событие. У Алсаны было другое мнение на этот счет. «Связать судьбу» – значит оказаться незаметно втянутой во что-то, как будто тебя засасывают зыбучие пески. Луноликая Алсана Беджум связала свою судьбу с красивым Самадом Миа через неделю после того, как они случайно встретились в кафе и поняли, что должны пожениться. Клара Боуден связала свою судьбу с Арчи Джонсом, который поджидал ее внизу лестницы. И девушка по имени Амброзия так же связала судьбу с молодым человеком по имени Чарли (Клара рассказала ей эту печальную историю) в ту минуту, как они поцеловались в кладовой гостиницы. Связать судьбу – ни плохо, ни хорошо. Это обычная жизненная вещь, последствие оккупации и иммиграции, экспансии и духа империализма, неизбежной зависимости от других… Ты случайно связываешь с кем-то или чем-то свою судьбу, а потом всю жизнь пытаешься ее отвязать, снова завладеть ею. И эта женщина права: она пришла сюда не просто так. Все дело в том, что в конце столетия многое делается не просто так, как раз потому, что изначально что-то было сделано просто так. Алсана не была дурой, она отлично разбиралась в современной жизни. Она целыми днями смотрела разнообразные ток-шоу: «Моя жена переспала с моим братом», «Моя мать никак не оставит в покое моего парня» – и тот, у кого микрофон, будь то хоть страшная супружеская пара, хоть загорелый белозубый мужчина, задавал все тот же глупый вопрос: «Зачем вы это сделали?» – Ерунда! – отвечала им Алсана сквозь экран. – Идиот! Они не собирались этого делать и не хотели, просто их судьбы оказались связаны! Они ступили на опасную почву, и их затянул зыбучий песок свистящих «с» – связать свою судьбу. Идут годы, они погружаются все глубже, и вот результат: твой брат спит с двоюродной сестрой племянницы моей бывшей жены. Связал судьбу. Скучная неизбежность. Джойс произнесла «связала свою судьбу» так – устало и горько, – что Алсана почувствовала: для Джойс это выражение значит то же самое, что и для нее. Огромную сеть, которую ты плетешь сам для себя.

– Хорошо, хорошо. Сейчас, подождите пять минут. Мне сегодня кровь из носу надо сшить три комбинезона.

Алсана открыла дверь, и Джойс вошла, с минуту они разглядывали друг друга, как борец пытается угадать вес противника, прежде чем встать на весы. Они друг друга стоили. У Джойс была меньше грудь, но зато шире бедра. У Алсаны не было такого изящества черт, как у Джойс, – тонкий красивый нос, светлые брови, – зато у нее были крепкие сильные руки и право матери. Ведь все-таки она мать. Она мать тех самых мальчиков, о которых сейчас пойдет разговор. У нее в руках козырь, который она, если надо, пустит в ход.

– Ладно, проходите, – пригласила Алсана и первая протиснулась в узкую дверь кухни.

– Чай или кофе?

– Чай, – решительно ответила Джойс. – Фруктовый, если можно.

– Не можно. Фруктовый не можно, и даже с бергамотом не можно. Я приехала из страны чая в эту проклятую страну, где не могу себе позволить даже чашечку приличного чая. Так что у меня только «Пи-джи Типпс».

Джойс поморщилась.

– Тогда «Пи-джи Типпс», пожалуйста.

– Как пожелаете.

Несколько минут спустя перед Джойс с грохотом опустилась чашка чая, покрытого серой пеной, в которой носились тысячи крошечных микробов, но не настолько крошечных, как хотелось бы. Аласана смотрела, как Джойс глядит в свою чашку.

– Дайте ему немного отстояться, – весело посоветовала она. – Мой муж повредил водопровод, когда копал грядку для лука. С тех пор вода у нас какая-то странная. От нее может быть понос, а может и не быть. Так что подождите, пусть отстоится. Видите? – В доказательство этого Алсана помешала чай, подняв со дна еще более крупные куски неизвестной субстанции. – Видите? Теперь можно подавать даже самому шаху Джахану!

Джойс осторожно глотнула и отставила чашку.

– Миссис Икбал, я знаю, что мы с вами в последнее время не в лучших отношениях…

– Миссис Чалфен. – Алсана подняла вверх указательный палец, призывая Джойс к молчанию. – Есть два правила, которые известны всем: от премьер-министра до рикши. Первое: не позволяй никому сделать из твоей страны сырьевую базу. Это очень важно. Если бы мои предки следовали этому правилу, моя жизнь сейчас была бы совсем другой. Но что поделаешь? А второе: не вмешивайся в чужие семейные дела. Молока хотите?

– Нет, нет. Спасибо. Немного сахара…

Алсана бухнула в чашку Джойс столовую ложку с горкой.

– Вы думаете, я вмешиваюсь?

– Я думаю, что вы уже вмешались.

– Я хочу только, чтобы близнецы были вместе.

– Но именно из-за вас они не вместе.

– Маджид живет у нас потому, что Миллат не хочет жить с ним под одной крышей. И Маджид говорит, что ваш муж на дух его не выносит.

Алсана, как маленькая скороварка, взорвалась:

– Конечно, не выносит! И знаете, почему? Потому что вы – вы и ваш муж – оторвали Маджида от его культуры и его веры. Мы его просто не узнаем! И это вы виноваты! И теперь он не хочет разговаривать со своим родным братом. Немыслимо! А Миллат все время проводит с этими гадами в зеленых галстуках. Все время! Он ничего мне не говорит, но я все знаю. Они называют себя истинными мусульманами, а на самом деле это просто бандитская шайка, как и многие другие в Килберне. И вот сейчас они распространяют эти… как их называют?.. такие бумажки…

– Листовки?

– Да, листовки. Листовки, в которых говорится про вашего мужа и его богопротивную мышь. Тучи собираются. Я нашла сотни таких бумажек у него под кроватью. – Алсана встала, вытащила из кармана фартука ключ, открыла шкафчик, до отказа забитый зелеными листовками, и они каскадом посыпались на пол. – Он опять пропал на три дня. Надо будет вернуть их на место, прежде чем он вернется. Возьмите, возьмите, дамочка, нате, почитаете Маджиду. Пусть увидит, что вы наделали. Братья оказались по разные стороны баррикады. И это вы разожгли вражду между моими сыновьями. Вы делаете все, чтобы они никогда не сошлись!

Минуту назад Миллат осторожно повернул ключ в замке. И вот он стоит в коридоре, курит и слушает. Круто! Прямо как ссора двух итальянских женщин – глав враждующих кланов. Миллат любил клановость. Как раз поэтому он и вступил в КЕВИН и еще потому, что ему нравились их костюмы и галстуки. И ему нравилось, когда кланы враждуют. Психоаналитик Марджори предполагала, что желание Милы быть частью клана проистекает из того, что он один из близнецов. Психоаналитик Марджори предполагала, что религиозность Милы происходила скорее из его желания принадлежать к какой-нибудь общности, чем из сознательной и обоснованной веры в существование всемогущего Творца. Может быть. Какая разница. Сам Миллат считал, что можно до посинения копаться в психологии, но все равно нет ничего лучше, чем стоять вот так в черном костюме, курить и слушать драматический спор двух враждующих матерей.

– Вы уверяете, что пытаетесь помочь моим детям, но на самом деле только ссорите их. Слишком поздно. Вы разрушили мою семью. Почему бы вам теперь не вернуться в свою и не оставить нас в покое?

– А вы думаете, у меня дома рай? Из-за всего этого в моей семье тоже раскол. Джошуа не разговаривает с Маркусом. А вы не знали? Ведь они так хорошо ладили… – Казалось, что Джойс вот-вот заплачет. Алсана нехотя протянула ей бумажную салфетку. – Я пытаюсь помочь всем нам. И начать нужно с Маджида и Миллата, помирить их, пока не стало еще хуже. Думаю, тут вы со мной согласны. Если бы удалось найти какую-то нейтральную территорию, какое-то место, где бы ни тот ни другой не испытывали давления со стороны, не чувствовали постороннего влияния…

– Нет больше никаких нейтральных территорий! Согласна, они должны встретиться и поговорить, но где и когда? Вы и ваш муж сделали все, чтобы это стало невозможным.

– Миссис Икбал, при всем моем уважении к вам, не могу не заметить, что проблемы в вашей семье начались задолго до того, как я или мой муж вмешались.

– Может быть, миссис Чалфен, может быть. Но вы стали солью, насыпанной на рану. Лишним красным перцем в остром соусе.

Миллат услышал, как Джойс сердито вздохнула.

– И опять же, при всем моем уважении… Я уверена, что не в этом дело. Я думаю, что так шло уже давно. Когда-то Миллат рассказал мне, как вы взяли и сожгли все его вещи. Это так, для примера, но мне кажется, вы не понимаете, какую психологическую травму такие поступки наносят Миллату. Он в ужасном состоянии.

– Ага, значит, будем играть в око за око, зуб за зуб. И зубов у вас больше! И, кстати, это правда не ваше дело, но я скажу, что сожгла его вещи, чтобы его проучить, чтобы он понял, что надо уважать жизнь окружающих!

– Странный метод, простите, что вмешиваюсь.

– Не прощу! Не прощу! Что вы вообще об этом знаете?

– Только то, что вижу. А вижу я, что Миллат сильно травмирован. Может быть, вы не в курсе, но я оплачивала визиты Миллата к психоаналитику. Так вот, совершенно точно, что внутренний мир Миллата – его карма, как вы, наверно, сказали бы – весь мир его подсознания находится в ужасном состоянии.

На самом деле все психологические проблемы Миллата возникали оттого, что его сознание (и для этого не нужно было даже консультироваться с Марджори) было двойственным. С одной стороны, он изо всех сил старался жить так, как учили Хифан и другие. Для этого нужно было соблюдать четыре пункта:

1. Стать аскетом (не пить, не употреблять наркотики и не заниматься сексом).

2. Помнить о силе Магомета (да восславится имя его!) и о могуществе Создателя.

3. Осознать идеи КЕВИНа и доподлинно понять смысл Корана.

4. Очиститься от грязи Запада.

Он знал, что КЕВИН возлагает на него надежды как на великий эксперимент, и честно старался не подвести организацию. С тремя первыми пунктами все было в порядке. Он курил совсем немного и время от времени отказывал себе в стакане «Гиннесса» (трудно сказать лучше!), но с травой и искусами плоти было покончено. Он больше не встречался ни с Александрой Эндрузер, ни с Поли Хьютон, ни с Рози Дью (впрочем, он нет-нет да навещал Таню Чэпмен – миниатюрную рыжеволосую девушку, которая понимала сложность его хитрой дилеммы и делала ему минет, так что Миллату не приходилось к ней даже прикасаться. Дело было взаимовыгодное: она была дочерью судьи, и ей нравилось шокировать этого старого хрыча, а Миллату требовалась разрядка без каких-либо активных действий с его стороны). Что касается духовных аспектов, то Миллат считал Магомета (да восславится имя его!) классным чуваком, крутым типом и трепетал перед Создателем, действительно трепетал, то есть смертельно его боялся, и Хиван говорил, что это нормально, что так и должно быть. Миллат понимал, что требования его религии не были основаны на чистой вере, как у христиан, евреев и прочих, что лучшие умы могут их рационально обосновать. Он это понимал. Но, к сожалению, Миллат не был наделен «лучшим умом» или хотя бы логичным умом, рациональные обоснования были ему неподвластны. И все же он понимал, что тех, кто полагается на чистую веру, как его отец, можно только презирать. И его нельзя обвинить в том, что он не радеет всей душой за дело КЕВИНа. И КЕВИНу этого было довольно. Кроме того, люди КЕВИНа с восторгом обнаружили в Миллате его самую сильную сторону – способность внушать доверие. Выгодно представлять дело. Скажем, если нервическая дамочка подходила к стойке КЕВИНа в уиллзденской библиотеке и спрашивала что-то о вере, Миллат склонялся к ней, брал ее за руку и говорил: «При чем здесь вера, сестра? Мы имеем дело не с верой. Поговори пять минут с моим братом Ракешем, и он тебе рационально обоснует существование Бога. Коран – это научный документ, в нем заключена научная мысль. Всего пять минут, сестра! Если тебя заботит твоя жизнь после смерти». А под конец он умудрялся всучить ей несколько кассет («Идеологическая война» или «Трепещите, ученые!») по два фунта каждая. Или даже пару книг, если он был совсем в ударе. Люди КЕВИНа были в восторге. Все так. И когда доходило до менее ортодоксальных программ КЕВИНа – программ решительных действий, Миллат всегда был готов принять в них участие. Он был для них просто находкой. Всегда в авангарде, первый лезет в бой, когда речь идет о джихаде; никогда не теряет голову в трудной ситуации; смелый и сильный, как Брандо, или Пачино, или Лиотта. Но даже сейчас, когда Миллат стоит в коридоре родительского дома и с гордостью размышляет об этом, его сердце неприятно сжимается. Потому что в этом-то все и дело. Четвертый пункт. Очиститься от Запада.

Он знал, что самый яркий пример «отмирающего, упаднического, разлагающегося, развращенного и жестокого западного капитализма и доказательство фальшивости его помешанности на правах и свободах» (листовка «Путь от Запада») – это голливудское кино. И он знал (Хифан его не раз прорабатывал на этот счет), что фильмы о гангстерах и мафии – это самый-самый яркий пример. И все же… от них было труднее всего отказаться. Он отдал бы все косяки, какие он когда-либо выкурил, и всех женщин, с которыми когда-либо спал, чтобы только вернуть те фильмы, которые сожгла его мать, или хотя бы купленные в последнее время, которые конфисковал Хифан. Он порвал членскую карточку «Роки Видео» и выкинул видеомагнитофон Икбалов, чтобы избавиться от искушения, но разве он виноват, что на четвертом канале неделя фильмов с Де Ниро? Разве он виноват в том, что песня Тони Бенетта «Нищие и богатые» доносится из магазина и западает ему в душу? Его самая постыдная тайна заключалась в том, что каждый раз, когда Миллат открывал дверцу машины, багажник, дверь КЕВИНа или, как сейчас, дверь своего собственного дома, в его голове проносилось начало «Крутых парней», а в его подсознании (по крайней мере, он считал это своим подсознанием) возникала фраза:

Сколько я себя помню, я всегда хотел быть гангстером.

Он представлял эту фразу именно так, записанную тем же шрифтом, что и на рекламе фильма. И когда он ловил себя на этом, то всеми силами старался избавиться от воспоминания, пытался взять над ним власть. Но Миллат не умел контролировать себя, и в большинстве случаев дело кончалось тем, что он открывал дверь, сгорбившись и откинув голову а-ля Лиотта, и думал:

Сколько я себя помню, я всегда хотел быть мусульманином.

Он знал, что в некотором смысле это было еще хуже, но ничего не мог поделать. Из нагрудного кармана его пиджака торчал белый платочек, а в кармане он носил кости, хотя и понятия не имел, как в них играют. Ему нравились длинные верблюжьи пальто, и он мог приготовить устриц, как настоящий гангстер, хотя ни за что бы не сумел сделать карри из баранины. Он знал, что все это харам.

Но хуже всего была его злость, непохожая на праведный гнев божьего человека, горячая, жестокая злость гангстера или малолетнего преступника, решившего показать себя, организовать банду и стать круче всех. Какая бы ни была борьба: во имя Бога, против Запада, против самонадеянной западной науки, против его брата или Маркуса Чалфена – он сделает все, чтобы победить. Миллат затушил бычок о перила. Его бесили эти неблагочестивые мысли. Но ведь все остальное идет хорошо. У него ведь есть самое главное: он ведет праведную жизнь, читает молитвы (пять раз в день), постится, работает на благо КЕВИНа, распространяет их учение. Разве этого мало? Может быть. Какая разница. В любом случае назад дороги нет. Он встретился с Маджидом, он с ним встретился лицом к лицу и вышел победителем. Он назвал своего брата жалким тараканом и после этого тет-а-тета решил во что бы то ни стало выполнить свою миссию. Миллат поправил зеленый галстук, прошел с видом Лиотты (угроза и обаяние) по коридору и толкнул кухонную дверь (Сколько я себя помню…). Сейчас две пары глаз уставятся на него, как объективы камер: панорамный кадр и крупный план.

– Миллат!

– Амма.

– Миллат!

– Джойс.

(«Отлично. Значит, мы все знакомы, – в голове Миллата зазвучал голос Пола Сорвино. – Тогда давайте займемся делом»).

* * *

– Спокойно, джентльмены. Ничего такого. Это мой сын. Маджид, это Микки. Микки, это Маджид.

Снова в «О’Коннеле». Алсана наконец сдалась на уговоры Джойс, но сама решила не марать руки. Она велела Самаду «сводить куда-нибудь» Маджида, чтобы поговорить с ним и убедить его встретиться с Миллатом. Но Самад не представлял, куда сводить Маджида, если не в «О’Коннел», а вести туда сына было неприятно. Они с женой вышли в сад, чтобы решить этот вопрос, и Самад был уверен в успехе до тех пор, пока Алсана, сделав обманное движение, не поставила ему блок и не двинула ногой в пах. Вот они в «О’Коннеле», и, точно, все идет из рук вон. Он, Арчи и Маджид постарались войти в бар, как можно незаметнее, но этого не получилось: и посетители, и персонал замерли в ужасе. Последний раз, когда Самад и Арчи привели с собой постороннего, это был бухгалтер Самада – низенький человечек с лицом, похожим на крысиную мордочку. Весь вечер он пытался беседовать с завсегдатаями бара об их сбережениях (как будто у завсегдатаев «О’Коннела» были сбережения!) и дважды (!) просил подать ему кровяную колбасу, хотя ему уже говорили, что свинину здесь не подают. Этот неприятный случай произошел в 1987-м. И что теперь? Прошло всего пять лет, и Самад снова приводит чужого, на этот раз одетого в белое – слишком белое для вечера пятницы в «О’Коннеле» – и к тому же слишком юного (негласные правила устанавливали возраст посетителя не моложе тридцати шести). Чего Самад добивается?

– Чего ты добиваешься, Сэмми? – спросил Джонни, печальный бывший оранжист, склоняясь над своей тарелкой и подцепляя на вилку мясо с овощами. – Хочешь сделать из нашего бара проходной двор?

– Кто он-то? – спросил Дензель – он все еще был жив.

– Это твой хороший сын? – поинтересовался Кларенс, который тоже, милостью Божией, был здесь.

– Спокойно, джентльмены. Ничего такого. Это мой сын. Маджид, это Микки. Микки, это Маджид.

Микки ошеломленно молчал, а с лопаточки в его руке свисал кусок недожаренной яичницы.

– Маджид Махфуз Муршад Мубтасим Икбал, – спокойно представился Маджид. – Приятно познакомиться, Майкл. Я столько о вас слышал.

Довольно странно, если учесть, что Самад ни слова ему не говорил о бармене.

Микки смотрел через плечо Маджида на Самада, ожидая подтверждения.

– Что-что? Это тот сын, которого ты отправил на родину? Это Маджид?

– Да-да, это Маджид, – поспешно ответил Самад, сердясь, что мальчик привлек такое внимание. – Что ж, нам с Арчибальдом как обычно…

– Маджид Икбал, – задумчиво повторил Микки. – Я бы никогда… Никогда бы не подумал, что вы Икбал. В смысле, у вас очень приятное лицо.

– И все же, Майкл, я Икбал, – Маджид обвел понимающим взглядом Микки и других неудачников, собравшихся у стойки, – несмотря на то, что довольно долго не виделся с отцом.

– Здорово сказано. Прямо как в книге. У нас тут висит… погодите минутку… сейчас скажу… ваш пра-пра-дедушка.

– Я заметил, как только вошел, и хочу вам сказать, Майкл, что я вам за это крайне признателен. – Маджид засиял, как ангел. – Благодаря этому портрету я чувствую себя как дома. Я знаю, что это место очень дорого моему отцу и его другу Арчибальду Джонсу, а потому я надеюсь, что оно будет дорого и мне. Они привели меня сюда, я полагаю, для того, чтобы обсудить некоторые важные вопросы, и мне кажется, трудно было бы найти место лучше для них, чем ваш бар, несмотря даже на ужасное состояние вашей кожи.

Микки был потрясен. Не скрывая своего удовольствия, он ответил, обращаясь одновременно и к Маджиду и к завсегдатаям «О’Коннела»:

– Охеренно хорошо говорит, правда? Прямо как настоящий чертов Лоуренс Оливье, королевский, мать их, английский, без ошибок. Славный парень. Я с радостью обслужу такого посетителя, как ты, Маджид. Такого культурного и все такое. А насчет моей кожи ты не переживай: мои прыщи не касаются еды, а меня самого особо не беспокоят. Каков джентльмен! При нем даже неловко говорить как попало, самому хочется говорить красиво.

– Микки, мне и Арчибальду как обычно, – сказал Самад. – А сын сейчас выберет. Мы его будем ждать возле пинбола.

– Хорошо, – ответил Микки, не в силах оторвать взгляд от темных глаз Маджида.

– Хорошенький у тебя костюмчик, – проворковал Дензель, завистливо поглаживая белую льняную ткань. – Помнишь, Кларенс, в таких у нас на Ямайке англичане ходили.

Кларенс медленно кивнул, потрясенно разглядывая Маджида.

– Ладно, вы двое, идите за свой столик, – пробурчал Микки, отгоняя их. – Я вам все принесу. Дайте мне поговорить с Маджидом. Растущий организм… надо хорошо питаться. Ну, Маджид? Что будешь брать? – Микки облокотился на прилавок, как заботливая продавщица. – Яйца?

Грибы? Фасоль? Тосты?

– Я, пожалуй… – Маджид оглядел написанное мелом меню и, весь сияя, повернулся к Микки, – я пожалуй, возьму бутерброд с беконом. Да, именно так. Хочу сочный, вкусный, хорошо политый кетчупом кусок бекона на ломтике черного хлеба.

Надо было видеть терзания, написанные в тот момент на лице Микки! Оно кривилось так, что бармен становился похожим на горгулью. В нем боролось желание угодить самому изысканному клиенту, какой когда-либо к нему заходил, и страх нарушить святое правило «О’Коннела». НИКАКОЙ СВИНИНЫ.

Левый глаз Микки начал дергаться.

– А может быть, лучше яичницу? Я отлично готовлю яичницу, правда ведь, Джонни?

– Еще бы, классная яичница, – добродушно сказал Джонни, сидевший за столом, хотя вообще-то у Микки яичница всегда выходила какая-то серая и твердая. – Честное слово, матерью клянусь, просто великолепная.

Микки наморщил нос и покачал головой.

– Ну, может, фасоль или грибы? Омлет или жареную картошку? На Финчли-роуд никто не жарит картошку лучше, чем я. Выбирай, сынок, – отчаянно взмолился он. – Ты же мусульманин. Ты же не хочешь заказать бутерброд с беконом и разбить сердце своего отца?

– От бутерброда с беконом ничего не случится с сердцем моего отца. А вот насыщенные жиры, которые накопились в его организме в результате пятнадцати лет питания в вашем заведении, плохо влияют на его сердце. Довольно странно, – спокойно продолжал Маджид, – почему до сих пор никто не возбудил дело, я имею в виду уголовное дело, понимаете, против тех работников системы питания, которые не сообщают клиентам содержание жиров в подаваемой еде и не предупреждают их о вреде здоровью, которому они подвергаются. Довольно странно.

Все это было сказано сладчайшим, мелодичным голосом, без малейшей нотки угрозы. Бедный Микки не знал, что делать.

– Да-да, – нервно пробормотал Микки, – гипотетически это интересный вопрос. Очень интересный.

– Конечно, интересный.

– Да уж.

Микки замолчал и несколько минут в тишине натирал тряпочкой электрическую плитку – он это делал почти что каждые десять лет.

– Вот. Теперь как зеркало. Ну, на чем мы остановились?

– На бутерброде с беконом.

При слове «бекон» люди за ближайшими столами навострили уши.

– Не могли бы вы говорить потише…

– Бутерброд с беконом, – прошептал Маджид.

– С беконом. Хорошо. Придется за ним сбегать, потому что у меня нет бекона… но вы не волнуйтесь, посидите пока с отцом, а я принесу. Это обойдется немного дороже. Все-таки лишние трудности. Но не волнуйтесь, я мигом. И передайте Арчи, чтобы не беспокоился, если у него не хватает денег. Я принимаю обеденные талоны.

– Вы хороший человек, Майкл. Возьмите. – Маджид вытащил из кармана сложенный листок бумаги.

– Охренеть, еще листовка? Уже, мать твою – простите мой французский, – жить нельзя в Северном Лондоне от этих листовок. Вот и мой брат Абдул-Колин просто засыпает меня этими листовками. Но раз уж даете вы… тогда давайте.

– Это не листовка, – пояснил Маджид, забирая с подноса нож и вилку. – Это приглашение на презентацию.

– Куда-куда? – потрясенно спросил Микки (в желтой газете, которую он читал, слово «презентация» означает камеры, роскошно одетые девушки, огромные груди, красные ковровые дорожки). – Правда, что ли?

Маджид протянул ему приглашение.

– Вы там увидите и услышите самые невероятные вещи.

– А-а, – разочарованно протянул Микки, разглядывая шикарную пригласительную карточку. – Я слышал уже про этого типа с мышью. – «Слышал» он это из той же самой газеты: это было между сиськами и еще сиськами, и называлась заметка «ТИП С МЫШЬЮ». – По мне, так оно как-то странно – вмешиваться в дела Бога. Да и вообще, я не очень-то понимаю в науке. Не помещается в голове.

– Ну что вы… Все просто: надо только подумать о собственной выгоде. Например, для вашей кожи.

– Да уж, я бы с удовольствием с кем-нибудь на хрен поменялся кожей, – весело пошутил Микки. – Надоела она мне до жопы.

Маджид не улыбнулся.

– У вас серьезные эндокринные нарушения. Это не просто подростковые угри, чрезмерное выделение подкожного жира, а гормональный дефект. Я так понимаю, что у ваших родственников те же проблемы.

– Верно. У всех моих братьев. И у моего сына Абдула-Джимми. Все такие же прыщавые.

– Но вы ведь не хотите, чтобы и у сыновей вашего сына была такая же кожа.

– Конечно, нет. Меня из-за нее в школе дразнили. Я до сих пор ношу с собой нож. Но, честно говоря, не представляю, как можно избавиться от таких прыщей. Я с ними живу уже десятки лет.

– На самом деле, – возразил Маджид (он был настоящим специалистом в индивидуальном подходе), – от них можно избавиться. Скоро это будет совсем нетрудно, и жизнь тогда станет намного приятнее. Такие вещи тоже будут обсуждаться на презентации.

– Ах, ну если так, тогда я приду. Я-то думал, что это просто какая-то ерунда про мутированную мышь. Но если так…

– Тридцать первого декабря, – бросил Маджид, уходя к столику своего отца. – Буду рад видеть тебя там.

– Долго же ты, – заметил Арчи, когда Маджид сел за столик.

– Ты что, через Ганг к нам добирался? – раздраженно спросил Самад, подвигая стул, чтобы Маджиду было свободнее.

– Простите. Заговорился с вашим другом Майклом. Приятный человек. Да, пока не забыл: Арчибальд, он сказал, что сегодня ты можешь расплатиться талоном.

Арчи чуть не подавился зубочисткой, которую он задумчиво пожевывал.

– Что он сказал? Быть не может!

– Может. Что ж, абба, приступим?

– Не к чему нам приступать, – проворчал Самад, стараясь не глядеть сыну в глаза. – К сожалению, мы уже оказались в самом центре дьявольского испытания, которое приготовила мне судьба. Я хочу, чтобы ты знал, что я пришел сюда не по своей воле, а потому, что меня умоляла твоя мать, а я питаю к ней больше уважения, чем ты и твой брат, вместе взятые.

Маджид криво улыбнулся.

– А я думал, ты пришел сюда потому, что амма тебя побила.

Самад нахмурился.

– Давай, смейся надо мной, сын мой. Ты что, никогда не читал Коран? Разве ты не знаешь об обязанностях сына по отношению к отцу? Ты противен мне, Маджид Мубтасим.

– Да ладно тебе, Самад, старина, – вмешался Арчи, вертевший в руках бутылку с кетчупом. Он хотел предотвратить ссору. – Ладно тебе.

– Нет, не ладно. Этот мальчик для меня как бельмо на глазу.

– Хочешь, чтобы я занял чью-либо сторону?

– Нет, я хочу, чтобы ты не лез.

Арчи снова занялся солонкой и перечницей: он пытался пересыпать содержимое первой в последнюю.

– Хорошо, Сэм.

– Мне надо ему кое-что сказать, и я скажу. Маджид, твоя мать хочет, чтобы ты встретился с Миллатом. Эта женщина, Чалфен, все организует. Они считают, что вам с Миллатом надо поговорить.

– А ты, абба, как считаешь?

– Ты же не хочешь знать мое мнение.

– Наоборот, абба. Я очень хочу услышать твое мнение.

– Ладно. Я считаю, что это глупость. Я считаю, что вы с Миллатом не можете помочь друг другу. Я считаю, что вам надо разойтись в разные стороны. Я считаю, что Бог проклял меня, дав мне сыновей, более непохожих, чем Каин и Авель.

– Я бы с удовольствием встретился с ним, абба. Если он согласится встретиться со мной.

– Судя по всему, согласится. По крайней мере, мне так сказали. Но я ничего не знаю. Я с ним разговариваю не больше, чем с тобой. И сейчас мне не до этого: я ищу Бога.

– Эхм… – От голода и переживаний Арчибальд грыз зубочистку. Из-за соседства Маджида он начинал нервничать. – Пойду посмотрю, не готова ли еда. Вы не против? Вот и ладненько. Тебе чего, Мадж?

– Спасибо, Арчибальд. Я заказывал бутерброд с беконом.

– С бек… Э-э… понял. Хорошо.

Лицо Самада стало ярко-красным, а потом он взорвался, как помидоры, которые жарит Микки.

– Издеваешься надо мной? Хочешь показать мне, какой ты кафир? Давай! Жуй грязную свинью у меня на глазах! Ты же у нас такой умный. Мистер Большой Умник! Мистер Надменный Англичанин в белых брюках и с большими белыми зубами. Ты же у нас все знаешь, даже как избежать суда Аллаха.

– Нет, абба, я не такой умный.

– Конечно, нет. Ты далеко не такой умный, каким себя вообразил. Сам не знаю, зачем лезу не в свое дело, но я хочу предупредить тебя: скоро, Маджид, тебе придется лицом к лицу столкнуться со своим братом. Я держу ушки на макушке, и я слышу, что говорят. Шива в ресторане, и здесь: Мо Хусейн-Ишмаэл, брат Микки – Абдул-Колин и его сын – Абдул-Джимми, – и это только немногие, а их сотни, и они все против тебя. И Миллат с ними. Твой Маркус Чалфен вызывает огромную злость, и среди них – этих, с зелеными галстуками, – есть те, кто готов действовать. Они сумасшедшие и могут сделать так, как считают нужным. Они готовы разжечь войну. Таких немного. Большинство только вступает в войну, когда она уже объявлена. Но есть те, кто разжигает войну. И твой брат из таких.

Все это время, когда на лице Самада выражение гнева сменялось выражением отчаяния, а потом какой-то истерической ухмылкой, Маджид оставался абсолютно спокойным. На его лице нельзя было прочитать ничего.

– И ты молчишь? Ты знал об этом?

Маджид ответил не сразу:

– Почему ты не образумишь их, абба? Многие из них тебя уважают. Мусульмане уважают тебя. Образумь их.

– Потому что. Они, конечно, идиоты, но я не одобряю все это так же, как они. Маркус Чалфен не имеет никакого права. Никакого права делать то, что он делает. Это не его дело. Это дело Бога. Как только ты начинаешь иметь дело с творением Божьим, вмешиваешься в саму природу творения, пусть даже мыши, ты берешь на себя роль Бога. Ты думаешь, что творение Бога – это чудо! – можно улучшить. Но этого нельзя. Маркус Чалфен лезет в дело Бога. Он хочет, чтобы перед ним благоговели, когда единственное существо во вселенной, достойное благоговения, – это Аллах. И ты зря помогаешь ему. Даже его сын от него отрекся. Так что, – сказал Самад, не в силах подавить свой драматический порыв, – я должен отречься от тебя.

– Вот и я. Это картошка, фасоль, яйца и грибы для тебя, старина Сэмми, – Арчибальд подошел к столу и поставил тарелки. – Мой омлет с грибами…

– И бутерброд с беконом, – докончил Микки. Он нарушил пятнадцатилетнюю традицию и сам подал блюдо. – Для юного профессора.

– Он не будет есть это за моим столом.

– Да ладно, Сэм, – осторожно начал Арчи, – оставь мальчика в покое.

– Я сказал, он не будет есть это за моим столом!

Микки почесал лоб.

– Хоть убейте, мне кажется, мы с годами становимся фундаменталистами.

– Я сказал…

– Как хочешь, абба, – произнес Маджид все с той же раздражающей улыбкой всепрощения. Он взял у Микки тарелку и сел за стол к Кларенсу и Дензелю.

Дензель встретил его гостеприимной улыбкой.

– Только посмотри, Кларнес! Это же юный принц в белом костюме. Он пришел поиграть в домино. Как только я его увидел, сразу понял, что он пришел поиграть в домино. Уж это я сразу вижу.

– Можно задать вам вопрос? – спросил Маджид.

– Ко-неч-но. Валяй.

– Как вы думаете, я должен встретиться со своим братом?

– Гм, не знаю, – ответил Дензель после напряженного раздумья и выложил костяшку с пятью точками.

– Мне кажется, вы похожи на молодого человека, который может сам за себя решать, – осторожно добавил Кларенс.

– Правда?

Маджид повернулся к столику, за которым сидели Самад, старательно пытавшийся его игнорировать, и Арчи, копавшийся в своем омлете.

– Арчибальд! Встретиться мне с братом или нет?

Арчи виновато глянул на Самада и снова опустил взгляд в тарелку.

– Арчибальд! Это для меня очень важно. Скажи, встретиться или нет?

– Давай, – горько сказал Самад, – ответь ему. Раз уж он предпочитает спрашивать совета у двух старых идиотов и у человека, которого он едва знает, и то только со слов своего отца, так ответь ему. Ну! Отвечай!

Арчи поежился.

– Ну… я не могу… в смысле, это не мне решать… я думаю, если он хочет… но опять же, если ты считаешь…

Самад стукнул кулаком по тарелке Арчи, так что омлет подскочил и шлепнулся на пол.

– Решай, Арчибальд. Можешь ты хоть один раз за всю свою жалкую жизнь принять решение?!

– Э-э… орел – да, – выдохнул Арчи и достал из кармана монетку в двадцать пенсов. – Решка – нет. Готовы?

Монетка подлетела и завертелась, как вертится любая монетка в идеальном мире, мелькая то светлой, то темной стороной достаточно часто, чтобы загипнотизировать человека. А потом в какой-то момент своего триумфального взлета ее траектория начала искривляться, и искривляться неправильно, так что Арчибальд понял: она летит не к нему, а куда-то назад, далеко назад – он повернулся, как и все остальные, чтобы проследить, как она по изящной кривой летит к игровому автомату и попадает ровно в щель. И тут же огромный монстр засветился, шарик запустился и начал свой хаотический, шумный путь в лабиринте из вращающихся дверок, автоматических клапанов, трубок и позванивающих колокольчиков до тех пор, пока он, оставленный без присмотра и без руководства, не испустил дух и не свалился обратно в лунку.

– Вот черт. – Арчи был вне себя от радости. – Интересно, каковы были шансы, что так получится?

* * *

Нейтральное место. В наше время шансы найти нейтральное место настолько малы, может быть, даже меньше, чем в трюке Арчи. Стоит только подумать о том, сколько всякого дерьма надо разгрести, чтобы начать все с чистого листа. Национальность. Страну. Принадлежность. Веру. Воровство. Кровь. И еще кровь. И еще. И не только место должно быть нейтральным, но и тот, кто тебя приведет в это место, а также тот, кто послал того, кто приведет. В Северном Лондоне не осталось ни таких мест, ни таких людей. Но Джойс сделала все, что могла. Во-первых, она пошла к Кларе. Клара тогда училась в университете, располагавшемся в здании из красного кирпича на юго-восточном берегу Темзы, и там была аудитория, в которой она занималась по пятницам. Предусмотрительный преподаватель оставил ей ключ. С трех до шести аудитория свободна. В ней есть доска, столы, стулья, две настольные лампы, кинопроектор, шкаф-картотека и компьютер. Клара могла поклясться, что ни одной вещи в классе не больше двенадцати лет. Сам университет был построен всего двенадцать лет назад. Построен на пустыре. На этом месте не было ни индийского кладбища, ни римских виадуков, ни зарытого космического корабля пришельцев, ни фундамента развалившейся церкви. Ничего, просто земля. Совершенно нейтральное место. Клара дала ключ Джойс, а Джойс передала его Айри.

– Но почему мне? Я со всем этим никак не связана.

– Вот именно. Я со всем этим связана. Поэтому ты идеально подходишь. Потому что ты его знаешь и в то же время не знаешь, – загадочно сказала Джойс. Она подала Айри ее длинное белое пальто, перчатки и одну из шапок Маркуса с нелепой кисточкой на макушке. – И еще потому, что ты его любишь, хотя он и не любит тебя.

– Ага, спасибо, Джойс, что напомнила.

– Любовь – главное в этом мире.

– Нет, Джойс. Любовь – совсем не главное. – Айри стояла на пороге дома Чалфенов и смотрела, как ее собственное могучее дыхание вырывается в морозный ночной воздух. – Это всего лишь слово из шести букв, которое помогает продавать страховки и кондиционеры для волос. Холод дикий! Должна будешь.

– Все мы кому-то должны, – согласилась Джойс и захлопнула дверь.

Айри вышла на улицы, которые знала всю жизнь, и пошла по дороге, по которой ходила тысячу раз. Если бы прямо тогда ее спросили, что такое память, попросили дать самое точное определение памяти, она бы ответила: это улица, на которой ты впервые пинал ногами сухие листья. И вот она идет по ней. При хрусте каждого листочка под ногами приходил на память хруст всех предыдущих листьев. Ее окутывали знакомые запахи: мокрые опилки и мокрый гравий под деревьями, свежее дерьмо под пропитавшимися водой листьями. Эти ощущения захватывали ее душу. Несмотря на то что она решила стать стоматологом, она все еще не утратила поэтическую жилку: ее по-прежнему иногда посещало это прустовское озарение, когда она видела вещи насквозь, хотя и выражала свои ощущения в стоматологических терминах. Она испытывала боль, какую доставляет чувствительная эмаль, или даже выдранный зуб, когда нерв оголен, – такую боль она испытывала каждый раз, когда проходила мимо гаража, в котором они с Миллатом, когда им было по тринадцать, пересчитывали сто пятьдесят пенсов, украденные у Икбала из копилки из-за отчаянного желания купить пачку сигарет. Она испытывала ноющую боль (как ноет вся челюсть, когда при неправильном прикусе один зуб давит на другой), бредя мимо парка, где они в детстве катались на велосипедах, где они выкурили свой первый косяк и где однажды в страшный ливень он ее поцеловал. Айри хотела бы полностью отдаться этим фантазиям о прошлом и настоящем: купаться в них, делать их слаще, дольше, особенно поцелуй. Но в руке у нее был ледяной ключ, а вокруг – жизни людей, более странные, чем любые фантазии, более причудливые, более жестокие и с такими событиями, каких не бывает в фантазиях. Она не хотела связываться с длинными историями этих жизней, но она уже связалась, и теперь ее тащат за волосы к развязке по знакомой дороге: «Кебабы Мали», «Мистер Чонг», «Раджа», «Булочная Малковича» – даже с завязанными глазами она могла бы прочитать эти вывески; а теперь под мостом, обгаженным голубями, и дальше по широкой дороге, ныряющей в Гладстон-парк, как в огромный зеленый океан. Так можно и утонуть в воспоминаниях, но она постаралась выплыть. Она перепрыгнула через низкую ограду вокруг дома Икбалов, как прыгала тысячи раз, и позвонила в дверь. Время прошедшее или будущее неопределенное.

А на втором этаже в своей спальне Миллат последние пятнадцать минут пытался постигнуть указания брата Хифана по поводу преклонения (брошюра: «Как правильно поклоняться Богу?»):

САЙДА: преклонение. При сайде пальцы должны быть сжаты и указывать в направлении киблы по линии ушей, а голова зажата между рук. Если ты кладешь лоб на что-то чистое: на камень, землю, дерево или ткань – это фард, и, как говорят (мудрецы), опустить нос вниз – это ваджиб. Не положено прижимать к земле только нос без серьезного оправдания. Если ты прижимаешь к земле только лоб – это макрух. Во время сайды надо по крайней мере трижды повторить: «Субана риббийял-ала». Шииты говорят, что во время сайды лучше всего лежать на кирпиче, сделанном из глины Карбалы. Если ты ставишь обе ступни или по крайней мере по одному пальцу каждой ноги на землю – это фард или ваджиб. Но некоторые мудрецы говорят, что это сунна. Потому что, если ноги не касаются земли, то намаз не признается или считается макрухом. Ничего страшного, если во время сайды лоб, нос или ступни ненадолго перестанут касаться земли. Если во время сайды согнуть пальцы ног и повернуть их к кибле – это сунна. В «Радд-уль-мухтар» записано, что те, кто говорит…

Досюда он дочитал, а впереди было еще больше трех страниц. Он покрылся холодным потом, пытаясь вспомнить все, что халал или харам, фард или сунна, макрух-тарима (категорически запрещается) и макрух-танцихи (запрещается, но не так жестко). В отчаянии он сорвал с себя футболку, застегнул на своем торсе несколько ремней, встал перед зеркалом и занялся другим, более простым делом, которое он знал в мельчайших деталях:

Ты на меня смотришь? Ты на меня смотришь?

На кого ж еще тебе, блин, смотреть?

Ведь больше здесь нет никого.

Ты на меня смотришь?

Он совершенно увлекся, выхватывал невидимые пистолеты и швыряя невидимые ножи в дверцу шкафа, когда вошла Айри.

– Да, – сказала Айри, в то время как он растерянно молчал, – я смотрю на тебя.

Спокойно и кратко она объяснила про нейтральную территорию, о месте и времени. Со своей стороны, она попросила его пойти на компромисс, помириться и не сердиться (все этого просили), а потом она подошла к нему вплотную и положила холодный ключ в его горячую ладонь. Почти случайно она коснулась его груди. В промежутке между ремнями, как раз там, где его сердце, сжатое полосами телячьей кожи, так сильно билось, что она ясно услышала его стук. У нее было мало опыта, так что неудивительно, что она спутала учащение сердцебиения из-за того, что он передавил себя ремнями, с тлеющей страстью. Что касается Миллата, то его слишком давно никто не трогал, и сам он слишком давно никого не трогал. Прибавьте еще воспоминания, десять лет безответной любви, длинную-длинную историю, и станет ясно, что результат был неизбежен.

И вот соединились их руки, соединились их ноги, соединились их губы, они падают на пол и соединяются окончательно (они связали свои судьбы), занимаются любовью на молитвенном коврике. А потом все закончилось так же резко и лихорадочно, как началось; они в ужасе отпустили друг друга (по различным причинам), Айри, голая, забилась в угол у двери – ей было стыдно и неудобно, потому что она видела, что он сожалеет о том, что сделал. А Миллат схватил свой молитвенный коврик, направил его к Кабе, убедился, что коврик лежит прямо на полу, под ним не оказалось случайно ни книг, ни ботинок, что его пальцы сжаты и указывают в направлении киблы по линии ушей, убедился, что и лоб, и нос касаются пола, что обе ноги крепко уперты в пол, но пальцы ног не согнуты, что он преклоняется перед Каабой, но не ради Каабы, а во имя одного Аллаху та-ала. Он удостоверился, что все это выполнил в совершенстве, пока Айри, плача, оделась и ушла. Он должен был удостовериться, что все это выполнил в совершенстве, потому что он верил, что с небес за ним наблюдает большая камера. Он должен был удостовериться, что все выполнил в совершенстве, потому что это фард, а «тот, кто меняет объект преклонения, становится неверным» (брошюра «Прямая дорога»).

* * *

Нет гнева Господа, который… и т. д. и т. д. Айри вышла с пылающими щеками из дома Икбалов и направилась к Чалфенам: она решила отомстить. Нет, не Миллату. Скорее, за Миллата. Она всегда была его защитником, его черно-белым рыцарем. Видите ли, Миллат ее не любит. И она считает, что Миллат не любит ее, потому что не может. Она считает, что он в таком ужасном состоянии, что больше не может никого любить. Она стала искать виновного: того, кто довел его до этого ужасного состояния, того, кто сделал его неспособным любить ее.

Странная вещь – современный мир. В туалетах клубов постоянно слышишь, как девушки говорят: «Он удрапал и бросил меня. Он меня не любил. Он просто не способен любить. Он слишком обдолбан, чтобы знать, как любить». Как до такого дошло? Что такого в нашем нелюбящем веке, что заставило нас подумать, что мы, какими бы мы ни были, – люди в высшей степени достойные любви? Почему мы думаем, что каждый, кто не полюбил нас, – существо в некотором роде ущербное, убогое, не выполняющее свои функции? Еще хуже, если они променяли нас на Бога, рыдающую Мадонну или лик Христа в булочке чиабатта, – тогда мы называем их сумасшедшими. Выпавшими из жизни. Отсталыми. Мы так уверены в том, что мы хорошие, и в том, что наша любовь – великое счастье, что мы не в силах предположить наличие предмета, более достойного любви и преклонения, чем мы сами. Поздравительные открытки настойчиво уверяют нас в том, что каждый человек заслуживает любви. Нет, не каждый. Каждый человек заслуживает чистой питьевой воды. Но не все мы всегда заслуживаем любви.

Миллат не любил Айри, и Айри была уверена, что можно найти виновного. Ее мозг принялся лихорадочно работать. В чем главная причина? Уверенность Милы в своей ущербности. Из-за кого у него возникла эта уверенность? Из-за Маджида. Миллат родился на несколько секунд позже Маджида. Из-за него Миллат стал младшим сыном.

Джойс открыла дверь, и Айри сразу же пошла к лестнице на второй этаж, она задумала сделать Маджида вторым, на этот раз отставшим на двадцать пять минут. Она схватила его, поцеловала и занялась с ним сексом: сердито, яростно, без разговоров, без любви. Она трясла его, вцеплялась ему в волосы, запускала ногти, какие были, в его спину и, когда он кончил, с радостью заметила, что он при этом слегка вздохнул, как будто у него что-то отняли. Но она зря решила, что это победа. Он вздохнул потому, что понял, где она была и почему пришла сюда, и ему стало грустно. Долгое время они, голые, лежали молча, а осенний свет в комнате угасал с каждой минутой.

– Мне кажется, – наконец сказал Маджид, когда луну стало видно лучше, чем солнце, – что ты пыталась любить мужчину так, будто он остров, а ты – потерпевший кораблекрушение и можешь считать эту землю своей. Мне кажется, что теперь уже слишком поздно для всего этого.

И он поцеловал ее в лоб, как будто благословил, а она заплакала, как ребенок.

* * *

Три часа дня 5 ноября 1992 года. В пустой комнате встречаются (наконец) братья, которые не виделись восемь лет, и обнаруживают, что гены – эти предсказатели будущего – пришли к разным выводам. Миллата потрясают их отличия. Нос, челюсть, глаза, волосы. Его брат чужой ему, о чем Миллат и сообщает.

– Только потому, что ты сам этого хочешь, – возражает Маджид, бросив на брата хитрый взгляд.

Но Миллат недогадлив и не любит играть в загадки, он задает вопрос, в котором уже содержится ответ:

– Значит, ты продолжаешь этим заниматься?

Маджид пожимает плечами:

– Не я начал, не мне и прекращать, но ты прав, брат, я намерен помогать, чем могу. Это грандиозный проект.

– Это одиозное преступление! (брошюра «Святая неприкосновенность творения»)

Миллат вытаскивает из-за парты стул и садится на него верхом, отчего становится похожим на краба, попавшего в ловушку: руки и ноги разбросаны в разные стороны.

– Я смотрю на это иначе: как на исправление ошибок Творца.

– Творец не делает ошибок.

– Значит, так и будешь продолжать?

– Конечно.

– И я тоже.

– Ну что ж? Все уже решено. КЕВИН сделает все возможное, чтобы остановить тебя и таких, как ты. Тогда, на хрен, конец.

Но Миллат зря думает, что это кино. Это не кино, и не может быть никакого конца, так же как нет никакого начала. Братья начинают спорить. Временами спор разгорается особенно сильно. Они дискредитируют саму идею «нейтральной территории»; они заполняют класс историей, историей прошлого, настоящего и будущего (есть и такая) – они покрывают чистую территорию вонючим дерьмом прошлого, как вредные срущие дети. Они заполняют этот класс собой. Тащат в него все старые обиды, самые ранние воспоминания, всё, из-за чего они когда-либо спорили, и всё, из-за чего могут поспорить.

Миллат выстраивает из стульев модель Солнечной системы, точно описанной в Коране столетиями раньше, чем западной наукой (брошюра «Коран и космос»). Маджид рисует на одной доске расположение сил Панде и реконструирует в мельчайших деталях возможные траектории полета пуль, а на другой – схему движения энзима в ряду нуклеотидов. Миллат показывает на компьютер, в качестве примера телевизора, трясет тряпкой для доски, чтобы изобразить придурка Маджида, а потом единолично представляет всех этих слюнтяев: двоюродных бабушек и двоюродных братьев, которые пришли к позорному идолопоклонству. Маджид включает видеопроектор, чтобы подсветить тезис, записанный им на доске, и по пунктам доказывает необходимость генетических изменений в организмах. Миллат кидается к картотеке, отождествляемой с другой картотекой, которую он презирает, и забивает ее невидимыми письмами от ученого-еврея к неверующему мусульманину. Маджид составляет в ряд три стула и направляет на них настольные лампы: теперь это два брата в машине, они дрожат и жмутся друг к другу, а через несколько минут расстанутся навсегда, когда бумажный самолет взлетит к потолку.

Еще, еще и еще.

Это доказывает то, что давным-давно было сказано об иммигрантах: они изобретательны. Они умеют обходиться подручными средствами. Они пользуются чем могут и когда могут.

* * *

Нам часто кажется, что иммигранты все время в движении, свободные, способные изменить свой путь в любую минуту, готовые при первой же возможности применить свою легендарную изобретательность. Мы не раз слышали об изобретательности мистера Шмуттерса или о свободе мистера Банаджии, которые приплыли с островов Эллис или из-за Па-де-Кале и ступили на чужую землю новыми людьми, свободными от любого багажа, радостными, готовыми оставить в порту все, что есть в них особенного, и попытать счастья в новом месте, влиться в единый народ «доброй зеленой свободной страны свободомыслящих людей».

Какая бы дорога им ни подвернулась, они пойдут по ней, а если окажется, что она ведет в тупик, – ну что ж? – мистер Шмуттерс и мистер Банаджии весело свернут на другую дорогу, петляющую по Счастливой Многонациональной Стране. Тем лучше для них. Но Миллат и Маджид так не умели. Они покинули эту нейтральную территорию такими же, какими впервые ступили на нее: отягощенными прошлым, обремененными воспоминаниями, неспособными сойти с этого пути или хоть как-то изменить свои опасные траектории. Они не сдвинулись с мертвой точки. Циник мог бы даже сказать, что они вообще не двигались, что Миллат и Маджид – две дурацкие стрелы Зенона, занимающие место, равное самим себе, и, что гораздо страшнее, равное Мангалу Панде, равное Самаду Икбалу. Братья застряли в одной точке времени. Братья отклоняют любые попытки связать эту историю с какими-либо датами, разобраться в судьбах этих людей, назвать день и время, потому что нет, не было и никогда не будет времени. Ничто не движется. Ничто не изменяется. Они бегут на месте. Парадокс Зенона.

Но в чем заключалась идея Зенона (у каждого есть идея), в чем ее суть? Многие ученые оспаривают мнение о том, что его парадоксы являлись частью целостной духовной системы. Цель которой:

а) установить иллюзорность множественности, Многого и

б) таким образом, доказать существование единого, нерасчленимого целого. Единственно существующего незримого Одного.

Потому что, если до бесконечности делить реальность на части, как делали в тот день братья, в результате получится невыносимый парадокс. Ты топчешься на месте, никуда не движешься, движения не существует.

Но множественность не иллюзорна. Так же как и скорость, с которой люди в кипящем котле жизни стремятся к ней. Оставим парадоксы. Они бегут так же, как бежит Ахилл. И они обгонят тех, кто не признает очевидного, так же, как Ахилл оставит далеко позади черепаху. Да, у Зенона была идея. Он искал Одного, но мир – это Многое. Парадокс очаровывает. Чем сильнее Ахилл пытается догнать черепаху, тем нагляднее черепаха показывает свое превосходство. Точно так же братья бегут к будущему для того только, чтобы все нагляднее отобразить свое прошлое, то место, которое они только что покинули. И в этом заключается еще одна истина об иммигрантах (беженцах, émigrés, путешественниках): они не могут убежать от своего прошлого так же, как вы не можете избавиться от своей тени.

Глава 18. Конец истории против Последнего человека

– Оглянитесь вокруг! Что вы увидите? Что получилось в результате этой так называемой демократии, этой так называемой свободы, этого так называемого либерализма? Притеснение, гонения, рабство. Братья, вы каждый день смотрите национальное телевидение, каждый вечер, каждую ночь! Всюду хаос, неразбериха, отсутствие порядка. Они не испытывают ни стыда, ни смущения, ни мук совести! Не пытаются скрыться, спрятаться, замаскироваться! Им известно, что нам известно: весь мир катится в тартарары! Повсеместно люди погрязли в похоти, беспорядочных сношениях, противоестественных связях, пороках, взяточничестве и потворстве. Весь мир поражен болезнью, именуемой Кафр – так называется состояние, в котором люди отрицают свою принадлежность Создателю, отказываются признать безграничную милость Создателя. И в этот день, 1 декабря 1992 года, я беру на себя смелость свидетельствовать: ничто на свете не заслуживает поклонения, кроме одного только Создателя, нет Ему равных. Сегодня мы должны уяснить: куда ведет нас Создатель, туда мы и должны идти, а если кто сбился с пути, тот не вернется на верную тропу до тех пор, пока Создатель не направит его в сердце его и не обратит его к свету. Я начинаю свою третью лекцию, которую я назвал «Идеологическая война», и речь в ней пойдет – поясняю для тех, кто еще не понял, – о такой войне… об этих идеологиях, против братьев КЕВИНа… идеология – это способ промывания мозгов… нам навязывают образ мыслей, промывают мозги, нас дурят, братья! Поэтому я разъясню, уточню и наглядно опишу…

Оратор из брата Ибрагима ад-Дин Шукраллаха был никудышный, хотя никто из собравшихся, зайди вдруг разговор, с этим бы не согласился. Даже если отбросить, как все и пытались, его привычку употреблять три слова вместо одного и, со скачущими карибскими интонациями, делать ударение на последнем – даже тогда он производил удручающее впечатление. У него была небольшая жидкая бородка, зажатая манера держаться, набор напряженных, неуместных жестов, и вообще он походил на Сидни Пойтьера, что не могло вызвать даже малейшего намека на серьезное уважение. А еще он был коротышка. Именно это больше всего огорчило Миллата. После того как брат Хифан произнес пафосную вступительную речь и знаменитый, но миниатюрный брат Ибрагим ад-Дин Шукраллах вышел из зала на сцену, в воздухе повисло разочарование. Нельзя сказать, чтобы от исламского алима ожидалось, что он будет ростом с башню или кому-то пришла в голову крамольная мысль, будто Создатель, в своей безграничной милости, не сделал избранного брата Ибрагима ад-Дин Шукраллаха ростом себе вровень. И все же каждый не преминул отметить, что брат Хифан неловко опустил микрофон, а брат Ибрагим неловко к нему потянулся, – плюс прикинуть, в традициях ад-Дин Шукраллаховых тройных словесных модуляций: полтора метра.

Другая, пожалуй, самая большая проблема брата Ибрагима ад-Дин Шукралаха заключалась в его пристрастии к тавтологии. Несмотря на то что он обещал разъяснения, уточнения и наглядные описания, его манера говорить напоминала собаку, гоняющуюся за собственным хвостом: «Существует много приемов ведения войны… я назову несколько из них. Химическая война – это война, в которой люди убивают друг друга с помощью химического оружия. Это ужасное оружие. Физическая война! Это война с помощью физического оружия, в которой люди убивают друг друга физически. Далее генетическая война, в которой человек осознанно несет в себе ВИЧ и едет в какую-нибудь страну, и в этой стране через падших женщин распространяет свои гены и создает генетическое оружие. Одна из самых жестоких войн – психологическая война, в которой на вас нападают психологически. Это называется психологическим оружием. А еще есть идеологическая война! Это шестой и самый худший способ ведения войны…»

И все-таки брат Ибрагим ад-дин Шукраллах был не кем иным, как основателем КЕВИНа, выдающейся личностью с внушительной репутацией. Уроженец Барбадоса Монти Клайд Бенджамин (1960), сын нищих алкоголиков-пресвитерианцев, он обратился в мусульманскую веру в четырнадцать лет, после того, как ему было «видение». В восемнадцать он променял пышную зелень родного края на пустынные окрестности Риядха и книги, выстроившиеся на полках Исламского университета Аль-Имам Мухаммеда ибн Саида. Там он пять лет изучал арабский, разочаровался во многих клерикальных институтах ислама и выработал презрительное отношение к глупым улама, отделяющим политику от религии, – он называл их «религиозными секуляристами». Он был убежден, что многие современные политические движения имеют близкое отношение к исламу, более того, если как следует вчитаться, об этом сказано в Коране. На эту тему он написал несколько памфлетов и благодаря им быстро выяснил, что в Риядхе радикалисты вроде него – не самые желанные гости. Он стал опасным элементом общества, и его жизни угрожали «часто, многократно, безостановочно». Поэтому в 1984 году брат Ибрагим продолжил образование в Англии, где еще на пять лет заперся в гараже своей бирмингемской тетушки наедине с Кораном и гроздями безграничных милостей. Еду ему подавали через кошачью дверцу, он аналогичным путем в жестяной коробке из-под печенья возвращал отходы в виде экскрементов и постоянно качал пресс и делал приседания, чтобы не атрофировались мышцы. Все это время «Селли оук репортер» регулярно тискал о нем статейки, называя «гаражным гуру» (учитывая огромную популяцию мусульман в Бирмингеме, это, по мнению редакции, звучало как «Псих под замком»), и потешался, беря интервью у его донельзя смущенной тети, Карлин Бенджамин, ярой приверженки Христовой церкви святых последнего дня[98].

Жестокие, насмешливые, оскорбительные, эти статьи некоего Норманна Хеншалла ныне стали классикой и распространялись в целой Англии среди членов КЕВИНа как подтверждение (если кто в нем нуждался) того, с каким негативом пресса писала о КЕВИНе уже с момента его зарождения. Заметьте – советовали КЕВИНцам – публикации Хеншалла внезапно обрываются в мае 1987 года, то есть как раз в то время, когда брату Ибрагиму ал-Дин Шукраллаху удалось обратить свою тетю Карлин прямо через кошачью дверцу, с помощью одной только истины, ниспосланной последним пророком Мухаммедом (мир Ему!). Заметьте: Хеншалл ни словечком не обмолвился о длинной очереди людей, пришедших побеседовать с братом Ибрагимом ал-Дин Шукраллахом, которая растянулась на три квартала, через весь городок Селли-Оук – от кошачьей дверцы до бинго-зала! Заметьте: все тот же мистер Хеншалл не осмелился опубликовать свод из 637 отдельных правил и законов, которые за пять лет вычитал в Коране брат Ибрагим (помещенных в порядке ужесточения и дополнительно разбитых на тематические подгруппы – например, «О чистоте и особенностях половой и оральной гигиены»). Заметьте все это, братья и сестры, и подивитесь силе слова, падающего с уст. Подивитесь преданности и самозабвению бирмингемской молодежи!

Энтузиазм их и рвение были столь велики (экстраординарны, поразительны, беспрецедентны), что еще до того, как брат вышел из своего заточения и озвучил идею создания КЕВИНа, она зародилась в среде черных и азиатских переселенцев. Это должно было быть новое радикальное движение, которое объединило бы в себе политику и религию. Одним концом оно примыкало бы к гарвиизму, американскому движению борьбы за гражданские права и философии Элайджи Мухаммада, а с другого оставалось бы верным букве Корана. КЕВИН в 1992 году сформировался в невеликий, но жизнеспособный организм: руки-ноги его доходили до Эдинбурга и края земли, сердце помещалось в Селли-Оук, а душа жила на главной улице Килбурна. И вот сегодня вечером эта партия экстремистов, выступающих за прямые, зачастую жестокие действия, группа отщепенцев, недолюбливаемая остальным исламским сообществом и внушающая страх насмешливой прессе, но популярная среди молодежи от шестнадцати до двадцати пяти, набилась битком в зал Килбурна (чуть не на люстрах висели), чтобы послушать речь своего основателя.

– Существуют три вещи, – продолжал брат Ибрагим, бросив взгляд в свои записи, – которые выгодны колониальным властям, братья КЕВИНа. Прежде всего, они хотят убить вас духовно… да, ничто они не ценят выше духовного рабства. Вас слишком много, чтобы сражаться с вами напрямую. Но если им удастся покорить ваш ум, тогда…

– Эй, – шепотом окликнул его какой-то толстяк. – Брат Миллат!

Это был Моххамед Хуссейн-Исмаил, мясник. Как всегда, обильно потея, он пробирался к Миллату, не обращая внимания на длинную цепочку сидящих. Он приходился Миллату дальней родней, а за последние несколько месяцев стремительно внедрился в ядро КЕВИНа (это Хифан, Миллат, Тайрон, Шива, Абдул-Колин и другие) – благодаря денежной смазке и нескрываемому интересу к «активным» сторонам деятельности группы. Лично Миллат по-прежнему относился к нему с легким подозрением, его коробили широкая слюнявая физиономия, пышная челка, торчащая из-под токи, и запах жареной курятины изо рта.

– Припозднился я. Нужно было лавку закрыть. Но я постоял у входа, послушал. Выдающийся мужик этот брат Ибрагим, а?

– Ммм.

– Выдающийся брат, – повторил Мо, заговорщицки похлопав Миллата по колену, – просто слов нет.

Мо Хуссейн частично спонсировал вояж брата Ибрагима по Англии, так что в его интересах (так легче было перенести расставание с двумя тысячами фунтов стерлингов) было считать брата Ибрагима выдающимся мужиком. Мо недавно вступил в КЕВИН (на протяжении двадцати лет он был относительно приличным мусульманином), и его энтузиазм был о двух концах. Во-первых, ему польстило, решительно польстило, что его сочли настолько солидным дельцом-мусульманином, чтобы обратиться за денежными вливаниями. В обычном своем настроении он указал бы им на дверь, за которой можно поживиться куриной свежатинкой, но в тот момент Мо был немного не в своей тарелке: его жена-ирландка, длинноногая Шейла, сбежала к трактирщику; Мо дал слабину и после того, как Ардашир отвалил КЕВИНу пять штук, а конкурент Надир пожертвовал три, похерил свои принципы крутого парня и тоже внес долю.

Вторая причина его вступления в КЕВИН была глубоко личная. Насилие. Насилие и грабеж. На протяжении восемнадцати лет Мо держал известнейшую в Северном Лондоне мясную халяльную лавку – настолько известную, что позже смог прикупить соседний магазинчик и торговать заодно сладостями. Тогда-то он и стал подвергаться нападениям и поборам не менее трех раз в год, как по расписанию. Да, на теле Мо не видны следы множественных ударов кулаком, отметины от лома, синяки от подлых пинков в пах – ведь крови от них не бывает. На такие пустяки он даже не жаловался – ни жене, ни тем более полиции. Иное дело – серьезные увечья. Мо пять раз пыряли ножом (а!), отрезали подушечки трех пальцев (ой-ей-ей), ломали руки-ноги (оу-у-у-у), поджигали пятки (и-и-и-и), выбивали зубы (кха-тьфу), стреляли из духового ружья в, слава богу, мясистые ягодицы. Ба-бах. А между тем Мо был крупным мужчиной с гонором. От побоев он стал смиренным, научился тщательно взвешивать слова и сутулиться при ходьбе. Он как мог сопротивлялся. Но в одиночку против армии не выступишь. И помощи было ждать неоткуда. В самый первый раз, в январе 1970-го, получив молотком по ребрам, он по наивности написал заявление в местный участок, за что был награжден ночным визитом пятерки полицейских, которые избили его до полусмерти. С тех пор насилие и грабеж стали привычной частью его жизни. Этот невеселый зрелищный спорт происходил на глазах стариков-мусульман и молодых мусульманских мамочек, зашедших за курятиной и в страхе вылетающих из лавки, чтобы не стать следующей мишенью. Насилие и грабеж. Этим занимались все: школьники, заглядывающие к нему за сладостями (именно поэтому Мо впускал пацанов из «Гленард Оук» исключительно поодиночке. Впрочем, это не помогало, и они метелили его по очереди), пьяницы, еле держащиеся на ногах, подростки-головорезы, их родители, обычные фашисты, неонацисты определенного типа, местные команды по бильярду, дартсу, футболу и несметные полчища секретарш в белых юбках и на смертоносных шпильках. У многочисленных этих людей были к нему многочисленные претензии, им не нравилось, что он пакистанец (поди объясни пьяному контролеру, что ты из Бангладеш); что отвел половину своей лавки под торговлю непонятным пакистанским мясом; что он носит челку; любит Элвиса («Под Пресли косишь, а? Пакистанский ты урод!»); курит дорогие сигареты; приехал черт знает откуда («Вали обратно в свою страну! А, ну да, тогда я не смогу оплачивать твои сигареты». Ба-бах) – либо им вообще не нравилось выражение его лица. Однако у них у всех было кое-что общее. Белая кожа. Этот незамысловатый факт послужил пробуждению политической активности Мо больше, чем любые партийные прогнозы, собрания и петиции, вместе взятые. Самому архангелу Джабраилу было бы не под силу вернее погрузить его в глубины религии. Последней каплей, если можно так выразиться, стал для Мо случай, произошедший за месяц до его знакомства с КЕВИНом: прямо на ступеньках в подвал его связали и обчистили трое белых «юнцов», а в довершение подожгли лавку. Благодаря искривленным в двух местах рукам (последствие неоднократных переломов) Мо удалось распутаться. Но он устал жить на грани смерти. Когда КЕВИНцы дали ему брошюру, в которой было сказано, что в мире идет беспрерывная война, он подумал: ни хрена себе! Наконец хоть кто-то говорит на его языке. Добрых восемнадцать лет Мо сражался в этой войне на передовой. И только КЕВИНцы, похоже, понимали, что этого мало. Его дети ни в чем не нуждались, ходили в хорошую школу, занимались теннисом, и кожа у них была светлая, так что никто их и пальцем никогда не тронет. Замечательно. И все-таки кое-чего не хватает. Мо жаждал стрясти некоторые должки. Для себя лично. Пусть брат Ибрагим взойдет на эту сцену и своим безжалостным анализом разотрет в порошок христианскую культуру и западную мораль. Пусть ему объяснят природу этих выродков. Поведают об их истории, политике и коренных понятиях. Расскажут подноготную: искусство, наука, симпатии и антипатии. Но одних слов мало – сколько он их наслушался (Просто напишите заявление… Не могли бы вы нам в точности описать, как выглядел нападавший). Иное дело действие. Ему хотелось узнать, за что ему мотали кишки. А потом пойти и кое с кем сделать то же самое.

– Он выдающийся, да, Миллат? Наша надежда и опора.

– Да, – уныло отозвался Миллат. – Согласен. Хотя, по мне, лучше бы меньше слов да больше дел. Кругом кишмя неверных.

Мо живо кивнул.

– Точно, брат. В этом плане мы с тобой одного поля ягоды. Слышал я, тут есть еще кое-кто, – понизив голос, Мо зашептал Миллату на ухо мокрыми толстыми губами, – и они тоже рвутся в атаку. Хотят действовать без промедления. Брат Хифан говорил со мной насчет тридцать первого декабря. А еще брат Шива и брат Тайрон…

– Да, да, я в курсе. Они – ядро, идейные вдохновители КЕВИНа.

– И они знаешь что сказали? Что ты знаком с тем человеком – ну, с ученым. На хорошем у него счету. Говорят, ты с ним дружишь.

– Дружил. Раньше.

– Брат Хифан говорит, что у тебя есть входные билеты, что ты организуешь…

– Тсс, – разраженно прошипел Миллат. – Не ори на всю округу. Хочешь сидеть в центре, придержи язык.

И он оглядел Мо. Тот умудрился превратить свою куртку-пижаму в расклешенный комбинезон, как у Элвиса под конец семидесятых, а огромный живот по-дружески свалил Миллату на колено.

Миллат спросил его в лоб:

– Тебе не кажется, что ты уже староват?

– Наглый молокосос! Да я силен как бык.

– Знаешь, сила для нас не главное, – тут Миллат выразительно постучал пальцем по виску, – требуется кое-что вот здесь, повыше. Для начала мы должны тайно пробраться в зал. В первый же день. Тихо, как мыши.

Мо высморкался в руку.

– Я умею быть осторожным.

– Тогда держи язык за зубами.

– И третье, – прервал их брат Ибрагим ад-Дин Шукраллах, внезапно повышая голос и потрясая микрофонной стойкой, – третье, что они попытаются сделать – уверить вас в том, что это заслуга человеческого разума, а не Аллаха, всесильного, бесконечного, всемогущего. И что наши головы даны нам не для прославления Создателя, а для того, чтобы сравняться с Ним и даже стать выше Него! Тут мы подходим к самому серьезному вопросу сегодняшнего собрания. Здесь, в нашем с вами городке Бренте, находится величайший злодей, богоотступник. Вы не поверите своим ушам, братья, когда услышите, что среди нас есть человек, который возомнил, что он может усовершенствовать творения Аллаха. Он намерен изменить, подрегулировать, скорректировать закон природы. Он возьмет животное – Божью тварь – и произведет улучшения. В итоге получится новое существо – которое кроме как омерзительным не назовешь. А когда он разделается с маленькой мышкой, братья, когда он с ней покончит, он перейдет к овцам, кошкам и собакам. А разве это беззаконное общество станет мешать ему, если однажды он задумает создать человека? Этот мужчина порожден не женщиной, а единственно человеческим умом! И он еще говорит, что это медицина… Нет, КЕВИН не против медицины. В наших рядах, братья, немало врачей. Не дайте себя обмануть, одурачить, ввести в заблуждение. Это не медицина. И я обращаюсь к вам с вопросом, братья КЕВИНа, кто пожертвует собой и помешает этому человеку? Кто от имени Создателя восстанет в одиночку и докажет этим усовершенствователям, что законы Создателя по-прежнему справедливы и непреложны? Подобные модернисты, циники, ориенталисты изо всех сил станут убеждать вас, что нет больше веры, что наша история, культура, наш мир остались в прошлом. Так думает этот ученый. Потому-то он так самонадеян. Но совсем скоро он поймет, что в действительности означает «последние дни». Итак, кто решится доказать ему…

– За зубами, понимаю-понимаю, – сказал Мо Миллату, как в шпионских фильмах, не поворачивая головы.

Миллат огляделся и, перехватив взгляд Хифана, выразительно посмотрел на Шиву, тот послал глазами сигнал Абдул-Джимми, Адул-Колину, Тайрону и прочей килбурнской шайке, которые, как стюарды, стояли у стен в условленных местах. Хифан снова глянул на Миллата и повернулся в сторону задней комнаты. Тайное движение началось.

– Что-то происходит? – зашептал Мо, заметив людей в зеленых кушаках, пробирающихся сквозь толпу.

– Пойдем внутрь, – сказал ему Миллат.

* * *

– Так вот, я думаю, главное здесь – подойти к вопросу с двух сторон. Конечно, мы имеем дело с прямым лабораторным вмешательством, и об этом необходимо помнить, однако основные наши силы должны быть брошены на борьбу с патентированием. Это даст максимальный эффект. Если мы развернем нашу деятельность именно в данном аспекте, нас наверняка поддержит ряд групп – NCGA, OHNO и прочие, Криспин их хорошо знает. Раньше, как всем вам известно, мы шли в другом направлении, но очевидно, что в данном случае важнее иное – думаю, Криспин сейчас расскажет нам об этом на более глубоком уровне, – а пока мне хотелось бы подчеркнуть, что на нашей стороне общественное мнение. Я говорю о недавних публикациях в прессе – даже таблоиды и те подключились… это вызвало огромную волну негатива по отношению к патентированию живых существ. По-моему, людям от подобной мысли очень неуютно, и именно на этом мы должны сыграть – представляете, какая масштабная развернется кампания, если ФАТУМ…

Ах, Джоэли. Джоэли, Джоэли, Джоэли. Джошуа знал, надо слушать, но любоваться (созерцать) было гораздо приятнее. Любоваться Джоэли было истинным удовольствием. Вот она сидит (на столе, задрав колени к подбородку), заглядывает в свои записи, а когда говорит, то воздух с легким свистом проходит через щербинку между передними зубами, она то и дело заправляет за ухо непокорные светлые пряди и постукивает в такт словам по своему тяжелому армейскому ботинку. За исключением цвета волос, она очень походила на его мать в молодости: те же пухлые английские губы, вздернутый нос, ореховые глазищи. Однако это лицо, само по себе притягательное, было не более чем декорацией для самого роскошного в мире тела. Удлиненные очертания, мускулистые бедра, мягкий живот, груди, отродясь не знающие лифчика, но самый восторг – попка, платонический идеал всех английских филейных частей, плоская, но приятной округлости, далекая, но манящая. Плюс Джоэли умна. Предана своему делу. Презирает его отца. На десять лет старше (что сулило Джошуа море сексуальных изысков без нудных упрашиваний и отнекиваний в разгар свидания). Плюс она самая чудесная женщина из всех, которые ему встречались. О Джоэли!

– Как мне кажется, на людей производит впечатление сам факт подобного прецедента. Предвижу аргументы вроде «а что дальше?» – и я понимаю, что имел в виду Кенни, когда говорил, что не стоит так сильно упрощать задачу, – но я просто обязана возразить, и мы через минуту проведем голосование. Все верно, Кенни? Я могу продолжать? Хорошо. На чем я остановилась… прецедент. Сама возможность того, что подопытное животное будет принадлежать группе лиц, то есть это будет уже не кот, а изобретение, имеющее характеристики кота, – приведет к парализации деятельности обществ, борющихся за права животных, а это рисует нам пугающие перспективы. Ммм… передаю слово Криспину, он кое-что добавит к моим словам.

Но самая задница в том, что Джоэли была замужем за Криспином. А еще большая задница, что брак этот был по любви – истинный духовный и политический союз. Фан-хрен-тастика. Хуже того, для членов ФАТУМа их единство служило чем-то вроде космогонии, мифа о начале начал, лаконично демонстрирующего, кем могут и должны являться люди, откуда есть пошла их группировка и к чему она стремится. Джоэли и Криспин не одобряли идею лидерства и иконопочитания, что не мешало всем остальным их боготворить. Эта пара была неразлучна. Когда Джошуа только-только вошел в ФАТУМ, он пытался навести справки, выяснить, есть ли у него шанс – самый зыбкий. Может, их разведет суровая действительность? И думать забудь. За кружкой пива в «Пятнистой собаке» всю беспросветную историю ему выложили два бывалых активиста: псих по имени Кенни, бывший почтовый служащий, у которого в детстве отец прямо на глазах убил любимого щенка, и Падди, чувствительный голубятник и собиратель кукол.

– Поначалу все хотят трахнуть Джоэли, – сочувственно объяснил Кенни, – у тебя тоже скоро это пройдет. Ты поймешь: для нее самое лучшее, если ты посвятишь себя делу. А еще ты поймешь, что Криспин – нереальный чувак…

– Ну а что там дальше?

И Кенни продолжил рассказ.

Судя по всему, Джоэли и Криспин встретились и полюбили друг друга в Университете Лидса зимой 1982 года. Оба они были радикалами, держали на стене портрет Че Гевары, верили идеалам и обожали все живые существа, летающие, бегающие, скачущие, ползающие по планете. Сначала они вступали во всевозможные леворадикальные союзы, но политические подковерные страсти, ножи в спину и бесконечное деление на фракции вскоре их разочаровали – в особенности судьба Homo erectum. В известном смысле они устали от говорильни исключительно об этом представителе нашей породы, который только и знает, что готовит государственные перевороты, химичит за вашей спиной, выбирает новых ставленников – а потом вдруг ставит вас перед свершимся фактом (дает вам пинка под зад). И тогда они повернулись к бессловесным друзьям человека. Джоэли и Крипспин перешли от вегетариантсва к веганству, бросили учебу, поженились и в 1985 году основали Фронт антиэксплуатации тварей, угнетенных и мучимых. К ним, благодаря магнетизму Криспина и природному обаянию Джоэли, примкнули другие политические отщепенцы – так возникла коммуна из двадцати пяти человек (плюс десять кошек, четырнадцать собак, сад с дикими кроликами, овца, два поросенка и семейство лис), которая жила и работала в Брикстоне, в съемном домике, примыкавшем к большому куску неиспользуемой пашни. Во многих отношениях они были пионерами. Ездили на велосипедах задолго до обрушившейся моды, в душной ванной растили тропические растения и питались исключительно экологически чистыми продуктами со своей грядки. Такой же продуманный подход наблюдался и в политической программе. С самого начала они были безупречными экстремистами: между ФАТУМом и RSPCA была такая же пропасть, как между сталинистами и либеральными демократами. Три года члены ФАТУМа вели террористическую кампанию против бессовестных мучителей и эксплуататоров бедных зверюшек: рассылали в косметические фирмы письма с угрозами расправы, врывались в лаборатории, похищали специалистов и приковывали себя к воротам больниц. Они срывали охоты на лис, делали фильмы про искусственно выращиваемых цыплят, поджигали фермы, швыряли «зажигалки» в точки общепита и обрушивали тенты передвижного цирка. Они вставали на защиту любой мало-мальски угнетенной твари и действовали настолько активно и фанатично, что дел у них было невпроворот, а жизнь кишела трудностями, опасностями и тюремными заключениями. Тем не менее узы между Джоэли и Криспином крепли и светили всем, как маяк в бурю, указуя путь к идеальной любви между соратниками («бла-бла-бла, давай дальше»). В 1987 году Криспина на три года посадили в тюрьму: за подрыв зажигательными бомбами лаборатории в Уэльсе и освобождение из заточения 40 кошек, 350 кроликов и 1000 крыс. Перед отправкой в Вормвуд-Скрабс Криспин великодушно дал Джоэли разрешение при необходимости обращаться за сексуальной разрядкой к другим членам ФАТУМа в его отсутствие. (И что она? – спросил Джошуа. – От нее дождешься, – скорбно ответил Кенни.)

Пока Криспин сидел в тюрьме, Джоэли употребила все силы на то, чтобы из горстки экзальтированных друзей превратить ФАТУМ в активную подпольную политическую группировку. Она постепенно отошла от тактики террора и, под влиянием трудов Гая Деборда, сосредоточилась на гибкой тактике ситуационизма, которая для нее заключалась в привлечении внимания с помощью огромных плакатов, костюмов, видео и протестов против принятия того или иного закона. К тому времени, когда Криспин освободился, ФАТУМ вырос в четыре раза, и вместе с ним выросла слава легендарного Криспина (возлюбленного, борца, мятежника, героя), подогреваемая восторженными рассказами Джоэли о его жизни и деяниях, а также фотографией года примерно 1980-го, специально отобранной, на которой он смахивал на Ника Дрэйка. Несмотря на раздутое величие, Криспин ни на гран не утратил радикализма. Первое, что он сделал на свободе, – выпустил на волю несколько сотен полевок. Это событие украсило первые полосы многих газет, но Криспин возложил ответственность за совершенный акт на Кенни, который потом получил четыре месяца строго режима («величайший момент моей жизни»). А летом 1991-го Джоэли упросила Криспина съездить в Калифорнию пообщаться с единомышленниками, тоже выступающими против выдачи патента на трансгенных животных. Нельзя сказать, что в залах суда Криспин был как рыба в воде («Криспин – чувак с передовой»), тем не менее ему удалось нарушить ход заседаний так, что судебное дело ничем не кончилось. Супруги вернулись в Англию в приподнятом настроении, но с угрожающе опустевшим кошельком и обнаружили, что их турнули с насиженного местечка в Брикстоне и…

Дальше дадим слово Джошуа. Он встретил их неделю спустя, они брели по центру Уиллздена в поисках подходящего сквота. Они были такие потерянные, что Джошуа, осмелевший от солнечной пряжи и красоты Джоэли, завел с ними разговор. В процессе было принято решение выпить по пиву. Как принято в Уиллздене, они надрались в выше упомянутой «Пятнистой собаке», известной достопримечательности этого городка: в 1792 году о нем писали как об «особливо посещаемом доме терпимости» (Лен Сноу «История Уиллздена»), в Викторианскую эпоху он стал курортом и пользовался популярностью у лондонцев из среднего класса, мечтающих на денек вырваться «на природу», а позже превратился в стоянку для конных экипажей; потом долгое время его протекающая крыша не оставляла без работы местных ирландских строителей. К 1992 году место стало центром огромной австралийской диаспоры Уиллздена: аборигены далекого материка на протяжении пяти предшествующих лет бросали шелковистые пляжи и изумрудное море и перебирались сюда на неизменном NW2. В тот день, когда в паб заглянули Джошуа с Джоэли и Криспином, он ходил ходуном. В результате жалобы на отвратительный запах из квартиры над салоном хиромантии сестры Мэри врачи из санитарного надзора нагрянули этажом выше и выдворили шестнадцать незаконно проживающих австралийцев – те выкопали в полу большую дырку и жарили там свинью, видно, пытаясь воссоздать эффект подземной печи, распространенной в южном полушарии. Теперь оказавшиеся на улице сетовали на свою горькую судьбу трактирщику, однако этот бородатый шотландский богатырь не испытывал к своим клиентам-антиподам ни малейшего сочувствия («И как это они в своем гребаном Сиднее умудрились, твою мать, разузнать про наш гребаный Уиллзден?»). Услышав их рассказ, Джошуа сообразил, что теперь та квартира пустует, и повел Джоэли с Криспином ее посмотреть. В голове уже крутилось: только бы она жила рядом…

Здание, пусть и осыпающееся, оказалось красивым, викторианской постройки, с балкончиком и садом на крыше. Правда, в полу квартиры была огромная дыра. Джошуа посоветовал друзьям на месяц затаиться, а потом въезжать. Так они и сделали, и Джошуа стал у них частым гостем. Через месяц многочасовых бесед с Джоэли (многочасового созерцания ее грудей, скрывающихся под старенькими футболками) он почувствовал себя «обращенным»; ощущение было такое, будто кто-то взял его закрытую чалфенистскую головенку, вставил в каждое ухо по палочке динамита и проделал в его сознании ох…ную дырищу. В ослепительной вспышке света он вдруг понял, что любит Джоэли, что его родители дерьмо и сам он дерьмо тоже, что самое большое на Земле животное сообщество ежедневно принуждается к труду, мучается в неволе и уничтожается при полнейшем попустительстве руководства всех стран мира. Неизвестно, насколько последнее открытие было обязано своим появлением первому, однако оно начисто избавило Джошуа от чалфенизма, а также желания рассмотреть эти вещи по отдельности и попробовать их сочетать. Вместо этого он перестал есть мясо, сбежал в Гластонбери, сделал татуировку, научился с закрытыми глазами отмерять восьмушки (что-то ты теперь скажешь, Миллат?) – в общем, отлично проводил время… пока в итоге совсем не извелся совестью. И Джошуа решил признаться, что он сын Маркуса Чалфена. Джоэли пришла в ужас (и, как хотелось думать Джошуа, немного им очаровалась – с врагом в одной постели и все такое). Джошуа отправили подобру-поздорову, а ФАТУМ устроил двухдневное совещание по следующим вопросам: но он как раз тот, кого мы… Ах, но мы могли бы использовать…

В результате долгих обсуждений, голосований, возражений, поправок они не придумали ничего умнее, как спросить его, на чьей он стороне. Джошуа ответил: на вашей, и Джоэли приняла его обратно с распростертыми объятиями, на мгновение прижав его к своей изящной груди. Его, как трофей, выставляли на каждом собрании (ему доверили роль секретаря), он был самым ценным бриллиантом в их короне: рекрут из стана врага.

С этих пор вот уже полгода Джошуа пестовал в себе презрение к отцу, часто виделся со своей любовью и разрабатывал долгосрочный план по внедрению в их семейную жизнь (гостеприимство Джонсов охладевало, и ему негде было жить). Старательно не замечая подозрительное отношение Криспина, Джошуа втирался к нему в доверие. Вел себя как лучший друг, чуть что бросался на помощь (то фотокопию снять, то сделать плакат или брошюру), спал у них на полу, праздновал их седьмую годовщину свадьбы, а на день рождения презентовал Криспину гитарный медиатор ручной работы – и все это время злостно его ненавидел, желая жену его так, как еще никто в мире не желал жены ближнего своего, и вынашивал замыслы избавления от него с такой зеленоглазой завистью, перед которой бы побледнел Яго.

За всем этим Джошуа как-то забыл о цели ФАТУМа – победе над его отцом. Когда Маджид вернулся, Джошуа кипел от ярости, да и сама цель показалась ему туманной – всего-навсего эффектная речь для новичков, так что он, в принципе, согласился. И теперь, когда до тридцать первого оставалось три недели, Джошуа не мог связно, по-чалфенистски, себе ответить, к каким результатам все это приведет. Он даже толком не представлял, что вообще должно произойти – окончательное решение еще не сформировалось; и вместо того, чтобы слушать, к какому фундаментальному выводу придет костяк активистов ФАТУМа, рассевшихся со скрещенными ногами вокруг большой дыры в полу и жарко спорящих, Джошуа потерял нить внимания, мысленно пробираясь под футболку Джоэли, по всем впадинкам и изгибам мускулистого тела к пятнистым штанам и вниз, к…

– Джош, будь другом, напомни, о чем я говорил пару минут назад, если ты следишь.

– А?

Криспин с недовольным видом вздохнул. Джоэли свесилась со стола и поцеловала его в ухо. Мудила.

– Прочти нам то место сразу после слов Джоэли о стратегии протеста. Мы перешли к важному вопросу. Напомни нам, что несколько минут назад сказал Падди о наказании и освобождении из тюрьмы.

Джошуа глянул на свой пустой планшет и прикрыл им уже опадающую эрекцию.

– Ммм… Кажется, я не записал.

– А между тем это охеренно важный момент, Джош. Ты не должен ничего упускать. Какой тогда смысл во всех наших разговорах!

Мудила, мудила, мудила.

– Джоши очень старается, – вступилась Джоэли, снова свесившись со стола, на этот раз чтобы взъерошить африканские дреды Джошуа. – Ему, должно быть, очень нелегко. Ведь это касается его лично. – Она всегда звала его Джоши. Джоши и Джоэли. Джоэли и Джоши.

Криспин нахмурился.

– Я не раз говорил: если у Джошуа личные переживания и он не хочет принимать участие в деле, пусть…

– Я с вами, – встрял Джош, с трудом подавляя агрессию. – Я не собираюсь отсиживаться в стороне.

– Джоши у нас герой, – сказала Джоэли и озарила его ослепительной подбадривающей улыбкой. – Помяни мое слово, он будет последним, кто струсит.

Ах, Джоэли!

– Ладно, продолжаем. Постарайся за нами записывать, хорошо? Итак. Падди, будь добр, повтори, что ты сказал, пусть все послушают, потому что в твоих словах содержится суть ключевого решения, которое нам предстоит принять.

Падди дернул головой и замычал, продираясь сквозь свои записи.

– Ммм, ну, в общем… вопрос, главным образом, в том… какая у нас на самом деле цель. Если мы хотим наказать преступников и преподать урок обществу… тогда подход один: атаковать напрямую… э-э-э… рассматриваемую персону, – тут Падди с опаской покосился на Джошуа. – Но если нас интересует животное само по себе, тогда нужно развернуть антикампанию, а если не получится, то насильно освободить мышь.

– Правильно. – Криспин колебался, размышляя, не уронит ли его славу банальное спасение единственного грызуна. – Понятно, что в данном случае мышь выступает как символ, потому что у этого деятеля в лаборатории их еще тьма-тьмущая – так что мы имеем дело с более широкой картиной. Кто-то из нас должен туда ворваться…

– В общем… в общем и в целом, я думаю, нам не надо повторять ошибку того же OHNO. Они-то как раз и расценивают животное как некий символ… а ФАТУМ, мне кажется, занимается совершенно другим. Если в стеклянном ящике на шесть лет запереть человека, ты же не станешь говорить, что это символ? Не знаю, как для тебя, а для меня между мышами и людьми нет никакой разницы.

Остальные члены ФАТУМа одобрительно забормотали – подобного рода высказывания требовали традиционного одобрения.

Криспин надулся.

– Что ты, Падди, конечно, я имел в виду совсем другое. Я хотел сказать, что тут картина более широкая – выбор стоит между жизнью одного человека и жизнями многих людей. Понимаешь?

– Прошу слова! – Джоши вскинул руку в надежде поставить Криспина в тупик. Криспин вытаращил глаза.

– Да, Джоши, – проворковала Джоэли. – Говори.

– Дело в том, что другой мыши попросту нет. В смысле, мышей предостаточно, да только не таких, как эта. Это очень дорогостоящая операция. Он может себе позволить дополнительные расходы. Кроме того, в прессе его подначивают, что сдохни одна Футуристическая Мышь, он тайком заменит ее новой – так что для него теперь это дело принципа. Он мечтает доказать всему миру, что не ошибся в расчетах. Так что он подготовит мышь и поставит на нее фирменное клеймо. Норушка будет одна-единственная.

Джоэли расцвела в улыбке и кинулась массировать Джошу плечи.

– Хорошо, похоже, в этом есть здравый смысл. Итак, Падди, ты говорил о том, что вопрос заключается в следующем: сфокусироваться на Маркусе Чалфене или перед представителями мировой прессы отпустить мышь на свободу.

– Прошу слова!

– Да, Джош.

– Криспин, тут совсем иное дело. Неважно, выпустишь ты мышь или нет. Ничего уже не поправить. Ее пытка – в ее генах. Как часовая бомба. Освободи ее, она умрет в страшных мучениях где-нибудь еще.

– Прошу слова!

– Да, Падди.

– Ну в общем… Разве вы не станете помогать политзаключенному бежать из тюрьмы только потому, что он неизлечимо болен?

Многочисленные члены ФАТУМа рьяно закивали головами.

– Правильно, Падди. Думаю, что Джошуа ошибается и что Падди предложил нам верное решение. Мы не в первый раз сталкиваемся с проблемой выбора, и каждый раз приходится действовать по обстоятельствам. В прошлом, как вы знаете, мы были сосредоточены на борьбе с преступниками. Составляли списки и осуществляли наказание. В последние годы мы несколько отошли от нашей старой тактики, однако, думаю, даже Джоэли согласится, что это случай особенный, можно сказать, фундаментальный. Мы имеем дело с закоренелыми личностями. С другой стороны, желательно бы также инсценировать широкомасштабную акцию протеста и освободить тысячи животных, томящихся в неволе в этой стране. Но в данном конкретном случае у нас не будет ни времени, ни возможности осуществить обе стратегии. Там соберется вся общественность – от этого и стоит отталкиваться. Думаю, что выбор, который мы должны будем сделать тридцать первого числа, очень прост, как и сказал Падди. Мышь или человек? Так что, решено, или кто-то против? Джошуа?

Сев на руки, чтобы Джоэли было удобнее делать ему массаж, Джошуа ответил:

– Решено.

* * *

Двадцатого декабря ровно в ноль часов ноль-ноль минут в доме Джонсов зазвонил телефон. Айри в ночной сорочке прошлепала вниз и сняла трубку.

– Э-э-э… ммм… Отметьте в своем духовном сознании те день и час, которые я выбрал, чтобы позвонить вам.

– Что? Это кто, Райан? Слушайте, Райан, не хочу показаться грубой, но сейчас полночь, понимаете? Неужели это не может…

– Айри? Деточка, это ты?

– Ваша бабушка на параллельном телефоне. Она тоже хотела с вами поговорить.

– Айри. – Гортензия была взволнована. – Говори громче, мне плохо слышно.

– Айри, повторяю: запомните день и час этого звонка.

– Зачем? Я не могу, я очень устала, прошу вас, отложим до завтра…

– Двадцатое число, Айри. Ноль часов ноль минут. Двойки и нули…

– Слушаешь, деточка? Мистер Топс пытается объяснить тебе что-то очень важное.

– Ба, говорите по очереди… Вы подняли меня с постели. А я как выжатый лимон.

– Двойки и нули, мисс Джонс. Это указывает нам на 2000 год. А известно ли вам, какой сейчас месяц?

– Декабрь, Райан. Это уж слишком…

– Декабрь – двенадцатый месяц, Айри. По числу колен сынов Израилевых. От каждого было взято двенадцать тысяч. От колена Иудина было взято двенадцать тысяч. От колена Рувимова было взято двенадцать тысяч. От колена Гадова…

– Райан, Райан, я в курсе.

– Это указание, в какие дни – назначенные дни пред-предупреждения – Господь велит нам действовать.

– И мы должны попытаться спасти заблудшие души. Заблаговременно предупредить.

– Мы предупреждаем вас, Айри.

Гортензия тихонечко заплакала.

– Мы просто пытаемся тебя предупредить, милая.

– Хорошо. Отлично. Я предупреждена. Всем спокойной ночи.

– Это еще не все, – торжественно провозгласил Райан. – Это было лишь первое предупреждение. Есть еще несколько.

– Только не говорите, что их еще одиннадцать.

– Ох, – вскрикнула Гортензия. Она выронила трубку, но голос ее был слышен. – Ее посетил Господь! Она все уже знает!

– Райан, а не могли бы вы как-нибудь сжать в одно оставшиеся одиннадцать предупреждений – или хотя бы сообщить мне самое главное из них? Иначе, боюсь, я буду вынуждена развернуться и пойти спать.

С минуту трубка молчала.

– Э-э-э… ммммм… – послышался наконец голос. – Хорошо же. Не путайтесь с этим мужчиной.

– Айри! Пожалуйста, прислушайся к тому, что говорит мистер Топс! Прошу тебя!

– С каким таким мужчиной?

– Ох, мисс Джонс. Не притворяйтесь, будто вы не знаете за собой большого греха. Откройте нам свою душу. Позвольте мне, от имени Христа, протянуть вам руку, смыть с вас…

– Знаете что, я правда чертовски устала. Что за мужчина?

– Этот ученый, Чалфен. Вы зовете «другом» того, кто на самом деле враг рода человеческого.

– Маркуса? Ничего я с ним не путаюсь. Отвечаю на звонки и веду его бумажные дела – вот и все.

– Это все равно что быть секретарем дьявола, – от этих слов Райана Гортензия зарыдала еще сильнее и громче, – как низко вы пали!

– Райан, у меня нет времени. Маркус Чалфен просто пытается разобраться с такими кошмарными вопросами, как рак. Ясно? Не знаю, с чего вы это взяли, но уверяю вас, никакой он не дьявол.

– Значит, его приспешник! – заявила Гортензия. – Из передовых отрядов!

– Успокойтесь, миссис Би. Боюсь, ваша внучка зашла слишком далеко. Как я и предполагал, она, уйдя от нас, примкнула к темным силам.

– Шли бы вы, Райан… Я не Дарт Вэйдер. Ба…

– Не огорчай меня, деточка. Я и я очень расстроены.

– Значит, сдается мне, тридцать первого числа мы с вами встретимся, мисс Джонс.

– Не надо звать меня мисс Джонс, Райан. Что… что вы сказали?

– Тридцать первого числа. Для нас, свидетелей Иеговы, это удобный повод сделать заявление. Там будет пресса со всего мира. И мы тоже там будем. Мы намерены…

– Мы хотим их предупредить! – встряла Гортензия. – Мы хорошенько все продумали. Миссис Добсон будет играть на аккордеоне, потому что пианино туда не дотащишь, а мы будем петь гимны. А еще мы сделаем голодовку – до тех пор, пока это исчадие ада не перестанет вмешиваться в творения нашего Господа и не…

– Голодовку? Ба, да ведь тебя тошнить начинает, если ты в одиннадцать не позавтракаешь. Ты за всю жизнь не сидела без еды дольше трех часов. И тебе восемьдесят пять.

– Ты забываешь, – перебила Гортензия, – я родилась в землетрясение. И я выжила. Отсутствие еды меня не испугает.

– Вы ведь не позволите ей голодать, правда, Райан? Ей восемьдесят пять лет, Райан. Восемьдесят пять. Какие в этом возрасте голодовки?

– Говорю тебе, Айри, – громко и отчетливо вещала Гортензия в трубку, – я это сделаю. Небольшое недоедание мне нипочем. Господь одной рукой дает, другой отнимает.

Айри слышала, как Райан положил трубку и, войдя в комнату Гортензии, мягко разжимает ее пальцы и уговаривает пойти лечь. Вскоре из коридора на том конце провода донеслось пение, это Гортензия повторяла на неизвестный мотив «Господь одной рукой дает, другой отнимает!».

– Но чаще всего, – подумала Айри, – он как тать в ночи. Просто отнимает. Является, черт побери, и отнимает.

* * *

Маджид очень гордился, что ему довелось воочию увидеть все стадии. Он наблюдал за тем, как формировались гены. Как их ввели в эмбрион. Как произошло искусственное оплодотворение. И как родилась новая жизнь – совсем иначе, чем его собственная. Мышонок был один. Ни тебе гонок по родовым путям, ни расчета на первый-второй, ни спасенного, ни отвергнутого. Тут ни при чем факторы везения и случайности. Никто не говорит:

«у тебя шнобель от отца, а любовь к сыру от матери». И не прячет скелетов в шкафу. Точно знаешь, когда умрешь, и не увиливаешь от болезней и боли. Не мучаешься вопросом, кто дергает за ниточки. Не сомневаешься в Его всемогуществе. Не дрожишь за неверную судьбу. Нет смысла куда-то ехать, искать, где зеленей трава, – в любом случае для этой мыши все предрешено. Для нее нет понятия «путешествие во времени (Маджид теперь крепко знал: Время – это сука. Су-ка), ибо ее будущее равно настоящему равно прошлому. Эдакая китайская коробочка. Никаких иных путей, упущенных возможностей, альтернатив. К черту догадки, «а что, если», «может статься». Есть только уверенность. Чистой воды уверенность. А есть ли, подумал Маджид, когда манипуляции были окончены, маски, перчатки сняты, белый халат повешен на крюк, есть ли что-либо более божественное, чем это?

Глава 19. Последнее место действия

31 декабря 1992 г., четверг

Эта дата стояла вверху каждой газетной страницы. Эта дата была видна в гуляках, которые слонялись по вечерним улицам с пронзительными серебряными свистками и национальными флагами и пытались разжечь в себе праздничные чувства; которые старались сгустить темноту (было всего пять часов), чтобы Англия смогла справить этот ежегодный праздник: нажраться, проблеваться, сосаться, обниматься и сердиться. Они придерживали двери поезда, чтобы друзья успели вбежать в вагон, спорили с обнаглевшими сомалийскими таксистами, играли с огнем и готовы были с головой погрузиться в приключения при свете тусклых фонарей. В этот день Англия больше не говорит: «пожалуйста – спасибо – не за что – извините – простите» – вместо этого раздается: «мать твою – какого хрена – иди на хер» (мы так никогда не говорим; не тот акцент; звучит это довольно глупо). В этот день Англия возвращается к истокам. Это был Новый год. Но Джошуа никак не мог в это поверить. Куда делось время? Оно утекло в расселину между ног Джоэли, сбежало в ее крошечные ушки, спряталось в теплых спутанных волосах ее подмышек. И последствия того, что он собирается сделать в этот величайший день его жизни, в этой критической ситуации, которую три месяца назад он подверг бы детальному разбору, вивисекции, взвесил бы все и проанализировал с чалфенским рвением, ускользали от него в те же укромные уголки. В этот Новый год он не принял никаких серьезных решений, не дал никаких зароков. Он был таким же бездумным, как молодые люди, вываливающиеся из пабов на новогодние улицы в поисках неприятностей. Таким же легкомысленным, как ребенок, едущий на плечах у отца на семейный обед. Но он не с теми, веселящимися на улицах, он здесь, здесь, здесь, несется к центру города, прямо к Институту Перре, как самонаводящаяся ракета. Он здесь, пойман в красном микроавтобусе вместе с десятью нервными членами ФАТУМа и мчится из Уиллздена к Трафальгарской площади. Он слушает вполуха, как Кенни читает газету, выкрикивая имя его отца, на радость сидящему за рулем Криспину.

– «Сегодня доктор Маркус Чалфен выставит для всеобщего обозрения свою Будущую Мышь и откроет новую эру в генетике».

Криспин откинул голову и гаркнул:

– Ха!

– Во-во, – поддержал Кенни, бесплодно пытавшийся читать и смеяться одновременно. – Называется, спасибо за объективный репортаж. Так, где я остановился?.. а, вот: «Но самое главное то, что благодаря ему широкая публика получает доступ в эту малоизвестную, сложную и удивительную область науки. В то время как Институт Перре готовится на семь лет открыть свои двери для народа, доктор Чалфен обещает нам событие национального масштаба, которое будет не похоже ни на Британский фестиваль 1951-го, ни на Выставку Британской империи 1924-го, потому что здесь не будет замешана политика…»

– Ха! – снова фыркнул Криспин, на этот раз оборачиваясь назад, так что микроавтобус ФАТУМа (который на самом деле не был микроавтобусом ФАТУМа; на нем все еще красовалась огромная желтая надпись: ВАШ СЕМЕЙНЫЙ ДОКТОР С КЕНЗЛ-РАЙЗ) едва не переехал стайку размалеванных подвыпивших девиц, переходивших дорогу. – Не будет замешана политика? Он, на хрен, в своем уме?

– Дорогой, следи за дорогой, – сказала Джоэли и послала ему воздушный поцелуй. – Хотелось бы добраться целыми, а не по частям. Тут налево… по Эджвеа-роуд.

– Урод, – повторил Криспин, глядя в глаза Джошуа, и отвернулся. – Вот ведь урод!

– Специалисты полагают, – продолжил Криспин, перейдя по стрелочке с первой страницы на пятую, – что к 1999 году процесс работы рекомбинантной ДНК станет широко известным, около пятнадцати миллионов людей к тому времени посетит выставку Будущей Мыши, и еще миллионы людей по всему миру будут следить за состоянием Будущей Мыши через средства массовой информации. Доктор Чалфен достигнет своей цели – просвещения народа – и забьет мяч науки в ворота безграмотности.

– Дай-те-мне-паке-тик-щас-вырвет, – произнес Криспин с таким видом, будто его уже тошнит. – А что в других газетах?

Падди поднял библию Средней Англии, так чтобы Криспин смог увидеть в зеркале заднего вида заголовок: «МЫШЕМАНИЯ».

– К ней еще прилагается стикер «Будущая Мышь». – Падди пожал плечами и налепил стикер на свой берет. – По-моему, мило.

– Таблоиды, как ни странно, его поддерживают, – заметила Минни. Она недавно вступила в ФАТУМ. Минни – серьезная девушка семнадцати лет со слежавшимися белокурыми дредами и с пирсингом на сосках. Джошуа одно время подумывал в нее влюбиться, даже попытался за ней ухаживать, но понял, что это ему не по зубам. Он не может оставить свой жалкий нервический мир Джоэли и отправиться к новым звездам. Минни, к чести ее будет сказано, сразу все поняла и направила свое внимание на Криспина. На ней было надето настолько мало вещей, насколько позволяла погода, и она старалась как можно чаще подсовывать под нос Криспину свои дерзкие проколотые соски. Вот как сейчас: она перегнулась к нему, чтобы показать газетную статью. Криспин попытался одновременно поглядеть в газету, проехать площадь Марбл-Арч, где было организовано круговое движение, и не двинуть Минни локтем в грудь.

– Мне плохо видно. Чего там?

– Голова Чалфена с мышиными ушами приделана к телу козла и свиной заднице. Он ест из корыта с надписью «генетическая инженерия» с одной стороны и «народные деньги» – с другой. И подписано: «ЧАЛФЕН КУШАЕТ».

– Славно! Нам сейчас каждая мелочь сгодится.

Криспин сделал еще круг по площади и на этот раз выехал куда надо. Минни перегнулась через него и пристроила газету на приборную доску.

– Ничего себе! Он выглядит чалфенестичнее, чем когда-либо!

Джошуа горько пожалел о том, что рассказал Криспину про этот идиотизм своего семейства – манеру говорить о себе, используя существительные, прилагательные и глаголы. Тогда он решил, что было бы неплохо об этом рассказать: они посмеются и поймут, если еще были какие-то сомнения, на чьей он стороне. Ему не приходило в голову, что он предает своего отца, – он не чувствовал серьезность происходящего – до тех пор, пока не услышал, как Криспин издевается над чалфенизмом.

– Только поглядите, как он чалфенит в этом корыте. Пользоваться всем, чем можно, – это по-чалфенски, правда, Джош?

Джошуа что-то проворчал и отвернулся к окну, за которым пробегал снежный Гайд-парк.

– Классическая фотография. Она везде. Я ее помню. Снимали, когда он давал показания на суде в Калифорнии. У него такой охеренно надменный вид! Очень чалфенистичный!

Джошуа закусил губу. НЕ ПОДДАВАЙСЯ. ЕСЛИ НЕ ПОДДАШЬСЯ, ЗАВОЮЕШЬ ЕЕ РАСПОЛОЖЕНИЕ.

– Хватит, Крисп, – решительно сказала Джоэли, погладив Джоша по голове. – Не забывай, что мы сегодня собираемся сделать. Не мучай его хоть сегодня.

В ЯБЛОЧКО!

– Ну… ладно.

Криспин прибавил газу.

– Минни, вы с Падди проверили, у всех все есть? Все, что нужно?

– Да, все в порядке.

– Отлично.

Криспин достал серебряную коробочку, наполненную всем необходимым для того, чтобы свернуть здоровый косяк, и бросил ее Джоэли, попав по ноге Джоша.

– Сверни нам по одному, милая.

Мудила.

Джоэли подняла с пола коробочку. Она поставила машинку для сворачивания травки Джошуа на колено и согнулась над ней. Джошуа видел ее длинную шею, а ее грудь оказалась практически у него в руках.

– Нервничаешь? – спросила она и выпрямилась, держа в руке готовый косяк.

– Из-за чего?

– Ну… по поводу сегодня. Из-за внутреннего конфликта.

– Конфликта? – озадаченно пробормотал Джошуа. Ему хотелось быть там, на улице, среди счастливых людей, не раздираемых конфликтами, среди праздничной толпы.

– Боже мой! Ты меня восхищаешь! Все-таки цель ФАТУМа – непосредственные действия… и даже мне иногда непросто сделать то, что нужно. Хотя это для меня самое главное в жизни… Кроме ФАТУМа и Криспина, у меня никого нет.

«КРУТО, – подумал Джошуа, – ПРОСТО ФАНТАСТИКА».

– Вот и сегодня я ужасно боюсь.

Джоэли раскурила косяк и сразу же передала его Джошуа, а микроавтобус проносился мимо здания Парламента.

– Знаешь, как говорят: «Если когда-нибудь мне придется выбирать, кого предать: друга или страну – я надеюсь, что у меня хватит смелости предать страну». Выбор между долгом и принципом. Мне в этом смысле легче. Не знаю, смогла бы я это сделать, если бы была на твоем месте. Если бы это был мой отец. И у меня, и у Криспина только один долг – забота о животных, поэтому нет никакого конфликта. Нам легче. Но ты, Джоши, из нас всех ты принял самое ответственное решение… и при этом ты остаешься таким спокойным. Это достойно уважения… И я уверена, что Криспин оценил твою смелость, потому что он немного сомневался…

Джоэли говорила, а Джошуа кивал в нужных местах, но сильная тайская трава, которую он курил, выцепила одно слово из ее речи: «спокойный» – и вставила его в вопрос: «Почему ты такой спокойный, Джоши? Ты ввязался в серьезное дело… Почему ты такой спокойный?»

Он так и думал, что со стороны кажется спокойным, неестественно спокойным. Количество адреналина в его крови противоречило нарастающему новогоднему веселью, не соответствовало взбудораженности остальных членов ФАТУМа. Добавьте сюда еще действие травки, и станет ясно, почему Джошуа казалось, что он бредет под водой, на огромной глубине, а далеко над ним плещутся дети. Но это было не столько спокойствие, сколько инертность. Они ехали по Уайтхоллу, а он никак не мог решить, правильно это или нет: плыть по течению, пустить все на самотек – или он все-таки должен стать похожим на людей там, на улицах, кричать, плясать, драться, трахаться… должен ли он стать более… как там говорится?.. более инициативным. Перед лицом будущего взять инициативу в свои руки.

Он глубоко затянулся и погрузился в воспоминания о том времени, когда ему было двенадцать. В двенадцать он был развитым ребенком, который просыпался каждое утро с мыслью о том, когда объявят, что осталось всего двенадцать часов до ядерной войны, – старый, но заманчивый сценарий конца света. Тогда он много думал о будущем, о важных решениях, которые надо принять быстро и в последний момент. И даже тогда ему приходило в голову, что сам он вряд ли потратил бы свои последние двенадцать часов на секс с Эллис – пятнадцатилетней соседской няней. Вряд ли в эти двенадцать часов он будет говорить всем и каждому, как он их любит, вряд ли обратится в иудаизм, вряд ли сделает все то, чего ему всегда хотелось и на что он никогда не мог решиться. Он понимал, что, скорее всего, спокойно вернется в свою комнату и закончит постройку замка из «Лего». А что еще можно сделать? Какое еще можно принять решение? Решение требует времени, безграничного времени, времени как горизонтальной оси жизни: принимаешь решение, а потом ждешь результатов, сидишь и ждешь. Славная вещь – мечта об отсутствии времени (ОСТАЛОСЬ ДВЕНАДЦАТЬ ЧАСОВ ОСТАЛОСЬ ДВЕНАДЦАТЬ ЧАСОВ), о том моменте, когда последствия исчезают и можно делать все что угодно («Да, я сумасшедший! Я просто сумасшедший!» – послышалось с улицы). Но двенадцатилетний Джош был слишком нервическим, слишком правильным, слишком чалфенистичным, чтобы суметь полностью насладиться этим моментом или даже самой мечтой о нем. Он думал: а что, если мир все же не исчезнет, а я пересплю с Эллис, а она забеременеет, и тогда…

То же самое и сейчас. Боязнь последствий. Та же дурацкая инертность. То, что он собирается сделать со своим отцом, было таким огромным, таким гигантским, что было невозможно даже думать о последствиях, невозможно представить, что будет после того, как он сделает то, что должен. Ничего. Пустота. Что-то вроде конца света. А Джошуа всегда терялся, когда сталкивался с концом света или пусть даже с концом года.

Каждый канун Нового года – это близящийся апокалипсис в миниатюре. Ты трахаешь кого хочешь, блюешь где хочешь, чокаешься с кем хочешь. На улицах толпы народа. По телевизору показывают героев и антигероев уходящего года. Страстные последние поцелуи. Десять! Девять! Восемь!..

Джошуа глядел на Уайтхолл, где люди радостно готовились к генеральной репетиции конца света. Они все знали, что он произойдет, так же как знали, как будут себя вести, когда он произойдет. Но не мы правим миром, думал Джошуа, а он нами. И с этим ничего не поделаешь. Впервые в жизни он это ясно понял. А Маркус Чалфен думает как раз наоборот. И тогда он в общих чертах понял, почему дошел до этого, почему он проезжает по Вестминстер-бридж и смотрит на Биг-Бен, отсчитывающий время до того момента, когда он, Джошуа, погубит своего отца. Потому же, почему мы все до этого ходим, пробираясь между рифами и водоворотами, между Сциллой и Харибдой?

* * *

Братья Миллат, Хифан, Тайрон, Мо Хусейн-Ишмаэл, Шива, Абдул-Колин и Абдул-Джимми застыли как вкопанные посреди станции, а вокруг них бурлила новогодняя жизнь.

– Круто, – сказал Миллат. – И что теперь делать?

– Читать не умеешь? – спросил Абдул-Джимми.

– Братья, давайте сделаем так, как написано, – сказал Абдул-Колин своим глубоким, мягким баритоном, пресекая всякие споры. – Пересядем на Финчли-роуд, если будет на то воля Аллаха.

Миллат действительно не мог прочитать объявление, и по очень простой причине. Он был под кайфом. Сегодня был второй день Рамадана, и Миллат обкурился. Каждый синапс его тела закончил работу и пошел домой. Но один трудолюбивый работник задержался и трудился у него в мозгу, поддерживая бег одного навязчивого вопроса: «Зачем? Зачем накуриваться, Миллат? Зачем?» Хороший вопрос.

Днем он нашел в шкафу забытую восьмушку марихуаны – целлофановый пакетик, который он не решился выкинуть шесть месяцев назад. И он все выкурил. Немного – прямо в своей комнате (курил в форточку), еще немного в Гладстон-парке, бóльшую часть на стоянке уиллзденской библиотеки и прикончил остатки в общежитии у некоего Уоррена Чэпмена – южноафриканского скейтбордиста, с которыми они когда-то дружили. В итоге сейчас, когда он стоит на платформе с остальными братьями, он так укурен, что слышит не только звуки в звуках, но и звуки в звуках в звуках. Он слышит, как мышь бежит по рельсам, и стук ее лапок вписывается в высшую гармонию, в высший ритм, вместе с неровным сопением старушки, стоящей в двадцати футах от него. И даже когда подошел поезд, он различал эти звуки сквозь его грохот. Миллат знал, что если выкуришь много травы, много-много, то достигнешь уровня дзен-буддистской ясности и будешь совершенно в норме, как будто вообще не курил. Миллат хотел бы чувствовать себя именно так. Но он не смог дойти до дзен-буддистской ясности. Просто не хватило травы.

– Что с тобой, брат Миллат? – заботливо спросил Абдул-Колин, когда двери вагона открылись. – Цвет лица у тебя какой-то нездоровый.

– Неа, все нормально, – сказал Миллат и вполне правдоподобно принял нормальный вид. Трава – не то что алкоголь: как бы тебя ни развезло, ты всегда можешь собраться до некоторой степени. Чтобы доказать самому себе, что это так, Миллат медленно и уверенно прошел в конец вагона и сел между братом Шивой и восторженными австралийцами, едущими на ипподром, закончив собой рядок братьев КЕВИНа.

У Шивы, в отличие от Абдула-Джимми, была буйная молодость, и он с пятидесяти ярдов узнавал эти красноречивые красные глаза.

– Миллат, приятель, – сказал он достаточно тихо для того, чтобы братья не услышали его за грохотом поезда. – До чего ты себя довел?

Миллат поднял голову и посмотрел вперед, на свое отражение в стекле.

– Я готовлюсь.

– Как? Выводя себя из строя? – прошипел Шива. Он глянул на ксерокопию Суры 52, которую он никак не мог точно запомнить. – Ты что, больной? Это же и в нормальном состоянии невозможно запомнить, а уж если как ты…

Миллат слегка покачнулся и заторможенно повернулся в Шиве:

– Я готовлюсь не к чтению Суры, а к действиям. Потому что никто, кроме меня, не способен действовать. Мы теряем одного человека, и все остальные тут же предают общее дело. Все бегут, а я остаюсь.

Шива промолчал. Миллат намекал на недавний «арест» брата Ибрагима ад-Дина Шукраллаха под фальшивым предлогом: уклонение от налогов и гражданское неповиновение. Никто не принимал всерьез эти обвинения, но все знали, что это предупреждение, не в самой мягкой форме, о том, что полиция следит за деятельностью КЕВИНа. Из-за этих событий Шива первым предложил отступить от плана А, и к нему тут же присоединились Абдул-Джимми и Хусейн-Ишмаэл, который, несмотря на свое желание драться все равно с кем, боялся за свой магазин. Целую неделю шли споры (Миллат отстаивал план А), а 26 декабря Абдул-Колин, Тайрон и Хифан решили, что план А не отвечает долгосрочным интересам КЕВИНа. В конце концов, они не могут позволить себе оказаться в тюрьме, пока в КЕВИНе нет лидеров, способных их заменить. Так с планом А было покончено. С ходу придумали план Б. Он заключался в том, что семь членов КЕВИНа придут на пресс-конференцию Маркуса Чалфена, встанут и прочитают Суру 52 «Гора» сначала на арабском (это сделает Абдул-Колин), а потом на английском. Миллат вышел из себя, когда узнал про план Б.

– И это все? Почитаете ему Коран, и все? И это называется наказать его?

А как же месть? Как же сладкое: воздаяние, джихад?

– Хочешь сказать, – мрачно поинтересовался Абдул-Колин, – что слово Аллаха, данное пророку Магомету – Сала Аллаху Алайи Уа Салам, – это недостаточно?

Конечно, нет. Но несмотря на то, что Миллата план Б выводил из себя, ему пришлось сдаться. Вместо споров о чести, жертвенности, долге, жизни и смерти – всего того, ради чего Миллат и вступил в КЕВИН, – вместо всего этого встали споры о переводе. Все сошлись на том, что ни один из переводов Корана не может быть признан словом Аллаха, но в то же время все признавали, что план Б утратит свою весомость, если никто не поймет, что скажут члены КЕВИНа. Итак, вопрос был в том, какой перевод и почему. Будет ли это перевод одного из ненадежных, но признанных ориенталистов: Пальмера (1880), Белла (1937–39), Арберри (1955) или Дэвуда (1956)? Специфический, но поэтичный перевод Дж. М. Родуэлла (1861)? Или старый добрый Мухаммед Мармадьюк Пиктхолл, обращенный из англиканской церкви в ислам – (1930)? Или перевод одного из арабских братьев: прозаический Шакира или цветистый Юсуфа Али? Пять дней спорили о переводе. Когда Миллат приходил в эти дни в Килберн- Холл, ему ничего не стоило представить, что эти болтуны, собравшиеся в кружок, эти якобы фанатичные фундаменталисты на самом деле редакторское собрание «Лондон Ревью оф Букс».

– Но Давуд же нудный! – яростно спорил брат Хифан. – Например, 52:44: «И если они увидят, как падает кусок неба, они скажут: «Это всего лишь туча облаков!» «Туча облаков»? Что за ерунда? Родуэлл, по крайней мере, пытается передать поэзию, особый дух арабского языка: «И если узрят они пряди небес падающие, то скажут «Это облако густое». «Пряди», «облако густое» – это ведь гораздо сильнее!

Потом, запинаясь, заговорил Хусейн-Ишмаэл:

– Я, конечно, простой мясник, владелец магазина, может, я не все понимаю… Но мне очень нравится вот это… это кажется, Родуэлл… да, Родуэлл 52:49: «И когда опустится ночь, прославляй его на закате звезд». «Опустится ночь». Хорошая фраза. Прямо как из баллады Элвиса. Гораздо лучше, чем у Пиктхолла: «И ночью славословьте его при заходе звезд». «Когда опустится ночь» – гораздо, гораздо лучше.

– И что, мы ради этого собрались? – закричал на них Миллат. – Ради этого мы вступили в КЕВИН? Чтобы сидеть и ничего не делать? Сидеть тут на задницах и играть словами?

Но план Б был принят. И вот они несутся по линии Финчли-роуд, к Трафальгарской площади, чтобы его осуществить. Вот поэтому Миллат обкурился. Чтобы у него хватило смелости сделать что-то еще.

– Я не сдаюсь, – невнятно пробормотал Миллат Шиве на ухо. – Разве мы для того здесь, чтобы сдаться? Я не для этого вступил в КЕВИН! Ты для чего вступил в КЕВИН?

По правде говоря, Шива вступил в КЕВИН по трем причинам. Во-первых, потому, что ему надоело быть единственным индуистом в мусульманском ресторане. Во-вторых, потому, что быть главой отдела внутренней безопасности КЕВИНа – намного круче, чем быть официантом в «Паласе». И, в-третьих, из-за женщин. (Не из-за женщин КЕВИНа, которые были красивыми, но целомудренными до крайности, а из-за обычных женщин, которые восхищались его новыми манерами и на которых его новый аскетизм производил огромное впечатление. Им нравились его борода и шляпа. Они говорили ему, что в тридцать восемь лет он наконец-то стал настоящим мужчиной. Их приводило в восторг то, что он отказался от женщин. И чем больше он от них отказывался, тем большей популярностью пользовался. Пока это соотношение было верным, и у Шивы за последнее время было больше женщин, чем за всю жизнь кафиром). Но Шива каким-то образом почувствовал, что правду сейчас лучше не говорить, и ответил:

– Чтобы исполнить свой долг.

– Значит, мы с тобой на одной стороне, брат Шива, – сказал Миллат и хотел похлопать Шиву по колену, но промахнулся. – Вопрос только в том, сможешь ты или нет?

– Прости, друг, – произнес Шива, убирая руку Миллата, которую тот уронил Шиве между ног и так там и оставил, – но, учитывая твое… состояние… вопрос в том, сможешь ли ты.

Да, вот это был вопрос, и Миллат думал, что, может быть, сделает что-то или не сделает, правильное или глупое, хорошее или нехорошее.

– Милл, у нас есть план Б, – настаивал Шива, увидев тень сомнения на лице Миллата. – Давай просто выполним план Б, и все. Зачем нам неприятности. Друг, ты весь в отца. Настоящий Икбал. Не можешь оставить все как есть. Не будить лихо, пока рак не свистнет, или как там оно говорится.

Миллат опустил взгляд. Когда они выходили, в нем было больше уверенности. Он представлял этот путь, как прямой бросок по Джубили-лайн: Уиллзден-Грин – Чаринг-Кросс. Никаких пересадок, никакого обходного пути, только по прямой до Трафальгарской площади, где он выйдет из поезда, поднимется на поверхность и встретится лицом к лицу с врагом своего прапрадедушки – Генри Хэвлоком на его обгаженном голубями постаменте. Это придаст ему храбрости. Он войдет в Институт Перре с мыслью о мести и реванше, с былой славой в сердце и тогда, тогда он, он…

– Меня, кажется, – сказал Миллат после паузы, – сейчас вырвет.

– Бейкер-стрит! – объявил Абдул-Джимми. И с тайной помощью Шивы Миллат выбрался из вагона, чтобы пересесть на другой поезд.

Двадцать минут спустя по Бейкерлу-лайн они добрались до заледеневшей Трафальгарской площади. Вдали Биг-Бен. На площади Нельсон, Хэвлок, Напье и Георг IV. И еще Национальная галерея рядом с церковью св. Мартина. Все памятники повернуты к часам.

– Любят они в этой стране своих идолов, – заметил со странной смесью серьезности и юмора Абдул-Колин, который стоял неподвижно в толпе плюющих на эти мраморные монументы, танцующих и ползающих вокруг них людей. – Кто-нибудь объяснит мне, почему англичане ставят свои памятники спиной к культуре и лицом ко времени? – Он сделал паузу, давая дрожащим от холода братьям КЕВИНа оценить этот риторический вопрос. – Потому что они смотрят в будущее, чтобы забыть прошлое. Иногда становится их даже жалко. – Он повернулся и посмотрел на пьяную толпу. – У англичан нет веры. Они верят в творения человека, но человеческие творения тленны. Посмотрите на их империю. Все, что от нее осталось, – это улица Чарльза II и «Саут-Эфрика-хаус», да еще дебильные мраморные люди и мраморные кони. И солнце у них восходит и садится за двенадцать часов. Вот и все, что осталось.

– Мне холодно, – заныл Абдул-Джимми, хлопая руками в перчатках (он не был в восторге от ораторства дяди). – Идемте, – позвал он, когда в него врезался большой англичанин с пивным брюхом, мокрый после купания в фонтане. – Уйдем поскорее из этого сумасшедшего дома. Нам на Чэндос-стрит.

– Брат, – обратился Абдул-Колин к Миллату, стоявшему в стороне от остальных. – Ты готов?

– Я вас догоню, – слабо отмахнулся тот. – Не волнуйтесь, я приду.

Он хотел посмотреть две вещи. Во-первых, одну скамейку вон там под стеной. Он пошел к ней – длинный неровный путь, попытки не выписывать кругаля (он так обкурился, что ему казалось: к каждой ноге привешено по гире). Но он все же добрался. И сел. И вот: Икбал.

Буквы в пять дюймов высотой от одной ножки скамейки до другой. ИКБАЛ. Четкие, грязного ржавого цвета, но все еще видны. У них была длинная история.

Его отец сидел на этой скамейке через несколько месяцев после того, как приехал в Англию, и сосал кровоточащий палец. Неловкий старик-официант случайно срезал ему кончик пальца. Тогда, в ресторане, Самад почти не почувствовал, потому что это была его мертвая рука. Так что он просто обмотал палец платком, чтобы остановить кровотечение, и продолжил работать. Но ткань пропиталась кровью, ее вид отпугивал клиентов, и наконец Ардашир отправил его домой. Самад вышел из ресторана, прошел через район театров и вышел по Сент-Мартин-лейн на площадь. Здесь он опустил палец в фонтан и стал смотреть, как его красная кровь вытекает в прозрачную воду. Но этим он привлекал внимание людей. Поэтому он пошел, сел на скамейку и пережал палец, чтобы остановить кровотечение. Но кровь все текла. В итоге он сдался: ему надоело держать руку кверху, и он ее опустил. Палец свисал, как кошерное мясо, Самад надеялся, что кровь потечет сильнее. А потом, когда он сидел, свесив голову, а его кровь стекала на асфальт, его охватило первобытное желание. Очень медленно он написал своей кровью от ножки до ножки ИКБАЛ. Затем, стараясь увековечить свое имя, он прошелся по надписи ножом, чтобы кровь въелась получше.

– Как только я закончил надпись, мне стало стыдно, – объяснял он позже своим сыновьям. – И я пытался бежать от своего стыда. Я знал, что в этой стране я тосковал… но это было совсем другое. В итоге я цеплялся за заграждение на Пиккадилли-Серкус, падал на колени и молился, молился и плакал, мешая уличным музыкантам. Потому что я знал, что я хотел сказать этим поступком. Я хотел оставить свой след в этом мире. Это значило, что я загадывал будущее. Как те англичане, которые называли именами своих жен улицы в Керале, как те американцы, которые поставили свой флаг на Луне. Аллах предупреждал меня. Он говорил: «Икбал, ты становишься таким же, как они». Вот что все это значило.

«Нет, – подумал Миллат, когда впервые услышал эту историю, – это значило совсем другое. Это значило, что ты ничтожество». И, глядя сейчас на эту надпись, Миллат чувствовал только презрение. Всю жизнь ему хотелось, чтобы у него был Крестный отец, а вместо этого – Самад. Ущербный, жалкий, глупый однорукий официант, который за восемнадцать лет в чужой стране не сумел оставить на ней никакого следа, кроме вот этого. «Это значит, что ты ничтожество», – повторил Миллат, пробираясь между первыми лужицами рвоты (девушки пьют уже с трех часов дня) и идя к Хэвлоку, чтобы посмотреть в его мраморные глаза. «Это значит, что ты ничтожество, а он – нет». Вот и все. Вот поэтому, когда Мангал Панде раскачивался на дереве, его палач – Хэвлок – сидел, развалясь, в шезлонге в Дели. Панде был ничтожеством, а Хэвлок – не был. И ни к чему тут рыться в библиотеках, спорить и воссоздавать возможный ход событий. «Как ты не понимаешь, абба? – шептал Миллат. – Так оно и есть. Мы и они – это наша долгая история. Так было раньше, но так больше не будет».

Миллат пришел сюда, чтобы положить этому конец. Отомстить. Повернуть историю вспять. Ему нравилось думать, что он другой, что он – новое поколение. Хорошо, Маркус Чалфен собирается записать свое имя в анналах истории, тогда Миллат БОЛЬШИМИ буквами запишет туда и свое. В учебники его имя попадет без ошибок и опечаток. Никто не посмеет путать даты. Там, где Панде оступился, он – Миллат – гордо пройдет. Панде выбрал план А, но Миллат выбирает план Б.

Да, Миллат был не в себе. Может показаться странным, что один Икбал верит, что для него на дороге остались хлебные крошки, раскиданные другим Икбалом больше ста лет назад, что их не унесло ветром. Но что там мы думаем, никого не волнует. Мы не сможем остановить человека, который думает, что его жизнь зависит от его предыдущих жизней, так же как не сможем ни в чем убедить цыганку, клянущуюся на колоде карт. Невозможно переубедить нервическую женщину, которая ответственность за все свои действия кладет к ногам своей матери, или одинокого человека, который сидит на складном стуле на вершине холма и ждет, когда появятся маленькие зеленые человечки. Нашу веру в звезды заменили самые причудливые представления, и среди них убеждения Миллата не самые странные. Он просто верит, что принятые решения возвращаются. Он верит, что жизнь циклична. Он обычный скучный фаталист. Что посеешь – то пожнешь.

– Динь-динь, – громко сказал Миллат и постучал по ботинку Хэвлока. Потом развернулся и, прежде чем уйти неровной походкой на Чэндос-стрит, объявил: – Второй раунд.

* * *

Когда Райана Топпса попросили составить календарь на 1992 год для лэмбетского Зала Царств, он постарался не повторять ошибок своих предшественников. Райан заметил, что когда его предшественники подбирали цитаты для какого-нибудь дурацкого светского праздника, они поддавались чувствам, и в итоге получалось, что на листке с днем Св. Валентина в 1991 году было «В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх» «Первое послание Иоанна», 4:18, как будто Иоанн думал о жалкой земной любви, которая заставляет людей посылать друг другу шоколадные конфеты и дешевых плюшевых мишек, а не о вечной и нетленной любви к Христу. Райан сделал наоборот. Например, он считал, что на Новый год, когда все носятся в поисках подарков, дают себе новогодние зароки, оценивают прошлое и планируют успех в будущем, надо резко остудить праздничный пыл людей. Он хотел напомнить им, что мир жесток и бессмыслен, что все человеческие усилия тщетны и все устремления глупы, кроме устремления к Господу, кроме желания получить его расположение и после смерти попасть в рай. В прошлом году он составил календарь и уже многое забыл из того, что там написал, так что теперь, когда оторвал листок с 30 декабря и поглядел на хрустящий белый листок 31-го, с радостью обнаружил, какую хорошую цитату он подобрал. Трудно придумать лучшую мысль для сегодняшнего дня, лучшее предостережение. Он с треском вырвал листок, засунул его в карман кожаных штанов и сказал миссис Б. залезать в коляску.

– Тому, кто отважится встать против бед! – пела миссис Б., когда они проносились по Лэмбет-бридж к Трафальгарской площади. – Будет готов всегда Бога ответ!

Райан включил левый поворотник задолго до поворота, чтобы дамы-свидетельницы, ехавшие за ним в микроавтобусе, не проехали мимо. Он быстренько перебрал в уме все, что положил в микроавтобус: книги песен, инструменты, флаги, листовки «Сторожевой башни». Все на месте, все как надо. Они не достали билетов и решили выразить протест, стоя на улице на морозе, принимая истинно христианские страдания. Слава Господу! Сегодня великий день! Все знамения были хорошими. Ему даже приснилось, что Маркус Чалфен сам дьявол, и они стоят лицом к лицу. Райан сказал: «Мы враги. И в этой вражде будет только один победитель». Затем он стал снова и снова повторять отрывок из Священного Писания (сейчас он уже забыл, какой именно, но помнил, что это было что-то из «Откровения») до тех пор, пока дьявол (Маркус) не начал уменьшаться. Он становился все меньше и меньше, у него вытянулись ушки и появился длинный раздвоенный хвост, а потом он убежал куда-то маленькой сатанинской мышкой. В жизни будет так же, как во сне. Райан останется стойким, непреклонным, совершенно спокойным, и в конце концов грешник покается.

Райан так подходил ко всем теологическим, практическим и личным спорам. Он не отступал ни на йоту. Это была его отличительная черта: он обладал удивительной способностью вцепиться в одну мысль, он был маньяком одной идеи, поэтому ему и было так хорошо в свидетелях Иеговы. Райан видел мир черно-белым. В его прошлой жизни, состоявшей из любви к мотоциклам и поп-музыке, было слишком много оттенков (хотя, может быть, ближе всего к проповеднику Свидетелей стоят мальчики, пишущие в «Нью Мьюзик Экспресс», и фанатики, отсылающие письма в «Скутерз тудей»). Приходилось все время решать, что лучше, «Кинкс» или «Смол Фейсез», и кто лучше делает запчасти для двигателей, Италия или Германия. Такая жизнь была ему настолько чужда, что сейчас он сам удивлялся, что когда-то так жил. Ему было жаль тех, кто живет под гнетом таких сомнений и неразрешимых проблем. Когда они с миссис Б. проносились мимо здания Парламента, он жалел политиков, потому что они принимали временные законы, а сам он имел дело с вечными…

– Он пилигрим, а значит, ничто не отвратит Его от данной клятвы, и разум не смутит, – выводила миссис Б. – А тот злодей, что будет мешать ему во всем, Лишь сам себя погубит карающим мечом, А пилигрима воля и сила возрастет, Он, Господа восславив, продолжит свой поход…

Райан наслаждался. Ему нравилось думать, что он стоит лицом к лицу с дьяволом и говорит: «Докажи, давай попробуй мне доказать». В отличие от мусульман и евреев, ему не нужны споры. Всякие изощренные доказательства и опровержения. Только вера. Если считать «Звездные войны» (Райан втайне обожал этот фильм. Добро! Зло! Сила! Так просто. И так верно) подлинным собранием всех архаических мифов и прекрасной аллегорией жизни (как полагал Райан), тогда вера, чистая иррациональная вера – сабля света во тьме вселенной. Давай докажи. Каждое воскресенье он ходил по домам и проповедовал, и сегодня точно так же будет проповедовать Маркусу Чалфену. Докажи, что ты прав. Докажи, что истина у тебя, а не у Бога. Но ничто на свете не могло бы убедить Райана, потому что ничто на этом свете его не интересовало.

– Скоро приедем?

Райан пожал сухую ручку миссис Б. и, прибавив газу, промчался по Стрэнду и объехал Национальную галерею.

– Да, силы пилигрима ничто не сокрушит, Ничто в бою с врагами его не устрашит, Есть правда пилигрима, таков святой закон. От правды не отступит, ей будет верен он.

Верно подмечено, миссис Б.! Правда пилигрима! Правда того, кто не считает, что в мире все ясно, и наследует землю. Эта правда происходит от слов «прав» и «право»: пилигрим всегда прав и вправе учить других, он наделен правом быть во всех временах сразу, потому что Бог обещал ему вечность, правом приходить на чужую землю к враждебным людям, проповедовать им, темным, и знать, что все, сказанное тобой, истина. Он наделен правом быть всегда правым. А это гораздо лучше, чем те права, которые он отстаивал раньше: право на личную свободу, свободу самовыражения и сексуальную свободу, право курить траву, право гулять на вечеринках, право нестись без шлема на мотоцикле по шоссе со скоростью шестьдесят пять миль в час. А теперь у Райана есть нечто более важное, чем все эти права. Теперь у него есть право настолько редкое в конце века, что оно казалось почти устаревшим, – право быть хорошим человеком.

* * *

31.12.1992

Лондонский городской транспорт маршрут 98 пункт отправления: Уиллзден-лейн пункт назначения: Трафальгарская площадь

17:35 цена: взрослый полный – 0.70 Ј

Сохраняйте билет для контроля

«Боже мой! – думал Арчи. – Раньше было не так». Это не значит, что раньше было лучше. Просто раньше было не так. Теперь всюду столько информации. Кажется, что как только ты компостируешь билет, в тебе прокалывает дырки какой-то всевидящий таксидермист, потрошит и набивает ватой. Тебе кажется, что тебя поймали, что ты застыл во времени. Насколько помнил Арчи, раньше так не было. Давным-давно у него был двоюродный брат Билл, который работал на 32-м автобусе, ходившем тогда по Оксфорд-стрит. Он был хорошим человеком, всем улыбался, с каждым перебрасывался словечком. Он тянул ленту билетов из грохочущей машины с ручкой сбоку (куда они исчезли? Куда делись невысохшие чернила?) и с хитрым видом говорил: «Проходи, Арч» – и не брал с него ни пенса. И выйти из автобуса Билл всегда ему помогал. Так вот, на старых билетах не было написано, ни куда ты едешь, ни тем более откуда. Арчи не припоминал, чтобы на них стояла дата. И время, уж конечно, тоже не было на них проставлено. Само собой, тогда все было по-другому. Столько информации. Арчи никак не мог понять, зачем. Он похлопал Самада по плечу. Тот сидел прямо перед ним, на самом первом сиденье на втором этаже автобуса. Самад обернулся, посмотрел на билет, выслушал вопрос Арчи и странно на него посмотрел.

– Что именно ты хочешь узнать?

Самад сегодня был немного нервным. Все сегодня были какими-то нервными. Днем много спорили. Нина объявила, что они все должны пойти посмотреть на мышь. Айри уделила ей столько времени, и Маджид тоже, могут же они все хоть теперь пойти поддержать родственников. Что бы они об этом ни думали, но Айри с Маджидом затратили столько сил, а молодежь должна знать, что родители одобряют их, так что она – Нина – пойдет, даже если не пойдет больше никто. И что это будет за мероприятие, если родственники не придут в этот важный день, и… и так далее и тому подобное. А потом эмоции пошли через край. Айри разрыдалась (Что творится с Айри? Она в последнее время слишком много плачет), Клара обвинила Нину в том, что та шантажирует ее слезами дочери, Алсана сказала, что пойдет, только если пойдет Самад, а Самад сказал, что вот уже восемнадцать лет он встречает Новый год в «О’Коннеле» и не собирается из-за такого пустяка нарушать традицию. Арчи, в свою очередь, заявил, что не вынесет таких криков всю ночь и что уж лучше он заберется куда-нибудь повыше и будет сидеть там в гордом одиночестве. Остальные удивленно посмотрели на него. Они не знали, что он имеет в виду совет, который ему дал Ибельгауфтс в открытке, пришедшей позапрошлым вечером.

28 декабря 1992

Дорогой Арчибальд,

Настало время веселья… по крайней мере, так говорят, но из окна я вижу только суматоху. Сейчас шесть представителей кошачьего рода дерутся за территорию у меня во дворе. Они теперь не удовлетворяются осенним желанием просто метить территорию, зима сделала их более нетерпимыми… Они пускают в ход когти, всюду летают клочья шерсти… Их мяуканье не дает мне уснуть всю ночь! Я рад, что мой кот Габриель занял правильную позицию: он забрался на крышу сарая и променял свои территориальные притязания на покой.

В итоге за всех решила Алсана. Арчи и остальные отправляются на презентацию, хочется им этого или нет. А им не хотелось. Поэтому они заняли половину автобуса, пытаясь сесть по раздельности: Клара за Алсаной, Алсана за Арчи, Арчи за Самадом, Самад через проход от Нины. Айри сидела рядом с Арчи просто потому, что больше мест не было.

– Я хочу сказать… – начал Арчи, пытаясь завести разговор, чтобы пробить ледяное молчание, воцарившееся с тех пор, как они покинули Уиллзден. – Удивительно, как много теперь информации на билете. По сравнению с тем, сколько было раньше. Вот я и думаю, почему? Довольно занятно.

– Честно говоря, Арчибальд, – скривился Самад, – я не нахожу в этом ничего занятного. По-моему, это ужасно скучно.

– А-а… хорошо, – сказал Арчи. – Ну ладно.

Автобус резко повернул, так что казалось, один неосторожный вздох – и он перевернется.

– Э-э… но ведь непонятно, почему?..

– Джонс! Я не знаю, почему. У меня нет близких друзей среди водителей автобусов, и я не имею возможности вдаваться в тонкости решений, которые ежедневно принимаются в Управлении лондонского транспорта. Но если ты хочешь знать мое непрофессиональное мнение, тогда пожалуйста: я думаю, что это часть коварного правительственного заговора, цель которого – контролировать все перемещения какого-нибудь Арчибальда Джонса, чтобы знать, где именно находится Арчибальд Джонс в конкретный момент времени…

– Да хватит же! – сердито вмешалась Нина. – Сколько можно его терроризировать?

– Пардон, Нина, не знал, что я с тобой разговариваю.

– Он тебя всего лишь спросил, а ты уже на него набросился. Ты терроризируешь его пятьдесят лет подряд, неужели не надоело? Почему бы не оставить его в покое?

– Нина Беджум, если ты мне сегодня еще раз укажешь, как мне себя вести, я собственными руками вырву твой язык и повяжу его на шею вместо галстука.

– Самад, перестань, – вступился Арчи. Ему было неловко оттого, что он вызвал новую бурю. – Я ведь только хотел…

– Не смей угрожать моей племяннице! – завопила Алсана через весь автобус. – Нечего срывать на ней свою злость. Конечно, ты бы предпочел есть бобы или картошку… – «О-о! – печально подумал Арчи. – Бобы и картошка!» – чем поехать посмотреть на своего сына, который чего-то добился…

– Что-то не помню, чтобы его интересы приводили тебя в такой восторг, – вставила и свой пятак Клара. – Удобная у тебя память, Алси. Мигом забываешь, что говорила две минуты назад.

– И я это слышу от женщины, которая живет с Арчибальдом Джонсом! – фыркнул Самад. – Осмелюсь напомнить, что некоторые тепличные создания…

– Нет уж, Самад, – возмутилась Клара, – даже не пытайся мне ничего говорить. Ты же громче всех кричал, что не хочешь ехать! Но ведь ты никогда не можешь сделать так, как решил, носишься только со своим Панде… Арчи, по крайней мере… по крайней мере… – Клара замялась: она не привыкла защищать мужа и не могла подобрать слово, – Арчи принимает решение раз и навсегда. Он несгибаемый.

– Ну конечно! – ядовито заметила Алсана. – Такой же несгибаемый, как камень, такой же несгибаемый, как моя бабба. Конечно, несгибаемая – ее похоронили много лет назад…

– Заткнись! – сказала Айри.

Алсана на минуту замолчала. Потом шок прошел, и она наконец нашлась что сказать:

– Айри Джонс, не смей…

– Нет, я буду сметь! – оборвала раскрасневшаяся Айри. – Да, буду. Заткнись! Заткнись. Заткнись, Алсана. И вы все, тоже заткнитесь. Ясно? Просто заткнитесь. Может, вы не заметили, но в этом автобусе есть и другие люди, и, как это ни странно, не все в этом мире хотят слушать ваши склоки. Так что заткнитесь. Вот, смотрите. Тишина. О! – Она подняла руки вверх, как будто поднимая над головой созданную ею тишину. – Разве это не прекрасно? Разве вы не знали, как живут нормальные семьи? В тишине. Спросите у других. Они вам скажут. У них у всех есть семьи. И они знают, что нормальные семьи живут в тишине. А вот некоторые думают, что в тишине живут те, кого угнетают, подавляют и все такое. Но знаете, что я о них думаю?

Икбалы и Джонсы, застывшие, как и все остальные пассажиры автобуса (даже громкоголосые девчонки, едущие в Брикстон на новогоднюю дискотеку), ничего не ответили.

– Я думаю, что они счастливые сволочи. Счастливые, счастливые сволочи!

– Айри Джонс! – возмутилась Клара. – Прекрати ругаться!

Но Айри не прекратила.

– Мирная жизнь. Радостная жизнь. Они открывают дверь, и за ней оказывается ванная или гостиная. Нейтральные территории. А не бесконечный лабиринт настоящего и прошлого, того, что было сказано в этих комнатах сто лет назад, доисторическое дерьмо всех и вся. Они не делают все время одни и те же ошибки. Они не устраивают спектакли в общественном транспорте. Они просто живут, и живут настоящей жизнью. И самое страшное, что происходит в их жизнях – это смена паркета, починка ворота, плата за свет. Им все равно, чем занимаются их дети, если они достаточно здоровы, не делают ничего плохого. И счастливы. И для них каждый день – просто день, а не вечная борьба между тем, какие они есть и какими должны быть, чем они были и чем они будут. Спросите у них сами. И никаких мечетей. Может быть, маленькая церковь. Едва ли какие-то грехи. Только всепрощение. Никаких чердаков. Никакого дерьма на чердаках. Никаких скелетов в шкафах. Никаких прадедушек. Ставлю двадцать фунтов на то, что Самад единственный в этом автобусе знает размер ноги своего прадедушки. И хотите, скажу, почему они этого не знают? Потому что это не важно ни хрена. Для них это прошлое. Вот как оно у нормальных семей. Они не жалеют себя круглыми сутками. Они не носятся со своими недостатками, получая удовольствие от собственной ущербности. Они не усложняют себе жизнь. Они просто живут. Счастливые ублюдки. Счастливые сволочи.

Адреналин в крови Айри резко подскочил в результате ее пламенной речи и пронесся по ее венам к нервным окончаниям ее будущего ребенка. Да, Айри была беременна (восьмая неделя), и она это знала. Но зато она не знала – и знала, что никогда не узнает (с того самого момента, как призрачная голубая полоска проявилась на тесте на беременность, как лицо Мадонны появляется для итальянской домохозяйки на срезе кабачка) – кто отец ребенка. И никакой тест тут не поможет. Одинаковые черные волосы. Одинаковые сияющие глаза. Одинаковая манера грызть ручку. Один размер обуви. Одинаковая ДНК. Она не знала, какой выбор сделало ее тело, кого посчитало избранным, а кого проклятым. И она не знала, имеет ли вообще значение этот выбор. Потому что где один брат, там и другой. Она никогда не узнает.

Сначала ей стало от этого ужасно грустно. Она пыталась рассмотреть биологический факт с точки зрения чувств, используя свой собственный кривобокий силлогизм: если неизвестно, чей это ребенок, значит, этот ребенок – ничей? Ей вспоминались причудливые карты на форзацах научно-фантастических книг Джошуа. И ее ребенок казался ей такой же картой. Хорошо продуманная вещь, не связанная с реальными координатами. Карта воображаемого отцовства. Но потом, когда она наплакалась, передумала все это тысячу раз, она решила: ну и пусть. Какая разница? Какая разница? Так и должно было быть, может, не именно так, но как-то очень похоже. В этом Икбалы. В этом Джонсы. Глупо было и рассчитывать на что-то другое.

Она успокоилась, положила руку на грудь, чтобы унять сердцебиение, глубоко вздохнула, когда автобус выехал на площадь, всегда полную голубей. Она скажет одному из них, а другому нет. Она сама решит. Сегодня же.

– С тобой все в порядке, крошка? – спросил Арчи после долгой-долгой паузы и положил большую розовую руку ей на колено, усеянное печеночными пятнами, похожими на чайные. – Тяжело тебе.

– Да нет, пап, ничего. Все нормально.

Арчи улыбнулся и убрал с ее лица выбившуюся прядь.

– Пап.

– Что?

– Я хотела сказать, про билеты.

– Да?

– Есть такое мнение, что это все потому, что сейчас многие платят за проезд гораздо меньше, чем должны бы. За последние годы транспортные фирмы терпят все бóльшие и бóльшие убытки. Видишь, тут написано «Сохраняйте билет для контроля»? Это чтобы они могли проверить. На нем столько всего указано, что обмануть невозможно.

«А раньше, – думал Арчи, – что, меньше людей обманывало?» Люди были честнее, не запирали двери, оставляли детей с соседями, ходили в гости, брали в долг мясо у мясника? Поэтому-то и плохо всю жизнь прожить в одной стране – потому что все хотят от тебя услышать именно это. Что раньше эта страна была зеленой и счастливой. Им это необходимо. И Арчи думал, неужели это так нужно и его дочери. Она как-то странно на него смотрит. Рот полуоткрыт, взгляд умоляющий. Но что он может ей сказать? Новый год приходит и уходит, а плохие люди всегда были, есть и будут. Их всегда много.

– Когда я была маленькой, – тихо сказала Айри, нажимая на кнопку звонка, чтобы водитель остановился, – я считала их маленькими алиби. Эти билетики. Сам подумай: на них есть время. Дата. Место. И если я попаду в суд и мне придется доказывать, что я невиновна, что я действительно была там-то во столько-то, а вовсе не там, где они говорят. И тогда я достану такой билетик.

Арчи ничего не ответил, и Айри уже решила, что разговор окончен, но несколько минут спустя, когда они проталкивались сквозь новогоднюю толпу на площади, мимо глупо озирающихся туристов, когда они шли к Институту Перре, ее отец сказал:

– Надо же, никогда об этом не думал. Но я запомню. Ведь трудно сказать, как повернется жизнь. Правда же? Так что отличная мысль. Думаю даже, надо подбирать билеты на улице и складывать в банку. Вот и будет алиби на все случаи жизни.

* * *

И все эти люди направляются к одной точке. К последнему месту действия. Огромному залу, одному из многих залов Института Перре; залу, в котором не проходят выставки и который тем не менее называется выставочный зал. К месту собраний, чистому месту. Белизна/хром/чистота/простота (так он был описан в дизайнерском проекте). Здесь собираются те, кто хочет собраться на нейтральной территории в конце двадцатого века. Реальное место, где они могут представить свое дело (будь то хоть реклама, хоть нижнее белье, хоть реклама нижнего белья) в пустоте, в стерильном вакууме. Естественная необходимость после тысячи лет давки и крови. Это место для всех одинаковое, чистое, благодаря ежедневным усилиям негритянской уборщицы со сверхсовременным пылесосом в руках. Это место охраняется по ночам поляком мистером Де Винтером – сторожем (как он себя называет, хотя официально он зовется секьюрити). Ночью можно увидеть, как он стережет это место, бродя по нему с плеером и слушая польскую национальную музыку. Любой прохожий может увидеть его сквозь огромное стекло, за которым акры охраняемой пустоты и объявление с ценой за квадратный фут квадратных футов этой прямоугольной пустоты длинной длины, широкой ширины и достаточной высоты для того, чтобы поместились три Арчи, если поставить их друг на друга, и еще влезла бы половинка Алсаны. И сегодня (а никакого завтра не будет) на стенах вместо обоев два огромных плаката с надписями НАУЧНАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ, выполненными самыми разными шрифтами: от нарочито древнего Century Gothic до современного Impact, – призванными создать ощущение тысячелетней истории (как гласил дизайнерский проект). Надписи серые, светло-синие и темно-зеленые, потому что именно эти цвета, как показали исследования, ассоциируются с «наукой и новыми технологиями» (фиолетовый и красный означают искусство, ярко-синий – «качество и/или надежность»), так как, к счастью, после стольких лет общей синестезии (соль+голубой уксус, сыр+зеленый лук) люди наконец могут правильно отвечать на вопросы относительно дизайна комнаты или обновления комнаты/мебели/Британии (так было в дизайнерском проекте: новый Британский зал, место для Британии и английскости, место Британии, Британское промышленное и культурное место…). Теперь люди знают, что они должны чувствовать при взгляде на матовый хром. Они знают, что значит национальная идентичность. Что значат эмблемы. Рисунки. Карты. Музыка. Кондиционеры. Улыбающиеся черные дети или улыбающиеся китайские дети или…….(заполните сами). Мировая музыка. Орел или решка. Кафельная плитка или паркет. Растения. Бегущая вода.

Они знают, чего хотят. Особенно те, кто в этом веке переместился из одного места в другое, как мистер Де Винтер (урожденный Войчич) – переименованный, обновленный. Они хотят, как в любой анкете, места, свободного места, только места, места, места…

Глава 20. О мышах и о памяти[99]

Как в телевизоре! Лучшего комплимента для реальности у Арчи просто не существовало. А тут даже еще круче, чем в телевизоре. Очень по-современному. От дизайнерских изысков просто дух захватывает, сидишь и пернуть боишься. Плюс эти кресла – пластиковые, без ножек, в форме «s»; ощущение такое, будто они согнулись сами собой; стоят рядком в десять линеечек – сотни две, наверное; а когда садишься, они подстраиваются под тебя – мягкие, но упругие. Удобство! Прогресс! Только и остается, что восхищаться их искусным изгибом, думает Арчи, погружаясь в одно из таких кресел, ему в его складывательной конторе такое и не снилось. Красота!

А еще здесь лучше, чем в телевизоре, потому что кругом полно своих. Позади, у самой стены, Миллбой (паршивец), Абдул-Джимми и Абдул-Колин; поближе в середке – Джош Чалфен, на первом ряду – Маджид с Чалфеншей (Алсана на нее и не глядит, но Арчи все равно решает помахать, а то как-то невежливо), а лицом к собравшимся (прямо напротив Арчи – у него тут наилучшее место) сидит Маркус – прямо-таки как в телевизоре: за длинным-длинным столом, облепленным микрофонами, точно роем, точно огромными черными брюшками пчел-убийц. Рядом с Маркусом четыре незнакомца: три его возраста, а один совсем старый, сморщенный – засушенный, если можно так выразиться. И на всех очки, как в телике. Правда вот, одеты они по-простому: на них не белые халаты, а свитера с треугольным горлом, галстуки и мокасины. Жалко.

Журналистской суетой Арчи не удивишь (плачущие родители, пропавшие дети либо, наоборот, по иностранному сценарию про сироток: плачущий ребенок, пропавшие родители), но тут совсем иное дело: посреди стола находится кое-что весьма любопытное (на ТВ такого не увидишь, сплошные рыдания): мышь. Обычная такая коричневая мышка, ничего особенного, только подвижная очень – все кружит и кружит по большому, как телевизор, стеклянному коробу с вентиляционными дырочками. Сначала Арчи перепугался (семь лет в стеклянном ящике!), но выяснилось, что это временно, специально для фотографов. Айри объяснила, что в институте для мыши приготовлено просторное многоэтажное помещение с различными трубами и норками, не заскучаешь, и позже ее туда пересадят. Так что все в порядке. Ох и шельмовская морда у этой твари! Такое впечатление, что она все время корчит рожи. И вообще они такие проворные. Чертовски тяжело за ними следить. Потому-то они Айри в детстве и не разрешали завести мышку. Куда проще с золотыми рыбками, да и память у них короче. По опыту известно: долгая память порождает многие обиды, а обиженный домашний питомец (не тем накормили, не так искупали) – то еще удовольствие.

– Верно говоришь, – соглашается Абдул-Микки и плюхается на сиденье рядом с Арчи, не испытывая ни малейшего почтения к креслам без ножек. – Охота, что ли, возиться с каким-нибудь гребаным принципиальным грызуном.

Арчи улыбается. Микки – классный парень, с ним бы здорово ходить на футбол и крикет или смотреть уличную драку, – комментатор он что надо. Философ. В обычной жизни эта сторона его натуры почти не проявляется. Но сними с него фартук, дай отойти от плиты и как следует развернуться – Микки сразу себя покажет. Арчи всегда рад с ним поболтать.

– Что-то тянут, – говорит Микки. – Не торопятся, верно? Так и будем всю ночь на мышь пялиться? Как-никак сегодня новогодний вечер, и раз мы сюда пришли, подавай нам что-нибудь эдакое.

– Да, – отвечает Арчи, одновременно и соглашаясь, и нет. – Думаю, они свои записи просматривают и так далее… Им же надо не просто так вскочить и выкрикнуть, что в голову придет. Они не обязаны все время всех развлекать. Ведь это наука. – Как и слово «современный», Арчи произносит «наука» так, словно кто-то вручил ему эти слова и взял обещание, что он их не сломает. – Наука, – повторил Арчи, ухватив слово покрепче, – это совсем другой коленкор.

Арчи кивает и не на шутку задумывается, подыскивая контраргументы, достаточно весомые, чтобы отстоять науку со всеми ее экспертизами, дерзкими устремлениями и мыслительными сферами, в которых ни они, ни Микки ни разу не бывали (ответ: без толку), чтобы доказать, что науке нужно отдавать дань уважения (ответ: еще чего. Главное – школа жизни, согласен?), и прикидывая, сколько секунд у него осталось, чтобы возразить (ответ: три).

– Ерунда, Арчи, все совсем не так. Гнилые твои аргументы. Типичное, блин, заблуждение. Наука ничем не лучше всего остального. Если рассмотреть ее поближе, конечно. В конце концов, она должна быть на радость людям, понимаешь, о чем я?

Арчи кивает. Он понимает Микки. (Многие – к примеру, Самад – не стали бы доверять тем, кто поминает фразу «в конце концов» всуе – футбольным менеджерам, агентам по недвижимости, продавцам всех мастей, однако Арчи считал иначе. Никогда экономное употребление разговорных фраз не казалось ему признаком глубины мысли собеседника, понимания сути вещей.)

– Не смеши меня, говоря, будто мое кафе хоть чем-то отличается от здешнего заведения, – продолжает Микки полнозвучным, но все-таки шепотом. – В итоге это одно и тоже. Все для посетителей. Exempli, мать твою, gratis: зачем совать в меню утку à l’orange, если ее не едят? Между нами, ни к чему выбрасывать уйму денег на то, от чего никому никакой радости. Подумай сам, – говорит Микки, постукивая пальцем по виску, и Арчи изо всех сил старается выполнить его завет.

– Это не значит, что новому нельзя давать шанс, – продолжает Микки, постепенно распаляясь. – Пусть попробует, проявит себя. Мы ж не филистеры какие, Арчи. В конце концов, ты же меня знаешь, я всегда был с причудами. Потому я и завел пару лет назад жаркое из капусты и картофеля.

Арчи с умным видом кивает. Жаркое из капусты и картофеля стало для них своего рода откровением.

– Тут та же петрушка. Нужно дать им шанс. Я говорил Абдул-Колину и своему Джимми: повремени хвататься за пушку, дай людям шанс. И вот они тоже здесь. – Абдул-Микки натянуто обменялся кивками со своими братом и сыном. – Скорее всего, услышанное им не понравится, но этого нельзя знать заранее, верно? По крайнем мере, они пришли сюда с открытым умом. Лично я пришел по рекомендации этого Маджида Ик-была, я доверяю ему и его суждениям. В общем, как говорится, поживем – увидим. Живем и, мать твою, учимся, Арчибальд, – говорит Микки, и это ни чуточки не обидно, потому что матерок у Микки словно междометия, сыплется, как горох или бобы, – живем и, мать твою, учимся. Вот что я тебе скажу: если сегодня меня сумеют убедить в том, что мой Джимми сможет родить детишек, у которых кожа не будет как, твою мать, поверхность Луны, я обращусь в их научную веру, Арчи. Заявляю прямо сейчас. Я ни хера не понимаю, какая связь между кожей старого Юсуфа и какой-то мышью, но, скажу прямо, я готов отдать себя в руки этого мальчишки, Ик-была. Хороший он, кажется, парень. Стоит десятка таких, как его брат, – лукаво добавляет Микки, понижая голос: позади сидит Самад. – Уж десятка – запросто. И о чем он, мать твою, думал? Уж я бы не сомневался, кого отправить подальше. Без колебаний.

Арчи пожимает плечами:

– Трудно было решить.

Скрестив руки, Микки насмешливо фыркает.

– Да ладно, приятель. Либо ты прав, либо нет. Стоит это осознать, Арч, как жизнь становится охерительно легка. Поверь моему слову.

Арчи с благодарностью кладет его слова в копилку, к другим мудрым высказываниям, которыми его одарил нынешний век: «Либо ты прав, либо нет», «Кончилось золотое время талонов на обед», «Честнее не скажешь», «Орел или решка?».

– Ой-ой, что такое? – расплывается в ухмылке Микки. – Мы идем. Усаживаемся. Микрофоны включены. Раз-раз, проверка. Смотрите-ка, мы изволим начинатушки.

* * *

– …эта новаторская работа заслуживает общественных денег и общественного внимания, а ее значение, с точки зрения любого здравомыслящего человека, перекрывает все предъявляемые ей возражения. Что нам необходимо…

Что нам необходимо, думает Джошуа, так это места поближе. Типичный «гениальный» план действий от Криспина. Тот попросил места в самой середине, чтобы члены ФАТУМА могли слиться с толпой и в последний момент натянуть вязаные шлемы, но идея явно провалилась: здесь попросту не было центрального прохода. Придется, словно террористам, отыскивающим места в кинозале, неуклюже пробираться к боковым проходам и терять драгоценные минуты, тогда как от скорости и напора зависит успех всей операции. Потеха. План вообще Джошу не нравился. Он, детально продуманный и абсурдный, служил исключительно к вящей славе Криспина. Криспин вскочит и что-то там прокричит, Криспин помашет оружием, Криспин сделает несколько телодвижений в псевдоджекниколсонском стиле – для полноты картины. ГРАНДИОЗНО. Джошу останется только сказать: «Папа, умоляю. Дай им все, что они хотят», – хотя он все же надеялся на возможность импровизации: «Папа, умоляю. Я так еще охренительно молод. Я хочу жить. Дай им все, что они хотят, Христом-богом прошу. Это всего-навсего мышь… Я же твой сын», а если отец будет раздумывать, придется хлопнуться в притворный обморок в ответ на притворный удар рукоятью пистолета. План настолько зависел от сыра, что требовал ни много ни мало стильтона. Но он сработает (уверял Криспин), такие вещи всегда срабатывают. Однако, проведя много времени в животном царстве, Криспин, как и Маугли, не слишком разбирался в причинах людских поступков. Он знал больше о психологии барсука, нежели о внутреннем устройстве Чалфенов. Так что, глядя снизу вверх, как Маркус рядом со своей великолепной мышью радуется величайшему достижению собственной жизни, а может, и целого поколения, Джошуа ломал свою ненормальную голову над вопросом: могли ли они с Криспином и ФАТумом в корне ошибиться. Неужели удастся перевернуть все вверх тормашками? Неужели они недооценили силу чалфенизма и его неодолимую преданность рационализму? Ибо вполне возможно, что его отец не просто легко и бездумно спасет то, что любит, подобно остальному плебсу. Вполне возможно, что любовь здесь вообще окажется ни при чем. А одна только эта мысль вызывала у Джоша улыбку.

* * *

– …и я хотел бы поблагодарить всех вас, особенно своих родных и друзей, за то, что вы пожертвовали новогодним вечером… спасибо, что вы пришли посмотреть начало этого, как мне кажется, необычайно интересного проекта, – и пришли не ради меня и остальных исследователей, а в силу гораздо более широких…

Едва Маркус начинает говорить, братья из КЕВИНа обмениваются взглядами. Выжидают десять минут. Или пятнадцать. Следуя инструкциям, ждут сигнала Абдул-Колина. А Миллату на инструкции плевать, по крайней мере, на те, что передаются из уст в уста или на клочках бумаги. Он подчинен внутреннему императиву, и холодная сталь в его внутреннем кармане – ответ на вызов, брошенный ему много лет назад. В нем живет Панде. В жилах бурлит мятежная кровь.

Раздобыл он его в два счета: пара звонков кое-каким ребятам из старой команды, безмолвный договор, деньги из кассы КЕВИНа, поездка в Брикстон – и гоп-ля! – он у него в руках, страшно тяжелый, но в остальном – самый обыкновенный, ничего особенного. Он как будто не в первый раз держал его в руках. Похожее чувство он испытал в девять лет, когда они с Самадом шли по улице в ирландском квартале Килбурна и увидели, как взрывалась машина. Самад был потрясен, потрясен до глубины души, а Миллат и бровью не повел. Ему это было знакомо. И нисколечко не пугало. Ибо на свете больше нет ни чужого, ни священного. Все хорошо знакомо. Холодный ствол в руке, первое прикосновение пальцев – какая ерунда. Но до чего же хочется помянуть словцо из трех букв, когда все вот так легко дается, без труда встает на свое место. Рок. Причем равносильное тому же телевизору: непрерывное повествование, придуманное, спродюсированное и поставленное кем-то другим.

Сейчас, разумеется, когда он обкурен и напуган, а свитер с правой стороны оттягивает словно бы игрушечная наковальня, то и дело норовя вмазать в пах, различие между телевидением и реальностью стало для Миллата несомненным. Но если все же задаться целью отыскать первоисточник (в отличие от Самада и Мангала Панде, Миллат не был на войне, не ходил на дело, так что сравнивать ему было не с чем), то следует вспомнить Пачино в первом «Крестном отце», затаившегося в туалете в ресторане (как некогда Панде – в казармах) и поджидавшего момент, чтобы выскочить оттуда и разнести к чертям собачьим двух парней за шашечным столом. И Миллату приходит на ум мысль. Мысль о том, что можно до бесконечности держать на паузе изображение Пачино, до одури прокручивать тот кадр, где на его лице написано сомнение, только это ничего не даст – он все равно пойдет и сделает задуманное.

* * *

– …и когда мы осознаем, что значение данной технологии для человечества… это, с моей точки зрения, ставит ее в ряд с такими открытиями ХХ века в области физики, как теория относительности, квантовая механика… когда мы поймем, какие она нам дает возможности выбора… вопрос стоит так: не голубые или карие будут глаза, а сможет человек видеть или нет…

Однако есть нечто, что человеческий глаз узреть не в силах, даже с помощью лупы, бинокля и микроскопа, Айри теперь прекрасно это знала. Нет, надо все-таки выяснить. Она сидела и переводила взгляд с одного на другого, в итоге черты стерлись, оставив голые коричневые холсты с непонятными неровностями – так теряет смысл многократное сказанное слово. Маджид – Миллат. Миллат – Маджид. Майлат. Милджид.

Хоть бы будущий малыш подсказал, подал знак. В голове вертится подхваченный у Гортензии стих – псалом 63: Тебя от ранней зари ищу я; Тебя жаждет душа моя, по тебе томится плоть моя… Как много нужно: вернуться назад, к самым корням, решающей встрече сперматозоида с яйцеклеткой, яйцеклетки со сперматозоидом, – в данном случае это самое начало. О ребенке, который у нее родится, она никогда не сможет с уверенностью сказать главное. Есть секреты, которые не раскрываются. В мечтах Айри уносится вперед, в то не столь отдаленное время, когда корни утратят малейшее значение – потому что так и должно быть, потому что они длины, и извилисты, и чертовски глубоки. Она отдается этим мечтам.

* * *

– Тот, кто храбр будет против всех напастей…

Уже несколько минут доклад Маркуса и щелканье фотокамер сопровождается новым звуком – слабым, еле слышным пением (раньше всех его различил Миллат). Маркус изо всех сил пытается его не замечать, но децибелы нарастают. Пытаясь понять, откуда звук, он замедляет речь и озирается, хотя поют явно снаружи.

– Позволь ему последовать за владыкой…

– Боже, – шепчет Клара на ухо мужу. – Да это Гортензия. Со своими. Арчи, пожалуйста, сходи утихомирь их. Прошу тебя. Тебе ближе к выходу.

Но Арчи не хочется лишаться удовольствия. В одном ухе выкладки Маркуса, в другом комментарии Микки – прямо как два сразу включенных телевизора. Уйма информации.

– Пусть Айри сходит.

– Не могу, она далеко сидит. Арчи, – Клара переходит на родной угрожающий говор, – надо положить этому пению конец!

– Сэм, – зовет друга Арчи. – Сэм, сходи ты. Ты вообще сюда не хотел идти. Так что давай. Гортензию знаешь. Просто скажи ей, пусть прикрутят звук. А я останусь, послушаю. Уйма информации, знаешь ли.

– С удовольствием, – шипит в ответ Самад и, резко вскочив, без зазрения совести прокладывает себе путь прямо по ногам Нины. – Место мне не держите, не надо.

Услышав шум в зале, Маркус отрывается от своих бумаг с подробным описанием семилетней мышиной жизни (позади только четверть жизнеописания) и провожает взглядом удаляющуюся фигуру.

– Наверное, этот человек решил, что наша мышь плохо кончит.

По залу прошелестел смешок, и вновь водворилась тишина. Микки ткнул Арчи локтем в бок.

– Гляди-ка ты, знает парень, что к чему. Чуток юмора делу не помеха. Я, конечно, дилетант, но кое в чем соображаю. Мы оксфордов не кончали. Зато мы прошли…

– Школу жизни, – поддакнул Арчи, потому что тоже ее прошел, пусть и немногим раньше. – Этого у нас не отнять.

* * *

Снаружи: Самад выходит на улицу, полный решимости, но она заметно ослабевает при виде внушительных свидетельниц Иеговы, немилосердно навьюченных париками, которые, числом десять, стоят на ступеньках у входа и так неистово колотят в свои инструменты, будто хотят извлечь из них не звуки, а нечто более значимое. Они поют во всю ширь легких. Пять охранников уже смирились с поражением, даже Райан Топс, похоже, слегка напуганный своим громогласным Франкенштейном, счел за лучшее встать в сторонке, на тротуаре по пути в Сохо, и раздавать прохожим «Сторожевую башню».

– А меня туда пустят? – интересуется пьяная девушка, рассматривая грубо намалеванное на обложке небо и зажимая журнал в кулаке вместе с новогодними флайерами клубов. – Там дресс-код есть?

С извинениями, осторожно, Самад похлопывает по квадратному плечу даму, играющую на треугольнике. Он использует весь словарный запас, доступный индусу при обращении к грозным пожилым ямаитянкам (немоглибывыпожалуйстапроститееслиможнопожалуйстаизвините – точь-в-точь, как на автобусных остановках), но барабаны все так же грохочут, казу жужжат, цимбалы бряцают. Дамы упорно топчут снег легкими туфельками. А Гортензия Боуден, которой маршировать не по возрасту, неколебимо восседает на складном стуле, сверля взглядом толпу танцующих на Трафальгарской площади. Между ее колен зажат плакат, на котором написано ни много ни мало:

ВРЕМЯ БЛИЗКО

(Откр., 1:3)

– Миссис Боуден? – обращается к ней Самад в паузе между выкриками. – Меня зовут Самад Игбал. Я друг Арчибальда Джонса.

Гортензия не смотрит на него, даже бровью не ведет, поэтому он решает еще немного распутать замысловатую паутину их взаимоотношений.

– Моя жена дружит с вашей дочерью, моя двоюродная племянница тоже. Мои сыновья дружат с вашей…

Гортензия поджимает губы.

– Я знаю, кто ты. Ты знаешь, кто я. Но все люди в мире делятся на две части.

– Единственное, чего мы хотим, – спешит вставить Самад (он узрел пробивающуюся проповедь и решил придушить ее в зародыше), – так это попросить вас вести себя немного тише… по возможности…

Но Гортензия уже не слушает; закрыв глаза, она простирает руку и по старой ямайской традиции выкладывает ему истину как она есть:

– Две части: одни воспевают Господа, другие отрекаются от Него и губят свою душу.

Отворачивается. Выпрямляется. Сердито машет плакатом на толпу нетрезвых людей, шатающихся вокруг трафальгарских фонтанов. И тут к ней подлетает циничный журналюга, которому до зарезу надо забить пустое место на шестой полосе.

– Милочка, баннер чуть повыше, – падая коленом в снег, нацеливает он фотоаппарат. – Больше эмоций, вот так, именно. Красавица!

Свидетельницы Иеговы с новым жаром возносят голоса к небесам.

– Тебя от ранней зари ищу я, – пела Гортензия, – Тебя жаждет душа моя, по тебе томится плоть моя в земле пустой, иссохшей и безводной…

Стоя и глядя на эту картину, Самад внезапно с удивлением понимает, что ему не хочется им мешать. Отчасти потому, что он устал. Отчасти потому, что состарился. Но главным образом по той причине, что внутри него живет то же самое, пусть и по-другому звучащее имя. Ему знакомо это стремление, эта жажда. Мучительная, постоянная жажда, которая настигает тебя на чужбине и преследует всю жизнь.

– Точнее не скажешь, – думает он, – точнее не скажешь.

* * *

Внутри:

– Все ж таки пусть он чуток расскажет про мою кожу. Арчи, ведь он еще ничего о ней не говорил?

– Нет. Не переживай, думаю, он надолго завелся. Революционное открытие как-никак.

– Да, конечно… Но кто платит деньги, тот заказывает музыку.

– Разве ты платил за билет?

– Нет, правда твоя. Но я шел сюда с большими надеждами. А это одно и то же. Постой-ка, кажется, он сказал что-то насчет кожи…

Действительно, сказал. О папилломах на коже. И говорит добрых пять минут. Арчи не понимает ни слова. Но Микки выглядит довольным, похоже, все, что хотел, он услышал.

– Н-да, так вот почему оно все так, Арч. Очень интересно. Огромный прорыв в медицине. Эти доктора – сущие волшебники.

– …и в этом, – говорил Маркус, – он является основоположником. Он не только явился нашим идейным вдохновителем, но и во многом заложил основы данной работы, особенно в своем начальном труде, о котором я впервые услышал в…

Очень мило. Отдает дань уважения старому учителю. Тот, похоже, тронут. Плачет, кажется. Как его зовут, не разобрал. Все равно, Маркус молодец, что делится лаврами. Но перегибать палку тоже не стоит. А то послушать его, так тот старик вообще все за него сделал.

– Слышь, – судя по всему, Микки думает о том же, – что-то он перебарщивает, да? Ты ж говорил, что главный перец тут этот Чалфен.

– Может, они подельники, – высказывает предположение Арчи.

– …в то время, когда работа в данной области была законсервирована, и казалось, что она навсегда отошла в вотчину научной фантастики, он был первой ласточкой. Вот почему я не боюсь назвать этого человека путеводной звездой всей нашей исследовательской группы и своим личным наставником на протяжении вот уже двадцати лет…

– Знаешь, кто мой наставник? – спрашивает Микки. – Мухаммед Али. Без вопросов. Воплощение чистоты ума, духа и тела. Клевый парень. Борец, каких мало. И когда он сказал о себе, что он самый великий, он сказал не просто «самый великий».

– Да? – удивляется Арчи.

– Да, приятель, – торжественно отвечает Микки. – Он говорил: я самый великий всех времен. Настоящего, прошлого и будущего. Хорош стервец этот Али. Вот он и есть мой наставник.

Наставник, думает Арчи. Для него в этой роли всегда выступал Самад. Разумеется, Микки об этом знать не обязательно. Глупо, конечно. И странно. Однако так оно и есть. Сэмми для него авторитет – и в малом, и в большом, хоть настань конец света. Вот уже сорок лет Арчи всегда с ним советуется. Старый добрый Сэм. Славный парень.

– …так что если кто и заслуживает львиную долю признания за то чудо, которое вы видите перед собой, то это доктор Марк-Пьер Перре. Выдающийся человек и величайший…

Все эпизоды совершаются дважды, изнутри и снаружи, – получаются две разные истории. Еще только смутно припоминая имя, Арчи начинает ерзать на стуле и оглядываться, не вернулся ли Самад. Самада не видно. Вместо него взгляд падает на Миллата – тот решительно забавно выглядит. Животики надорвешь. Арчи пытается заглянуть ему в глаза, спросить взглядом, что с ним такое, но Миллат покачивается на стуле и пристально куда-то смотрит. Арчи тоже поворачивает голову и видит другую забавную картину: плачущего от гордости старика. Он плачет красными слезами. Арчи узнает эти слезы.

Но еще раньше их узнает Самад, капитан Самад Миа, неслышно вошедший в бесшумные современные двери; капитан Самад Миа, на миг замерший на пороге, щурясь сквозь очки и внезапно осознавший, что единственный на свете друг лгал ему целых пятьдесят лет. Что краеугольный камень, на котором стояла их дружба, не тверже зефира и не прочнее мыльных пузырей. Что, получается, он совсем не знал Арчибальда Джонса. Такое чувство, будто он смотрит плохой индийский фильм с дурацкой кульминацией. И вдруг наступает жутковато-веселая развязка: до Самада доходит глубинный смысл открывшейся ему правды: Только из-за этого случая мы были вместе все сорок лет. Это история, которая стоит всех историй. Подарок, который одаряет тебя годами.

– Арчибальд! – Тот отводит взгляд от доктора и, повернувшись к своему лейтенанту, издает громкий нервный смешок; с теми же чувствами бывшая невеста, а теперь жена смотрит на своего суженого в миг, когда между ними все стало по-новому. – Двуличный бесстыжий ублюдок, обманщик, миса мата, бхайнчут, сьют-морани, харам джадда…

Самад перескакивает на родную бенгальскую речь, буйно населенную лжецами, любителями сестриных ласк, сыновьями и дочерьми свиней, охотниками до материнского оргазма.

Пока зал потрясенно слушает вопли пожилого коричневого человека, орущего на непонятном языке на своего пожилого белого товарища, Арчи вслушивается в аудиторию, ее едва уловимые движения (у стены индусские парни, рядом с Джошем ребятня, Айри поглядывает, как третейский судья, то на Миллата, то на Маджида) и видит: Миллат, как Панде, подается вперед, он будет там первым; Арчи, который много чего видел и в жизни, и по телевизору и понимает, что означает этот бросок, вскакивает с места. И бежит.

Не успевает Миллат выхватить пистолет, а Самад что-либо сообразить, как Арчи, без спасительной монеты, без алиби, уже там, посредине между головой и мишенью Миллата Игбал – словно миг между мыслью и словом, словно мимолетное вторжение памяти и сожаления.

* * *

Какое-то время они шли в темноте по равнине, потом остановились, и Арчи вытолкнул доктора вперед.

– Ну-ка постой, – прикрикнул он, когда доктор случайно вошел в полосу лунного света. – Стой, где стоишь.

Ему хотелось увидеть зло, зло в чистом виде; распознать его, вглядеться – иначе задуманного не осуществить. Но сутулая фигура доктора казалась жалкой. Лицо было залито розоватой кровью, словно худшее уже свершилось. Никогда еще Арчи не доводилось видеть такого сломленного, подавленного человека. Это зрелище охладило пыл Арчи. Его так и подмывало сказать: «Похоже, ты чувствуешь то же, что и я», – потому что лучшего воплощения пульсирующей боли и тошноты из-за плещущегося в животе алкоголя было не придумать. Но он молчал, молчал и доктор; они стояли и смотрели друг на друга поверх заряженного пистолета. Арчи пришла в голову забавная мысль: а что, если этого человека не убивать, а взять да и свернуть? Свернуть и сунуть в карман.

– Ты уж извини, – после тридцати секунд томительной тишины сказал с отчаяньем в голосе Арчи. – Война окончилась. Лично я против тебя ничего не имею… но мой друг Самад… в общем, так надо.

Доктор моргал и, казалось, с трудом переводил дыхание. Красными от крови губами он выговорил:

– Когда мы говорили… ты сказал, что я могу молить о пощаде.

Не отрывая рук от затылка, доктор попытался упасть на колени, но Арчи со стоном покачал головой.

– Сказал, да, но… лучше, если я… – грустно ответил Арчи, изображая, будто передергивает затвор. – Как думаешь? Просто-напросто кругом – и готово дело.

Доктор открыл рот, хотел что-то сказать, но Арчи снова замотал головой.

– Я еще ни разу этого не делал, и я, честно говоря, ссу немного. Я чуток пьяный, из твоих слов все равно ничего не разберу, так что…

Арчи поднял пистолет на уровне докторского лба и, закрыв глаза, положил палец на спусковой крючок.

Голос доктора взвился октавой выше:

– Можно сигарету?

С этого-то момента все и полетело в тартарары. Как у Панде. Прихлопнул бы парня – и делов-то. Вместо этого он открыл глаза и увидел, как его жертва никак не может вытащить из кармана помятую пачку сигарет и спички – ни дать ни взять живое существо.

– Можно мне, пожалуйста? Прежде чем…

Арчи выдохнул весь набранный для выстрела воздух.

– Последнее желание, отказать нельзя, – сказал Арчи, насмотревшийся фильмов. – Хочешь, могу дать прикурить.

Доктор кивнул и потянулся к зажженной спичке.

– Давай, не тяни резину, – помолчав, сказал Арчи; он никогда не умел противиться бессмысленным словоизлияниям, – если есть чего сказать, выкладывай. Не всю же ночь мне тут торчать.

– Мне позволено говорить? Мы будем разговаривать?

– Ничего мы не будем, – резко ответил Арчи. Не станет же он, в самом деле, лясы точить, как нацисты в кино (первые четыре года войны Арчи провел в брайтонском кинотеатре). – Ты сейчас выскажешься, а потом я тебя убью.

– О да, конечно.

Утеревшись рукавом, доктор с любопытством, недоверчиво посмотрел на паренька, не шутит ли он. Паренек был серьезен.

– Хорошо… Если мне позволено обратиться к… – Доктор тщетно ждал, что Арчи назовет свое имя. – Лейтенант… Если мне позволено обратиться к тебе, лейтенант, то замечу, что ты, судя на всему, стоишь на… э-э… у нравственного путевого камня.

Арчи не знал, что такое путевой камень. В уме возник Уэльс с его железнодорожными путями и каменоломнями. И, как всегда в затруднительной ситуации, он сказал:

– Вот те на!

– Да, да. – Доктор Болен приобретал уверенность: прошла целая минута, как его не расстреляли. – Мне кажется, ты стоишь перед дилеммой. С одной стороны… Я не верю, что ты хочешь меня убить…

Арчи выпрямился и расправил плечи.

– Слушай, солнце…

– А с другой, ты обещал своему ревностному другу это сделать. Более того…

Докторовы трясущиеся руки задели его собственную сигарету, и пепел серым снегом посыпался на сапоги.

– С одной стороны, у тебя есть долг перед своей родиной и убеждениями. С другой, я – человек. Я с тобой разговариваю. Так же, как ты, я дышу и истекаю кровью. И ты ничего наверняка обо мне не знаешь. Так, только слухи. В общем, я понимаю, что перед тобой стоит большая проблема.

– Вот еще. У кого из нас проблема, так это у тебя, солнце.

– И все-таки, пусть я тебе не друг, у тебя есть долг передо мной как перед человеком. Ты зажат обязательствами. Ситуация весьма интересная.

Арчи шагнул вперед, и пистолетное дуло замерло в пяти сантиметрах от докторова лба.

– Все сказал?

Тот хотел сказать «да», но у него никак не получалось.

– Хорошо.

– Подожди! Пожалуйста. Ты знаешь Сартра?

Арчи сердито фыркнул.

– Нет, у нас нет общих друзей, я это точно знаю, потому что друг у меня один, и его зовут Ик-был. Хватит, я тебя сейчас убью. Извини, но…

– Он не мой друг. Он философ. Сартр. Мсье Жан-Поль.

– Кто? – с подозрением спросил раздраженный Арчи. – Француз он, что ли?

– Да, он великий француз. Я встретил его в сорок первом, когда его посадили в тюрьму. И у него была, на мой взгляд, такая же проблема, как у тебя.

– Говори, – помолчав, произнес Арчи. Чужая помощь ему не помешает.

– Проблема следующая, – продолжал доктор Болен, с трудом переводя дух и обливаясь потом так, что в ложбинках у основания шеи собрались две лужицы, – что делать молодому французу: остаться в Париже и ухаживать за больной матерью или ехать в Англию сражаться против национал-социалистов в рядах «Свободной Франции». А теперь, памятуя о том, что существует много разновидностей долга – например, мы должны подавать милостыню, но не всегда это делаем, это желательно, но не обязательно, – помня об этом, скажи, как он должен поступить?

Арчи поднял его на смех.

– Ну и вопросик! О чем тут думать? – Он отвел дуло от лица доктора и покрутил им у своего виска. – Надо делать то, что для тебя в данный момент важнее. Пусть решит, кого он больше любит – страну или престарелую матушку.

– А что, если ему в равной степени важно и то и другое? И страна, и престарелая матушка? Что тогда ему делать?

Арчи стоял на своем.

– Что-нибудь одно – и довести дело до конца.

– Тот француз думает так же, – сказал доктор, пытаясь улыбнуться. – Если ни от чего отказаться не возможно, выбери что-нибудь одно и, как ты говоришь, доведи дело до конца. В конце концов, человек делает себя сам. А он ответственен за то, что он делает.

– Ну и ладно. Кончен разговор.

Арчи расставил ноги и распределил вес, приготовившись к отдаче, и снова положил палец на спусковой крючок.

– Но, но, пожалуйста, мой друг… попробуй подумать… – Доктор рухнул на колени, подняв столб пыли, которая медленно, со вздохом опустилась обратно.

– Вставай. – Арчи в ужасе задохнулся, увидев потоки крови из глаз, руку на своей штанине и губы, припавшие к сапогу. – Пожалуйста, не надо…

Но доктор крепко обхватил Арчи за колени.

– Подумай, пожалуйста, все ведь может случиться… Может, я сумею оправдать себя в твоих глазах… может, ты ошибаешься, и твое решение вернется к тебе, как к Эдипу, – страшное и роковое! Никогда нельзя знать заранее!

Рывком, за тощую руку, поставив доктора на ноги, Арчи прорычал:

– Послушай, приятель. Ты меня разозлил. Я тебе не гадалка, черт возьми. Все, что знаю, – что завтра может настать конец света. Но мне надоело. Сэм меня ждет. Прошу тебя, – добавил он, чувствуя, что руки трясутся и решимость тает, – прошу, замолчи. Я тебе не гадалка.

Но доктор снова сложился, как карточный домик.

– Нет-нет… гадание тут ни при чем. Никогда бы не подумал, что моя жизнь оборвется от руки ребенка… Первое послание к Коринфянам, глава 13, стихи 8–10: «И пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится. Ибо мы отчасти знаем и отчасти пророчествуем. Когда же настанет совершенное, тогда то, что отчасти, прекратится». Но когда это произойдет? Лично я устал ждать. Так ужасно обладать лишь частью знания. Человеческое несовершенство ужасно, а между тем оно так возможно. – Доктор встал и протянул руку к Арчи, тот попятился. – Если бы нам хватало храбрости принимать нужные решения… выбирать из толпы тех, кто достоин спастись… Разве преступление желать…

– Пожалуйста, прошу тебя. – Арчи со стыдом обнаружил, что плачет, – не кровавыми слезами, как доктор, прозрачными, но все же обильными и солеными. – Не двигайся. Прошу тебя, замолчи. Пожалуйста.

– И тут приходит на ум тот развращенный немец, Фридрих. Вообрази, что мир не имеет ни начала, ни конца, мальчик. – Последнее слово он словно бы выплюнул, и оно изменило расстановку сил, как тать, похитив силы у Арчи и пустив их по ветру. – Вообрази, если можешь, ход событий – повторяющийся, бесконечный, постоянный…

– Стой на месте, черт тебя дери!

– Представь, что эта война заканчивается снова и снова, миллион раз…

– Нет, спасибо, – глотая сопли, сказал Арчи. – Одного раза нам вполне.

– Не обязательно миллион. Это я к примеру. Только очень сильные и приспособленные к жизни – пусть и вечно идущей по кругу – способны переждать слепую черноту. Я вижу бесконечный ход повторяющихся событий. Я один из посвященных. Ты же к ним не принадле…

– Пожалуйста, умоляю тебя, замолчи, я не могу…

– Решение, которое ты примешь, Арчи, – сказал доктор Болен, выдавая, как козырь, имя своего собеседника, которое он, оказывается, знал с самого начала, – будет повторяться много-много раз, целую вечность. Представляешь, Арчи?

– Монетка! – вдруг вскрикнул Арчи, подскочив от радости. – У меня есть монетка!

Смешавшись, доктор Болен замер на месте.

– Ха! У меня есть монетка, паршивец ты эдакий! Накось выкуси!

Доктор сделал еще один неуверенный шаг. Доверчиво протянул руки ладонями вверх.

– Назад. Стой на месте. Так. Вот что мы с тобой сделаем. Хватит болтовни. Я положу автомат сюда… медленно… сюда.

Наклонившись, Арчи опустил пистолет на землю строго посредине между ними.

– Это чтобы ты мне доверял. Я даю тебе слово. Сейчас я подкину монету. Орел – я тебя убью.

– Но… – промямлил доктор Болен. В его глазах Арчи впервые увидел неподдельный страх – такой же, какой перехватывал горло ему самому.

– Решка – оставлю в живых. Все, без разговоров. Я не очень в них силен. Это лучшее, что я могу предложить. Итак, оп-ля!

Монета взлетела в воздух и завертелась, как взлетают и вертятся все монеты в идеальном мире, то поблескивая, то пропадая во тьме и гипнотизируя взгляд. Затем, на излете своего триумфального подъема, она накренилась и опрокинулась дугой – проследив ее траекторию, Арчи понял, что упадет она не ему в руки, а позади, на приличном расстоянии; он повернулся и увидел, как монета приземлилась в грязь. И только хотел ее поднять, как раздался выстрел, и он почувствовал обжигающую боль в правой ягодице. Глянул вниз. Кровь. Пуля прошла навылет, чудом не задев кость, но оставив глубоко в плоти засевший капсюль. Боль одновременно казалась и мучительной, и почему-то далекой. Обернувшись, Арчи увидел согнутого в три погибели доктора Болена, рука с автоматом висела, как плеть.

– Мать твою, зачем ты это сделал? – в сердцах воскликнул Арчи и с легкостью выдернул автомат у безвольного противника. – Выпала решка. Видишь? Решка. Смотри. Решка. Реш-ка.

* * *

И вот Арчи кинулся под пулю, чтобы сделать нечто, удивительное даже для телевидения: во второй раз спасти того же человека и во второй раз безо всяких на то причин. Ох и нечистое это дело, спасать людей. Весь зал с ужасом смотрел, как пуля попадает в ягодицу, проходит через бедро и, вращаясь, как в какой-нибудь мелодраме, прошивает стекло коробки, в которой сидит мышь. Осколки во все стороны. Вот это зрелище! В телевизоре бы тотчас зазвучал саксофон, грянули фанфары.

Но сначала досмотрим игру. Что бы вы о ней ни думали, ее нужно доиграть, даже если она, как обретение независимости Индией и Ямайкой, как подписание мирного договора и швартовка пассажирского судна, окажется лишь началом еще более длинной истории. Та самая группа лиц, что подбирала краску для стен этого зала, ковер, шрифт для афиш, массивный стол, разумеется, проверила и коробку, из-за которой разыгралась вся история, – и это прекрасный демографический сценарий для тех, кто жаждет увидеть, как свидетели безбожно путали Маджида с Миллатом, сбивая с толку стенографисток, как видеопленка запечатлела загадочную жертву Арчи и членов всех семейств, как судья сдался перед этим невероятным судебным случаем и близнецы отделались четырьмя сотнями часов общественных работ, которые они, естественно, отмотали под руководством Джойс, трудясь над ее новым проектом – устройством огромного парка на берегу Темзы, приуроченного к началу нового тысячелетия…

Быть может, работающим молодым женщинам в возрасте от восемнадцати до тридцати двух будет интересно спустя семь лет взглянуть на фотографию Айри, Джошуа и Гортензии на берегу Карибского моря (Айри и Джошуа в итоге стали жить вместе, нельзя же вечно противиться судьбе) и посмотреть, как Айрина малышка-безотцовщина, свободная, как Пиноккио, пляшущий на веревочках в руках своего отца, пишет ласковые письма «плохому дяде Миллату» и «хорошему дяде Маджиду». А представителям теневых структур и пенсионерам, вероятно, окажется любопытным взглянуть, кто – Алсана, Самад, Арчи или Клара – выиграет у О’Коннелла в рулетку 31 декабря 1999 года, в ту историческую ночь, когда Абдул-Микки все же распахнул для дам двери своего заведения.

Но, конечно, рассказывать эти и им подобные длинные истории – все равно что развивать миф, злую ложь о том, что прошлое всегда тягостно, а будущее прекрасно. Уж кто-кто, а Арчи знает, что это не так. И никогда так не было.

Наверное, было бы интересно провести исследование: разделить зрителей на две части – одни будут смотреть на истекающего кровью человека, осевшего на стол, другие станут наблюдать, как улепетывает со всех лап непокорная коричневая мышка. К примеру, Арчи следил за мышью. Он видел, как она на секунду замерла с самодовольным выражением на мордочке, будто и не ожидала ничего другого. Потом промчалась через его голову и припустила по столу, уворачиваясь от чьих-то цепких пальцев. Он успел заметить, как она соскочила со стола и исчезла в вентиляционном отверстии. «Беги, родимая!» – подумал Арчи.

Примечания

1

Перевод О. Сороки.

2

Перевод Н. Рахмановой.

3

Настоящее (лат.).

4

Моды (mods) – в Британии начала 60-х годов – приверженцы музыкального стиля, определенного образа жизни и манеры одеваться. Моды носили вызывающие мини-юбки, вельветовые пиджаки безумных расцветок, водолазки с узким высоким воротом, ботинки на очень толстой подошве, сложные архитектурные головные уборы.

5

Английские рок-группы 60-х годов, отличавшиеся экзотическими сценическими образами и поведением.

6

Свидетели Иеговы признают собственный перевод Библии – анонимный «Перевод Нового Мира».

7

Сент-Элизабет – один из 14 округов Ямайки с центром в городе Блэк-Ривер.

8

Залы Царств – места для совместных воскресных встреч и проповедей Свидетелей Иеговы (они не употребляют слова «церковь»).

9

Второй по величине город Ямайки, известный курорт.

10

Кингстон – столица Ямайки.

11

«Закат на мосту Ватерлоо» (Waterloo Sunset) – популярная песня группы The Kinks.

12

Один из участников американской семейной группы The Osmond Brothers.

13

Шотландская «мальчуковая» группа, популярная в Великобритании и США в конце 60–70-х годов.

14

Роджер Долтри (Roger Daltrey) – певец, актер и телеведущий, лидер английской рок-группы The Who.

15

Плоды африканского плодового дерева, завезенного на Ямайку в XVII веке.

16

«Овцами» свидетели Иеговы называют всех обращенных в их веру, «козлами» – всех людей, не пожелавших стать свидетелями Иеговы.

17

«Законы Мерфи» Артура Блоха (1977) – сборник грустных юмористических афоризмов, суть которых можно выразить фразой «Улыбайтесь… завтра будет хуже».

18

Командная игра, в которой детям задаются вопросы о привычках и пристрастиях их родителей и наоборот.

19

Первое послание к Коринфянам, глава 9, стих 9.

20

Театр «Ройял корт» – театр в Лондоне, где выступает «Английская театральная труппа» и ставит преимущественно пьесы современных английских и зарубежных авторов.

21

Роман Э.М. Форстера.

22

Танцевальный ямайский стиль.

23

Радость жизни (фр.).

24

Комический дуэт 1970-х годов.

25

Роман Симоны де Бовуар.

26

Принятые в радио условные обозначения букв при плохой слышимости.

27

Греческие партии в период 1944–1951 гг.: Национальный освободительный фронт (известен под своим греческим акронимом EAM) и Национальная народная освободительная армия (EΛAΣ).

28

Индийская обувь.

29

Сипаи (перс.) – наемные войска из местного населения в Индии с XVIII века до 1947 года, обученные по европейскому образцу и служившие в английской колониальной армии под начальством офицеров-англичан. Восстание сипаев (1857–1859) – крупнейшее восстание местного населения Индии против английских колонизаторов.

30

Лорд Маунтбэттен – британский адмирал, герой Второй мировой войны, дипломат, видный государственный деятель. По «плану Маунтбэттена» (1947) Британская Индия на почве религиозной розни была разделена на два независимых государства – Индийский Союз (индусы) и Пакистан (мусульмане). Погиб от рук боевиков ИРА в 1979 г.

31

Бинг Кросби (Bing Crosby,1901–1977) – американский джазовый певец и киноактер.

32

У. К. Филдс (W. C. Fields) – популярнейший американский комедийный актер 1930–40-х годов.

33

В английском языке обращение «Ms» («миз») ставится перед фамилией женщины независимо от ее семейного положения, в то время как обращение «Mrs» («миссис») относится только к замужним женщинам, а «miss» («мисс») – к незамужним девушкам.

34

Один из пяти главных индийских ведических празднеств.

35

Йом Киппур и Ханука – еврейские праздники.

36

Последний император Эфиопии (1930–1974). Сам Хайли Селассие был христианином, но растафарианцы считают его своим Богом – Богом черной расы. Растафарианцы верят, что Хайли Селассие, который умер в 1975 году, воскрес и в ожидании суда сидит на горе Сион.

37

Самад перечисляет мусульманские праздники.

38

«Ош Кош Би Гош» – известная фирма детской одежды. Рекламный лозунг фирмы: «Это носит наше будущее» (What the future wears).

39

То же самое, что патефон.

40

Один из ближайших учеников пророка Мухаммеда, отличавшийся строгой моралью.

41

Фраза «для чистых все чисто» – цитата из Библии (Послание к Титу, 1:15).

42

Интеллектуальная игра на канале Би-би-си.

43

Современная детская писательница.

44

Американский рок-певец и гитарист (род. в 1949).

45

Центральные улицы Лондона.

46

Английская марка спортивных автомобилей.

47

Бывший мэр Лондона (с 2000 по 2008 год), лейборист левого толка. В народе получил прозвища «красный Кен», «безумный Кен», «сумасбродный левак».

48

Город в Англии недалеко от Лондона.

49

Вив Ричардс (род. в 1952) – популярный игрок в крикет.

50

Микки перевирает название молодежной рэп-группы Beastie Boys, которое можно перевести как «Звери» или «Твари». В устах Микки они превращаются в Beetie Boys – «Свеклы».

51

В исламе место (поле), где будут собраны все люди в Судный день.

52

Блюдо из чечевицы.

53

Хэмфри Богарт (1899–1957) – американский киноактер, прославившийся ролями «крутых парней» – детективов, гангстеров и отщепенцев.

54

Разменная монета Бангладеш, Индии, Непала, Пакистана, 1/100 доля рупии.

55

Национальная мужская одежда в виде юбки.

56

Снафф-видео – короткометражные фильмы, в которых изображаются настоящие убийства, без использования спецэффектов, как правило, с предшествующим издевательством и унижением жертвы.

57

Известный английский комик.

58

Акбар Джелаль-ад-Дин (1542–1605), или Акбар Великий, – третий император из династии Великих Моголов.

59

Русский перевод М. Н. Османова.

60

Барри Манилоу (р. 1946) – певец, композитор, звезда поп-музыки 1970-х. Практически каждая его пластинка становилась платиновой.

61

Легендарный герой китайских сказок, владел секретами 72 превращений.

62

Роман этой английской писательницы «Колодец одиночества» (1928) долгое время был под запретом как «библия лесбиянок».

63

Британский научно-фантастический комикс (выпускается с 1977 г.).

64

Лидер американской рэп-группы Public Enemy.

65

Американский рэпер.

66

Фильм М. Скорсезе (1973).

67

Фильм Ф. Копполы (1983).

68

Фильм С. Люмета (1975).

69

Многосерийная лента 1970-х годов о приключениях чернокожего детектива Шафта.

70

Движение по борьбе за ядерное разоружение.

71

Эту игру придумал внук Фрейда Эрнст Хальберштадт. Пытаясь скрасить свое одиночество в отсутствие матери, полуторагодовалый малыш подолгу забавлялся с катушкой на ниточке: выбрасывал ее из кроватки с криком «Fort!» («Ушла!»), а потом, с криком «Da!» («Вот!»), затаскивал обратно.

72

Американский народный музыкальный инструмент, применяемый в музыке стиля скиффл (skiffle).

73

Пригород Калькутты.

74

Херси – английская фамилия, производная от слова hearsay («молва», «слухи»).

75

Почти 83 кг.

76

Сонет 127, пер. С. Я. Маршака.

77

Сонет 130, пер. С. Я. Маршака.

78

Сонет 132, пер. С. Я. Маршака.

79

Сонет 127, пер. С. Я. Маршака.

80

Сонет 131, пер. С. Я. Маршака.

81

Сонет 132, пер. О. Румера.

82

Будьте здоровы! (нем.)

83

Смысл жизни (фр.).

84

До отвращения (лат.).

85

ОКСФАМ – Оксфордский комитет помощи голодающим.

86

«Райбина» – черносмородиновый сок.

87

Имеются в виду Фред Астер и Джинджер Роджерс.

88

Иов 36:3, в русском синодальном переводе Библии: «Начну мои рассуждения издалека».

89

120 кг.

90

Песня Ла Тойи Джексон, американской поп-певицы.

91

Татуировки хной.

92

«Когда я был младенцем, то по-младенчески говорил, по-младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал; а как стал мужем, то оставил младенческое». («Первое послание к Коринфянам» 13:11)

93

«Знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о! если бы ты был холоден или горяч! Но как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих». («Откровение» 3: 15-16)

94

«Откровение» 3:19.

95

Гайзенберг, Вернер (1901–1976) – лауреат Нобелевской премии по физике (1932).

96

Дэвид Найвен (David Niven) – американский психолог, автор бестселлеров «100 простых секретов счастливых людей», «100 простых секретов достижения успеха», «100 простых секретов семейного счастья».

97

Стэн Лорел (Laurel, Stan) и Оливер Харди (Hardy, Oliver) – один из популярнейших голливудских кинодуэтов 1920–30-х годов, мастера фарсовой клоунады. Френсис Крик (Crick, Francis) и Джеймс Уотсон (Watson, James) – специалисты в области молекулярной биологии, лауреаты Нобелевской премии 1963 года по физиологии и медицине.

98

Самоназвание мормонов.

99

Отсылка к «О мышах и людях» (англ. Of Mice and Men) – повести Джона Стейнбека, опубликованной в 1937 году.

Content

Зэди Смит
Белые зубы

Арчи. 1974, 1945

Глава 1. Необычный второй брак Арчи Джонса

Глава 2. Зубки режутся

Глава 3. Две семьи

Глава 4. Будет трое

Глава 5. Корни Альфреда Арчибальда Джонса и Самада Миа Икбала

Самад. 1984, 1857

Глава 6. Искушение Самада Икбала

Глава 7. Коренные зубы

Глава 8. Митоз

Глава 9. Восстание!

Глава 10. Корни Мангала Панде

Айри. 1990, 1907

Глава 11. Недостатки образования Айри Джонс

Глава 12. Зубастые птицы

Глава 13. Корни Гортензии Боуден

Глава 14. Настоящие англичане

Глава 15. Чалфенизм против Боуденизма

Маджид, Миллати и Маркус. 1992, 1999

Глава 16. Возвращение Маджида Махфуза Муршеда Мабтасима Икбала

Глава 17. Важные разговоры и экстренные меры

Глава 18. Конец истории против Последнего человека

Глава 19. Последнее место действия

Глава 20. О мышах и о памяти

Примечания