Марина Серова

Медленное убийство

© Серова М.С., 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

Понедельник 26 февраля 2018 года

Просыпаться категорически не хотелось! То есть совсем! Нет, глаза-то я открыла и даже сладко потянулась, но вот вылезать из-под теплого одеяла? Нема дурных! А объяснялось все очень просто – в Тарасов пришла зима. Не ее жалкое подобие, к которому мы привыкли за последние годы, а настоящая, о которой некоторые люди (я к ним решительно не отношусь) вспоминали с грустью и ностальгией: «Эх, а вот помните, какие морозы были? А сугробы? А метели?» Довспоминались! Дотосковались! Дождались! Услышал Бог ваши молитвы!

Ну и началось! Припаркованные возле домов машины засыпало снегом так, что и крыши не видать. Сосульки своей длиной могли соперничать со сталактитами в Новоафонской пещере, но в отличие от последних заимели нехорошую привычку падать под собственной тяжестью по принципу: «Кто не спрятался, мы не виноваты». Человек двадцать пострадали, пока их принялись сбивать. После ледяного дождя началась такая гололедица, что журналисты в целях сохранения психического здоровья населения даже перестали сообщать в репортажах о новых травмах, полученных людьми на городских якобы дорогах, остановились где-то жертвах на шестидесяти, а потом – молчок. Городская администрация, поливаемая матом на всех языках нашего многонационального города, тужилась как-то исправить ситуацию, но получалось, по образному выражению Виктора Черномырдина, «как всегда», то есть через филейную часть человеческого организма, которая в первую очередь и страдает при падении на лед. И все это на фоне непрекращающихся морозов – ночью за минус двадцать, и гриппа, который вкупе с ОРВИ привел к закрытию школ на карантин. Правда, медики утверждали, что, хотя эпидпорог превышен более чем на двадцать процентов, эпидемии нет. Как они умудрились прийти к такому выводу, ни один вменяемый человек понять не в состоянии, видимо, это заявление предназначалось для невменяемых, которые еще и не в такое поверят. В общем, те, кто мог себе это позволить, выходили из дома только по жизненным показаниям. К счастью, я принадлежала к их числу, потому что работа частного детектива ни временных, ни географических привязок к какому-либо определенному месту не имеет. Кроме моей квартиры, конечно.

Как только начались морозы и все, им сопутствующее, я совершила несколько набегов на ближайший супермаркет и забила холодильник с морозильником так, что вполне могла продержаться в автономном режиме хоть до весны, благо клиентов не было. Видимо, злоумышленники залегли в зимнюю спячку и дожидались весны – ну, не сумасшедшие же они, чтобы в такую погоду кому-нибудь козни строить. Да и кому строить, если все, кому это по карману, разлетелись в теплые края, а именно они в последнее время и являются моими клиентами, потому что для обычных граждан мои услуги дороговаты. А что делать? Репутация! Не зря же я ее потом и кровью – было! И это тоже было! – столько лет зарабатывала!

Вообще-то отсутствие клиентов меня не волновало, потому что деньги пока были. Ключевое слово «пока». К несчастью, я не отношусь к числу людей, которые умеют копить деньги: как только они у меня появляются, им тут же находится применение, причем, как показывает дальнейшее, не самое разумное. Привычки бить себя кулаками по голове после драки у меня нет. Так, выскажу в свой адрес несколько малоприятных фраз, а потом начинаю зарабатывать снова. Вот такой круговорот денег в моей человеческой природе. Но в свете вновь открывшихся обстоятельств (понимай, суровой зимы) я решила с этим беспощадно бороться и пересмотреть свои жизненные ориентиры. Ну, какой смысл ехать летом на отдых куда-нибудь в Таиланд, например, если это время и в Тарасове можно чудно провести? Нет! Ехать отдыхать надо зимой, причем на максимально долгий срок и только в теплые края, то есть летом надо зарабатывать, а зимой тратить. Есть масса чудных стран, где для россиян безвизовый режим. Провести месяц в одном месте, потом переехать в другое, затем – в третье… Размечтавшись, я решила немедленно подсчитать, в какую сумму, пусть и очень приблизительно, мне обойдется такое удовольствие, и именно это заставило меня вылезти из постели.

Накинув халат, я отправилась в кухню, чтобы сварить себе самую первую за день и поэтому самую вкусную и желанную порцию кофе, и… И тут же вылетела обратно, окончательно и бесповоротно проснувшаяся – в кухне был мороз. Пощелкивая зубами, я набралась мужества и совершила рывок к кухонному окну, быстро закрыла его и бросилась обратно в постель отогреваться. Дело в том, что накануне я жарила котлеты, естественно полуфабрикаты, с названием «Домашние», в которых от домашних было только название. Ну, что делать, если не кулинарка я? Несколько попыток сварганить что-то самостоятельно успехом не увенчалось: это не смогла съесть не только я, но и бродячие дворовые кошки, резво сбежавшиеся на мое «кис-кис». Едва понюхав угощение, они разбежались еще резвее и больше на мои провокации не поддавались. С тех пор при виде меня они вообще мгновенно исчезают с искусством матерых ниндзя. Так вот, в процессе жарки котлет я начадила так, что приоткрыла окно для проветривания и переместилась в комнату к телевизору, а в кухню больше не заходила. И вот теперь я имела то, что имела: лирически-мечтательное настроение улетучилось не хуже кошек, а мне пришлось нарушить обычный утренний ритуал – сначала кофе, а потом душ и все остальное – и поступить наоборот.

Завершив процесс отогревания под душем, я оделась и только тогда рискнула снова сунуть нос в кухню. Нос доложил тому, что у нормальных людей называется мозгом, а у меня просто наполнителем черепной коробки – будь я умная, вспомнила бы, что окно надо закрыть, – что находиться в кухне уже можно без риска для жизни и я наконец-то приготовила себе кофе. Но пить его я пошла все-таки в комнату – там температура воздуха была как-то покомфортнее. Телевизор я даже включать не стала – все равно на всех каналах либо мордобои, либо сопли-слезы, либо клоуны с ряжеными очередное ток-шоу изображают, а я ни то, ни другое, ни третье терпеть не могу. Я устроилась возле компьютера с затаенной надеждой – вдруг прогноз погоды что-нибудь благоприятное выдаст? Верить синоптикам, конечно, нельзя, что проверено поколениями советских, а потом российских граждан, но исключительно для морального удовлетворения, почему бы и не посмотреть? Если прогноз сбудется, это не станет для меня неожиданностью, если не сбудется – можно будет помянуть всех метеорологов тихим, незлым словом, как будто им, бедолагам, и так круглосуточно не икается. Прогноз обещал некоторое кратковременное ослабление морозов вплоть до плюсовой температуры со всеми вытекающими последствиями (то есть падающими с нагревшихся крыш сосульками), обильные снегопады, даже дождь со снегом, с последующим возвратом к минусовым значениям. Если по-простому, то гололедица, вторая серия, травмпункты работают в аварийном режиме, а в больницах койки стоят уже даже не в коридорах, а и на лестничных площадках тоже. Грустно, конечно, но это еще не повод отчаиваться – а вдруг синоптики в очередной раз ошиблись?

Чтобы чем-то себя занять, я начала бродить по Интернету в поисках интересных предложений отдыха за границей. Денег на поездку у меня все равно не было, но помечтать-то можно? Я уже представляла себя на месте роскошной красотки в шезлонге на белом песчаном пляже на Мальдивах, когда зазвонил мой стационарный телефон и вернул к реальной жизни. Вздохнув, я ответила. Голос звонившего был мне точно незнаком:

– Здравствуйте, Татьяна Александровна.

– Добрый день, – строгим, деловым тоном отозвалась я.

– Некоторое время назад ваш номер телефона дал мне ваш знакомый, Николай Николаевич Журавлев, – продолжал мужчина. – Мне нужна ваша помощь. У вас сейчас есть время, чтобы мы могли встретиться и поговорить?

О господи! Как же мне не хотелось работать в такую погоду. Ведь выходить же придется, а там, на улице, – сплошное брр! Но, с другой стороны, сидя дома, на Сейшелы или Мальдивы не заработаешь.

– Да, я сейчас могу с вами встретиться, но должна сразу предупредить о моем тарифе, – начала я, но он перебил меня:

– Каким бы он у вас ни был, я заплачу двойной. Но я тоже должен вас предупредить, что непременным условием является строжайшая конфиденциальность. Нас ни в коем случае никто не должен увидеть вместе. Даже о нашем знакомстве никто не должен догадываться. Вот с учетом всего этого и скажите мне, где и когда мы можем встретиться?

Голос звонившего был властный, привыкший командовать, а его обладатель, судя по тону, привык, что эти команды немедленно и в точности исполняются. Простому смертному Журавлев мой номер, естественно, не дал бы, да и обещание двойного тарифа несколько примирило меня с необходимостью работать, поэтому я спросила:

– Откуда вы звоните и где находитесь?

– Из телефона-автомата в центре.

– Хорошо. Запоминайте адрес, – я назвала ему адрес бабушкиной квартиры, которую обычно использую как конспиративную. – Там домофон. Сможете прийти туда через час?

– Да, но это сократит время нашей встречи, а она у нас пока может быть только первой и единственной. Нельзя ли побыстрее?

– Тогда единственный вариант – встреча у меня.

– Я знаю ваш адрес, представлюсь слесарем. И очень прошу: не удивляйтесь моему виду. Я буду у вас через десять минут.

Он повесил трубку, а я призадумалась – да уж! Странного клиента послала мне судьба в лице Журавлева, который был не только генеральным директором холдинга «Тарасовстрой», но и самым крупным его акционером, так что простому смертному мой телефон не дал бы – он с ними просто не общался. Но что же такого страшного могло случиться у этого человека? А, судя по его напряженному тону, случилось действительно нечто из ряда вон. Но гадать было некогда, я кое-как, быстренько навела в комнате порядок и по-шла в кухню. Там было уже тепло, я включила электрочайник – с мороза чай или кофе будут клиенту очень кстати, поставила на стол чашки с блюдцами, блюдо с печеньем и пепельницу на всякий случай. Не успела я закончить, как зазвонил домофон и все тот же мужской голос сообщил мне, что пришел слесарь.

Я заранее открыла дверь на лестничную площадку, чтобы не терять время, остановился лифт и из кабины вышел классический слесарь отечественного розлива. На нем были неновые утепленные куртка с поднятым воротником и штаны, заправленные в валенки с обливными галошами, какие когда-то носили заключенные колоний на Севере. На голову была надета старая шапка из овчины, «уши» которой были опущены и даже завязаны под подбородком, что было совершенно естественно при таком-то морозе. Только вот не ароматизируют как-то российские слесари «Армани», от них по большей части совсем другой запашок идет.

Я молча посторонилась, пропуская этого странного визитера в квартиру, он прошел и, не сказав ни слова, начал разоблачаться: под курткой оказался пиджак, по самым скромным прикидкам, от Кардена, да и рубашка с галстуком были не производства фабрики «Красная швея», что говорило о высокой степени платежеспособности клиента. Но вот, когда он снял шапку и повернулся ко мне, я впала в ступор, и он, все правильно поняв, заметил:

– Вижу, что представляться не надо. Куда пройти?

– В кухню, – пролепетала я. – Чай с мороза будет вам нелишним.

– Пожалуй, – согласился он и пошел за мной.

В кухне он сел так, чтобы видеть часы на стене, а я, пока занималась разливанием чая, чуть ли не в панике думала, что такого клиента у меня еще не было – все предыдущие, включая чиновников областного правительства самого высокого ранга и крупных бизнесменов, на его фоне уже всерьез как-то не котировались. Это был Алексей Ильич Шестопалов, бессменный депутат областной думы и генеральный директор тарасовского химкомбината, настоящего государства в государстве – на уровне нашей области, конечно. И если он не открывал ногой дверь в кабинет губернатора, то только от хорошего воспитания. Но вот я закончила возиться и села напротив него, но не успела и слова произнести, потому что он начал сам:

– У нас с вами чуть меньше двух часов. Времени на лирику нет, поэтому перейдем сразу к делу.

Он достал из кармана смартфон, нашел в нем что-то и протянул мне. Я посмотрела, и мое уважение к нему как-то поутихло – на снимке на диване лежал на спине, заложив руки под голову, совершенно голый, но почему-то в носках мужчина, а рядом с ним по-турецки сидела длинноволосая блондинка, чье эротическое белье красного цвета не оставляло сомнений в ее профессиональной принадлежности. Лица обоих были хорошо видны, и никаких сомнений в том, что это Шестопалов лично у меня не возникло. Причем его внешность носила явственные следы длительного злоупотребления тем, чем не надо.

– Ясно – шантаж, – сказала я. – И что от вас хотят?

– Ничего, – неожиданно ответил он. – Эти снимки приходят уже почти месяц, но никаких требований не выдвигают. Просто присылают эти снимки и все. А я никогда в жизни не видел эту женщину. Я никогда в жизни не бывал в этой комнате. А самое главное, что на снимках не я, – твердо за-явил он и, встретив мой недоверчивый взгляд, покивал головой: – Да-да! Это не я, что очень легко доказать. Но вы же знаете, как говорят: «Бросай грязь, что-нибудь да прилипнет». Если эти снимки выложат, например, в Интернет, я легко докажу, что они не имеют ко мне никакого отношения, но дурная слава-то уже пойдет! Мы с женой это переживем, но вот дети?.. Представляете, каково будет им?

– Вы точно сможете это доказать? – спросила я.

– А вы посмотрите внимательно на фотографию, а потом на меня, – предложил он.

– Вообще-то я уже все хорошо разглядела и смущает меня только то, что человек на снимке голый, но почему-то в носках. Странно и неожиданно это выглядит. Вряд ли в таком виде занимаются сексом с женщиной. Хотя с проституткой? Может, и занимаются.

– Правильно поняли, а теперь посмотрите на мои ноги, – попросил он и вытянул их из-под стола – валенки-то он оставил в прихожей.

Мне и вглядываться не пришлось: то, что правая ступня в районе пальцев была заметно шире левой, просто бросалось в глаза.

– У вас полидактилия? На правой ноге шесть пальцев? – спросила я, и он кивнул. – Значит, не на пустом месте ваша фамилия возникла.

– Да! И у отца это было, и у деда. Дальше не заглядывал. Мы жили в деревне, ветеринар предлагал отцу отрезать мне лишний палец, да мама воспротивилась: коновал – он и есть коновал, а ехать в город к врачу ни у отца, ни у мамы времени не нашлось.

– Ваши дети тоже унаследовали?

– Старшие – да, но им еще в раннем детстве лишние пальцы удалили, потому что мы с первой женой в Тарасове жили, а вот младшие, слава богу – нет.

Я внимательно посмотрела на него, и он, правильно поняв значение моего взгляда, спросил:

– Вы думаете, что младшие не мои родные дети? – В ответ я неопределенно пожала плечами. – Напрасно. Во-первых, у Насти до меня мужчины никогда не было, а во-вторых…

Шестопалов достал из кармана бумажник и, открыв его, повернул ко мне. На вложенной под пластик фотографии была молодая, сероглазая блондинка, прижимавшая к себе двоих детей: мальчика и девочку, и оба были копией Алексея Ильича, такие же смуглые, черноглазые и черноволосые. Только у Шестопалова волосы теперь были не черные, а, как говорят англичане, «соль с перцем», причем «перца» было совсем чуть-чуть, в основном – «соль».

– Кстати, я специально поинтересовался и точно выяснил, что подобное отклонение наследуется детьми только в пятидесяти процентах случаев. Но это не значит, что оно не может проявиться у моих внуков.

– Вообще-то, Алексей Ильич, я ни слова не сказала, – напомнила я. – Дети в вас пошли – сплошные же доминанты. А вот вы на кого похожи?

– В мамину родню, там все такие. Мама говорила, что когда-то давно у нас в роду был то ли татарин, то ли кавказец, то ли азиат, то ли цыган, вот от него все и пошло.

– Итак, на снимке у мужчины обе ступни одинаковые, – продолжила я с того места, на котором остановилась, – потому-то на нем и носки, чтобы нельзя было увидеть, сколько пальцев у него на ноге. А еще какие-нибудь различия между вами и им есть?

– Есть! На одной из фотографий у него открыт рот и видно, что какого-то зуба нет, дыра на этом месте, а у меня все зубы целы, причем свои, родные, а не мосты или импланты. Кроме того, посмотрите, какое у него дряблое тело, а я очень слежу за собой. К тому же внешность у него потасканная, а я давно уже даже по праздникам не выпиваю спиртное. Ну и еще кое-какие мелочи.

– Вы все время говорите «снимки», то есть они были разные? – уточнила я, и он кивнул. – Они целы?

Вместо ответа он, достав из кармана, протянул мне флешку и сказал:

– Вы понимаете, что я сейчас отдаю в ваши руки не только свою жизнь, но и будущее своих детей? У меня было два инфаркта, и врач предупредил, что третий я не переживу, а мне еще детей поднимать. Жена у меня – сильная женщина, но она одна со всем не справится.

– Алексей Ильич! Прежде чем обратиться ко мне, вы наверняка навели справки, и, думаю, не только у Журавлева, поскольку знаете мой адрес, которого я ему не давала. И вам не могли не сказать, что с моей стороны ни разу не было утечки информации. Уверяю вас, что ваш случай первым не станет. Данные с флешки я не буду никуда переносить, а только посмотрю – как знать, вдруг увижу что-то полезное. А кто еще, кроме вас, знает об этих снимках?

– Моя жена, – ответил он, и я удивилась:

– Странно. Обычно мужчины предпочитают скрывать подобные вещи.

– Может быть, и я совершил бы эту глупость, но дело в том, что первый снимок пришел, когда мы сидели за ужином. Мне стало плохо с сердцем, Настя дала мне лекарство, уложила, а потом взяла смартфон, чтобы посмотреть, что меня так расстроило. Мне было настолько плохо, что я даже был не в силах объяснить ей, что эта мерзость не имеет ко мне никакого отношения, но она, к счастью, сама это поняла. Помню, она бросилась ко мне, обняла и стала убеждать: «Лешенька! Успокойся, родной! Я знаю, что это не ты! И лицо это не твое, и тело! Уж я-то на нем каждую родинку знаю! Это чья-то подлая шутка!»

Когда Шестопалов говорил о своей жене, его голос был полон такой нежности и любви, какие трудно предположить в этом сильном и властном человеке, а выражение лица смягчилось и стало «домашним».

– Вам очень повезло с женой – она мудрая женщина. Как я понимаю, это ваш второй брак?

– Да! И двое детей: Илюшке десять лет, а Аленке – девять. Мне бы только успеть Илюшку крепко на ноги поставить, чтобы он потом Насте и сестре опорой мог стать, – с затаенной надеждой произнес Алексей Ильич.

– Бог даст, успеете, – успокоила его я. – И давайте к делу, потому что вопросов у меня к вам очень много, а время идет. Приступим, благословясь! Этот смартфон у вас на все случаи жизни или?

– Или! Он только для самых близких людей, его номера нет на моей визитке, да и симка в нем неавторизированная.

– Мне бы их список, – попросила я.

– Я к встрече подготовился, кое-что написал, может, это вам пригодится, – сказал Шестопалов и достал из кармана несколько сложенных листков. – Вот это те, кому я лично давал этот номер телефона, – он протянул мне первый листок.

Я пробежала его глазами – всего четыре человека: Настя, Илья, Елена – это понятно, но вот увидев «Котяра», я очень удивилась и поинтересовалась, кто это.

– Олег Анатольевич Кошкин, мой друг с тех времен, когда я еще только на комбинат пришел, – объяснил Алексей Ильич.

– А почему он «Котяра», а не просто «Кот»? Ходок, наверное?

– Еще какой! – выразительно произнес Шестопалов.

– А он точно не в курсе этих снимков?

– Конечно нет. Дело в том, что во время моего первого брака мы дружили семьями. А теперь представьте себе, что Олег чисто случайно встретится с Ольгой или Николаем с Натальей? Они его спросят, как там Шестопалов? А он ведь и проболтаться может.

– Понятно, то есть на язык он невоздержан, – покивала я. – Ну, достать номер этого вашего телефона не так уж и трудно – кто-то мог под самым благовидным предлогом взять телефон у одного из ваших детей, найти ваш номер и так далее. Так что это нас никуда не приведет. Сколько людей знает о том, что у вас с ногой?

– Вот это точно никуда не приведет, – уверенно заявил он и начал перечислять: – Все в деревне, армейские сослуживцы…

– Вас призвали в армию? – удивилась я.

– В наши времена от армии никто не косил, наоборот, не служивший парень считался ущербным. Вот отец военкома и уговорил. Первая семья, Кошкины, хорошие знакомые, с которыми я и в баню, и на рыбалку ездил. Это, женившись на Насте, я домоседом стал, а до нее я довольно весело жил. Да, и еще несколько женщин, которые у меня после развода с первой женой были.

– Вы правы, это нам не поможет, – вынуждена была согласиться я. – Тогда перейдем к мотиву. Скажите, кто может вас так ненавидеть? Может быть, кто-то именно из этих женщин? Вы мне можете назвать их имена?

– Я вам даже их список приготовил на всякий случай, – Шестопалов протянул мне еще один листок. – А по поводу остальных людей не знаю. Может быть, мне просто действуют на нервы, ждут, когда я дозрею, а потом выставят какие-то требования? Честно говоря, я бы пошел почти на любые, потому что держусь из последних сил на лекарствах. Но я представления не имею, чего от меня хотят, и эта неизвестность убивает меня, – явно через силу признался он: даже сейчас, загнанный в угол, он не хотел показать свою слабость. – Я все ждал, что ситуация разрешится хоть в какую-то сторону, но ничего не происходило. Обращаться в полицию мне и в голову не пришло – я слишком хорошо знаю, как оттуда информация во все стороны расходится. И как ни стыдно мне это говорить, но вы моя единственная надежда.

– Не сомневайтесь, я ее оправдаю, – заверила его я. – Но давайте предположим, что вы ко мне не обратились. Что вы собирались делать?

– Была мысль ликвидировать здесь все и уехать с семьей отсюда.

– Это ваша мысль или вашей жены? – уточнила я.

– Моя. Настя, конечно, согласится с любым моим решением, но она-то знает, что я без любимого дела зачахну. Это именно она осторожно справки о вас навела и уговорила меня обратиться к вам. И мы решили, что если вам не удастся выяснить, кто и зачем этой мерзостью занимается, то мы уедем.

– Ясно. Ну, со сложением полномочий депутата облдумы проблем у вас не возникнет, а вот комбинат? – продолжала выяснять я.

– История долгая, но я постараюсь быть кратким. В 90-е, когда началась приватизация, на наш комбинат одна московская компания рот раззявила, причем с полнейшего одобрения областных властей. Ну, от них мы отбились, и сами создали ОАО. Все честь по чести, в зависимости от отработанного на комбинате стажа акции получили все, вплоть до уборщиц. Но время-то было лихое. Крутились мы как белка в колесе, а с деньгами все равно беда. Платить-то зарплату мы платили, но это ведь слезы были. Старики наши, я имею в виду директора и его заместителей, растерялись, что делать – не знают, вот здоровье и подвело: у кого инфаркт, у кого инсульт. А я самый молодой, главным инженером тогда был – это официально, а по сути – един во всех лицах. И тут мне из отдела ценных бумаг сообщают, что рабочие свои акции на сторону продают. У меня в кабинете на весь комбинат громкая связь была, вот я и обратился к людям, попросил, чтобы они на сторону не продавали, а, если уж у них с деньгами совсем худо, мы сами будем их акции выкупать. Объяснил, что иначе какие-нибудь варяги, набрав большой пакет акций, попытаются наш комбинат захватить. Поняли люди, понесли акции нам, а денег-то у комбината нет! – Шестопалов развел руками. – На что акции выкупать? Я и еще несколько человек стали свои личные деньги вкладывать. Я дачу продал, машину, гараж. Из жены все ее золотые украшения, вплоть до обручального кольца, вытряс. И ведь объяснял я ей, что, если комбинат накроется, я окажусь на улице и ее с детьми сладкая жизнь мигом закончится. Ничего не хотела понимать! Такие бои дома были, что я тогда свой первый инфаркт и получил, но своего добился. Почти все акции мы тогда перехватить успели и перерегистрировались в ЗАО, чтобы больше такой головной боли у нас не было. И было нас одиннадцать человек, все руководство комбината.

– Мне бы реестр акционеров с указанием, сколько у кого акций. И еще хотелось бы знать, кто самый крупный держатель, – попросила я.

– И это приготовил, – он протянул мне листок.

Я посмотрела и удивилась:

– Но тут тридцать шесть человек.

– Понимаете, некоторые старики уже умерли. В соответствии с завещаниями пакет их акций перешел или к жене, тогда он остался каким был, или к детям, тут он раздробился. Когда мы преобразовывались в ЗАО, Ольга, это моя первая жена, потребовала, чтобы я часть акций записал на нее и детей, причем на каждого по отдельности. Требование, в общем-то, законное – я же акции выкупал на деньги, нажитые в браке, а то, что она проработала на комбинате учетчицей только год до рождения сына и получала соответственно, для нее ничего не значило. Да и женаты мы тогда еще были. И тогда самый крупный пакет акций был у нашей семьи. Потом я ушел от Ольги. Лично мой пакет акций остался при мне, и я стал всего лишь четвертым. Ну и у Насти одна акция есть.

– Четвертый из тридцати шести – это все равно солидно, – заметила я. – Если бы вы уехали из Тарасова, вы стали бы продавать акции?

– Нет, конечно – ведь дивиденды можно где угодно получать.

– Скажите, насколько состоятельный вы человек?

– Скажем так – весьма, – уклончиво ответил он.

– Кто вам наследует?

– Настя и Илюша с Аленкой в равных долях. Все!

– А дети от первого брака? Они по закону имеют право на свои доли, – напомнила я.

– Татьяна Александровна, я ушел от Ольги с одним чемоданом, оставив ей с детьми не только четырехкомнатную квартиру, но и все, что было нажито, да еще и алименты на двух детей платил. Ушел в никуда, спасая свою жизнь, потому что второй инфаркт не то что стучал мне в дверь, а уже на пороге стоял. Я первое время у себя на комбинате в комнате отдыха жил, уже потом квартиру получил. Кстати, квартиры для детей она из меня тоже выдавила, хотя могла бы продать четырехкомнатную и купить всем по однушке. Так ведь нет! Она, видите ли, привыкла жить в большой квартире! А сопляки тогда еще студентами были, но оказались уже со своим жильем. Так вот, когда Николай с Натальей решили начать свой бизнес и пришли ко мне за помощью, я дал им деньги, предупредив, что акция разовая, первая и последняя. Взамен я потребовал отказа от всех претензий на наследство, что мы нотариально и оформили, причем так, что изменить уже ничего нельзя. Заметим, что я тогда еще на Насте женат не был, я просто свободой и покоем наслаждался. Но я очень хорошо знаю подлую Ольгину натуру, вот и подстраховался. Если бы Коле с Наташкой не потребовались деньги, черта лысого они бы от наследства отказались.

– Вы не очень-то жалуете своих старших детей.

– Ольга воспитала их по своему образу и подобию, у них с самого раннего детства были два любимых слова: «дай» и «купи». Я вкалывал как проклятый, а она числилась на комбинате и занималась детьми: музыка, языки, танцы… Элиту, блин, воспитывала! Меня, лапотного, к ним и близко не подпускала! Вот и выросли законченные эгоисты, которые считают, что весь мир вокруг них вертеться должен.

– Как сейчас дела у ваших детей? – поинтересовалась я.

– Думаю, что еще хуже, чем было раньше. Иначе они после очень долгого перерыва не позвонили бы мне прошлой осенью и не попросили в долг. Причем много. И, естественно, отдачи я бы от них не дождался – уж я-то их знаю. Получили в ответ категорический отказ и требование больше меня не беспокоить. Им и Ольге сообщают о дате проведения ежегодного собрания акционеров, они предоставляют три доверенности на мое имя для голосования, потом им сообщают о результатах. И это все! Ни их, ни Ольгу я уже очень давно не видел. И слава богу!

– А выкупить у них акции не пробовали?

– Ольгу вы не знаете! Уж, если ей что в руки попадет, она это не выпустит, – усмехнулся Шестопалов. – А дети ее никогда ослушаться не смели, поэтому что с воза упало, то пропало. А продать акции они могут только кому-то из других акционеров, так что я знал бы.

– В этом году собрание акционеров по итогам прошлого года уже было?

– Нет, 15 марта проведем. Очень удачно мы сработали в прошлом году, так что и дивиденды все получат весьма приличные.

– Так, с этим более-менее ясно. Скажите мне, какой у них бизнес, – попросила я.

– Я тут вам все о первой семье написал, – Алексей Ильич протянул еще один листок. – Там адреса и все остальное на тот момент, когда я с ними окончательно разошелся. Что-то могло измениться, но я этого просто не знаю.

– Спасибо, потом ознакомлюсь, чтобы сейчас время на это не терять. А еще какие-нибудь родственники у вас есть?

– Я в семье один ребенок был.

– А двоюродные и так далее?

– У отца сестра была, но она бездетной умерла, так что со стороны Шестопаловых никого не осталось. А со стороны матери даже и не знаю. Отец был из села Подлесное, что в Петровском районе. Он по направлению учился в Тарасовском сельскохозяйственном институте, а мама у меня была из Пензенской области, она в педагогическом училась. Они здесь познакомились, поженились и потом вернулись в Подлесное. У нее старший брат был – Федор, но она с семьей отношения порвала, когда мне лет одиннадцать было. А получилось так: ее мать сильно заболела и, когда поняла, что уже не выздоровеет, все просила дочку вызвать, чтобы проститься с ней. А Федор с женой ей сказали, что, мол, сообщили ей, а она отказалась приехать.

– Дело, видимо, в наследстве? – догадалась я.

– Да! Бабушка сильно на маму обиделась и все сыну отписала. А мама ничего и не знала ни о болезни матери, ни о ее смерти. Случайно выяснила. Бабушка на ее письма долго не отвечала, вот она и написала соседке. А та ей все и вылепила, да еще и обругала за то, что она к матери даже на похороны не приехала. Вот тогда мама Федору и написала, что брата у нее больше нет.

– А дети у Федора были?

– Были. Мы туда с мамой последний раз ездили, когда мне лет девять было. Девчонку, она немного старше меня, Машей звали, а сына Иваном. Он меня года на два или три моложе был. Постоянно болел, а его мать, тетя Анфиса, с ним как с писаной торбой носилась. Так что я с ним и не общался совсем, больше с соседскими мальчишками – мы на речке от света до света пропадали. Да мы и были-то там всего неделю или чуть больше.

– А как это место называлось?

– Село Денисовка Лопатинского района, почти на границе с нашей областью.

– Как фамилия этой семьи?

– Кузьмины, – ответил он. – Дядьку звали Федор Павлович. Но почему это вас интересует?

– Я пытаюсь понять, кому выгодна ваша смерть, – объяснила я.

– Смерть? – невольно воскликнул он.

– А вы что думали? Что это чьи-то глупые шуточки? – удивилась я. – То, что с вами делают, квалифицируется как умышленное причинение тяжкого вреда здоровью, статья 111 УК РФ. В случае смерти потерпевшего там до пятнадцати лет, но и в прочих случаях от восьми до двенадцати.

– Смерть! – никак не мог поверить в происходящее Шестопалов.

– Судите сами, – предложила я. – Тот, кто это задумал, очень близкий вам человек. Он знает о вас абсолютно все: и о полидактилии, и о том, что третий инфаркт вы не переживете.

– Это ни для кого на комбинате не секрет, – возразил несколько пришедший в себя Шестопалов.

– Он нашел похожего на вас человека, – продолжила я.

– Мог артиста какого-нибудь нанять, – предположил он.

– Нет. Эта профессия требует от человека, чтобы он следил за собой, а мужчина на снимке этим себя явно не утруждал. Далее. Ваш враг нанял проститутку, которая под видеозапись обслужила клиента. Потом он сделал раскадровку записи и начал отсылать вам каждый день по кадру. И счастье великое, что ваша жена чисто случайно увидела первый же снимок и, что самое главное, все совершенно правильно поняла. Будь иначе, вы все это время жили бы в состоянии постоянного стресса. Вы каждую секунду боялись бы, что она обо всем узнает и может вам не поверить. Ну и долго бы вы протянули? Да вас уже давно похоронили бы! Ваш враг пытался совершить хоть и медленное, но идеальное убийство, не оставляющее следов. Никаких звонков, никаких угроз, никаких требований. Отправляет он снимки наверняка все время из разных мест, где есть бесплатный Wi-Fi. Из всех улик – только снимки, которые, как он предполагал, вы будете тут же удалять. И вы, вероятно, так и поступали бы, если бы не ваша жена. Алексей Ильич, думайте! Думайте, кому нужна ваша смерть! – потребовала я.

Шестопалов подавленно молчал и ничего мне не ответил. Я прекрасно понимала его состояние, но время нашей встречи неуклонно приближалось к концу, а вопросы мои еще не кончились, да и план совместных действий надо было выработать.

– Это не Настя! Даже в мыслях этого держать не смейте! – жестко сказал он наконец. – А чтобы вы в это поверили, я вам один случай расскажу. Несколько лет назад некие люди пытались осуществить рейдерский захват комбината. Это противостояние стоило мне много сил и нервов, сердце болело практически постоянно, но расслабляться было нельзя. Как всегда в таких случаях, я жил в своей комнате отдыха за кабинетом, а Настя с Илюшкой – ему тогда еще и годика не было – в профилактории. В меня стреляли. Ранили. Тяжело, – рассказывал он глухим голосом короткими, отрывистыми фразами. – Хорошо, что рядом рабочие были. Они меня на руках, бегом, в медсанчасть отнесли. Тут-то и выяснилось, что у меня еще и инфаркт. Шансов выжить было немного. Настя с Илюшкой ко мне в палату перебрались. Ей там кровать поставили. А она Аленкой беременная была. Я лежу под капельницей. Весь в датчиках. Аппаратура пищит. А она мне осторожно Илюшку под бок положит. Мою руку к своему животу прижмет. А там Аленка толкается. Это такой стимул выжить! – чуть не сорвался на крик он. – Она меня с того света вытащила. Если бы ей моя смерть была нужна, стала бы она так собой и детьми рисковать? Особенно если знала, что они и так мои единственные наследники?

– Да, мужественная женщина, – совершенно искренне согласилась я. – И очень вас любит, раз такую серьезную опасность с вами разделила – вас ведь могли попытаться добить.

– Может, и попытались бы. Только рабочие медсанчасть круглосуточно охраняли. Взяли ее в кольцо и пропускали туда только тех, кого лично знали. Да и возле палаты постоянно караул был.

– Понятно, но рейдерские захваты без инсайдерской информации проводить бессмысленно. Вы нашли предателя?

– Нашли, – буркнул он. – Главный технолог. Никогда бы на него не подумал. Вечно он брюзжал, был всем недоволен, бухтел, что это не так, а то не эдак.

– Но говорил-то по делу?

– В общем-то, да, – вынужден был признать Шестопалов. – Видимо, от этого недовольства и на предательство пошел.

– И что вы с ним сделали?

– Выгнал, конечно! – удивился Алексей Ильич. – Да с такой записью в трудовой книжке, что он потом никуда устроиться не смог, а потом уехал куда-то, – хмыкнул он и спохватился: – Вы думаете, это он мне мстит?

– Он сознался в том, что сливал информацию? – не ответив ему, спросила я.

– Нет! Мы у него в сейфе много чего интересного нашли, а он уперся и твердил, что ему это подбросили. Мы к нему домой заявились и там деньги нашли, а он опять твердил, что ему это подбросили. Да еще имел наглость мне заявить, что правда рано или поздно наружу выйдет и тогда я у него в ногах буду валяться и прощения вымаливать.

– Если он жив, не исключено, что так и будет, – охладила я его гнев. – Ваш жизненный опыт больше моего, но поверьте бывшему следователю прокуратуры: предатель никогда не будет привлекать к себе внимание, тем более вызывать недовольство начальства – на него же первого в случае чего падет подозрение. Наоборот, он будет самым неприметным или преданным. Постоянное брюзжание и недовольство уволенного вами человека объяснялось исключительно тем, что он за дело болел, хотел, чтобы все было так, как должно быть. Вот настоящий предатель на него стрелки и перевел, вы на это повелись, а он в стороне остался. Поторопились вы, Алексей Ильич, и погорячились человека в предательстве обвинить.

– Да вы что, с Настей сговорились, что ли? – удивился Шестопалов. – Она тоже мне заявила, что я невиновного человека с работы выгнал.

– Давайте об этом потом поговорим, а сейчас вернемся к делу. Есть ли у вас конкуренты по бизнесу и насколько вы им мешаете?

– В центральной части России у нас конкурентов нет. Есть в Сибири один химзавод. Именно его хозяева, желая стать монополистами, и попытались захватить нас несколько лет назад. Но на данный момент обстоятельства сложились таким образом, что бывшие хозяева сибирского химзавода не представляют для нас никакой опасности. А с теми, кто сейчас владеет этим предприятием, мы договорились о «сферах влияния», если здесь уместно такое выражение, – тщательно подбирая слова, ответил Шестопалов. – Более того, мое физическое устранение это равновесие никоим образом не нарушит.

Я внимательно посмотрела на него и только сейчас впервые подумала, что отстаивать свою независимость «комбинатские» могли не только путем переговоров, а и более жесткими мерами. И я уже совершенно другими глазами посмотрела на Алексея Ильича.

– Значит, отсюда удара ждать не приходится, – констатировала я, и он кивнул. – Тогда зайдем с другой стороны – ваше депутатство. Не было ли среди ваших соперников на выборах в облдуму человека, способного на решительные действия, чтобы всеми способами добиться своего?

– Татьяна Александровна, – чуть усмехнулся он. – В отличие от многих других предприятий области мы сохранили всю свою социалку, а потом и приумножили ее. Это ясли, детские сады, две подшефные школы, лагеря отдыха, причем один из них в Анапе, техникум при комбинате, медсанчасть с самым современным оборудованием и так далее. И пользуются всем этим не только работники комбината, но жители моего округа. И только от моего росчерка пера зависит, будет так продолжать впредь или нет. А теперь подумайте и скажите: у меня может быть соперник на выборах?

– А… – я глазами показала на его лежавший на столе смартфон.

– Для моих людей это – не компромат. Скажу больше: если бы не мои младшие дети, я объяснил бы людям, что кто-то меня вот так достает. Они бросились бы искать виновного, обязательно нашли, и он проклял бы тот день, когда эта гнусная мысль пришла в его голову. Но, если информация все-таки выйдет наружу, я обязательно так поступлю.

«И действия этих доверенных людей вряд ли будут законными», – подумала я.

– Ну что ж. Некоторая ясность появилась. Теперь давайте определяться на местности. Я понимаю, что вы привыкли сами принимать решения и отдавать команды, но сейчас не тот случай. Если вы хотите без лишнего шума вывести на чистую воду своего врага и закрыть эту историю раз и навсегда, вы будете делать только то, что я скажу, и никакой неорганизованной самодеятельности. Вы согласны?

– У меня есть выбор? – пожал плечами Шестопалов. – Говорите, что я должен делать.

– Мы с вами подыграем вашему врагу, – начала я.

– То есть я должен умереть? – усмехнулся он.

– Вы начали шутить, и это обнадеживает. Нет, умирать вам не придется, но вам нужно будет лечь в больницу в очень тяжелом состоянии, когда врачи не могут дать никаких прогнозов. Причем не в вашу медсанчасть, потому что сотрудники комбината обязательно хорошо знакомы с врачами там и смогут легко выяснить ваше истинное состояние. Это будет частная больница, откуда информация не просочится. Вы знаете клинику Полянской?

– Я даже знаком с Клавдией Петровной, – добавил он.

– Тем лучше. Тогда давайте решим, кто из нас будет с ней договариваться.

– Лучше я, чтобы никто не смог найти между нами никакой связи, – предложил Шестопалов.

– Хорошо. Значит, поступим следующим образом. Этой ночью вам станет очень плохо с сердцем, настолько плохо, что ваша жена позвонит не в вашу медсанчасть, а в клинику Полянской, откуда за вами приедет реанимобиль, который вас туда и отвезет. Вы там будете находиться якобы, а может быть, и на самом деле, в палате реанимации – это, если она свободна. Если она занята, то просто в отдельной палате, пределы которой вам ни в коем случае нельзя покидать. Клиника это дорогая, лежат там люди непростые, среди которых могут быть ваши знакомые. Если вас там увидят и узнают, то в городе станет известно, как вы на самом деле себя чувствуете, потому что разгуливающий по коридорам человек в критическом состоянии находиться не может. Пускать к вам никого не будут, даже Настю, по телефону комментировать ваше состояние – тоже. Информацию ваш лечащий врач будет предоставлять только ей при ее личном посещении. Клиника находится за городом на самом севере, ваш комбинат – тоже за городом, но на самом юге. Прямого сообщения нет. Вероятность того, что туда кто-то поедет, небольшая. Но, даже если приедет, получит от ворот поворот. Пока вы там будете лечиться, а вам это явно не повредит, мы с вашей женой займемся делом.

– Не впутывайте в эту историю мою жену, – вскинулся он.

– Поздно! – развела руками я. – Она в ней уже участвует. Но вы не беспокойтесь, мне от нее требуется только информационная поддержка. Мне нужно посмотреть все фотографии, какие у вас только есть дома, чтобы знать, кто есть кто, потому что на комбинате я появиться не могу. Нужные снимки отберу, а потом верну. Да и поговорить мне с ней надо, узнать, что она думает об окружающих вас людях. Как говорится, да будет выслушана и другая сторона. Пока я знаю только ваше мнение, а у нее может быть свое. А взгляд, как выяснилось, у нее верный.

– По поводу фотографий, так смотрите все, что нужно, а вот насчет ее мнения?.. У нас дома почти никто не бывает – я слишком дорожу семейным покоем. На корпоративах Настя была считаные разы, потому что ей подобные мероприятия не нравятся. Она моя жена, а не вешалка для эксклюзивной одежды и драгоценностей, она домашний человек и ей неуютно там, где все на нее глазеют. Когда без этого не обойтись, она проводит там полчаса-час, а потом мы уезжаем. И мне это не в тягость, потому что мне гораздо приятнее провести это время с ней и детьми, чем смотреть на пьяные физиономии.

Я взяла листок, на котором Шестопалов перечислил своих любовниц, но оказалось, что ни одна из них никогда не работала на комбинате, о чем ему и сказала.

– Умные люди говорят: «Не греши, где живешь и работаешь», – ответил он. – Я никогда не заводил служебных романов. И всех этих женщин я сразу предупреждал, что второй раз жениться не собираюсь. Да и расставался я с ними по-доброму. Наверное, поэтому ни одна из них ни разу не попыталась отомстить мне, встретившись с Настей или позвонив ей, чтобы наговорить про меня гадости.

– Но вы ведь не сдержали свое обещание – им говорили, что не женитесь, а сами женились, причем не на них, – напомнила я.

– Это отдельная история, она касается только меня и Насти, – твердо заявил он.

– Понятно, – не стала углубляться я. – Так, где я могу с ней якобы случайно познакомиться? Раз она наводила обо мне справки, то знает, как я выгляжу, а я видела ее фотографию, так что не ошибемся.

– Настя каждый день привозит детей в школу – они в первом лицее учатся, а потом забирает их и отвозит домой. Пока они там, она ходит по магазинам, в салоны, занимается фитнесом в центре «Грация» – по вторникам и пятницам с одиннадцати до часу.

– Очень хорошо. Значит, завтра мы с ней там и встретимся. Теперь о связи. Я дам вам телефон с другим номером, а свой смартфон вы оставите у меня – вы же будете якобы в реанимации и не в том состоянии, чтобы пользоваться им. После окончания этой истории я его вам верну в целости и сохранности.

– Берите, конечно, но зачем он вам? – удивился Алексей Ильич.

– Понимаете, когда все узнают, что вы в больнице в тяжелом состоянии, ваш враг, решив, что дело почти сделано, может потерять осторожность и следующие снимки посылать, уже не таясь. Вот я и выясню, откуда.

– То есть вы собираетесь подключить к поискам еще кого-то? – насторожился он.

– Не беспокойтесь! Этот «кто-то» классический «ботаник», которого интересует сам процесс, а не содержание, – постаралась успокоить я его. – Кроме того, он и его семья бесконечно благодарны мне за то, что я спасла его от тюрьмы, а влип он тогда здорово. Поэтому он все сделает и никому ничего не скажет. Я за это ручаюсь.

– Татьяна Александровна, мне не хотелось бы угрожать, но если эта история станет достоянием гласности по вашей вине…

– Не продолжайте! Я уже поняла, что вы создадите мне такой уют, что бегство из города станет для меня единственно возможным выходом, – холодно произнесла я.

– Вы меня правильно поняли, – жестко сказал Шестопалов.

– Вам не придется напрягаться, уверяю вас, – не менее жестко ответила я. – Этот человек работает на меня не в первый раз, и до сих пор никто не жаловался ни на него, ни на меня. Если вас что-то не устраивает, то давайте расстанемся. Конфиденциальность гарантирую.

Я была взбешена настолько, что встала со стула, давая понять, что и ему пора на выход. Черт с ними с Сейшелами и Мальдивами, но так обращаться с собой я никому никогда не позволяла и впредь не собираюсь.

– Вы обещали дать мне телефон, – напомнил он, показывая, что сдался, но я решила дожать ситуацию и продолжала молча стоять.

Поняв, что так легко он не отделается, Шестопалов вынужден был извиниться:

– Простите. Просто вы, вероятно, не знаете, что такое месяц жить на грани нервного срыва.

Поскольку конфликт был исчерпан, я сменила гнев на милость и мягко сказала:

– Алексей Ильич, вы не первый, кто приходит ко мне со своей бедой. Поверьте мне на слово, что были в моей практике случаи и пострашнее. Не волнуйтесь, мы обязательно победим.

Я вышла в комнату и, вернувшись, положила на стол коробку со своим старым телефоном и упаковку с симкой. Достав телефон, я установила в него новую симку и подключила его на подзарядку.

– Сейчас проверим, как он работает, – сказала я. – А пока я внесу новый номер в свой сотовый. Вы же дадите этот свой новый номер только жене и никому больше. Ни одной живой душе, даже самому близкому другу – я имею в виду Кошкина. Кстати, вы обычно его вместо себя на хозяйстве оставляете?

– Нет, конечно, – все еще довольно напряженным голосом ответил Шестопалов – не привык, ох не привык господин генеральный директор, чтобы его против шерстки гладили. – Его потолок – главный инженер, что, к счастью, он и сам понимает и наверх не рвется.

– Ответственности боится?

– Нет, просто знает, что не потянет. Вместо меня первый зам остается, толковый мужик, я в нем уверен, ни разу меня не подвел.

– Если вы все-таки по какой-то причине уйдете с работы, он вас сменит на посту генерального директора? – Шестопалов кивнул, а я взяла реестр и чуть не рассмеялась: – А Кошкин-то акционер! Целых две акции у него!

– Да и те я ему за символическую цену продал, а то некрасиво получилось – он тогда меня и Настю очень сильно поддержал. Да и в 90-е мне здорово помог.

– А почему же он изначально не стал акционером? – удивилась я.

– Потому что не стал выкупать акции, – объяснил он.

– А ваш первый заместитель – акционер?

– Нет, я назначил его на эту должность уже позже, когда все было распределено. Так что он просто наемный работник.

Пока мы говорили, сотовый немного зарядился, я его проверила и вместе с зарядным устройством отдала Алексею Ильичу. И тут я спохватилась:

– Скажите, где вы живете и сколько вас там всего?

– Это коттеджный поселок «Химик», там все руководство комбината живет. Он находится выше по течению от предприятия. Территория огороженная, охраняемая, там у нас все свое. В доме живем мы вчетвером: я, жена и дети. Ну и собаки с кошками, конечно. Дети без них не могут.

– То есть Анастасия сама ведет хозяйство? – удивилась я.

– Нет, конечно. По понедельникам, средам и пятницам приходит домработница. Она у нас уже очень давно работает. С нашего же комбината она. Вышла на пенсию по вредности и вот теперь подрабатывает. А живет она в поселке неподалеку, мы там еще при Советах для рабочих дома выстроили. Ее муж Дмитрий и сын Егор работают, естественно, на комбинате. Егор – моим персональным водителем.

– Пожалуйста, обговорите все с женой только, – подчеркнула я, – в отсутствии посторонних, с глазу на глаз и обязательно вне дома, чтобы исключить малейшую возможность прослушки.

– Да мы Дарье!.. – возмутился он, но я перебила его:

– Алексей Ильич! Не зря говорят, что береженого и бог бережет. Вы права на риск не имеете. Думайте сначала о детях, а потом обо всем остальном, в том числе и собственном самолюбии. Бывали случаи, когда человек на меня чуть с кулаками не бросался и на груди нижнее белье рвал. С пеной у рта орал, что кто-то там его от смерти спас и он ему больше, чем себе, верит. А потом в голос матерился и клялся, что этого же человека своими руками порешит, потому что именно он его и подставил. Так что нас только трое, кто знает правду, не будем увеличивать это число. Полянская еще и не такие секреты хранить умеет, но и ей лишнего не говорите, а только минимум необходимого. Может быть, все-таки мне с ней поговорить?

– Нет, я сам, – покачал головой Шестопалов. – Ну, мы, кажется, все обсудили?

Я, подумав, пожала плечами и сказала:

– Если возникнет необходимость, свяжемся по телефону. Я завтра вашу жену проинструктирую, что и как кому говорить.

– Тогда вот вам на расходы, – он достал из внутреннего кармана пиджака конверт и протянул мне. – Здесь сто тысяч. Поскольку, как я понял, мы с вами снова встретимся только тогда, когда все будет закончено, вам должно хватить. Если же почему-то не хватит, Настя вам добавит.

– Не волнуйтесь, отчитаюсь за каждую копейку, – заверила его я.

– Вы, главное, врага моего найдите, у меня же на кону жизнь стоит! По сравнению с этим деньги – такая мелочь!

Одевшись, точнее замаскировавшись, Шестопалов ушел, а я, глядя ему вслед, по-думала: «Да уж! Досталось мужику! Но он хорошо держится. Другой бы на его месте в истерике бился». Вернувшись в кухню, я запоздало увидела, что к чаю ни он, ни я не притронулись, да и неудивительно – уж очень напряженная беседа у нас получилась. Я перешла в комнату и достала гадательные кости, чтобы, как всегда делаю в начале нового расследования, узнать, что меня ждет, и бросила их. Выпало 2+20+27. Это значило, что у меня будут сильные и смелые партнеры в работе. И умные, следовало бы добавить. Гадать, кто это, не приходилось. Они у меня уже много лет одни и те же, люди, которым я, безусловно, верю. И к первому из них я собралась отправиться немедленно, чтобы озадачить и отправить «на дело», потом ко второму, чтобы напомнить, что он мне кое-чем обязан, и опять-таки озадачить. А вот к третьему нужно было подкрадываться очень осторожно, как кошка к мышке, потом поскулить и только после этого попросить о помощи. А посмотреть снимки на флешке Алексея Ильича я и потом могла.

Первым был Вениамин Аясов, он же бомж Венчик Аякс, причем бомж по призванию, потому что иного образа жизни не признавал. Жил он не очень далеко от меня в подвале дома в центре города на практически легальных основаниях, то есть жильцы дома были совсем не против такого сосуществования, дали ему ключ от подвала и даже подкармливали, особенно сердобольные старушки. А что? Венчик не пил, не курил, гостей к себе не водил, его проживание в подвале гарантировало жильцов от нашествия других, не столь спокойных обитателей, которые могли или сараи обворовать, или что-то металлическое открутить для сдачи в металлолом, или даже устроить пожар от неосторожного обращения с огнем. Короче, Венчик был сторожем подвала, причем для управляющей компании бесплатным. На пропитание он себе зарабатывал тем, что собирал бутылки и жестянки из-под напитков, да и от меня ему за работу временами неплохо перепадало. Зимой он по большей части отсиживался «дома», а вот летом застать его там было проблематично: он ходил за грибами и ягодами в лес, где мог пропадать по несколько дней, жил на островах в шалаше с такими же, как он, любителями природы и ловил рыбу. Купаясь в Волге, он одновременно решал свои гигиенические проблемы, зато зимой пах, как медведь после спячки. Не могу сказать, что лично общалась с медведем в этот период его жизни, но по моим представлениям запах должен быть приблизительно такой же.

В дореволюционной России Венчик был бы классическим бродягой. Летом ходил от деревни к деревне, за еду и ночлег рассказывал последние новости и притчи, коих знал великое множество, передохнув, шел дальше, а на зиму устраивался бы при каком-нибудь монастыре, чтобы по весне опять отправиться пешком по матушке-Руси. В наше время такой жизнью уже не поживешь, да и возраст у Венчика не тот, вот и приходилось ему ограничивать свои странствия пределами Тарасова с пригородами. Знакомых у него было великое множество и вообще среди бомжей он пользовался большим авторитетом. Не помню случая, чтобы я, обратившись к нему за помощью, не получила ее. Конечно, неудобно мне было отправлять его на задание в такой мороз, но я пообещала себе самым тщательным образом проследить, чтобы он оделся потеплее.

Вторым был Фима Симанович. В то время, когда мы познакомились, он оканчивал школу, был отличником и шел на золотую медаль. В общем, ему прочили самое блестящее будущее на поприще программирования. Но тут с ним случилось большое несчастье – он влюбился. И, как это обычно бывает, в свою полную противоположность: тихий, скромный, домашний мальчик пал жертвой страсти к своей однокласснице, такой оторве, которой и безбашенные мальчишки в подметки не годились. Катя, так звали эту девицу, вертела им как хотела, а потом поставила условие, что отдастся ему только в том случае, если он взломает сеть одного госучреждения и удалит оттуда кое-какие записи. И Фима это сделал. Взлом обнаружили, что именно было удалено, выяснили, но, к счастью для Фимы, руководителем этой структуры был мой бывший клиент. Он не захотел выносить сор из избы и обратился ко мне. Я, может быть, и продвинутый юзер, но в таких компьютерных делах – не специалист, поэтому пошла от имен парней из удаленных записей. В конце концов, я вышла на Катю, подслушала и попутно записала ее разговор с ними и узнала, кому надо не только по рукам, но и по маковке настучать, чтобы больше не шалил. Я пришла вечером к Симановичам, рассказала, во что влип их сын, и дала послушать этому влюбленному идиоту, что говорит о нем Катя – заметим, ничего хорошего, сплошь насмешки, оскорбления и издевательства. А потом открыла принесенный с собой УК РФ и показала, что именно грозит Фиме за его художества.

– Мальчик, тебе нет восемнадцати, значит, это малолетка. Поверь бывшему работнику прокуратуры, что это намного хуже, чем взрослая колония. Это ад, в котором ты продержишься самое большее месяц, а потом сам наложишь на себя руки, чтобы избавиться от ежедневных издевательств, побоев и кое-чего похуже. Черт с ним, с высшим образованием и золотой медалью, но как после этого будут жить твои родители? И смогут ли они жить вообще? Ты о них подумал, когда ручонками своими шаловливыми куда не надо полез? Или ты думал той головой, что в штанах? Так, радуйся, что Катя тебе не дала, потому что иначе у тебя ко всем твоим неприятностям еще и гонорея была бы!

Мать Фимы, Дора Семеновна, тихо охнув, схватилась за сердце и расплылась по креслу. Его отец, Григорий Маркович, цыкнув на бросившегося было на помощь сына, отвел жену в спальню, уложил, дал лекарство, вызвал «Скорую помощь», а потом вернулся в гостиную, настроенный весьма решительно. И этот интеллигент в бог знает каком поколении, доцент биофака нашего университета, начал хлестать Фиму по щекам, отнюдь не демонстративно, а так, что голова у парня болталась, как воздушный шарик на ниточке. А уж что он при этом говорил! Мне оставалось только удивляться, откуда он такие слова знает. Может, змеи нашипели – он был специалист по рептилиям. Выпустив пар, он спросил у меня, есть ли какая-то возможность не доводить дело до полиции и суда.

– Это частное расследование. Мое дело – доложить о результатах заказчику, а что с ними делать, решать только ему. Он может выдать их за плод усилий своих подчиненных и дальше действовать в соответствии с законом, а может не предавать дело гласности. Я понимаю, что Ефим у вас единственный ребенок и потерять его для вас страшнее смерти, поэтому объясню человеку, к чему приведет его принципиальность. Он сам отец, должен понять. Во всяком случае, я на это очень надеюсь. Чем бы ни закончился наш с ним разговор, я вам позвоню.

Конечно, я была уверена, что все обойдется, для этого мне достаточно было напомнить клиенту, из какой мерзкой истории я вытащила его собственного сына, которого он тут же отправил в армию, несмотря на бурные протесты жены. А говорила я все это для того, чтобы Фима хорошенько прочувствовал, какую дурость совершил. Клиент меня понял правильно, крови не жаждал, зато на встрече, которую я устроила для «сторон конфликта», оторвался по полной и орал на Фиму так, что уши закладывало. Завершил же он свое выступление фразой: «Иванову благодари, сопляк! И учти, что второй раз тебе может так не повезти! Сядешь как миленький! А вот выйдешь ли – большой вопрос!» Благодарные Симановичи рыдали в голос и все норовили всучить мне конверт с деньгами, но я отказалась, объяснив, что не в моих принципах брать деньги с обеих сторон, и они смирились. Но с памятью у них все оказалось в порядке, Дора Семеновна все эти годы поздравляла меня со всеми праздниками и постоянно зазывала в гости. А самое главное, что с тех пор, если у меня в ходе расследования возникали «компьютерные проблемы», их с удовольствием решал Фима, к настоящему времени уже окончивший физфак университета. Предстояло ему помочь мне и в этот раз.

Ну а третьим был мой давний и самый верный и надежный друг, подполковник полиции Владимир Сергеевич Кирьянов, для меня просто Киря, который работал в областном УВД. Его жена, окончательно убедившись в безгрешности наших отношений, дала мне высочайшее соизволение звонить ему не только на работу, но и домой, но я этой возможностью не злоупотребляла – вдруг ветер переменится? По службе Киря был занят так, что обращалась я к нему только в самом крайнем случае – совесть-то у меня есть! Вот и сейчас мои просьбы были необременительными: просто кое с кем созвониться и направить запросы, то есть его личного участия не требовалось.

С тоской посмотрев на уличный градусник, показывавший минус семнадцать, я стала решать, что надеть. Вообще-то на случай сильных морозов у меня есть норковая шуба «в пол», купленная после одного очень денежного дела и висевшая практически без дела, потому что и зимы были «сопливые», и в машине за рулем в ней неудобно. Но на своей машине я ехать не собиралась – она столько дней простояла на морозе, что возни с ней будет на полдня, а у меня дел полно, поэтому решила вызвать такси. А с другой стороны, лезть к Венчику в подвал в норке почти за двести тысяч рублей – верх безрассудства, значит, надену пуховик. Решив эту самую сложную на данный момент задачу, я собрала в сумку все, что мне могло понадобиться, вызвала такси и вышла из дома.

Грандиозный скандал, бушевавший во дворе дома Венчика, меня тут же насторожил – если люди в такой мороз не просто вышли из дома, а еще и собрались на детской площадке и орут в голос, значит, случилось что-то серьезное. Подойдя поближе и пробившись к месту основных боевых действий, я увидела, что все нападают на стоявшую в центре довольно молодую женщину. Кричали все одновременно, со всех сторон, но общий смысл я уловила.

– Идиотка! Кретинка! Надеешься, что тебе все с рук сойдет? Хренушки! Мы при прежнем управляющем горя не знали, а твой свекор его с работы выжил! На его место тебя пристроил! А того не учел, что у тебя опилки в башке!

– Дубина ты стоеросовая! Орясина бестолковая! Ты каким местом думала, когда велела трубы горячей воды заизолировать? Я все лето и осень корячилась, заготовки на зиму делала, а теперь все до единой банки лопнули! Да мы на тебя в прокуратуру напишем!

– Это для того, чтобы потерь тепла не было и бомжи не жили! – испуганно и из последних сил отбрехивалась та.

– Дура! – заорал какой-то мужчина. – Это не бомж был, а сторож бесплатный. Он там жил, и мы за свое добро спокойны были! Знали, что сараи наши никто не обчистит! Ты бы сначала хоть у людей узнала, кто это! Работаешь неделю, а наворопятила столько, что теперь расхлебывать и расхлебывать!

Когда я услышала слово «был», меня как током ударило.

– Тихо все! – заорала я так, что все смолкли. – Как я поняла, это новый начальник вашей управляющей компании. – Толпа согласно кивнула. – Она знала о том, что в подвале жил человек, но приказала заизолировать трубы горячей воды и отопления. А дверь в подвал потом, естественно, заперли.

– Да! Причем на новый замок, – добавил кто-то из-за моей спины. – У нас еще даже не для всех жильцов ключи от него сделали.

– Понятно! – сказала я звеневшим от ярости голосом. – Так, здесь не в прокуратуру надо обращаться, а в следственный комитет. Это 105-я статья, часть вторая, сиречь умышленное убийство, потому что человека сознательно оставили замерзать. Если по пунктам, то это «В» – убийство лица, находящегося в беспомощном состоянии: запертый снаружи, выбраться же он не мог, да и ключа у него не было. «Д» – совершенное с особой жестокостью. «Ж» – группой лиц по предварительному сговору, потому что не сама же она с трубами возилась, а слесаря послала. «Л» – по мотивам вражды в отношении какой-либо социальной группы, в данном случае бомжа. При таком букете светит вам, неуважаемая, от пятнадцати до двадцати лет и вплоть до пожизненного. Если очень повезет с адвокатом, то тот может попытаться переквалифицировать деяние по статье 111-й «Умышленное причинение тяжкого вреда здоровью», но там тоже до пятнадцати. Гражданочка, вы хоть раз в жизни Уголовный кодекс в руках держали? Настоятельно рекомендую изучить. Впрочем, в самом ближайшем будущем у вас будет для этого масса времени – я лично его вам в СИЗО передам. Он с комментариями то-о-олстый! Будет чем вам заняться в перерывах между допросами.

Женщина стояла, потеряв дар речи, с открытым ртом и смотрела на меня как на дьявола во плоти, а потом рванула с места так, что олимпийский чемпион по бегу обзавидуется, и мигом скрылась из виду. И это по пересеченной местности! То есть гололедице вперемешку с сугробами, выполнявшими функцию барьеров. Оставшиеся же взирали на меня с каким-то благоговейным ужасом.

– Эх, Венчик-Венчик! – Я тяжело вздохнула и спросила: – Тело уже увезли?

– Какое тело? – осторожно поинтересовалась стоявшая рядом старушка, судя по ее опасливому взгляду, явно решившая, что я не в своем уме.

– Вениамина Аясова, кого же еще, – раздраженно ответила я.

– Дочка, а чего это ты его телом назвала? – обалдело спросила она.

– Так ведь… – я повернулась к тому мужчине, который орал на сбежавшую начальницу. – Ты же сказал, что сторож был! То есть в прошедшем времени!

– Ну, так сейчас же его нет, вот я и…

– Где Венчик? – заорала я, напирая на него, и он показал глазами куда-то наверх. – Буду бить! – честно предупредила его я очень нехорошим тоном.

– Да на чердаке он. Там, конечно, тоже холодно, но возле труб отопления ничего. Я ему старые картонные коробки дал, барахло всякое, что на антресоли валялось, на этом и живет – его же слесаря из подвала выгнали и даже вещи собрать не дали.

– Да что ж я этой сволочи морду-то не набила! – в отчаянии возопила я и с надеждой спросила: – А из слесарей здесь поблизости никого нет?

– Да вон один из них, – мужчина кивком показала на стоявшего неподалеку работягу.

– Родной! – распахнув объятия, я направилась к тому. – Давай тесно пообщаемся?

Слесарь хоть и был уже в полсвиста, но, поняв, что ему сейчас неслабо прилетит и за него самого, и за того парня, то есть начальницу, дунул от меня ничуть не медленнее, чем она, а я, сдернув перчатку, свистела ему вслед и только что не улюлюкала. Несколько разрядившись, я попросила мужчину:

– Веди! Буду думать, как Венчика спасать.

Хотя, чего тут думать? И так понятно, что не выживет он на чердаке в такие морозы, потому что временное потепление не в счет.

– И давно он там? – спросила я, когда мы вошли в подъезд.

– Три дня уже. Мама сегодня утром его позвала, так он спустился, аж синий от холода. Дала она ему горяченького поесть да чаю попить, а потом он обратно ушел.

– Как же эти сволочи до него на чердаке не добрались? – удивилась я. – Им же крышу от снега почистить надо, сосульки сбить?

– Так, уже. В смысле, сделали это до того, как он туда перебрался. Теперь нескоро соберутся. В конторе свой ключ от чердака есть, а у меня дубликат – не бегать же жильцам каждый раз к ним, чтобы антенну поправить или еще чего наверху сделать. А мама все время дома, в любой момент ключ дать может. Вот я его Венчику и дал. Там дверь сварная, из прутьев, и замок навесной. Он если вышел, то обратно его навесил и запер, а вошел – так через прутья руку протянул и опять-таки навесил и запер. Даже если кто-то придет проверить, то увидит, что замок висит, и уйдет.

Мы поднялись наверх, но нам пришлось довольно долго орать, пока из глубины чердака послышались шаркающие, медленные шаги, а там и Венчик появился. Сначала я испытала чувство величайшего облегчения, увидев, что он жив, а потом пришла в ужас – это был Венчик только по внешности, а вот по сути… Никогда неунывающий Венчик стал каким-то маленьким, съежившимся и жалким, а главное, его обычно веселые глаза – тусклыми и тоскливыми, как у больной собаки. Решение пришло немедленно, и в его правильности я ни на секунду не усомнилась.

– М… м… ма… – непослушными губами начал он, но я перебила его и тут же напустилась на него:

– Она самая! Матушка Татьяна Александровна! – бушевала я. – Почему ты не позвонил мне или не пришел и не сказал, что тебя из подвала выгнали? Я бы тут всех так расшугала, что мало никому не показалось бы! Ничего! Я еще наведаюсь в вашу управляющую компанию! Я еще кое с кем по душам поговорю! А сейчас пошли! – скомандовала я.

– К… к… куда? – робко спросил Венчик.

– На Кудыкину гору! – отрезала я. – Вылезай из своего подземелья! Точнее, поднебесья!

Дрожащими, замерзшими действительно до синевы руками он попытался отпереть замок, но я отобрала у него ключ и открыла сама, а ключ отдала мужчине:

– Спасибо вам большое, что не дали Венчику погибнуть. И маме вашей глубочайшую благодарность передайте за то, что подкармливала его.

– Да не она одна, тут многие для него покушать приносили. Еще когда он в подвале жил, – объяснил мужчина. – И благодарить не надо – что мы, нехристи, что ль?

Он ушел домой, а я, пока мы ждали лифт, вызвала такси, самое дешевое в нашем городе, рассудив так, что машины в этой фирме и так до жути грязные, что и изнутри, что снаружи, поэтому им уже ничего не повредит.

Как оказалось, хозяин задрипанных «Жигулей» придерживался другого мнения и, увидев грязного, как прах, Венчика, попытался сбежать. Пришлось брать его за горло и грозить всеми карами, земными и небесными. В результате мы все-таки погрузились в такси, и я дала водителю адрес квартиры своей бабушки. После ее смерти я практически ничего там не меняла, обстановка осталась старушечья, мебель и все остальное потрепанным и ветхим, то есть никакого особого урона Венчик и его вещи этой квартире нанести уже не могли.

Внутри квартиры было даже не тепло, а жарко. Начавший оттаивать Венчик прямо в коридоре опустился на пол – он явно засыпал. Снова надев перчатки, потому что трогать его голыми руками я побрезговала – мало ли какая зараза на нем может быть? – я принялась приводить его в чувство. В результате не без труда растолкала и даже придала вертикальное положение. Когда его взгляд стал осмысленным, я потребовала:

– Раздевайся до трусов! Все свои вещи выброси на балкон, а потом марш мыться! И не вздумай ванну наливать, а то еще уснешь там и захлебнешься! И дверь изнутри не закрывай, а то вдруг тебе плохо станет. Я сейчас проверю, что есть в холодильнике, докуплю недостающее, принесу, а потом поеду по делам. Если получится, вернусь вечером. Не получится – завтра рано утром. Кстати, у тебя в районе химкомбината знакомые есть?

– Как не быть? – уже голосом, отдаленно напоминавшим его прежний, удивился Венчик. – Есть у меня там дружки. Летом на островах рыбу ловим. Она, конечно, химией отдает, но ничего, есть можно.

– Все! Вопрос решен! Всем за дело!

Холодильник оказался практически пуст (заплесневевшие сыр и хлеб – не в счет), в морозилке, правда, лежала целая упаковка пельменей и котлеты, естественно, полуфабрикаты, но это оголодавшему Венчику было, как говорится, на один зуб. Пока я обследовала «закрома», он успел раздеться, выбросить свои тряпки на балкон, что я тщательно проконтролировала, и, когда я снова вышла в коридор, уже скрылся в ванной, откуда слышался звук льющейся воды. Напомнив ему, чтобы не наливал себе ванну, что чистые полотенца в тумбочке, а постель в диване, я вышла и заперла снаружи дверь.

Совершив марш-бросок до ближайшего «Ашана» я затарилась не только хлебом, маслом, сыром, колбасой, полуфабрикатами и всем прочим, но и готовыми первыми блюдами в коробках: солянкой и борщом. Эти замороженные супы нужно было только положить в кастрюлю и разогреть. Короче, вопрос с пропитанием Венчика был решен.

Когда я вернулась, в квартире было тихо. Я осторожно заглянула в комнату и увидела, что Венчик спит на диване, судя по всему, беспробудным сном, что неудивительно – после стольких-то мытарств. Я тихонько убрала продукты и написала записку: «Венчик! Еда в холодильнике и морозилке, это все тебе. Разбери антресоль, там должны быть еще дедовские вещи. Он, конечно, был повыше и покрупнее тебя, но что-нибудь себе обязательно подберешь. Буду, как и говорила, или сегодня вечером, или завтра утром. Иванова». Оставив листок на столе в кухне, я тихонько ушла.

Время было уже к вечеру – как-то незаметно день пролетел. Фима Симанович, к которому я сейчас направлялась, работал, как теперь принято говорить, «дистанционно», то есть дома, причем на какую-то израильскую фирму, а деньги получал на электронный кошелек. Насчет налогов с этих сумм я даже не заикалась – его дело, уже не мальчик маленький, влипнет так влипнет. Дверь мне открыла Дора Семеновна и тут же радостно заявила:

– Ой, как хорошо, Татьяна Александровна, вы как раз к обеду. Сейчас мы все вместе и покушаем.

Я с самого утра ничего не ела, так что кушать хотелось зверски, но у меня была еще куча дел, вот и пришлось отказаться, сославшись на них же.

– Дела! Дела! – возмущенно воскликнула мадам Симанович. – Поверьте мне, что, когда вы заработаете себе язву, вы тут же забудете обо всех делах. Так не лучше ли забыть о них ненадолго и сейчас, чем потом всю жизнь помнить о ней?

Но я все равно отбилась и прошла в комнату Ефима, больше похожую на центр управления полетами, во всяком случае, всевозможного оборудования там было если и меньше, то ненамного. Тот был настолько погружен в свои компьютерные дела, что моего появления даже не заметил. Пришлось покашлять. Он очнулся, обрадовался и поздоровался.

– Фима, я по делу. Думаю, что у тебя оно займет совсем немного времени. Скажи, ты можешь выяснить, откуда на телефон приходят MMS?

– Татьяна Александровна, давайте для начала определим, что значит «откуда», – предложил он.

– Объясняю ситуацию, – начала я. – Моему клиенту на телефон уже почти месяц приходят нехорошие вещи. По опыту своей работы знаю, что обычно всякие гадости отправляют из общественных мест с бесплатным Wi-Fi, чтобы не засветиться. Но! По моим прикидкам завтра и в следующие дни эти бяки могут начать отправлять, уже не таясь, посчитав, что добились чего хотели. Не исключено, что из дома. Я не прошу тебя узнать точный адрес, но хотя бы максимально определить район, откуда их будут отправлять, можно?

– Я сделаю все, что смогу, – пообещал Фима.

– Ты пойми, дело очень деликатное. Если содержание послания станет известно кому-нибудь, кроме тебя, у меня будут такие неприятности, что мама не горюй! – очень серьезно сказала я.

– Татьяна Александровна! Разве я вас хоть раз подвел? – обиженно спросил парень.

– Нет, – признала я. – И мне очень не хочется, чтобы этот случай стал первым.

– Да это сообщение даже смотреть не буду, – пообещал он.

– У меня с собой смартфон, на который приходили MMS… – начала я, но он перебил меня:

– Дайте мне его на пару минут, я сниму с него все данные и верну вам. Мне этого хватит.

Занимался он с ним совсем не две минуты, а немного дольше, а потом, протягивая его мне, пообещал:

– Как только что-то будет, я вам позвоню.

– В любое время дня и ночи на любой телефон, – добавила я. – Это очень срочно и очень важно!

Выйдя от Симановичей, я тут же позвонила Кирьянову:

– Володя! Ты еще на работе? – голосом пай-девочки спросила я.

– Нет, уже дома, а что? – невозмутимо ответил он.

Я слегка обалдела – неужели я номером ошиблась?

– Но я тебе вроде на службу звоню, – растерянно сказала я.

– Тогда зачем спрашиваешь?

Ясно! Довели его уже до того, что он и на меня бросается.

– Киря, можно я к тебе зайду на пару минут? Просто уточнить кое-что надо, – жалобно попросила я.

– Так, ты же все равно придешь, даже если я буду отбиваться руками и ногами, – усмехнулся он. – Приходи, – вздохнул он. – Хоть отвлекусь немного. Сейчас я тебе пропуск закажу.

До Управы было недалеко, так что вызывать такси я не стала и пошла пешком, несмотря на снова начавший валить снег.

– Раздевайся и садись! Чай будешь? – пригласил меня Кирьянов, когда я вошла.

– Не надо – ты же знаешь, что я его не люблю, – отказалась я, присаживаясь к его столу. – И раздеваться не буду, потому что я на минутку.

– Ну, тогда излагай, что у тебя стряслось.

– Володя, что-то у тебя вид более утомленный, чем обычно. Работы много? – обеспокоенно спросила я.

– Таня, какой у нас сейчас год? – совсем не в тему спросил он, изрядно напугав меня – неужели все так плохо?

– 2018-й, – осторожно ответила я, добавив еще и число с днем недели.

– А что у нас в марте, кроме Международного женского дня?

– Все! Поняла! – с облегчением выдохнула я. – Выборы Президента страны. Прошла команда «Свистать всех наверх!», и вы работаете в аварийном режиме.

– Слава богу! Дошло! Ты бы, Татьяна, хоть иногда интересовалась, что вокруг тебя творится, а то, кроме своих дел, ничего и не видишь. Ладно! Так, что у тебя?

– Володечка, мне бы человека одного найти, а? Сам-то он, наверное, уже умер, так хоть его потомков. И у меня его адрес есть. У тебя же вроде в Пензенском областном управлении кто-то был?

– Да говори уж сразу, что запрос надо послать, – усмехнулся он.

– Ой, я о таком и мечтать не смела, – сделала вид, что смутилась я.

– Эх ты! Лиса-Алиса-подлиза! – тихонько рассмеялся он. – Пиши, кто тебе нужен! Но это будет завтра.

– А ответ, когда будет? – старательно записывая на листке данные Федора Павловича Кузьмина, осторожно спросила я.

– Танька! Во что ты в этот раз вляпалась? – устало спросил Володя.

– Киря! Я не вляпалась, – предельно серьезно ответила я. – Просто такого клиента у меня еще никогда не было. И, самое главное, что издеваются над ним внаглую, а он в силу ряда обстоятельств ничего в ответ сделать не может. Там, Володечка, 111-я во весь свой нехороший рост стоит! Причем часть четвертая, то есть смерть потерпевшего, до которой рукой подать.

– Что же он в полицию не обратился, если такой важный? Или в ФСБ? – удивился он.

– А скажи мне, Киря, ты за кого больше всего боишься? За себя, за жену или за детей?

– Понял, не дурак, – покивал мне Володя. – В случае утечки информации…

– Вот именно! – выразительно произнесла я. – А дети у него еще младше твоих!

– Чем я тебе могу еще помочь? – спросил Киря, потому что дети для него были всем светом в окошке, и он очень хорошо понимал другого отца.

– Пока не знаю, я только сегодня за дело взялась, – пожала плечами я. – Покопаюсь немного, может, еще чего и появится. Да! – спохватилась я. – Ты мне с налоговой помоги, пожалуйста.

– Я же тебя со Славкой Игнатовым тогда свел, кто тебе еще нужен? – удивился Кирьянов.

– Да, понимаешь, у него по отношению ко мне некоторые поползновения были…

– Вспомнила баба, як девкой была! – воскликнул Володя. – Забудь! Он год назад женился, причем по большой любви. Так что можешь смело к нему обращаться. Он сейчас еще должен быть на работе.

– С какого перепуга? – удивилась я. – Ладно ты, борец с преступностью. Но налоговики-то зачем бдят?

– А у него ребенок маленький. А маленькие дети по ночам, бывает, плачут. Да так, что не уймешь. Вот он после работы хотя бы пару часиков на диване в кабинете поспит, а потом идет домой, где они с женой поочередно дочку укачивают.

– Значит, пойду выражать ему сочувствие. Только ты предварительно узнай все-таки, а то вдруг у него сегодня тот редкий день, когда он вовремя домой ушел.

– Таня! Вернись на землю. Люди сейчас налоговые декларации сдают! – напомнил мне Кирьянов. – Ты сама-то, кстати, об этом не забыла?

– До мая времени еще полно, успею! – отмахнулась я. – Но ты тем более позвони Игнатову, а то вдруг я приду, а он загружен так, что и поговорить со мной не сможет?

К счастью, оказалось, что Игнатов меня не забыл и хоть и занят, но время для меня найдет. И тут мне в голову пришла такая наглая мысль, что я даже не сразу решилась ее озвучить, а потом набралась смелости и сказала:

– Володечка! Если сейчас все бдят, то, может, и твой приятель из Пензы тоже на месте? Позвони ему, а? Ему же только трубку поднять, чтобы с райуправлением связаться, а то и с самим участковым? Он его озадачит и уже завтра ответ получит, а потом тебе его передаст. Ты у нас человек малопьющий, тебя мне не соблазнить, а вот ему я в подарок самый большой и красивый «фунфырик» куплю. Например, пятилитровую бутылку виски по его выбору.

– А меня как благодарить собираешься? Цветами? – рассмеялся Кирьянов, а потом уже серьезно спросил: – Здорово прижало, что ты так суетишься?

– Володя, во-первых, мне человека очень жалко, а во-вторых, гонорар будет такой, что я до лета смогу дурака валять, – честно ответила я. – Ты пойми, будь погода нормальная, я бы сама туда смоталась, но на улице сам видишь, что творится. А теперь представь себе, что творится на трассе? Про дорогу до этого села я даже не говорю. Я же там если на своей машине застряну, то и насмерть замерзнуть могу.

– Да уж! Промахнулась ты, когда этот пожарный «Ситроен» купила, – покачал головой он. – А ведь я тебе говорил, чтобы джип брала, тебе при твоей работе он в самый раз был бы.

– Ну, не подумала вовремя, – виновато потупилась я. – Не иначе как затмение на меня нашло.

– Черт с тобой! – обреченно сказал Киря. – А то ведь с тебя станется туда по-ехать.

Он позвонил своему знакомому, который, к счастью, оказался на работе, все продиктовал, обнадежил шикарным подарком и получил в ответ обещание срочно все выяснить и отзвониться.

– Все поняла? – спросил меня Володя, положив трубку, и я с самым благодарным выражением лица покивала как китайский болванчик. – Как только что-то узнаю, тут же тебе позвоню. А теперь изыди отсюда – у меня еще дел полно.

Померсикав от всей глубины души, я тут же улетучилась. Выйдя из Управы, я вызвала такси и поехала в налоговую – раз сам Шестопалов не озаботился узнать, как дела у его старших детей, значит, это предстояло сделать мне.

Вид у некогда щеголеватого и холеного Вячеслава Васильевича Игнатова был до того замученный, что я ему от души посочувствовала:

– Ничего, Слава, привыкнешь ты к детскому плачу. Солдаты на фронте, говорят, и под звук бомбежки спать умудрялись.

– А вот мне сказали, что это нужно просто перетерпеть, а потом, когда дочка постарше станет, уже так плакать не будет, – устало отозвался он. – Ну, что тебя интересует?

– Принадлежащее Николаю Алексеевичу Шестопалову и Наталье Алексеевне Чугуновой туристическое бюро «Турне-тур» – вот ведь идиотское название.

– А там и дела творились не умнее, – не удержавшись, зевнул Слава. – Только это не мой профиль. А чего интересуешься?

– Клиентка моя вляпалась с этим турбюро, вот и хочет узнать, есть возможность с них хоть что-нибудь получить или нет, – объяснила я.

– Так твои услуги ей дороже обойдутся, – усмехнулся он.

– Деньги, что она потеряла, для нее погоды не сделают. Для нее это дело принципа.

– Ясно, – кивнул он и, взяв трубку, позвонил по внутреннему. – Марина, я к тебе сейчас на пару слов свою знакомую приведу. Расскажи ей про «Турне-тур».

Пока мы с ним спускались на второй этаж, он мне объяснил:

– Дочь ее подруги замуж вышла и с мужем решила в свадебное путешествие отправиться, а что из этого вышло, ты сейчас услышишь. Марина об этом «Турне-тур» специально справки наводила.

Мы с ним зашли в один из кабинетов, где нас встретила усталая пожилая женщина.

– Совести у тебя, Славка, нет. Я ведь уже уходить собралась, – недовольно сказала она и обратилась уже ко мне: – Что вас интересует?

Игнатов вышел, а я выдала ей ту же информацию, что ему, и она только усмехнулась:

– Пустые хлопоты в казенном доме.

– А можно поподробнее? – попросила я. – Я буду очень благодарна. Кстати, какие у вас приятные духи. Это ведь «Частная коллекция» от Эсти Лаудер? Не так ли? Наверное, это ваши любимые?

– Да, я консервативна в своих вкусах. Принято считать, что это духи для бабушек, но…

– Не обращайте внимания! – поморщилась я. – Сейчас появились новые вариации этих духов, и они по-прежнему очень популярны у женщин всех возрастов. Конечно, у тех, кто может себе их позволить. Но извините, что я вас отвлекла своей болтовней.

– Да нет, ничего, – уже другим тоном сказала Марина. – Так что конкретно вас интересует?

– Все! – исчерпывающе ответила я.

– Финансовое положение у фирмы, мягко говоря, очень паршивое! Я вам вкратце объясню, а если что-то не поймете, спросите. «Турне-тур» появилась в 2005-м, причем не с кредитными, а со своими деньгами. Владельцев двое – брат с сестрой в равных долях. Обычно те, кто только входит в этот бизнес, начинают с недорогих, хорошо отработанных направлений, да и помещение снимают в каком-нибудь бизнес-центре, максимум две комнаты. А эти брат с сестрой арендовали отдельный офис в центре города и штат набрали такой, что только отдела кадров не хватало. Номинально брат был директором, сестра – его заместителем, а фактически всем занималась одна уже очень пожилая женщина, которая еще при Советах в туризме начала работать и была в этом отношении настоящим зубром. Цену она этим дуроплясам знала и поэтому близко к делам не подпускала. Наряду с обычными направлениями были у них и эксклюзивные, но как единичные случаи. Все под присмотром этой женщины. Фирма не сказать, чтобы процветала, держалась где-то в середине списка, так что на жизнь хватало. А в 2014 году, когда туристический рынок обвалился, эти дуроплясы почти всех работников уволили, в том числе и ее. Они решили, что кризис затронул только средний класс, а богатые люди как ездили отдыхать, так и дальше будут, поэтому нужно специализироваться исключительно на дорогом отдыхе.

– Идиоты! – вздохнула я. – Ведь для этого связи нужны очень серьезные не только в России, но и за рубежом. И знания, как этот бизнес вести. Но, главное, с кем!

– Ничего не могу возразить, – поддержала меня она. – Некоторое время «Турне-тур» еще держалась на ранее заключенных договорах и контрактах, а потом у них все посыпалось! Из отдельного офиса они в бизнес-центр перебрались, в одну комнату, и пришлось брату брать банковский кредит под залог своей квартиры. На некоторое время это им помогло, но кардинально положение не исправило, так что квартиру он потерял. Второй кредит уже сестра брала, опять же под залог своей квартиры и с тем же результатом. Не знаю, откуда они взяли деньги, но прошлым летом организовали тур на Сейшелы на безумно выгодных условиях.

– А бесплатный сыр бывает только… – продолжать я не стала, все было и так понятно.

– Да! «Турне-тур» все проплатила, но, как потом оказалось, аферистам, потому что фирма-контрагент существовала только на бумаге. Люди прилетели на место, а там их никто не ждал. Пришлось вмешиваться Москве, чтобы их вывезти. Вернувшись, обманутые люди подали в суд, требуя возмещения материального и морального ущерба. Часть компенсаций эти дуроплясы уже выплатили, но осталась еще довольно солидная часть, а денег им взять больше неоткуда. Они и так распродали все, что могли. Но клянутся и божатся, что все вернут. В общем, судом определен срок погашения по искам, и если он не будет соблюден, то фирма – банкрот.

– Там есть еще четырехкомнатная квартира их матери, – заметила я.

– Была! – выразительно произнесла Марина. – Мать они осенью спровадили в дом престарелых, а где они сами?.. – Она пожала плечами.

– Может, на отца надеются? Насколько мне известно, он достаточно состоятельный человек, – предположила я.

– Банкиры тоже думали, что он поможет своим детям, и обратились к нему, когда эти умники в первый раз вляпались. А он сказал: «Они люди взрослые, пусть отвечают за свои поступки сами». Все поняли, что он вмешиваться не будет, так что с тех пор никакого снисхождения им не было.

«Все ясно! Они надеются на дивиденды, которые получат после собрания акционеров. Именно этими деньгами они собираются рассчитаться с долгами», – подумала я.

Поблагодарив Марину за сведения и намекнув ей, что с памятью у меня все хорошо, так что духи – за мной, я вышла из налоговой и посмотрела на часы. Что ж, Венчик уже должен был немного отоспаться, а значит, созрел для общения – мне очень не хотелось вставать завтра ни свет ни заря, чтобы по морозу добираться до него и озадачивать поисками нужной информации. Подъехав на очередном такси к дому бабушки, я посмотрела наверх, увидела свет в окнах ее квартиры и обрадовалась – значит, будить Венчика не придется.

Войдя в знакомую до мельчайших трещинок на потолке квартиру, я в первый момент растерялась – это была явно не она, потому что такой чистоты там и при жизни бабушки не было. Идти в сапогах по чистейшему полу было бы настоящим кощунством, поэтому я не только скинула пуховик, но и разулась, мельком отметив, что возле двери стояли не только раздолбанные башмаки, но и дедушкины валенки с галошами – разобрал, значит, Венчик антресоли. Заглянув в ванную, дверь в которую вела из коридора, я не поверила своим глазами – старый кафель сиял как новый, раковина и зеркало над ней были отмыты до блеска, из унитаза можно было смело пить воду, а если очень постараться, то и Волгу увидеть. Немного оправившись от первого шока, я пошла в комнату и увидела сидевшего в кресле рядом с телевизором Венчика, он слушал, именно слушал канал «Культура», а сам тем временем вдохновенно штопал носки, потому меня и не услышал. Пользуясь этим, я осмотрелась и шок накрыл меня по второму разу: люстра, стеклянные дверцы серванта «Хельга», некогда являвшегося предметом гордости советских людей, а также стоявшая в нем на полках посуда сияли так, что глаза слепило, нигде ни пылинки, в том числе и на лежавшем на полу старом паласе. На диване, в креслах и на столе были разложены дедушкины вещи, которые, судя по ножницам и коробке с нитками и иголками, Венчик подгонял под себя. В общем, шик, блеск, красота! Единственное, что портило впечатление, был застарелый запах махорки – иного средства «консервации» теплых вещей моя бабушка не признавала. Опасаясь третьего шока, в кухню я решила не ходить – хватит с меня на сегодня потрясений.

– Вот и пускай тебя после этого в дом! – шутливо проворчала я, проходя в комнату.

– Матушка Татьяна Александровна! – обрадовался Венчик и отложил свое рукоделие. – Весь день в трудах и заботах, аки пчелка! Небось и не поела! И не присела! Ох, не жалеешь ты себя! А ведь все для людей! Все для людей! Ну пойдем, я тебя кормить буду!

А есть-то хотелось зверски! А из кухни-то вкусно пахло! В общем, пришлось мне туда идти! И пока Венчик накрывал на стол, я заново знакомилась с еще утром грязнющей и засаленной, а теперь сиявшей чистотой кухней. На первое была солянка из пакета, на второе – сваренные, а потом обжаренные пельмени, на третье – кофе настоящий, хоть и не в турке, а в кастрюльке сваренный. Причем что посуда, что кастрюли со сковородой были как новые.

– Венчик! Может, мне тебя в домработницы взять? – чувствуя приятную осоловелость от непривычно обильного ужина, спросила я. – Пойдешь?

– Шутишь, матушка? – хихикнул он. – То, что я тут прибрался, так это исключительно из чувства благодарности. Да в охотку мне это было. А вот когда по обязанности? Сама знаешь, Татьяна Александровна, не для меня это. Я свободу люблю.

– Знаю, это я пошутила. Теперь давай о деле. Я смотрю, экипировку ты себе уже подготовил, значит, не замерзнешь. Только ты особо не выпендривайся, а то раскулачат тебя местные бомжи. Так ведь и насмерть замерзнуть недолго.

– Э нет, матушка! – со знанием дела покачал головой Аякс. – Это когда-то давно там за целые башмаки убить могли, а теперь другие времена настали. Ты, видать, давно в том районе не была, вот и не знаешь. А ведь это сейчас, почитай, самый богатый район в городе – люди-то на химкомбинате очень хорошие деньги получают! Я от знакомых своих точно знаю, что жители там совсем целые вещи на мусорку выносят! И в баки не бросают, а рядом кладут. А все только потому, что из моды вышли! Одевай да носи! Не-е-ет! Там теперь я буду на их фоне бедно выглядеть.

– Не спорю, тебе виднее. А задание тебе будет вот какое: мне нужно знать в мельчайших подробностях, что люди там говорят о генеральном директоре комбината Шестопалове: кто его друзья, кто враги, что у него с первой семьей, то есть женой и старшими детьми, потому что со второй я сама разберусь.

– Сложно это будет, – впервые на моей памяти озадаченно произнес Венчик, и я удивленно на него вытаращилась. – Ильич там в бо-о-ольшом почете. Все о нем как о спасителе, прости меня господи, – он истово перекрестился, – говорят. Если б не он, то от комбината сейчас и помину бы не осталось, как и от всех других заводов в Пролетарском районе. Да и не только в нем. Не дай бог, о нем худое слово сказать! Тут и ноги можно не успеть унести.

– Бомжи за него так переживают? – удивилась я.

– И они тоже, – вздохнул Венчик. – А уж если до серьезных людей дойдет, то пиши пропало!

– Ты о каких серьезных людях говоришь? – насторожилась я.

– Матушка Татьяна Александровна! – укоризненно воскликнул он. – Или ты про «химию» никогда не слыхала?

– А-а-а! Стройки народного хозяйства! Да, было такое наказание по нетяжким статьям. А еще освобожденных по УДО туда направляли.

– Вот-вот! И многие из этих «химиков» потом на комбинате осели. А чего же не остаться? Общежитие им дали, зарплата достойная. Живи да радуйся! Женились люди потом, квартиры от комбината получили, детишек народили. Мне рассказывали, как они в 90-е стеной за комбинат встали. Ильич-то тогда чем областным хапугам пригрозил? Что он людей на улицу выведет! Что пройдут они до самой областной администрации и митинг там устроят! А это не сто человек, не тысяча и даже не десять тысяч. Это тысяч тридцать или сорок! Да и потом, уже в этом веке, когда его ранили… Опять же эти бывшие «химики» с ружьями охотничьими его с семьей охраняли. – Видя, что я осознала серьезность момента, Венчик задумался, вздохнул и сказал: – Тут серьезный повод разговор завести должен быть. Буду думать, как половчее на эту тему свернуть.

– Не придется, – успокоила его я. – Завтра к твоему приезду район уже будет гудеть, как растревоженный улей. Тут тебе только и дел будет, что вовремя охать, ахать и запоминать все, что другие говорят. Для меня главное выяснить, кто его ненавидит так люто, что желает ему смерти… – Венчик аж на стуле осел от моих слов. – Или кто больше всего выиграет от его смерти.

– Господи! – Аякс даже руки на груди молитвенно сложил. – Да во что ж ты, матушка, вляпалась-то?

– Не волнуйся, все под контролем. Во всяком случае, тебе ничего не грозит, если сам не нарвешься, – я достала из сумки запасные ключи от этой квартиры и протянула ему: – Вечером, как вернешься, звони мне независимо от времени. Стационарный телефон тут работает, а номера мои ты знаешь. А это тебе, – я дала ему две тысячи рублей мелкими купюрами, – на расходы. Деньги не свети. Убить тебя за них, может, и не убьют, но побить могут, а ты мне здоровым нужен.

– За эти? – удивился он. – Да там для них это не деньги. Они же те вещи, что возле мусорок подбирают, не все себе оставляют, а многое на барахолке продают. Нужно какой-нибудь бедной старушке пальто на зиму, потому что старое уже совсем никуда не годится, вот она там его и сторгует. Так что люди на химволокне отнюдь не бедствуют.

– Да уж! Много нового ты мне рассказал, – покачала головой я. – Ладно, пойду я. А ты постарайся управиться за один день, потому что послезавтра у тебя новое задание может быть.

– Я тебя, матушка, не подведу, – твердо заверил меня Венчик. – Ты, главное, сама поосторожней будь.

Домой я вернулась на такси – к ночи сильно подморозило, и хотя я и собиралась посмотреть данные на флешке, но тут же легла спать, потому что после длительного пребывания в доме вволю надышалась свежим воздухом, а это усыпляет лучше любого снотворного.

Вторник 27 февраля

Меня разбудил телефонный звонок. Взглянув на часы, я только зубами поскрежетала – было всего восемь утра, но ответила, хотя и довольно неприязненно, тем более что номер был незнаком.

– Доброе утро, Танюша! Я тебя что, разбудила? – произнесла самым приятельским тоном какая-то женщина.

– Типа того, – довольно холодно ответила я. – Кто это?

– Ой, прости! Это Настя Шестопалова.

– Господи! – мгновенно сообразив, что к чему, и перестроившись, воскликнула я. – Что у тебя случилось? Я даже голос твой не узнала!

– Алешу под утро в больницу увезли, я с ним поехала и там на лестнице ногу себе подвернула, хромаю вот теперь. Я тебе что звоню. Ты сегодня на фитнесе предупреди, что я не приду.

– Без проблем. Но как же ты детей в школу повезешь? – обеспокоенно спросила я.

– Так карантин же по гриппу.

– Тьфу ты, совсем забыла. Вот что значит не иметь собственных детей. Получается, что они дома, а ты совсем беспомощная – домработница же к вам только завтра должна прийти. Не волнуйся! Я сейчас мигом соберусь и приеду к тебе. Поселок называется «Химик», это я помню, а вот номер дома какой?

– Ой, Танюша! Мне так неудобно. У тебя же свои планы на день есть, – виноватым тоном начала она, но я перебила ее:

– Ничего! Подождут мои планы! И не спорь! И вообще, зачем же еще тогда нужны подруги? По-моему, совсем не для того, чтобы сплетни друг другу пересказывать. Все! Жди! Буду так скоро, как смогу!

– Ой, спасибо тебе! Я тогда сейчас охрану предупрежу, – пообещала она. – А номер нашего дома семь.

Положив трубку, я восхищенно подумала: «А жена-то у Шестопалова – женщина не промах. Все очень хорошо продумала: естественно, нам будет гораздо удобнее поговорить у нее дома, чем, например, в каком-нибудь кафе – там-то не пооткровенничаешь да и с фотографиями не разложишься».

Собиралась я в авральном порядке, но ничего не забыла, в том числе и глушилку – черт его знает, чем их дом напичкан? Естественно, я поехала в шубе и не только потому, что на улице теплее не стало, но для того, чтобы продемонстрировать свой статус высокооплачиваемого, а значит, успешного и надежного детектива. И такси я вызвала из лучшей в городе фирмы – положение обязывает.

В машине было тепло, и я даже немного подремала на заднем сиденье. Предупрежденная охрана, проверив мои и водителя документы – я, конечно же, предъявила паспорт, а не удостоверение частного детектива, – пропустила нас на территорию и объяснила, как проехать к нужному дому. Выйдя из машины, я услышала недалеко веселые детские вопли и только усмехнулась – вот ребятишкам счастье-то привалило в виде дополнительных каникул. Я нажала кнопку звонка видеодомофона, и замок тут же щелкнул, давая понять, что можно входить. Что я и сделала, но тут же остановилась – на дорожке к дому стоял здоровущий алабай и с большим интересом смотрел на меня, не иначе как прикидывал, какова я на вкус. Тут дверь дома открылась, в проеме показалась молодая женщина с забинтованной лодыжкой, в длинном халате и накинутом поверх него пуховом платке.

– Джим! Нельзя! – крикнула она, а потом пригласила меня: – Проходи, он не тронет.

Поняв, что тревога была ложной, псина опять начала нарезать круги по двору, радуясь выпавшему за ночь снегу, а я бочком-бочком прошла в дом и попала сразу в большой холл. Остановившись, я стала с интересом рассматривать Настю, так неожиданно ставшую моей подругой. Ну, что сказать? Красавицей она не была. Самая обыкновенная женщина лет тридцати с хвостиком. Ухоженная, конечно, но не холеная: на руках свежий профессиональный маникюр, волосы покрашены дорогой краской явно в салоне, а не у себя дома в ванной, да и халат был не фланелевый, производства Покровской швейной фабрики. Но вот впечатления изнеженной великосветской тусовщицы, что ей по статусу было положено, она никак не производила. Она была, как и говорил Шестопалов, жена, причем не как выставка достижений мужа – понимай, драгоценностей, нарядов и автомобилей, – а верная спутница для долгой и счастливой семейной жизни.

В холле, выполнявшем также роль гостиной, напротив висевшего на стене огромного плазменного телевизора стоял диван, на котором лежали подушка и плед – Настя ночевала явно на нем. Перед ним – журнальный столик с уже приготовленными к моему приходу альбомами с фотографиями и два кресла. Другой мебели было немного: пара кушеток вдоль увешанных картинами стен и несколько тумбочек там же, на которых стояли очень красивые вазы и прочие безделушки. Был там и горевший, совершенно натуральный, а не декоративный камин, закрытый для безопасности жаропрочным прозрачным экраном, над которым на полке стояли явно старинные часы. Перед ним также поставили два кресла «лицом» к огню и небольшой столик между ними. Довершал картину лежавший на полу и закрывавший его почти весь пушистый ковер, выглядевший сейчас очень неприглядно. Вешалки или шкафа для верхней одежды поблизости не было, и я вопросительно посмотрела на хозяйку.

– В кресло брось, – предложила она. – И разуваться не надо, а то только ноги о ковер испачкаешь. Тут ночью так натоптали, что хуже уже не будет – весь поселок ведь сбежался. Охали, ахали, причитали, как будто Леше от этого могло легче стать. Хорошо хоть детей не разбудили, а то тут еще и реву было бы! – Она даже помотала головой. – Хотя, ты знаешь, могу предложить гостевые тапочки.

Сильно хромая на забинтованную ногу – выходит, она ее действительно подвернула, – и, держась за стену, она успела сделать только пару шагов куда-то в глубь дома, когда я, снимая шубу, остановила ее:

– Не надо! Перебьюсь! – и спросила: – Сильно болит?

– Уже легче, а в первый момент аж искры из глаз полетели. Но это же в больнице было, так что мне мигом и рентген сделали, и ногу перебинтовали, а потом такси вызвали, чтобы я домой доехать смогла.

– Но если ты мужа в больницу сопровождала, то с кем же дети остались? – удивилась я.

– С Верой Сомовой – они справа от нас живут. Я ей с дороги позвонила, и она к моему возвращению мне уже лежбище здесь устроила, потому что на второй этаж я не поднялась бы.

– А сейчас дети где?

– Да у нее же. Она утром пришла и забрала их к себе. Их дети с нашими дружат, вот она там их всех скопом завтраком покормила и во двор играть отправила.

– Да, слышала я, как они бесятся. А ты сама что-нибудь ела?

– А мне сейчас до еды? – вопросом на вопрос ответила Настя. – Когда и нога болит, и нервы на взводе? А! – горестно махнула рукой она. – Я, как из больницы вернулась, прилегла здесь ненадолго, а потом тебе позвонила.

– Я тоже позавтракать не успела. Пойдем, я тебя покормлю и сама поем, – предложила я. – Кофе-то хоть настоящий в доме есть?

– Есть даже кофеварка – я делаю себе, когда Леши дома нет – ему же нельзя.

– А обычной турки не водится?

– Где-то была, но искать будешь сама.

– Ох, беда с этой малой механизацией, – вздохнула я. – Ну, веди в кухню!

Предвидя, что разговаривать со мной она будет, лежа на диване, я собралась положить шубу в дальнее от него кресло, где валялась очень симпатичная мягкая игрушка – то ли медвежонок, то ли собачка, которую я решила перенести на одну из тумбочек. Но, когда я протянула к ней руку, «игрушка» вдруг моргнула, вскочила на лапки и возмущенно тявкнула. Я застыла на месте, а Настя спокойно объяснила:

– Это наша Дуся, померанский шпиц медвежьего типа. Когда Леша дома, она живет у него на коленях, а это его любимое кресло. Вот она и вертится вокруг него до тех пор, пока ее туда кто-нибудь не посадит, а она потом лежит в нем и караулит, чтобы никто не занял. Так что лучше положи в другое.

– Какие еще неожиданности меня ждут? – поинтересовалась я, кладя шубу туда, куда она сказала. – У вас ведь еще коты есть?

– Есть два дармоеда. Дарья Михайловна, это наша домработница, раскормила их так, что они большей частью дрыхнут, потому что им даже играть тяжело. Если только лежа. Ну пошли! – позвала она, опять опираясь о стену.

– Давай я тебе помогу. Опирайся на мою руку, – предложила я, мы медленно-медленно поплелись в кухню под ее тихое постанывание – каждый шаг давался ей явно с болью.

Поняв, куда мы направляемся, собачка соскочила с кресла и побежала впереди нас, все время путаясь под ногами, я даже на нее чуть не наступила. Тут я не выдержала, поймала животинку и взяла на руки, но неуемная собаченция тут же начала вырываться и хозяйка ее у меня забрала. Наконец мы кое-как доковыляли до кухни, я усадила Настю на стул, и она сказала:

– Таня, хозяйничай здесь сама. Кофеварка вон, – она показала на аппарат, – кофе в шкафчике наверху, а остальное в холодильнике. И сделай, пожалуйста, мне тоже кофе – взбодриться надо. А еще дай мне блюдце с огурцом и ножик.

Я удивилась – огурец на завтрак! – но дала. Оказалось, что он предназначался для Дуси, которая, сидя на руках у хозяйки, с большим аппетитом схрумкала два кружочка и требовала еще, да обломилось ей. Собачка обиженно тявкнула, спрыгнула на пол и, к моей большой радости, убежала – не хватало мне еще об нее споткнуться и упасть с тарелками в руках. Я заправила кофеварку и начала обследовать холодильник, комментируя по ходу дела:

– Салат еще «живой», вполне съедобный. Есть котлеты, картофельное пюре… Если разогреть в микроволновке, то сойдет. Ага, тут еще и пирожки есть.

– Это Дарья Михайловна вчера готовила, так что все свежее, – объяснила Настя.

Мы с ней позавтракали, я загрузила посуду в посудомоечную машину, и мы перебрались обратно в холл в два захода: сначала я отвела ее, а потом принесла кофе и все, что к нему прилагалось. И вот мы разместились: я придвинула кресло поближе к дивану, где сидела Настя – я предложила ей прилечь, но она категорически отказалась – неприлично, мол. Я собралась начать смотреть фотографии, но Настя шепотом остановила меня и в ответ на мой удивленный взгляд глазами показала на второе кресло, где лежала моя шуба. Дуся, явно желая познакомиться с ней поближе, решила в него запрыгнуть, и это было до того потешное зрелище, что я давилась беззвучным хохотом. Собачка разбегалась, неслась к креслу изо всех своих силенок, но, вовремя поняв, что запрыгнуть на него не получится, прямо перед ним тормозила всеми четырьмя лапами. Потом она отбегала назад и повторяла попытку, которая заканчивалась тем же. И так раз за разом. Настя, конечно, привыкла к подобным вещам, а вот я веселилась от души и нечаянно громко рассмеялась. Дуся обернулась на нас, поняла, что мы были свидетелями ее позора, и обиделась. Ой, как же она обиделась! Она сначала села спиной к нам, а потом, тяжко вздохнув, легла, положив головку на лапки. Вид страданий этого крохотного существа до того тронул меня, что я встала, взяла Дусю и положила в кресло к шубе. Восторг был полный! Собачка ее нюхала, трогала лапой, каталась по ней, пыталась залезть под нее… В общем, если бы это кто-то заснял и выложил в Интернет, лайков было бы много.

– Ты не бойся, она не нагадит, – запоздало успокоила меня Настя. – У нее свой туалетный лоток есть.

– Знаешь, иногда я жалею, что у меня нет дома никакой животинки – с ними так весело, а потом вспоминаю свой режим работы и начинаю жалеть ни в чем неповинное животное, которому придется из-за него страдать. Так что животных я люблю на расстоянии. – Я достала из сумки и включила на всякий случай глушилку, а потом сказала: – Ну, приступим, благословясь! Где здесь самые первые фотографии?

И мы с ней начали смотреть. Если меня что-то интересовало, она объясняла, кто сфотографирован и где. Голопузое детство Алексея Ильича, снимки, как его принимали в октябрята и пионеры, как он отвечал у доски на уроке, я, мельком глянув, откладывала. Но вот мне попалась фотография нескольких человек на фоне деревянного дома. Перевернув снимок, я прочитала надпись, сделанную явно не детским почерком «Июнь 1966 год. Мы с Лешей у Феди и Фисы в гостях».

– Как я понимаю, это село Денисовка. Кто здесь кто?

Настя показала мне, где маленький Леша, его мама, ее брат с женой, самым главным для меня был его двоюродный брат Иван, тогда совсем мальчишка. Я присмотрелась – да, похожи. Не сказать, чтобы одно лицо, но очень похожи!

Дальше пошли фотографии уже немного повзрослевшего Шестопалова. Я просматривала их одну за другой, пока в моих руках не оказался снимок, едва взглянув на который, я оторопела. На нем был молодой Алексей Ильич и… Черт побери! Это была Настя! С косами, в простеньком платье старомодного фасона! Но это была она! Дело было летом или поздней весной, Шестопалов и Настя стояли возле березы, счастливые, улыбающиеся и явно друг в друга влюбленные. Я растерянно посмотрела на Настю, и та объяснила:

– Это моя мама. И я знаю, что ты сейчас подумала, но я не дочь Леши.

– Вообще-то мысли об инцесте у меня и близко не возникало, – пробормотала я. – Но… Как?

– Я тебе сейчас все объясню, – сказала она, немного помолчала, собираясь с мыслями, а потом неожиданно попросила: – Вон в той тумбочке, в самом нижнем правом ящике, лежат сигареты с зажигалкой и пепельница. Принеси, пожалуйста.

– Ты куришь? – удивилась я, но пошла.

– Начала, когда мама умерла. Все девчонки в классе курили, а я нет. А вот после этого закурила. Потом бросила, конечно, но, когда совсем невмоготу, мне это нужно, чтобы успокоиться.

– Понимаю, сама когда-то много курила, а потом решила, что хватит, и бросила. Но, когда случается что-то сногсбивающее, рука сама тянется – привычка.

Настя закурила, отпила уже остывший кофе и начала:

– Мама и Леша вместе в школе учились, он ее на год старше был. Вот и получилось, что ему в армию идти, а она ее только окончила. Любовь у них была. Он уехал, а она в Тарасове в экономический поступила. Жила в общежитии. А в городе ведь не как в деревне. Это там, если обещала парня ждать, то про веселье забудь: сиди дома и письма перечитывай, самое большое развлечение, если к тебе подруги в гости придут. А тут студенческая жизнь. Мама и на танцы с подругами ходила, откуда их потом парни провожали, и в кино, и на дискотеки, но Лешу честно ждала, то есть никакого молодого человека у нее не было. А в деревне об этом как-то узнали и Леше написали. А он со своей деревенской точки зрения решил, что мама ему изменяет. И он ей написал письмо. Грязное, полное оскорб-лений, в том числе и матерных. Меня там одна фраза прямо убила, как сейчас ее помню: «Женщина, как консервная банка – открывает один, а потом пользуются все. К счастью, я оказался первым, не пришлось потом за другими остатки доедать».

– Какая мерзость! – не удержалась я.

– Да уж! Оторвался он тогда на мамин счет. А маму это письмо сломало – она же ни в чем виновата не была. В тот день, когда она его получила, девчонки на танцы пошли, а она, естественно, дома в общежитии осталась. Одна! И вены себе порезала. Хорошо, что у ее соседки по комнате живот прихватило, и она в общежитие вернулась. В общем, маму спасли и даже врачей не вызывали, потому что тогда как было? Если попытка самоубийства, то прямая дорога в психушку. А маме после этого жизнь – не в жизнь, какая уж тут учеба? А она уже на втором курсе была. И в село возвращаться нельзя – на нее же там как на гулящую смотреть будут. К счастью, у ее подруги по институту мать главным бухгалтером в Каначеевском райпотребсоюзе была, вот и пригласила маму к себе. И мама поехала. Жила опять-таки в общежитии, окончила бухгалтерские курсы, мать подруги ее к себе взяла. Успокоилась постепенно мама, жила себе потихоньку и ни на что уже не надеялась. А в Каначеево же летное училище. Вот мама и познакомилась прямо на улице с моим папой, и влюбился он в нее насмерть. Предложил ей замуж за него выйти, подумала она и согласилась. Окончил он училище, поженились они и по его назначению поехали, а направили его на Севера. И началась у мамы гарнизонная жизнь. А она же бухгалтер, вот и стала вольнонаемной. Как я сейчас понимаю, она папу сначала совсем не любила, она была ему просто очень-очень благодарна за то, что он ее к жизни вернул, и, может быть, поэтому была ему такой хорошей женой, что все завидовали. В городке даже говорили: «Если хочешь узнать, что такое семейное счастье, посмотри на Сафроновых». У нас бабушка хорошо шила, от нее и мама научилась. Папа даже в гражданском всегда франтом выглядел. Я в 83-м родилась, когда папу в Тамбов перевели – они, пока на Северах служили, решили с детьми подождать, потому что уж очень там климат суровый. А потом папу отправили в Афганистан. И он там погиб в 88-м – его самолет подбили, а он не смог или не успел катапультироваться. Самолет рухнул на землю и взорвался. Даже могилки нет, – глядя в одну точку, рассказывала она тихим, надтреснутым голосом, в котором слышалась застарелая, так и не изжитая боль.

– Настя, – осторожно позвала ее я. – Спиртное в доме есть? Тебе сейчас точно надо!

– А? Что? – очнувшись, спросила она и я повторила. – Да, ты права. Вон там, в баре, коньяк.

Я принесла бутылку и два бокала – мне от ее рассказа тоже как-то не по себе стало. Мы немного выпили, она вздохнула и продолжила:

– Когда папу в Афганистан отправили, мы в городке остались – мама же продолжала работать. Я помню тот день, когда к нам вечером пришел комполка с женой – она у нас врачом была – и сказал, что папы больше нет. Они за столом сидели, а я на диване играла. Помню только, что мама вскрикнула и тут же потеряла сознание. Они ее в чувство привели, на кровать уложили, я реветь начала… В общем, это был самый страшный день в моей жизни. Мама как-то сразу потухла. Только-только была молодая женщина, а тут вдруг – старуха. Работать она продолжала, а вот жить – нет. Я как-то ночью проснулась, а она с папиной фотографией разговаривает: «Кирюшенька, родной! Прости меня! Я ведь тебе так и не сказала, как же я тебя люблю! Я же без тебя теперь жить не смогу!» Я перепугалась, бросилась к ней, а она мне говорит: «Настенька! Твой папа был самый лучший человек на земле. Он меня отогрел! Он меня спас! Он меня ни разу ничем не попрекнул! Он просто очень любил меня и очень надеялся заслужить мою любовь. А я только сейчас поняла, как же я его люблю! А он меня теперь уже никогда не услышит!» Как же она рыдала! Словно у нее душа с телом расставалась. Видимо, это чувство вины перед папой ее, в конце концов, и убило. Оно ее изнутри выжгло.

– У нее была онкология? – спросила я.

– Да! И, когда это обнаружилось, было уже поздно что-то делать. Да и как делать, если в стране разруха, лекарств нормальных нет, а те, что есть, стоят безумных денег. А у нас они откуда? Военным же тогда зарплату по несколько месяцев задерживали, что уж тут о вольнонаемных говорить? Летчики-офицеры частным извозом занимались, а те, у кого машин не было, спивались потихоньку. Нам дедушка из деревни хоть какие-то продукты привозил, а у других и того не было.

– А родные со стороны отца? – удивилась я. – Они вам никак не помогали?

– Они были против того, чтобы папа на маме женился. У них в роду все военные в высоких званиях, а тут какая-то деревенская девчонка. Когда мама узнала, что папа погиб, она написала им, а они в ответ, что им об этом тоже сообщили, и больше ничего. Может быть, потому, что у них был еще и младший сын. Это они уже потом меня нашли. Когда второй сын в Чечне погиб. Он тоже летчиком был. Писали, что я их единственная внучка, просили переехать к ним.

– А когда твоя мама умерла?

– Это был май, я как раз школу оканчивала, когда она слегла, и стало ясно, что уже не поднимется. Бабушка приехала за ней ухаживать. Мама все ее просила: «Если увидишь Лешу, передай, что я ему все простила. Теперь Бог ему судья». Я тогда спросила у бабушки, что это за Леша, а она только рукой махнула – это, мол, далекое прошлое. Мама умерла, когда я на уроках была. Пришла домой, а ее уже нет. Дедушка приехал, и мы тело мамы в Полесное повезли, чтобы там на нашем участке похоронить. А потом мы с бабушкой в Тамбов вернулись – мне же экзамены надо было сдать. Конечно, после всего этого аттестат у меня троечный – когда мне учиться было?

– И что же ты в деревне делала?

– Телятницей была, – просто ответила она.

Неслабо обалдев, я посмотрела на ее руки – нет, это не были руки телятницы: узкая кисть с длинными тонкими пальцами подошла бы больше музыканту, идеальной формы ногти, тонкое запястье… Все это наводило на определенные размышления, и я спросила:

– Настя, у тебя в роду дворян не было?

– С маминой стороны – точно нет, – усмехнулась она. – Но я только лицом на маму похожа, а все остальное – в папу. Я его родителей много лет только по фотографиям знала, а когда наконец встретились, как-то не до того было, чтобы спрашивать. Да мне такая мысль и в голову не приходила.

– Так как же ты все-таки после того, что случилось, замуж за Алексея Ильича вышла? – недоуменно поинтересовалась я.

– Дедушка маму всего на год пережил – он ее очень любил, и ее смерть стала для него страшным ударом. И остались мы с бабушкой. Жили в основном с огорода. Тихо, скромно.

– Что же ты там замуж не вышла?

– За кого? – усмехнулась она. – Молодежь в город уехала, а те парни, что остались, такая шелупонь! А у меня пример отца перед глазами, других офицеров – я же среди них выросла. Мне последний сорт да еще и с браком не нужен.

– Не боялась старой девой остаться?

– Так я же понимала, что бабушка не вечная. Ее мамина смерть здорово подкосила. А тут еще и дед умер. Она совсем слабая стала. А папины родители, после того как меня нашли, постоянно писали и к себе звали. Вот я и решила: когда останусь одна, уеду к ним. А в Екатеринбурге уже буду думать, как свою жизнь устроить. Так им и написала. Бабушка в 2005-м умерла. Тихо так, во сне отошла. Святая смерть, говорят. Похоронила я ее, написала папиным родителям, что одна осталась, а они в ответ, что ждут меня с нетерпением. Вот и стала я в Екатеринбург собираться. Что-то выбросила, что-то раздала добрым людям на память, что-то продала, а главное, стала покупателя на дом искать – понимала же, что навсегда уеду. Когда подловку, чердак то есть, разбирала, я нашла там сумку старую, а в ней письма моей маме от Леши. В том числе и то последнее.

– Как уж они в Подлесном оказались? – удивилась я.

– Не знаю, видимо, мама, когда с папой из Каначеево уезжать собиралась, кое-какие вещи родителям отдала, в том числе и эти письма. Бабушка у меня добрая была, подружки, такие старушки, как она, к ней на чай приходили, сидели, молодость вспоминали. Только баба Аня Шестопалова никогда не приходила и они о ней никогда не говорили. Я как-то к бабушке пристала и начала допытываться, что это за кровная вражда такая между нами и Шестопаловыми? Вот она мне все и рассказала. А тут прочитала я эти письма и поняла, что мама тогда папиной фотографии говорила, от чего он ее отогрел и чем никогда не попрекнул. И такая злость меня взяла, что сама себя испугалась. Попадись мне в тот момент Алексей, убила бы и не дрогнула. А Алексей уже был в области человек известный, баба Аня постоянно хвалилась, кем ее сын стал! Ну, думаю, устрою я тебе!

– Ну, результат я вижу, – скромно заметила я.

– Так это уже все потом случилось. А тогда я взяла на работе отгул, сложила все письма в один пакет и отправилась на попутке в райцентр, оттуда на автобусе – в Тарасов, а там уже прямиком на комбинат, где меня тут же в бюро пропусков наладили. Хорошо, что я догадалась паспорт с собой взять, а то зря проездила бы. «Вы к господину Шестопалову, по какому делу?» – «По личному. Меня тут просили ему из родной деревни кое-что из рук в руки передать». Выписали мне пропуск, и пошла я. Лифт, охрана возле него на этаже, в приемной опять-таки охрана и секретарша, как злая цепная собака, зубы скалит. Проверили сверток – не взрывчатка ли, убедились, что нет, и предложили подождать, потому что у господина генерального директора совещание. Сижу, жду и еще больше злюсь. А мне уже и на автовокзал пора, автобус мой скоро, а то ведь придется невесть где ночевать. Вижу, что еще немного – и точно на автобус не успею. Плюнула я на все, попросила у секретарши листок бумаги и написала на нем: «Моя мама тебя, сволочь, перед смертью простила. Может, и Бог простит! А я не прощу никогда! Еще отольются тебе ее слезы! Пропади ты пропадом, тварь!» Положила листок к письмам, взяла со стола секретарши степлер и «запечатала» пакет – а то вдруг эта баба туда нос сунет? Сказала ей, что нет у меня больше времени ждать, пусть сама отдает, и ушла.

– И она передала в целости и сохранности? Не вскрыла? – удивилась я.

– Представь себе! Леша там всех так «построил», что побоялась. Тем более что и охранники его все видели. Еле-еле я тогда на автобус успела, а потом еще где-то с час в райцентре попутку ловила. Только ночью домой я вернулась, злая до чертиков, что не удалось мне этому гаду в глаза посмотреть да в рожу плюнуть, а потом решила, что его Бог накажет, а не накажет, значит, нет его, потому что такую подлость прощать нельзя. Поспала немного, а утром опять на работу ни свет ни заря. Возвращаюсь домой, а Леша у меня во дворе на козлах сидит. Ждет. Я его сразу узнала – он же маме в письмах свои фотографии посылал. Оказывается, он сначала записку мою прочитал и возмутился – кто это посмел его так назвать? А потом письма увидел и сразу все понял. Приказал выяснить, кто приходил. Ну, ему и доложили, что Сафронова Анастасия Кирилловна какая-то и запись с камеры наблюдения показали. Поглядел он, и, говорит, сердце у него зашлось.

– Потому что ты очень похожа на маму, а первая любовь не забывается, – вставила я.

– Да! Вспомнил он ту историю, письма прочитал, в том числе и последнее, что у мамы было. И понял, что следующие она уже не получала.

– А они были? – удивилась я.

– Он сказал, что то мерзкое письмо написал под горячую руку, сразу же, как узнал, как мама в городе свободное время проводит. Друзьям рассказал, а среди них и городские были. Вот они-то его, деревенщину, и вразумили. Написал он маме покаянное письмо, прощения просил, а она ему не ответила, потому что не получила его – ее тогда в Тарасове уже не было. Леша говорит, что еще три письма ей отправил, а потом понял так, что не простила она его, и больше не писал.

– Ты ему веришь? – вот чем-чем, а я такой доверчивостью не страдала, я еще и не такое слушала и видела.

– А ты свидетельство его правоты только что в руках держала. Подумай сама, стал бы он хранить эту фотографию, если бы хотел навсегда вычеркнуть маму из своей жизни? – спросила Настя.

– Да, не стал бы, – согласилась я. – Отрезал бы себя с нее, а остальное порвал. Или всю порвал.

– Вот именно! Только я тогда ничего этого не знала. Взяла я из поленницы чурку поувесистее – и к нему! С комментариями соответствующими! Он от меня уворачивается, объяснить что-то пытается, а меня по кочкам понесло! Все я ему высказала, что на душе накипело. В том числе и то, что мама, которую он с грязью смешал, хотя она перед ним ни в чем виновата не была, жизнь самоубийством покончить пыталась, тоже. Леша, как это услышал, замер на месте, смотрит на меня в ужасе, тут-то я его и достала. Врезала от души, а потом послала, сама понимаешь, куда. В общем, выгнала я его. Соседям, конечно, радость – такой цирк бесплатный, а в роли клоуна – сын бабы Ани, которым она всем уже уши прожужжала!

– Он уехал?

– Нет, еще два дня у меня под окнами ошивался, но с тем же результатом.

– Да уж! Характер у тебя явно не мамин, – покачала головой я. – Ты бы вены резать не стала. Видимо, папин.

– Если бы! – вздохнула Настя. – Дедушкин. И, как говорит бабушка, в наихудшем его варианте.

– А кто у нас был дедушка?

– Почему «был»? Он и сейчас жив. Как и бабушка. А был он заместителем командующего округом. Военным, естественно.

Рот у меня открылся самопроизвольно, и, справившись с удивлением, я уточнила:

– И, конечно же, генерал?

– Да, генерал-майор. Когда мама с папой поженились, дедушка был еще подполковником, а потом связь была потеряна. Это выяснилось, когда мы с Лешей к ним полетели, чтобы наконец-то познакомиться.

– И как товарищ генерал воспринял то, что муж тебя настолько старше? – с интересом спросила я.

– Леша тогда еще был только женихом. А приняли его в штыки! Там такие бои разворачивались! – вздохнула Настя. – Дед только что с шашкой наголо на него в атаку не шел. Говорил мне, что в Екатеринбурге полно молодых, холостых офицеров. Что, если потребуется, он смотр устроит и мне останется только пальцем показать на того, кто понравился. А Леша ему в ответ, что по количеству подчиненных его комбинат на дивизию вполне потянет, а раз он там главный, то звание у него такое же, как и у деда! И вопросы он решает ничуть не менее важные, чем командир дивизии. Поэтому он ничем не хуже любого военного и вполне достоин такой жены, как я. И убедил все-таки. С тех пор каждый год или мы к ним летаем, или они к нам. Они все настаивают, чтобы нам съехаться и всем вместе жить, но они к Екатеринбургу прикипели, а стариков с места трогать нельзя, они это плохо переносят, а Лешу здесь работа держит. Дедушка хочет, чтобы Илюша в кадетское училище поступил, военным стал, династию продолжил, а Леша сопротивляется.

– А сам Илья?

– Ну-у-у, для него прадед – он его дедом зовет – это икона. Только что не молится, а, когда на его парадный китель смотрит, глаза ярче, чем награды горят. И все про армию просит рассказать, а дед и рад. Для сына самая большая радость – вместе с дедом ордена и медали чистить. Мы один раз в мае к ним приехали, так Илюша с ним во время военного парада на трибуне стоял и горд был так, словно сам генерал.

– Ну ладно, это дело будущего, а тогда чем все закончилось? Алексей Ильич уехал и…

– Ко мне в тот же вечер баба Аня пришла, а потом каждый день ходила. Все просила меня, чтобы я с Лешей хоть поговорила. Рассказывала, как он переживает и раскаивается. Что жизнь его уже и так наказала: женился по глупости на редкостной стерве, которая и ее до внуков не допускала, и его чуть до смерти не довела, а потом до нитки обобрала. Что он про мамину попытку самоубийства не знал. Что хочет мне хоть чем-то помочь, чтобы вину свою искупить. Уговаривала меня не уезжать – к чужим ведь еду. Неизвестно, как меня там примут – я же их в глаза никогда не видела. Продам дом, а, если не приживусь там, куда возвращаться-то буду? Ведь тогда мне придется там скрепя сердце жить. Короче, умолила она меня с Лешей поговорить. Долго мы с ним тогда разговаривали, всю свою жизнь он мне выложил. Жалко мне его стало: один раз ошибся, а потом столько лет за это расплачивался. Ну, я ему тоже о себе рассказала. Он даже плакал, когда я про маму говорила. Вот он мне и предложил дом в Подлесном не продавать – за ним баба Аня присматривать будет, а самой в Тарасов перебраться, где он мне и с жильем, и с работой поможет. Подумала я, подумала и согласилась. А вот когда он сразу предложил на мое имя квартиру купить, отказалась наотрез – не заслужил он, чтобы я от него такие дорогие подарки принимала. Тогда он мне квартиру пробил в общежитии семейном: комната двенадцать метров и крошечные кухня с санузлом, и работу нашел – в архиве с бумажками возиться. Да и правильно – чего я умела? И куда сама могла бы устроиться с моим аттестатом?

– А почему не у себя на комбинате?

– Потому что я отказалась – не хватало мне еще, чтобы меня к нему с ходу в любовницы записали. Помог мне вещи перевезти, устроилась я. Стала снова к цивилизации привыкать – в Подлесном-то и вода в колодце, и сортир во дворе. Обжилась, при-оделась – шить-то меня мама научила. Стала думать, как мне свою личную жизнь устроить. Посмотрела по сторонам – а не с кем! Человеку с высшим образованием, с хорошей работой я не нужна, а остальные – мне, потому что или пьет, или наркоман, или неудачник, который копейки зарабатывает, или бабник законченный. Военный? Так я гарнизонную жизнь изнутри знаю со всеми ее склоками и интригами, не для меня она. А Леша меня без внимания не оставлял. Каждую неделю под выходные звонил и говорил, что к матери собирается, так если мне что-то в деревне надо, то он за мной заедет. Я тогда только удивлялась – чего-то он к бабе Ане зачастил?

– А он просто хотел лишний раз с тобой повидаться.

– Да, только я тогда этого не понимала. Ездила с ним, чтобы и дом проведать, и из запасов кое-чего взять или фрукты собрать, с огорода чего. Потом стал меня в кино, на концерт или в театр приглашать. По Волге покататься. И я ходила с ним – чего же дома одной сидеть? А он человек в городе известный. Люди как увидят нас вместе – у всех глаза круглые, типа: и где он эту деревенщину нашел? Его это нимало не смущало, а уж меня – тем более. Год это все продолжалось, а потом он не выдержал и сказал мне, что сил у него больше нет: он на меня смотрит, а перед собой мою маму видит. Понимает, что глупо это и смешно, что он мне в отцы годится, но любит он меня и ничего с собой поделать не может. И предложил мне замуж за него выйти. Тут-то я на него совсем другими глазами посмотрела. Не скажу, чтобы испугалась, но… Насторожилась. Сказала, что мне подумать надо. И ведь посоветоваться было не с кем – ни мамы, ни бабушки в живых уже нет. Подруг в городе я не завела – интересы у меня другие. Те, кто в деревне остался? Так от зависти же помрут, потому что у каждой первой муж или пьет, или бьет, или гуляет. А незамужние за любого готовы пойти – как же можно без мужика в доме, даже если от него не прибыток, а сплошной убыток. Вот и пришлось мне самой решать, как быть. Стала я вспоминать все с самого начала, как он ко мне относится, что говорит, что делает, и решила попробовать. Так ему и сказала: «Давайте попробуем», – я тогда к нему на «вы» обращалась. Стали встречаться уже как пара. И поняла я, в конце концов, что он именно тот человек, который мне нужен, что мне с ним хорошо и спокойно…

– Ты просто чувствовала себя с ним защищенной, – поправила ее я. – Ты же без отца выросла, тебе его всю жизнь очень не хватало. А тут появился человек, который совместил в себе и заботливого отца, и любящего мужа.

– Да. И чем дольше я узнавала Лешу, тем больше любила. А дедушка с бабушкой в каждом письме меня к себе звали, а когда узнали, что я замуж собралась, потребовали привезти им жениха, чтобы познакомиться. И хоть и со скрипом, но одобрили мой брак. Они даже на свадьбу приехали и с бабой Аней познакомились. А уж она-то как счастлива была! И на внуков успела порадоваться – старших же она только по фотографиям и знала, Ольга их к ней в деревню ни разу не отпустила. Ну вот и все.

– Я уверена, что твоим бабушке с дедушкой смерть Алексея Ильича не нужна. Они люди здравомыслящие, понимают, что сами в солидном возрасте, опорой тебе долго быть не смогут, а одной тебе с двумя детьми трудно будет, поэтому они заинтересованы в том, чтобы он был здоров и жил долго. Других родственников у тебя нет. Из родственников Шестопалова есть только двоюродные в Пензенской области, но они от его смерти ничего не выигрывают. Но я с ними все равно буду разбираться. Теперь о неприятном. Между двумя браками у Алексея Ильича были женщины. Что ты об этом знаешь и может ли ветер дуть оттуда – вдруг это месть?

Ответить Настя не успела, потому что раздался звук отпираемой двери, и в холл ворвалась, именно ворвалась, какая-то баба. Пальто расстегнуто, сапоги чуть ли не до самого верха в снегу, пуховой платок сбился на затылок, щеки горели явно не только от мороза, а глаза гневно сверкали.

– Дарья Михайловна! Что случилось? – растерянно спросила Настя.

Проигнорировав меня, женщина всплеснула руками и возмущенно начала:

– Настасья Кирилловна! Да за что ж вы с нами так беспощадно! Я в вашем доме верой-правдой столько лет отработала. Вместе с Палной, царствие ей небесное, – она размашисто перекрестилась, – ваших деток поднимала как родных! Дмитрий с Егором вам всей душой преданы! А вы с нами как с чужими! Ну почему мы от посторонних узнали, что с Ильичом такая страшная беда приключилась, а вы обезножили? Неужто трудно было нам позвонить и сказать? Да мы бы хоть ночь, хоть полночь к вам прибежали! А вы ведь ни звука, ни ползвука! Егор в гараж за машиной пришел, только там и узнал, что приключилось! Позвонил мне, я подхватилась, и к вам! Как же вы тут одна-то беспомощная да с двумя разбойниками будете? Кто их накормит? Кто приберется? Я же вижу, что вы здесь на диванчике и спали, а мы бы вас на руках на второй этаж подняли, чтобы вы нормально отдохнуть могли!

– Не волнуйтесь, ради бога! Я просто не хотела вас беспокоить в ваш выходной день. Я подруге своей позвонила, вот она и при-ехала мне помочь, а дети у Сомовых. Они там позавтракали и пообедают. А к вечеру мне, может, с ногой легче станет. Тогда я и на второй этаж сама подняться смогу.

– Станет! Как же! – опять всплеснула руками домработница. – Вам врачи небось велели ногу повыше держать, а вы? Почему вы ее на стул не поклали? Отекет же она! Только хуже будет! И чего было человека беспокоить, когда я есть? – Она явно имела в виду меня. – И детям нечего по чужим хатам ошиваться! И проедаться там! – бушевала она. – Сами-то хоть поели чего?

– Да, меня Таня покормила, – успокоила ее Настя. – А дети пусть играют – у них же в лицее карантин.

– Господи, ковер-то как изгваздали! – всплеснула руками Дарья Михайловна. – И вы, Татьяна, отчества не знаю…

– Александровна, – сказала я.

– Татьяна Александровна, почему в сапогах?

– Это я сказала Тане, чтобы она сапоги не снимала, – заступилась за меня Настя. – Об этот ковер сейчас только испачкаться можно.

– Да не о том я! Ноги ж сопреют! Ну и как потом с ними на мороз выходить? – возразила Дарья Михайловна. – Сейчас я вам тапочки принесу. И шубу нечего было так швырять! Муж старается, горбатится, а вы с ней так небрежно!

– Я не замужем, – поправила ее я. – Сама зарабатываю.

Домработница меня нимало не раздражала. Она искренне любила эту семью и, как умела, заботилась о ней, вот и ревновала, что кто-то в трудную минуту оказался хозяйке ближе, чем она.

– Бизнесом, значит, занимаетесь. Ну раз сами заработали, так и швырнуть можно как угодно. Только я ее уж лучше повешу.

Дарья Михайловна взяла шубу, тряхнула ее и та вдруг негодующе затявкала.

– А эта егоза как туда попала? – нимало не удивилась она. – Ни разу не видела, чтобы она в кресло запрыгнуть смогла. Ну, где ты там? – И она вытащила Дусю, которая, оказывается, залезла в рукав. – Вот ведь чертенок!

Она положила собачку к себе на левое плечо так, как хозяйка обычно вешает кухонное полотенце, хорошо хоть, что головой вперед, и сказала:

– Сейчас я тебе вкусненького дам.

– Огурец я ей уже давала, – предупредила ее Настя.

– А я ее сухариком побалую. Хочешь сухарик? – Услышав заветное слово, Дуся тут же попыталась лизнуть ее щеку и чуть не свалилась. – Сиди уж, неугомонная. Разувайтесь, Татьяна Александровна, – сказала она мне.

Я не стала возражать и с радостью сняла сапоги – мне действительно было в них очень жарко. Дарья Михайловна отнесла их и шубу туда, куда собиралась пойти Настя, пока я ее не остановила, и вернулась уже и сама без пальто, и с тапочками, которые я надела.

– А теперь, Настасья Кирилловна, перебрались бы вы с подругой отсюда, а я ковром займусь. Это же страшное дело, как его испаскудили!

– Таня, давай в кабинет Леши перейдем, – предложила Настя. – Это здесь же, на первом этаже.

– Вот-вот! Вы Настасье Кирилловне помогите, а остальное я уж сама перетащу, – тут она увидела на столике сигареты и коньяк и понятливо покивала: – Да уж, в такую минуту без этого не обойтись, а то ведь нервы могут не выдержать. Вы не волнуйтесь, я Ильичу ничего не скажу, – успокоила она хозяйку. – Вы идите! Идите! Я сейчас! Я мигом! Только поднос с кухни возьму, чтобы все разом.

Я отвела опиравшуюся на мою руку Настю в кабинет мужа, усадила ее на диван и пододвинула стул, чтобы она могла положить на него ногу, для себя пододвинула поближе кресло и пошла обратно в холл, чтобы помочь домработнице. И тут я увидела, что она частично собрала на поднос то, что лежало на столике, а сейчас с интересом вертит в руках мою «глушилку». Мысленно высказав себе все, что принято говорить в таких случаях об идиотках – расслабилась за интересным разговором, кретинка! – я небрежно объяснила ей:

– Это датчик охранной сигнализации квартиры, чтобы сразу увидеть, если ее вскроют – тогда красная лампочка загорится, – не менее небрежно положила ее на поднос и стала собирать фотографии.

– Что-то я, Татьяна Александровна, никогда вас раньше здесь не видела, – как бы между прочим заметила Дарья Михайловна.

– Я живу в центре, а сюда добираться далеко. Вот и встречаемся с Настей в городе, – объяснила я.

– Как же вы сюда-то добрались? А то чтой-то чужой машины ни на улице, ни во дворе не стоит, – безразличным тоном поинтересовалась она.

– В такую погоду на своей? – удивилась я. – Нет уж! Я лучше на такси.

Совместными усилиями мы все перенесли в кабинет, домработница ушла, а я проверила, плотно ли она закрыла за собой дверь, и спросила:

– Настя, она всегда такая подозрительная или это я доверия не внушаю?

– Просто у нас чужих не бывает, да и мы в гости выбираемся только по какому-то поводу. Ну, там, на день рождения, на свадьбу или, к сожалению, на поминки. Летом мы иногда всем поселком шашлыки жарим или еще что-то подобное устраиваем, а вот, чтобы просто так у кого-то посиделки устроить, здесь это не принято – Леша очень дорожит долгожданным семейным счастьем. К нам если только Кошкин зайдет по-соседски домашненького поесть, да и то по приглашению.

– А его жена что, не готовит? – удивилась я.

– Так он же года два назад развелся и больше не женился. Даже постоянную женщину себе завести не захотел. Говорил, что свободой наслаждается, как будто раньше от ее отсутствия страдал. Правда, появилась у него недавно, наверное, какая-то дама сердца, но он с ней, видимо, у нее в городе встречается, а сюда никогда не привозил, да и сам ночевать сюда возвращается.

– А что, у него в городе квартиры не осталось?

– Была родительская, но он ее летом продал.

– Странно. Алексей Ильич мне об этом не сказал, – заметила я.

– А какое Олег может иметь отношение к этой истории? – удивилась она.

– Его жене надоело терпеть измены мужа? – возвращаясь к исходной теме, поинтересовалась я.

– Лариса о них никогда ничего не знала, потому что Олег встречался только с замужними женщинами и к тому же работавшими на комбинате – он считал, что так безопаснее. Те сами дорожили своими семьями и не собирались разбивать их ради приятного приключения. А вот последняя из них – видимо, у нее дома не все ладно было – решила его развести, что в его планы не входило, и он с ней расстался. Брошенная любовница решила отомстить, позвонила Ларисе и рассказала ей, что представляет собой ее муж. А Лариса всю жизнь в бизнесе, связи есть везде. Она все проверила, убедилась, что много лет выглядела в глазах окружающих слепой и доверчивой дурой и, как результат, развод. А что? Дети уже взрослые, живут отдельно, сами детей завели. А у нее свой процветающий бизнес, деньги есть, так что одна не останется. Олег сказал, что она его нищим оставила, во всяком случае, мебель она из дома почти всю вывезла, а она у них очень дорогая была. Так что, похоже, это действительно так, потому что жить он стал намного скромнее. Он даже машину свою осенью продал и с тех пор обходится служебной или такси. Раньше они на дорогих курортах отдыхали, а после развода он смог позволить себе только на Кипр на недельку слетать, причем в первый раз – не в сезон. Просто чтобы нервы успокоить.

– Но она же оставила ему дом в этом поселке, а он недешево стоит.

– Таня, этот поселок выстроен на деньги комбината и является его собственностью. Это служебное жилье. Люди здесь живут, пока работают, а после выхода на пенсию или увольнения они обязаны освободить его. Именно поэтому Олег здесь остался, а она ушла. У их сыновей квартиры в комплексе «Корвет», вот и она там себе купила.

– А чем она занимается?

– По стопам отца пошла, всю жизнь в торговле. А сейчас у нее несколько магазинов по всему городу: обувь, одежда, кожгалантерея, но это для престижа, а основной доход – от торговли удобрениями.

– Я почти всех бизнес-леди в городе знаю – приходилось общаться, но вот Ларисы Кошкиной среди них нет.

– А она не меняла фамилию, осталась Григорян. Кстати, сыновья на нее записаны, потому что она один ребенок в семье была, а ее отец хотел продолжателей рода, вот и получил целых двух.

– Ну, о Григорянах я слышала, – кивнула я. – Настя, если в период приватизации комбината Кошкин там уже работал, почему же он не стал акционером еще тогда?

– Понимаешь, он еще студентом, сразу после первого курса, женился по расчету на Ларисе – ее отец был директором городского промторга. Сам Олег был парень красивый, на гитаре играл, пел, в самодеятельности участвовал – героев-любовников играл, в общем, душа компании. В него многие девчонки были влюблены, а вот Лариса, мягко говоря, красотой не отличалась.

– Ясно. Ее красота заключалась в туго набитом бумажнике и связях отца. В таких семьях, как мне говорили, золото измеряли не граммами, а килограммами, – усмехнулась я. – Но тем более он должен был выкупать акции изо всех сил – деньги-то в семье были.

– В том-то и дело, что они были не у него, а у ее отца. А тот не верил в то, что комбинат выстоит – вокруг же заводы и фабрики, как трава под косой, валились. Вот тесть ему деньги и не дал, а даже те акции, что Олег при приватизации получил, заставил продать. Потом комбинат начал нормально работать, люди получать неплохие дивиденды, и тесть понял, как ошибался, но изменить уже ничего было нельзя. Когда тесть от дел отошел, управление бизнесом взяла в свои руки Лариса. А уже после развода Олег упросил Лешу продать ему хоть парочку акций, я так думаю, чтобы ей досадить – а я вот, мол, все-таки стал акционером! Подожди, я сейчас фотографию найду, посмотришь на него. – И она начала искать, вздыхая при этом: – Господи! Ведь все же приготовила, разложила, а Дарья Михайловна в одну кучу свалила, вот и разбирайся теперь. – Наконец она нашла и протянула мне снимок: – Вот! Это Олег!

Я посмотрела на фотографию этого некогда красивого, а теперь располневшего, точнее, обрюзгшего мужчины и спросила:

– Они с Алексеем Ильичом ровесники?

– Нет, он моложе Леши. Он в армии не служил – в университете же военная кафедра была, а поступил он туда сразу после школы. А Леша после армии высшее образование получал, вот и пришел на комбинат позже Олега.

– Только Шестопалов за годы работы сумел до генерального директора дойти, а для Кошкина – главный инженер уже вершина карьеры и, как мне сказал Алексей Ильич, на большее он и не претендует.

– Может, и рад бы претендовать, да кто ж его выдвинет? Леша только по дружбе его на этом посту держит, а если он уйдет, то понизят Кошкина, если вообще не уволят, потому что он не тянет, за него заместитель отдувается. К нам иногда Сомов заходит, если ему что-то по работе с Лешей обсудить надо. Так вот, я не раз слышала, как он говорил, что менять надо Кошкина, а Леша ему в ответ – не трогай, дай человеку до пенсии доработать.

– А сколько Олегу до пенсии?

– Приблизительно четыре года.

– Значит, Кошкин кровно заинтересован в том, чтобы Шестопалов работал и с ним ничего не случилось, а то он потеряет все: служебное жилье, хорошую зарплату и достойное положение в обществе. Выходит, что Кошкину смерть Алексея Ильича не нужна. А кто из коллег может этого желать? Сомов? Это ведь его назначат на должность генерального директора, если Алексея Ильича не станет?

– Ну, такие вопросы решает собрание акционеров, которое может согласиться, а может – и нет. Леша сказал, что будет работать, пока силы позволяют, и преемником своим он видит Сомова. Но тут дело вот в чем. Гена, Сомов то есть, он, как и Леша, на комбинате с самого низа начинал, все ступени прошел и поэтому многие старики его еще, как Генку, помнят.

– То есть авторитет еще не наработал, – догадалась я.

– Да. К тому же он по их меркам молод – ему сорок пять. Леша как-то сказал, что пора ему отдохнуть, чтобы не нервы себе на работе мотать, а смотреть, как дети растут, с ними заниматься, а то так и жизнь мимо пройдет. А Гена ему: «Вы уж, Ильич, потерпите еще хоть годика три-четыре, чтобы я окончательно на ноги встал. Вы же не хотите, чтобы на комбинат варяга пригласили и он дело всей вашей жизни развалил?»

– Иначе говоря, он тоже заинтересован в том, чтобы Шестопалов был здоров и работал как можно дольше. Кто еще?

– Зам по экономике? – задумчиво сказала Настя. – Но ему уже под семьдесят. Он после каждого собрания акционеров собирается на отдых уйти, а его все дружно уговаривают остаться. Тот же Леша, между прочим. Он говорит, что, пока Степаныч работает, он беды не знает и доверяет ему как себе. Зам по производству? Тоже нет, он давно работает, претензий к нему никаких, а генеральным его никогда не назначат, потому что… – она вздохнула. – После того как его жена умерла, он… Выпивает, короче. В нерабочее время, конечно. Ему до пенсии год, а потом он собирается к сыну уехать – он у него давно живет в Штатах. Человек на его место уже есть, так что тоже отпадает. Зам по развитию? Но он на комбинате два года, кто же ему такой пост доверит? Зам по строительству отпадает по определению, как и по общим вопросам. Зам по безопасности…

– Вот-вот! Кто он? – заинтересовалась я.

– Полковник ФСБ в отставке Громов Александр Иванович. Здесь же, в Тарасове, служил. Ему шестьдесят четыре года, живет у нас в поселке с женой. Два сына у него, по его стопам пошли, но они в Москве служат. Генеральным ему не быть, так что он от смерти Леши ничего не выиграет. С Лешей у него нормальные отношения, а вот как сложится с другим руководителем, еще неизвестно. С замами все.

– Ну, про главного инженера я уже в курсе, а вот главный технолог? Кстати, мне Алексей Ильич рассказал ту некрасивую историю…

– История действительно некрасивая, – вздохнула она. – К несчастью, Леша рассказал мне ее, когда все было уже закончено. Знай я все заранее, попыталась бы его отговорить от таких резких действий.

– Он мне сказал, что ты тоже не веришь в виновность главного технолога. Почему?

– Потому что я его не раз видела, разговаривала и с ним, и с его женой. Это очень порядочные люди, а самое главное, бездетные! Им не для кого было предавать! Понимаешь, о чем я? Им его зарплаты выше крыши хватало. Да еще пенсия жены. Ему тогда уже почти шестьдесят было, зачем ему рушить то, что всю жизнь создавал? Ты знаешь, где у них дома деньги нашли? На полке для шапок, на вешалке в прихожей, откуда они в любой момент слететь могли, если бы кто-то оттуда решил что-то взять. Скажи, человек старой закваски стал бы там деньги хранить?

– Нет, конечно, – уверенно ответила я. – Такие обычно прячут в книгах, где-нибудь в постельном белье, в коробке или шкатулке, в диване. В общем, где-то так.

– Вот и я о том же! К ним кто-то пришел и незаметно пачку денег туда сунул. Да и была-то там одна тысяча долларов. А сейф? Никаких секретных данных там не было и быть не могло! Документация и только! Да я уверена, что он ключ от сейфа и не прятал вовсе, а в ящике стола держал. Его оттуда кто угодно мог взять и положить в сейф что угодно. А нашли там какие-то инструкции, чуть ли не шпионские. Ерунда полная! Леша тогда в медсанчасти с ранением и инфарктом лежал, надежд на то, что он поправится, совсем мало было. Ему доложили, вот он под горячую руку старика и уволил. Я ему потом напомнила, как он один раз уже погорячился и что из этого вышло! Да толку, если все уже было сделано? – возмущенно произнесла она, глубоко вздохнула, немного успокоилась и спросила: – А чего ты вдруг об этой истории вспомнила?

– Да вот подумала, не месть ли это со стороны стариков.

– Точно нет! – уверенно ответила она. – Они через некоторое время после этого квартиру сдали, а сами из города уехали. С тех пор если и возвращались, то считаные разы.

– Могли кого-нибудь нанять, – предположила я.

– Да говорю же, что нет! – стояла на своем Настя.

– Можно узнать, откуда у тебя такая уверенность? – удивилась я.

– Оттуда, что они с тех пор живут в моем доме в Подлесном, где им очень нравится. Я им звоню иногда, интересуюсь, так они в один голос говорят, что только, переехав туда, по-настоящему жить начали.

Я похватала ртом воздух и смогла произнести только:

– Ну, ты даешь!

– Так ведь должен же был кто-то исправить Лешкину глупость! – объяснила она.

– Но там же Анна Павловна была, – удивилась я.

– К тому времени мы ее в город забрали, а дом Шестопаловых в Подлесном продали. А мой так и стоит, Леша о нем, по-моему, давно забыл.

– Да-а-а! Дедушкин характер во весь рост, – помотала головой я. – А ты никогда не думала, кто мог так старика подставить?

– Думала, и даже догадываюсь кто, только доказательств нет. Да и толку теперь этим заниматься?

– И кто же? – с интересом спросила я.

– Его заместительница. Я с женой старика говорила, так она вспомнила, что заходила к ним эта дрянь где-то через неделю после всех этих событий. Она трехлитровую банку молока принесла: на комбинат из подсобного хозяйства привозят, и сказала, что это ее начальник купил, но сам на обед прийти не сможет, вот и попросил занести банку к нему домой – тогда этого поселка еще не было, все в комбинатских домах в городе жили. Банка была в пакете, а эта дрянь попросила ей пакет вернуть. Старуха с ним в кухню пошла, чтобы банку в руках не нести, а то тяжелая она, да и выскользнуть может. Там ее достала и с пакетом в прихожую вернулась. А много ли времени надо, чтобы пачку денег на полку положить? После того как главтеха уволили, ее исполняющей обязанности назначили, а месяца через четыре нового главного технолога на работу приняли, потому что не справлялась она. Она обиделась и уволилась.

– То есть ты думаешь, что это она информацию сливала?

– Нет, конечно. У нее доступа к серьезным документам не было. Она просто моментом воспользовалась, чтобы место начальника занять.

– Значит, того, кто сливал инсайдерскую информацию, так и не нашли? – Настя отрицательно покачала головой. – Почему же ты не рассказала все Громову? – недоуменно спросила я.

– Во-первых, мне в тот момент было не до этого, а когда с Лешей и Аленкой все благополучно закончилось, время было упущено. Во-вторых, тогда мне пришлось бы сказать Громову, где сейчас старики, а он тут же отрапортовал бы Леше, потому что никогда и ничего поперек его воли не сделает. Он за свою работу всем, чем только возможно, держится. У него такой оклад, какой даже начальнику их управления не снился! А еще премиальные! Он будет рисковать? Да никогда в жизни! Раз начальник так поступил, значит, так и надо! А справедливо это или нет, пусть на совести начальника и остается!

– Ладно, отложим на потом. Что ты мне можешь сказать о старших детях Алексея Ильича? То, что он заставил их отказаться от будущего наследства, я уже знаю. Что они профукали и свои квартиры, и квартиру матери – тоже, она теперь в доме престарелых. Они в долгах как в шелках, их турбюро на грани банкротства, но они надеются как-то достать деньги, чтобы расплатиться. Конечно, это могут быть дивиденды от их пакетов акций, но возможен и другой вариант.

– Что они в случае смерти Леши попытаются оспорить свои нотариально заверенные отказы, как данные по принуждению? – спросила она, и я кивнула. – Так, во-первых, им придется полгода ждать, а во-вторых, у Леши ничего нет! – развела руками Настя. – Все записано на меня. Я отказывалась, но он настоял. Сказал, что хочет исключить малейшую возможность того, что у меня потом могут возникнуть проблемы. Я еще пошутила: «А, если я от тебя уйду, что делать будешь?» А он мне ответил: «Застрелюсь, потому что без тебя и детей мне жить незачем будет».

– Но ведь есть еще его пакет акций комбината, – напомнила я.

– Он тоже уже давно мой. Сначала Леша, предварительно согласовав все с другими акционерами, подарил мне на свадьбу одну акцию – такой символический подарок. А потом мы у нотариуса оформили дарственную на мое имя на весь его пакет акций – я же уже была акционером, поэтому закон о ЗАО нарушен не был. Но мы не стали ничего официально оформлять, пусть на комбинате все по-прежнему думают, что акции у Леши. А дарственную можно предъявить в любое время.

– Понятно. А что ты еще мне о Николае и Наталье сказать можешь?

– С того момента как они получили деньги и отказались от будущего наследства, они об отце начисто забыли: ни визитов, ни звонков. А потом появилась я. И Леша стал появляться со мной на людях. Ну, узнать, кто я, было нетрудно, и они дружно начали поливать меня грязью, а заодно и отца: что он, мол, на старости лет с ума сошел, с деревенской девкой связался, не иначе как свое голопузое детство в свинарнике забыть не может, и все в этом духе. Мы об этом, естественно, узнали, и после этого Леша о них даже слышать не хотел. Он как-то давно презрительно сказал, что эти идиоты не смогли даже по-умному деньгами распорядиться, а что именно случилось, я вникать не стала.

– Банковские кредиты взяли и квартиры из-за этого потеряли. Но это сейчас неважно. Продолжай.

– А прошлой осенью они попытались с ним помириться…

– Ну да! Когда вляпались всеми лапами кое во что, – усмехнулась я.

– Вот именно. Только у них ничего не получилось. Тогда они подловили меня возле лицея.

– Когда?

– Точно не вспомню, где-то в октябре. Стали просить прощения, объясняли, что это они из-за матери на меня и отца злились – переживала, мол, она очень. Но теперь-то они знают, что я генеральская внучка, и очень раскаиваются в том, что тогда погорячились. А потом к главному перешли.

– Деньги? – уверенная в ответе, спросила я.

– Да. И сумма очень приличная. Умоляли меня повлиять на отца, чтобы он им помог. Плакались, что и без квартир остались, и без семей: от Николая жена с ребенком ушла, а от Натальи – муж, и дочку забрал. Мать болеет, денег нет ни ей на лекарства, ни им на еду. Таня, ты пойми, я не злопамятная, я долгопомнящая. То, что они обо мне гадости говорили, так и черт с ними – я им человек чужой. Но вот то, что они Лешу, своего родного отца, так оскорбляли, я им не простила и прощать не собираюсь. Так что сказала я им коротко и ясно, что мужа я за них ни о чем просить не буду. Они угрожать пытались, но получили в ответ широко известный адрес, по которому им следует идти, и чем быстрее, тем лучше. С тем и отбыли.

– Чем угрожали? – уточнила я.

– Ничего конкретного. «Ты еще пожалеешь!» и все в этом духе. Ну, я тогда справки навела, где они и что с ними…

– Стоп! А вот с этого места поподробнее, – попросила я. – Через кого справки наводила?

– Через Кошкина. Я обратилась к нему, но предупредила, что если ему это неудобно или неприятно, то я через Егора узнаю. А он ответил, что хоть с женой и развелся, но с сыновьями у него отношения сохранились нормальные, а они с Лешиными детьми общаются, так что никаких проблем. А еще Олег мне сказал, что Николай с Натальей к нему тоже обращались с просьбой дать в долг, но он им объяснил, что у него таких денег нет. Вот он у своих сыновей и узнал, что все три квартиры банком уже даже проданы, из бизнес-центра Николая с Натальей ушли – за аренду платить нечем, они снимают одну двухкомнатную квартиру на двоих и считают копейки, а Ольга – в больнице с геморрагическим инсультом. И он очень просил ничего не говорить Леше.

– Почему? – насторожилась я. – Он это как-то объяснил?

– Как он сказал, чтобы не расстраивать его. Хоть Ольга ему уже давно чужой человек, но она же моложе его, и вдруг инсульт. А у него самого со здоровьем неважно, вот и не нужно наводить его на грустные мысли. Я подумала и решила, что ему действительно этого знать не стоит. Ольга, кстати, умерла три месяца назад, это мне уже потом Дарья Михайловна потихоньку сказала – они же живут в том же доме, где когда-то семья Шестопаловых жила. Ее гроб туда привозили, чтобы бывшие соседи с ней попрощаться могли – не в дом престарелых же везти? И об этом я Леше тоже не сказала.

– Кошкин тебе, случайно, не говорил, где живут Николай и Наталья?

– Он – нет, а вот Дарья Михайловна сказала, что часто видит, как они во двор «хрущевки», что на другой стороне улицы напротив их бывшего дома, заходят, но в какую именно квартиру, она не интересовалась. Да, в общем, понятно – они в этом районе выросли, всех там помнят, вот у кого-то из друзей детства и живут.

– Ну, адрес бывшей квартиры Алексея Ильича я знаю, на местности сориентируюсь.

– Они-то тебе зачем? – удивилась Настя. – Ты думаешь, что они стоят за этой историей?

– Не знаю, но проверить надо, – уклончиво ответила я.

А проверять действительно было чего. То, что они собрались погасить оставшуюся часть долгов после получения наследства от матери и дивидендов от комбината, это понятно. Непонятно было, откуда они взяли средства, чтобы еще осенью частично выплатить компенсации людям, пострадавшим от их бурной, но неразумной деятельности. Предположим, они не успели полностью потратить разницу между той суммой, что получили от клиентов, и той, которую перечислили аферистам, но этого явно не хватило бы. Кредит они взять не могли – им просто ни один банк не дал бы. Если уж они обратились к Насте, которую люто ненавидели, значит, никакого другого выхода у них не было. Но они же все-таки как-то достали деньги! Значит, нашлось какое-то частное лицо, которое их выручило. Но подо что им дали в долг, если у них ничего не осталось? И какой кретин дал им деньги, если вероятность того, что их вернут, даже не близка к нулю, а уходит в минус, где теряется в далеком далеке? Или полученных в относительно близком будущем денег должно хватить, чтобы и со старыми, и с новыми долгами рассчитаться? То, что два этих придурка могли задумать и провернуть столь хитроумную комбинацию, я не верила – мозги не те, но их поведение мне очень сильно не нравилось, так что придется командировать к их дому Венчика, уж он-то все выяснит, и не придется мне тогда голову ломать.

– Ладно, пусть с ними, – наконец сказала я. – Давай теперь по бывшим любовницам Алексея Ильича. Он мне сказал, что ни одна из них тебе никогда не звонила, встречи не искала и вообще никак не пакостила. Это так? Может, ты ему просто ничего не рассказывала?

– Он тебе правильно сказал, они меня никогда не беспокоили, – подтвердила Настя.

– Да-а-а! Редкий мужчина умеет так расстаться с любовницей, чтобы не обидеть ее. Это талант! – покачала головой я. – Итак, что мы имеем. Никому из комбинатских смерть Шестопалова не выгодна, из любовниц – тоже. Старшие дети от нее ничего не выигрывают. Кто у нас остается? Его друзья, среди которых, бывает, такие заклятые попадаются, что и врагов не надо. С Кошкиным все ясно, а кого еще из них ты знаешь?

– Есть двое армейских, но они в области живут, так что большей частью созваниваются, а у нас появляются редко. Уже и не помню, когда в последний раз приезжали. Кажется, на День Победы в прошлом году.

– Но с кем-то же до женитьбы на тебе Алексей Ильич на рыбалку ездил и в парную ходил, – напомнила ей я.

– Так они все с комбината. Если деловых партнеров на природу, точнее, на нашу турбазу вывозил, то опять же с ними. Ты пойми, он уже много лет каждую свободную минуту дома проводит, да и пить ему категорически нельзя.

Я сидела, смотрела в одну точку на стене и думала о том, где же мне искать этого во всех смыслах слова смертельного врага Шестопалова, когда в моей сумке пискнуло.

– Это же Лешин смартфон! – воскликнула Настя.

– Да, я его у него забрала, нужен он мне был, – сказала я, очнувшись от своих мыслей и доставая его. – MMS пришла, очередную гадость принесла, – вздохнула я, глянув на экран. – Смотреть будешь?

– Я на них за этот месяц уже досыта насмотрелась. Ох, попадется мне тот, кто их посылает, своими руками убью! – сквозь зубы процедила она.

– И не надейся! Если я что-то понимаю в жизни, то до тебя очередь не дойдет, его раньше пришибут, – охладила я ее пыл и с отвращением посмотрела на снимок. – Счастье великое, что Алексею Ильичу не пришлось от тебя ничего скрывать, а то нервы у него точно не выдержали бы. О сердце уж и не говорю. Одно не пойму: зачем вам нужно было столько времени терпеть? Сразу надо было ко мне обратиться, и давно уже жили бы спокойно, а вы все терпели. Но такие истории – это не насморк, они сами собой не проходят.

– Но обратились же все-таки! Скажи лучше, ты эту сволочь найдешь? – напористым тоном спросила Настя.

– Можешь даже не сомневаться. Но я не царевна-лягушка, лебедей из рукава выпускать не умею. Я только второй день над этим делом работаю, так что чудес не жди, – предупредила я ее и позвонила Симановичу: – Это Иванова. Тут очередное послание пришло, ты уже что-то узнал?

– Татьяна Александровна, я, как и обе-щал, содержание не смотрел, но вот откуда и когда их отправляли, выяснил и вам на почту таблицу сбросил. А последнее, которое только что пришло, отправили с территории химкомбината, точнее не скажу.

– Спасибо тебе, спаситель ты мой! – обрадовалась я, отключила свой сотовый и достала из сумки планшет. – Сейчас у нас с тобой может появиться кое-какая ясность, – пообещала я Насте, входя в почту.

– Пересядь ко мне! – потребовала она. – Я тоже хочу посмотреть.

Я не стала возражать, и мы посмотрели вместе.

– И что это значит? – растерянно спросила она, глядя на экран.

– То, что ваш враг потерял осторожность. Первые пять посланий он отправил из торгового комплекса «Оазис», где бесплатный Wi-Fi…

– Но он же на полдороге от комбината сюда! – воскликнула она.

– Точно! Да и по времени видно, что отправлял он их уже после окончания рабочего дня. Иначе говоря, он шифровался. Потом он увидел, что ничего не происходит, то есть его не ищут, а значит, Алексей Ильич ни к кому не обратился, никому ничего не сказал, и решил, что можно уже не таиться. И он обнаглел, потому что все остальные были отправлены или с территории химкомбината, или… Из вашего поселка! Сегодня рабочий день, так что последнее сообщение было послано с территории комбината. А теперь, подруга, напиши мне список всех, кто живет в этом поселке. Потом ты поставишь галочку против тех людей, кто работает на комбинате, и знак «минус» напротив тех, кто сейчас в отъезде, в больнице… В общем, отсутствует и на работе, и здесь. Будем просеивать людей через частое сито, отделяя чистых от нечистых. Приступай!

Перед тем как начать, Настя щедрой рукой плеснула себе коньяк и залпом выпила, но тут же спохватилась:

– А ты чего не пьешь? Коньяк очень хороший.

– Согласна, коньяк отменный. Только мне еще работать и работать, поэтому голова должна быть ясной. А вот сигарету с твоего позволения возьму.

– Могла бы и не спрашивать, – укоризненно отозвалась она.

Я с удовольствием выкурила очень «вкусную» сигарету, явно из натурального табака, а не из химически обработанных отбросов, которые сейчас повсеместно продаются под видом сигарет, и позвонила Кирьянову.

– Володечка! Прости, что беспокою, но тебе там, случайно, ничего не сообщили? – заискивающим тоном поинтересовалась я. – А то ты так занят, что за делами мог и забыть мне позвонить.

– Как раз собирался, – усталым голосом ответил он. – Тут такая история. В Денисовке сейчас живет только дочь Федора Мария. Мать умерла, а отец еще при ее жизни после смерти сына в Пензу уехал. Это давно было, лет сорок назад. Он по работе часто туда в командировки ездил, вот женщину себе там и завел. Федор умер, есть адрес его последней регистрации. Тебе это надо?

– А как же! – воскликнула я.

– Тогда пиши, – сказал Кирьянов и продиктовал мне его. – Ну что? Помог я тебе?

– У меня не хватает слов, чтобы выразить как! – с благоговейным придыханием ответила я, хотя новая информация меня сильно разочаровала – я ждала большего. – Обещаю ужин в лучшем ресторане города, когда ты будешь посвободнее, и самый большой и красивый букет для твоей жены.

– Ну, посмотрим, как ты свое слово держишь, – хмыкнул он. – Ладно! Будь! – сказал он, прощаясь, но тут же спохватился: – Да! Чуть не забыл! Этой семьей в селе уже интересовались.

– Кто? Когда? – подскочив на месте, воскликнула я.

– Эк, тебя проняло! – даже развеселился он. – А по существу заданных мне вопросов ничего ответить не могу – там участковый новый, ему кто-то из местных сказал, что Кузьмины что-то уж очень популярны стали, все ими интересуются. Вот он моему приятелю так и передал, а в подробности не вникал – оказывается, Мария баба жутко сволочная, с ней лишний раз никто сталкиваться не хочет. А теперь окончательно все! Я занят! По любым вопросам обращаться только после выборов.

Отключив телефон, я крепенько призадумалась. Первые подозрения насчет того, что без родственника Шестопалова здесь не обошлось, появились у меня еще вчера – уж очень мужчина на фото был похож на него. Но Иван, как оказалось, умер лет сорок назад. Где концы искать? И, главное, кто мог интересоваться Кузьмиными? Правда, оставалась надежда на вторую семью Федора – вдруг там ребенок был? И, может быть, даже сын? А поскольку доминантные признаки себя «оказывают», можно предположить, что этот ребенок похож на отца, то есть Федора, а значит, и на Шестопалова. Как ни крути, а придется мне все-таки ехать для начала в Денисовку, а потом в Пензу, куда уехал Федор. Оставалось решить на чем? От Тарасова до Пензы рукой подать, можно и на самолете, и на поезде, и на автобусе, но мне же сначала в Денисовку надо. Если я прибуду в Пензу, то мне придется сначала добраться оттуда до райцентра, а уже потом – до села. Нет, это не вариант – слишком много времени потеряю. Что же делать? На моей машине ехать нельзя, остается… А что у нас остается? А только одно!

– Настя, какая у тебя машина?

– Джип «Лексус», а что? – Она оторвалась от составления списка.

– Мне надо кое-куда съездить по нашему делу. Далеко. А у меня седан. По нашим дорогам да еще зимой я не доберусь, – объяснила я.

– Бери, конечно, раз для дела надо. Сейчас я список закончу и на тебя доверенность оформлю. Только документы у меня в машине, ты скажи Дарье Михайловне, чтобы принесла, они там в бардачке лежат. А еще мою сумку – там паспорт.

Я помогла ей перебраться в кресло мужа за письменным столом, потом достала из сумки свой паспорт и положила перед ней, а сама вышла из кабинета. Навстречу мне по коридору шла раскрасневшаяся и запыхавшаяся домработница и с ходу спросила:

– Что Настасья Кирилловна говорит? Когда обедать будете?

– Это она вам сама скажет, а пока она попросила вас принесли из ее джипа документы на машину и ее сумку с паспортом.

Дарья Михайловна покивала и пошла обратно, а я вернулась в кабинет. Компьютер был уже включен, но Настя пока доделывала список, который, закончив, отдала мне, а сама занялась доверенностью. Я же воспользовалась этим временем, чтобы ознакомиться с людьми, среди которых был и нужный нам человек. Всего домов в поселке было двенадцать и двенадцать же глав семей работали на комбинате, но не все они имелись в наличии. Так, зам по производству гостил у сына в Америке. Зам по развитию вместе с главным технологом с прошлого понедельника были в Москве на каком-то там согласовании, причем с четким приказом без подписанных документов не возвращаться, а зам по строительству уже две недели лежал в больнице со сломанной ногой – покатался на горных лыжах у нас под Тарасовом, называется. Увидев, что я отложила список, Настя сказала:

– Таня, но ведь человек может не сам отправлять, а поручить кому-то.

– Э нет! Такое дело умный человек никому не доверит, а играет против вас отнюдь не дурак! – твердо ответила я. – И он знает об Алексее Ильиче все в мельчайших подробностях. В том числе и то, какая у твоего мужа на комбинате репутация. Как мне сказали, рабочие за него на смерть, может, и не пойдут, но с его врагом разберутся со всей пролетарской непримиримостью! Могут ведь и несчастный случай на производстве организовать! Но этот подонок все равно решил затеять против него такую грязную игру, которая, по его расчетам, должна была закончиться смертью Шестопалова! А французы говорят, что предают только свои, то есть сегодняшний друг может завтра стать злейшим врагом. Где у этого подонка гарантия, что человек, которого он привлечет к этому делу, не сдаст его со всеми потрохами, чтобы выторговать себе прощение. Нет, Настя! Этот мерзавец действует один. Такого оружия против себя он никому в руки не даст. Итак, четыре человека вне игры, остаются восемь. Мне нужны их фотографии.

– Дай мне с доверенностью закончить, потом я тебе их все найду, – пообещала она и возмутилась: – Да где же Дарья Михайловна?

– Да вот я, – раздалось из-за двери, а потом и она сама появилась. – Документы-то на машину у вас вовсе не в бардачке были, а в сумке вместе с паспортом!

– Ой, извините, я совсем забыла, что туда их переложила, – смутилась Настя.

– Обедать-то когда будете? Чтобы горяченькое было. А то уж сколько времени сидите. Проголодались небось!

– Мы уже скоро закончим, – пообещала я, и домработница с удивлением на меня посмотрела – с какой это стати я в этом доме распоряжаюсь и что это такое мы закончить должны.

– Я пишу Тане доверенность на машину, – объяснила Настя, и Дарья Михайловна перевела взгляд на нее, а та в ответ твердо сказала: – Так надо.

Она произнесла это таким голосом и таким тоном, что лично у меня не возникло бы ни малейшего желания пускаться в расспросы и выяснять подробности. Нет, дед-генерал определенно мог гордиться своей внучкой! Металла в ее голосе на бронетанковую колонну хватило бы. Я посмотрела на домработницу и… осеклась. Нет, не заботливая хлопотунья стояла сейчас перед нами, а бой-баба, с которой не всякий мужик рискнет связываться: каменное лицо, тяжелый взгляд исподлобья, да и вся она как-то подобралась, словно собралась драться. «Ничего себе! – подумала я. – А ведь она, похоже, сидела. И, судя по всему, явно не за «хулиганку».

– Не надо! – четко и раздельно произнесла она, и ее голос решительно не напоминал воркование голубки. – Две молодые девчонки, жизнью не битые! Вы что задумали? На такой дорогущей машине! Баба! Одна! На трассе! Зимой! Да ты, – она повернулась ко мне, – из города, может, и выедешь, только до места не доберешься! Исчезнешь вместе с машиной! И найдут твой скелет, зверьем обглоданный, по весне, как снег сойдет! Не раньше! А машина сгинет, как и не было ее!

– Дарья Михайловна! Извольте обращаться ко мне на «вы» и по имени-отчеству, – жестко произнесла я.

– Да я тебя хоть «вашим величеством» могу назвать, только ты от этого не поумнеешь! – отрезала она. – Машина застрахована, черт с ней! Тебя, хоть ты мне никто, чисто по-человечески жалко. Но, самое главное, ты дело не сделаешь, ради которого тебя Ильич нанял! Мозги-то включи!

– Справочно сообщаю, что у меня черный пояс по карате, – язвительно произнесла я, хотя она, в общем-то, была во всем права: дорогие машины в нашей области пропадали с завидной регулярностью и бесследно. Бывало, что и с хозяевами.

– А от пули, чем заслоняться будешь? Удостоверением своим? – не менее ехидно поинтересовалась она.

– Обшмонала, значит, сумку мою, пока я Настю в кабинет отводила? – тем же тоном спросила я.

– А ты что думала? – сделала вид, что удивилась, она. – Что я чужого человека с беспомощной хозяйкой наедине оставлю? Да я тебя первый раз в жизни вижу! А уж то, что у Настасьи Кирилловны никаких подруг в городе нет, доподлинно знаю!

– И разговор наш, судя по всему, тоже подслушала, – констатировала я. – И когда поняла, что я собираюсь из кабинета выйти, отбежала, а потом якобы из кухни к нам по-шла, когда я тебя встретила.

– От первого до последнего слова все слышала! – выразительно произнесла она. – И поняла больше, чем вы обе, вместе взятые, говорили.

– И что же такое вы поняли, Дарья Михайловна? – преувеличенно вежливо спросила я.

– То, что какая-то сволочь Ильичу уже месяц нервы мотает, смерти его добивается. Только не вышло у нее ничего, потому что никакого сердечного приступа у Ильича не было. Его состояние здоровья в нашей медсанчасти все врачи наизусть знают, что снаружи, что изнутри изучили. На каждый его чих у них отдельное и специальное «Будьте здоровы!» припасено. Так какого черта потребовалось его везти туда, где его все в первый раз увидят? Оборудование у них какое-то немыслимое? Так в нашей медсанчасти оно лучшее в городе, если не в области – для себя же покупали, не для чужого дяди. И врачи у нас ничуть не хуже и самые сложные операции на сердце делают. Может, там и есть хорошие специалисты, только они нашего Ильича не знают! Так что не было никакой необходимости его туда из-за здоровья везти. А вот если ему временно отсидеться надо от всех подальше, чтобы сыщица работать могла, тогда – да! Потому что к нему туда не наездишься и просто так, как в нашей медсанчасти, в палату не пройдешь! Это вы умно придумали! Только ведь враг его небось не дурнее меня и до этого тоже дотумкать может. Ему ведь что нужно? Чтобы Ильич умер! Не получилось у него одним способом, он поступит по-другому! Не мытьем, так катаньем! А есть вещь, которую Ильич точно не переживет. Мне сказать какая или сами догадаетесь?

Чего тут догадываться? Все и так было ясно! Но Настя все-таки тихо сказала:

– Смерть кого-то из нас. Меня или детей.

– Вот именно! – устало произнесла дом-работница. – Или похитят кого-то из вас, что не лучше.

– Но у вас же алабай во дворе, а это собака серьезная, – возразила я. – Никого чужого к дому не подпустит.

– Так это чужого! – чуть не заорала на меня Дарья Михайловна, злясь, что я ничего не понимаю. – А Джим здесь всех знает, они для него не чужие! А ты сама говорила, что паскуда эта в нашем же поселке живет! По-этому решим так. Пока эта история не закончится, я здесь поживу. Ружья у Ильича есть, будет из чего выбрать. Спать буду на диване, на первом этаже, а уж вы, Настасья Кирилловна с детьми – на втором. Туалет с ванной там есть, так что спускаться вам не придется, а еду туда поднять мне труда не составит. А по-хорошему, так вам бы лучше в городскую квартиру перебраться. Отсюда подальше. Спокойнее так всем будет. Мелкую живность с собой заберете, а Джима – Сомовы приютят.

– Настя! Может, тебе действительно лучше так и поступить? – спросила я.

Она подумала, а потом решительно заявила:

– Нет! Мы останемся здесь. Дети знают, что у меня болит нога, и машину я вести не могу, поэтому никуда не просятся, играют с друзьями в поселке. А в городе я их дома не удержу. Хоть грипп и свирепствует, но они же все равно захотят куда-то пойти, а раз я их сопровождать не могу, то с родителями кого-то из одноклассников. А для тех в случае чего родные дети, естественно, ближе моих. Нет, я не хочу рисковать. К тому же здесь огороженная территория и охрана на въезде, а в городе – консьерж в подъезде, охранник на подземной стоянке и все!

– Значит, так и поступим, – подвела черту домработница. – Я поживу здесь, а вы, ваше величество, – она даже чуть поклонилась в мою сторону, – по делам с Егором и Дмитрием поедете. Уж если Ильич моему сыну свою жизнь доверяет, то и вам нечего нос воротить. Они с Димой будут по очереди машину вести, а вы свою работу выполнять. А то карате, видите ли! – фыркнула она. – Да не потому к вам Ильич обратился, что вы руками-ногами махать умеете, а потому что головой думать можете! Вот этим и занимайтесь! – командирским тоном закончила она.

«Ну, сейчас ты у меня получишь по полной программе за все сразу», – злорадно по-думала я.

– План хороший, только реализован не будет, потому что я этим делом больше не занимаюсь, – заявила я. – Настя! Обращаясь ко мне, твой муж особенно настаивал на соблюдении строжайшей конфиденциальности. Он сказал, что мог бы обратиться к другим людям, но опасался утечки информации. К сожалению, именно это и произошло, причем по моей вине – это же я оставила на несколько минут свою сумку без присмотра. А ведь я заверила его, что в моей практике такого не было ни разу. Но я даже представить себе не могла, что ваша домработница имеет обыкновение обыскивать вещи гостей и подслушивать под дверью. Ситуация вышла из-под моего контроля, а я так не работаю. Поэтому, Настя, позвони, пожалуйста, мужу и расскажи о том, что произошло – это ведь ваша домработница, и вы ее знаете лучше, чем я, потому что я не знаю совсем и представления не имею, чего от нее можно ждать. Если он скажет, что мы можем посвятить в эту историю ее семью, то это будет его решение и его ответственность. И я продолжу расследование. Если он скажет, что нужно все прекратить, потому что ведь может стать и хуже, и ты, Настя, знаешь, в чем это заключается и какие могут быть последствия, я немедленно вызываю такси и еду домой, а вы разбирайтесь с Дарьей Михайловной как знаете. Из аванса, который получила от Шестопалова, я не потратила ни копейки и готова вернуть его в любое удобное для тебя время.

– А без этого никак? – с надеждой спросила Настя.

– Это твой муж, это судьба вашей семьи, тебе и решать, – развела руками я.

Настя вздохнула, укоризненно посмотрела на Дарью Михайловну, до которой, кажется, только сейчас дошло, что выпендрилась она совершенно не по делу. Под взглядом хозяйки она притихла, прижала уши и опасливо смотрела на нее, ожидая, что будет. А Настя позвонила мужу и, стараясь быть максимально дипломатичной, описала ситуацию. Не знаю, что Шестопалов говорил жене, но, когда она явно по его просьбе отдала телефон домработнице, он орал на нее так, что даже я разбирала отдельные слова, большей частью малоприятные, хотя мата там и не было. Дарья Михайловна пыталась что-то ответить, но дальше междометий дело не шло – он ей не дал и слова сказать. Но вот она вернула телефон Насте и зарыдала. Она так самозабвенно рыдала, что вид этой плачущей медведицы был способен растопить даже каменное сердце, и мне стало ее жалко – черт побери, ну, не для себя же она в самом деле старалась? Я уже сама не рада была, что так напирала на то, что она в моей сумке копалась. Можно подумать, что я в аналогичной ситуации поступила бы по-другому. Я подошла к ней и тихонько, чтобы не мешать Насте говорить с мужем, начала ее утешать – она ведь за свою преданность этой семье пострадала:

– Ну, не надо! Вы на Алексея Ильича не обижайтесь – речь ведь о его жизни и чести идет. Он месяц на одних нервах продержался, вот и сорвался – не железный же он.

– Он сказал, что я их опозорила, – заливалась слезами домработница. – А я ведь как лучше хотела. Я же о них забочусь, не о себе! Как о родных забочусь! Вот уйду я от них, и пусть живут как знают! И вам, между прочим, можно сказать, жизнь спасла – а ну как прихватили бы вас по дороге?

– Ну, успокойтесь! Не обращайте внимания! Сейчас все на нервах! Пошумел Алексей Ильич и уже забыл об этом, вот и вы забудьте! Мало ли что между близкими людьми бывает? Поссорятся и тут же помирятся! – уговаривала ее я.

Домработница хлюпала носом уже не так активно и уже совсем было стихла, когда Настя, отключив телефон, сообщила:

– Леша обещал, что сам Дмитрию Васильевичу и Егору позвонит и скажет, чтобы они срочно сюда приехали, потому что машину к дальней дороге подготовить нужно.

– Ой, Дима меня убьет! – с новой силой принялась рыдать Дарья Михайловна. – Ильич ему небось тоже скажет, что я вас опозорила!

– Ничего он ему не скажет! – твердо заявила Настя. – Я ему сама кое-что сказала! И он просил передать вам, что он зря погорячился и прощения просит.

– Правда, что ли? – настороженно посмотрела на нее домработница.

– Да, он раскаивается в том, что на вас накричал, – заверила ее хозяйка.

– Да что уж он так, – смутилась Дарья Михайловна. – По делу вообще-то накричал. Не следует прислуге в чужих вещах шариться. Вы же, Настасья Кирилловна, сами знаете, что никогда за мной такого не водилось. Просто непонятно мне было, что тут Татьяна Александровна делает, вот я и решила проверить, кто это, а то вы ведь такая доверчивая, – и перешла к вопросам чисто домашним: – Обедать-то когда будете?

– Скоро, – пообещала ей Настя.

– Ну, так я накрываю тогда, – сказала домработница. – Пока соберетесь, пока поедите, тут и Дима с Егором подъедут. Лучше бы, конечно, вам на служебной Ильича поехать, да скорость у нее не та, и с проходимостью по нашим дорогам беда будет.

Она вышла, а мы с Настей переглянулись, и я сказала:

– Ну ладно я, человек в этом доме посторонний, но ты-то здесь хозяйка! А Дарья Михайловна нас с тобой как котят уделала!

– Это она еще не уделала! – усмехнулась Настя. – Ты ее в гневе не видела. Настоящая тигрица! Просто она за нашу семью очень переживает. Родные мы для нее, особенно дети – они же у нее на руках выросли. Подумай сама, как бы я одна с малышами-погодками справлялась, да еще и Анна Павловна прибаливала? Все на ней было.

– Получается, что настоящая хозяйка в доме она?

– Кто же еще? Нет, обычно она очень заботливая и доброжелательная. Во всем, что касается домашнего хозяйства, слова поперек не скажет. Попрошу ее десять пирогов к утру испечь – она испечет. Но, если она видит, что мы какую-нибудь глупость, с ее точки зрения, конечно, собираемся совершить, тут только держись!

– И Алексей Ильич все это терпит? – удивилась я. – То есть сначала накричит, а потом извиняется? Он же ее просто уволить может.

– Интересно как, если дети ее «Бабашей» зовут и души в ней не чают? Это сокращенно от «баба Даша», – объяснила она. – А Анну Павловну они «Бабаней» звали – это от «баба Аня». И любили их одинаково.

– Представляю себе, как она их балует, – вздохнула я.

– Еще чего? Им от нее шлепок по попе получить, как нечего делать! А если это не помогает, то тут тяжелая артиллерия в бой вступает.

– Алексей Ильич? – предположила я.

– Дождешься от него! Он на детей надышаться не может, особенно на Аленку. Если они влезут ему на голову и будут там прыгать, он и тогда слова не скажет, а будет только радоваться и смеяться. Для него они всегда и во всем правы. Нет, это Ушаков. Ну, Дмитрий Васильевич, муж Дарьи Михайловны. Если на них уже совсем никакой управы нет, стоит пригрозить, что придет дедушка Дима, и все! Они как шелковые!

– И как же он их воспитывает?

– Он им никогда грубого слова не сказал, пальцем не тронул и голос не повысил. Он вообще непробиваемо спокойный и неразговорчивый, больше молчит. Он их просто поставит перед собой, смотрит укоризненно, вздыхает, головой качает, а они стоят, как суслики, смотрят в пол и тоже вздыхают, но уже со всхлипом. А когда он сочтет, что они все прочувствовали и раскаялись, ласково говорит: «Так только плохие дети поступают, а вы ведь хорошие? Вот и не делайте так больше! Не расстраивайте маму с папой! И бабушку Дашу тоже не огорчайте!» Правда, голос у него, как у старшего из трех медведей, так что звучит это не слишком музыкально. Наверное, потому и пробирает их до печенок. Да и вид у него тоже, как у медведя. Очень чисто одетого, всегда выбритого, аккуратно подстриженного, но медведя. Есть в нем что-то такое, что не только на детей, но и на взрослых действует. Я его совершенно не боюсь, но, прежде чем что-то сказать, сначала хорошо подумаю.

Я подошла к двери, выглянула и, убедившись, что домработницы близко нет, а откуда-то из глубины дома доносится звяканье посуды, вернулась к Насте и все равно тихо сказала:

– Ты знаешь, у меня сложилось впечатление, что Дарья Михайловна в свое время… Скажем так, отбывала наказание.

– Сидела, что ли, ты имеешь в виду? – нимало не удивившись, уточнила она и, не дожидаясь ответа, сказала: – Да! За превышение пределов необходимой самообороны. На нее поздно вечером два мужика напали, а она их отделала так, что одного насмерть пришибла, а второй инвалидом на всю жизнь остался. И Дмитрий Васильевич тоже сидел. Они по переписке познакомились, когда оба срок отбывали. Потом Дарья Михайловна освободилась, приехала к нему, и они прямо в колонии поженились, да и Егор родился, когда его отец еще сидел. А потом Дмитрий Васильевич по УДО освободился, и они сюда приехали. Сначала в общежитии жили, потом квартиру получили. Только это все в далеком прошлом, которое им никто не вспоминает.

– И Алексей Ильич позволяет, чтобы воспитанием его детей занимался бывший уголовник? – в ужасе спросила я.

– Знаешь, Таня, когда несколько лет назад была попытка рейдерского захвата комбината, Ушаков и еще несколько человек, которые тоже в свое время на работу туда не по своей воле попали, пришли к Леше. И Дмитрий Васильевич – он у них за главного – сказал: «Суета вокруг комбината нехорошая. Как бы тебя, Ильич, убить не попытались». А Леша и так ведь дерганый, Илюшка маленький, баба Аня постоянно болеет, тут еще я беременная, вот он сгоряча и ответил: «Это только с вашей бандитской точки зрения такое может случиться. Если вы не заметили, 90-е давно кончились. Теперь так никто вопросы не решает». Они ему на это ничего не сказали и ушли. Ты знаешь, как Лешу ранили?

– Откуда? – пожала плечами я.

– К проходной приехали эти мерзавцы, а с ними судебные приставы и чертова прорва людей в камуфляже: чоповцы и ОМОН. Они попытались на территорию прорваться, но не получилось – рабочие стеной встали. Тогда они стали требовать, чтобы к ним Леша вышел. И он пошел – он все надеялся как-то мирно вопрос решить. Вот, когда он с ними разговаривал, в него и выстрелили. Но только ранили и только потому, что, оказывается, Ушаков с товарищами его потихоньку, незаметно охраняли, вокруг него стояли. Не совсем рядом, но поблизости. Как Дмитрий Васильевич потом сказал, почувствовал он что-то такое… Он не мог словами выразить, что именно… Ну, словно в воздухе какое-то напряжение было. Вот он Леше и крикнул: «Падай, Ильич!» А как Леша мог на глазах у всех – и своих, и чужих – упасть на землю? Какое после этого к нему уважение было бы? Тогда Дмитрий Васильевич шапку с себя снял и запустил в него. Леша отшатнулся, и именно поэтому его только ранило, а останься он на месте, попали бы прямо в сердце. А так ранение было хоть и тяжелое, но не смертельное. И потом, кто его на руках в медсанчасть бегом относил, потому что машину ждать некогда было, да и не проехала бы она быстро – вокруг же толпа была? Ушаков с товарищами. Они ближайшую дверь выломали, Лешу на нее положили и побежали. Кто меня с Илюшкой в больницу отвез, чтобы я рядом с мужем была? Дмитрий Васильевич. Кто свою жену к бабе Ане отправил, чтобы она ей помогала? Он же. Кто круглосуточную охрану больницы организовал? Опять Ушаков.

– То есть он практически жизнь Алексею Ильичу спас. Хорошо, что не обиделся и не плюнул на все, а то и будущее комбината, и вашей семьи могло бы совсем по-другому сложиться, – заметила я.

– Ну, насчет того, что не обиделся, я бы так не сказала, – усмехнулась Настя. – Когда Леше уже получше стало и опасность миновала, Дмитрий Васильевич к нему в палату пришел и спросил: «Ну, Ильич? И кто прав оказался? Я со своей бандитской точкой зрения или ты со своей законопослушной?» Что Леше делать было? Попросил он прощения, конечно, и всем остальным просил свои извинения и благодарность передать. Только этим дело не кончилось. Дмитрий Васильевич еще не раз ему говорил по какому-нибудь поводу, что с его бандитской точки зрения это так-то и так-то выглядит. Леша наконец не выдержал и взмолился: «Сколько ты меня еще мордой в дерьмо тыкать будешь?» А тот ему на это ответил: «А это, чтобы ты, Ильич, навсегда усвоил, кому и что можно говорить. Мы на комбинате тебе истинную цену знаем, все поймем и все простим. А вот другие могут не понять. Так что ты впредь за словами следи». Но с тех пор больше Леше старого греха не поминал.

– И эта семья стала для вас очень близкой, – покивала я.

– Да. Мы же с Лешей тогда из больницы уже с Аленкой вернулись, и стало нас пятеро в трехкомнатной квартире. Леше отдыхать надо, а дети плачут, не один, так вторая, а то и хором. Баба Аня пытается хоть чем-то помочь, а ей самой постоянно помощь нужна. В общем, ад кромешный! Дарья Михайловна заглянула к бабе Ане чайку попить по старой памяти, увидела, что я, как лошадь загнанная, из последних сил ноги таскаю, и сказала: «Надорветесь вы, Настасья Кирилловна, и никому от этого лучше не будет! А вот хуже – всем! Давайте я вам по хозяйству помогать буду!» Сначала она мне там помогала, хотя это я у нее на подхвате была, а всю основную работу она делала. Потом мы сюда перебрались, и она к нам каждый день приезжала, это сейчас она только три дня в неделю работает. Машина за Лешей утром сюда идет, по дороге ее захватит, а вечером, как кого-нибудь из здешних водитель домой привезет, отвозит ее обратно.

– А как Егор к Алексею Ильичу в водители попал? – спросила я. – Ты пойми, я не из любопытства интересуюсь – мне же с ними ехать.

– Он на Северном Кавказе в армии служил, сначала срочную, а потом по контракту. Всю вторую чеченскую там пробыл. Когда он вернулся, Дмитрий Васильевич за него Лешу попросил, и Егор устроился на комбинат – туда же просто так теперь на работу не попасть. А у Леши водитель уже старый был. Он Лешу всю жизнь возил, с того времени, как у него «персоналка» появилась. Тяжело ему уже было работать, вот он на отдых и запросился. А Егор спецназовец, у него подготовка серьезная, да и водитель отличный, вот Леша его и взял, потому что охрана охраной, но и рядом должен быть надежный человек. Он на отца и внешне, и характером похож, такой же неразговорчивый медведь. Да они скоро приедут, и ты с ними сама познакомишься.

– Егор, видимо, не женат, раз Ушаковы с твоими детьми как с родными возятся. Своих внуков у них нет?

– И не будет, – вздохнула Настя и в ответ на мой удивленный взгляд пояснила: – Нет, не ранение. Свинкой в детстве переболел.

– У-у-у! – удрученно покачала головой я. – Ну, тогда понятно, – и, возвращаясь на деловую почву, спросила: – А что у Алексея Ильича за машина служебная? Почему на ней поехать нельзя?

– У него «Мерседес» бронированный. И стекла там пуленепробиваемые. После того покушения акционеры решили, что не стоит больше рисковать жизнью и здоровьем Леши, вот и заказали его. Можно было бы, конечно, поехать на машине сопровождения – это обычный джип, но тогда по заводу слушок пойдет: а куда это Ушаковы поехали? Так что лучше не рисковать.

– Понятно. Да, кстати, а стрелка тогда полиция нашла?

– Полиция! Дождешься от нее! – хмыкнула Настя. – Да начальник райотдела сам тогда с судебными приставами и ОМОНом приехал! Это рабочие его нашли. Побеседовали по душам очень предметно. Под запись! А потом этой записью сибиряков раз и навсегда на место поставили. А те, поняв, что не с теми людьми бодаться вздумали, теперь все за границей от греха подальше живут. Ну а новые хозяева приняли их горький опыт во внимание и решили с нами мирно сосуществовать.

– Про судьбу стрелка не спрашиваю, – вздохнула я.

– А я про нее ничего не знаю, – пожала плечами Настя.

Ага! Так я ей и поверила! Но я была в этом доме не для того, чтобы в старых делах разбираться, а чтобы новую беду предотвратить.

– Ты про доверенность не забыла? – напомнила я ей.

– Так готова уже. Забирай.

Я убрала документ в сумку и предложила:

– Ну что? Передислоцируемся в столовую? Или сначала с фотографиями закончим?

– Давай с фотографиями, чтобы мне потом сюда не возвращаться, – ответила она и, дохромав до дивана, на котором сидела раньше, начала их перебирать, откладывая нужные мне в сторону. Но вот все фотографии были собраны, и Настя рассказала мне, кто есть кто. Я положила их и по-прежнему включенную «глушилку» в сумку, и мы с ней потихоньку двинулись в столовую. А поскольку проходили мы через холл, то не могли не увидеть, что ковер как был грязным, так им и остался – ну, понятно! Когда же домработнице было его чистить? Она же под дверью подслушивала. Увидев нас, Дарья Михайловна тут же подхватилась и сказала:

– Я на стол накрыла. Егоза возле него караулит. Сейчас я детей на обед приведу, а потом им занятие найду – нечего им в такой момент в чужих домах делать. Заодно и лежебок во двор выброшу – пусть проветрятся, а то скоро ходить разучатся. Я быстренько.

– Лежебоки, надо понимать, коты? – уточнила я, и Настя кивнула. – Так, Джим же их сейчас порвет!

– Не волнуйся! Он прекрасно знает, что имущество хозяина портить нельзя. А вот играть с ним – можно. Посмотри вон в то окно, тебе интересно будет – ты же животных любишь. Иди-иди! Я сама доковыляю.

И я посмотрела. И не могла удержаться от смеха. Бегавший по двору алабай, услышав звук открываемой двери, с интересом повернулся туда и вдруг рванул к ней со всех ног. Шедшая ему навстречу домработница, сбросила с рук на землю двух до неприличия упитанных котов, которые при виде собаки даже не сделали попытки убежать. Они уселись на задние лапы, а передними начали довольно активно отмахиваться от вертевшегося вокруг них Джима и орали при этом хриплым мявом так, что даже мне за окном было слышно. Не иначе как крыли его матом на своем кошачьем языке, а заодно и Дарью Михайловну, которая вытащила их из теплого дома. А собака отвечала им звонким, счастливым лаем. Ну, еще бы! Две такие игрушки сразу – вот радость-то! Но силы были неравны – алабай одним движением лапы опрокидывал на снег то одного, то другого кота, которые некоторое время продолжали отмахиваться лежа, потом поднимались, усаживались, и все повторялось. Наконец котам надоело изображать неваляшек, и они попытались спастись бегством. Но на расчищенной дорожке собака их легко догоняла и тогда они, не иначе как от великого отчаяния, рванули по «целине», то есть явно газону, на который и перебрасывали с дорожки снег. И, провалившись в сугроб, завязли в нем – снег-то в такой мороз был сухой, да и слежаться еще не успел. Хотя под такими тушами и наст бы проломился. И тут я глазам своим не поверила: Джим своими лапищами быстро раскидал снег и буквально выкатил котов снова на дорожку. Вместо благодарности вконец озверевшие коты пошли на него в атаку стройными рядами, а он лаял, припадая на передние лапы, и уворачивался от них.

– Настя, но ведь коты своими когтями могут Джима покалечить, если, например, в глаз ему попадут? – не отрываясь от этого уморительного зрелища, спросила я.

– У них нет когтей на передних лапах – удалили одновременно со стерилизацией, – объяснила она. – И дело тут не в том, что они могли мебель испортить, просто дети с ног до головы исцарапанные ходили, вот мы и решили, что так будет спокойнее.

– А двух завели, чтобы каждому по одному?

– Да, они сами себе выбирали. Эти дармоеды и сейчас большей частью у них в комнатах живут, только спать в детских кроватках мы их отучили.

– А как Джим с Дусей обращается? Она же девочка?

– Эта хулиганка иногда из любопытства из дома во двор выбегает, так он ее очень осторожно за спинку берет, несет обратно и отдает только в руки. А она висит, как тряпочка, но при этом возмущается и жутко скандалит.

– Да, весело тут у вас, – даже с некоторой завистью сказала я.

– Ага! Особенно последний месяц, – хмуро подтвердила Настя.

– Извини, но вы сами виноваты – не стоило так долго терпеть, – возразила я.

– Да сама знаю. Не обижайся.

Некоторое время мы молчали, и я обрадовалась, когда увидела, что дверь в ограде открывается.

– А вот и Дарья Михайловна идет, – обрадовалась я. – И двух снеговиков с собой ведет. Ей-богу, у них даже на макушках снег.

– Вот только заболеть им сейчас не хватало! – всполошилась Настя.

– А коты к ней бегут – наверное, надеются, что она их домой возьмет, – продолжала я.

– Конечно, возьмет – они же наверняка мокрые с ног до головы. Как и дети.

Так и оказалось, потому что коты прямо от двери тут же бросились к камину и, улегшись возле него, стали отогреваться, щуря от огня свои янтарные глаза, – процесс вылизывания и прочего приведения себя в порядок они явно оставили на потом. Привлеченная шумом, откуда-то прибежала Дуся и тут же бросилась к котам, умудрившись втиснуться между ними. И они ее благосклонно приняли.

– Они долго не могли понять, кто она: собака или кошка, и относились с большой настороженностью, рассматривали, обнюхивали, лапой трогали, – улыбнулась Настя. – А потом решили, что это неважно, главное, чтобы играла с ними, не рычала и не кусалась. Но с тех пор, как эти паршивцы растолстели, они вниз только поесть спускаются, и им уже не до игр, а она по лестнице наверх подниматься не может – ступеньки высоки для нее оказались. Вот Дуся и скучает по ним.

Тут и дети появились. Домработница раздела их возле двери, и они вошли в холл раскрасневшиеся от мороза и невероятно довольные, несмотря на то, что их брючки были насквозь мокрые.

– Немедленно переодеваться! Потом мыть руки и за стол! – скомандовала Настя.

Дети убежали наверх, следом за ними степенно отправилась и Дарья Михайловна, чтобы все проконтролировать, а мы переместились в огромную кухню, где и помыли руки – Насте было трудно идти в ванную, ну и я с ней за компанию, и оттуда – в довольно небольшую по сравнению с кухней столовую. Уже позже, за столом, Илья как бы невзначай спросил:

– Мама! Раз у тебя нога болит, значит, мы к папе в больницу сегодня не поедем? Тогда мы после обеда опять пойдем к Сомовым играть, да?

– Наигрались уже так, что промокли насквозь. А вдруг заболеете? – умеренно недовольным голосом ответила Настя. – Хотите играть – играйте дома, у вас для этого все есть. Тем более что скоро дедушка Дима и дядя Егор приедут.

Дети переглянулись, и Илья быстро сказал:

– Мама! Но ведь мы хорошо себя вели.

А Аленка на всякий случай пообещала:

– Мама, мы больше так не будем.

Я с трудом удержалась от смеха, а Настя, старательно скрывая улыбку, объяснила:

– Они будут с машиной заниматься. Если вам интересно и они позволят, будете им помогать.

– Конечно, интересно, – обрадовался Илья. – А дядя Егор обещал научить меня водить машину. Ну, не сейчас, конечно, а когда я и до педалей, и до руля сразу буду доставать.

– Мне тоже интересно, – вздохнув, без всякого энтузиазма поддержала брата Аленка.

– Нет уж, не женское это дело. Мы с тобой будем пирожки печь, хорошо? – предложила Дарья Михайловна. – Много и разных.

А вот эта идея понравилась девочке гораздо больше.

Но вот уже и необыкновенно вкусный обед был съеден, и дети, забрав с собой котов и Дусю, ушли наверх, а Ушаковых все не было. Я посмотрела на часы и удрученно покачала головой – дел у меня было запланировано еще много, ну и когда прикажете ими заниматься? Поняв меня без слов, Дарья Михайловна достала телефон и позвонила мужу.

– Город стоит как вкопанный, – поговорив с ним, сообщила она нам. – Технику снегоуборочную на улицы вывели, вот всем остальным и не проехать. Егор с Димой обратно на комбинат вернулись, машину там оставили и сюда на электричке поехали. Сейчас уже от станции в поселок идут, – и размашисто перекрестилась: – Слава тебе господи! Я по голосу Димы поняла, что не сказал Ильич ему ничего.

– Слава Ильичу! – поправила ее я. – Ну а мне как в город добираться?

– Так до электрички вас на машине довезут, а там уж на ней. По-другому не получится, – объяснила домработница. – Шубу вот только не попортить бы, богатая она у вас, – и она повернулась к Насте: – Можно я Диму с Егором обедом покормлю?

Настя тяжело вздохнула и укоризненно произнесла:

– Дарья Михайловна! Ну сколько раз можно вам говорить, что не надо меня об этом спрашивать? Это подразумевается само собой!

– И все равно разрешение должна была получить, – стояла на своем домработница, демонстрируя, кто здесь хозяйка, а кто прислуга, как будто это вовсе и не она совсем недавно нас только что мордой по столу не возила.

«Ну, в каждой избушке свои игрушки, – подумала я. – Если их такая манера общения и такие отношения устраивают, то и слава богу! И не мое дело в них вмешиваться».

Наконец раздался басовитый лай Джима. Домработница бросилась к двери, а я подошла к окну, чтобы сразу увидеть, кто пришел, и оценить тех, с кем мне предстояло иметь дело. От двери в ограде по дорожке к дому направлялись двое крупных мужчин ростом повыше меня, а алабай крутился вокруг них и все норовил подставить голову под чью-то руку, чтобы его погладили. Лиц я разглядеть не успела – они очень быстро прошли, но ждать долго не пришлось, буквально через пару минут в холл вошли Ушаковы. Естественно, первым я стала рассматривать того, что постарше. Ничего примечательного в нем не было, впечатление классического бандита он, во всяком случае, не производил, а уж их-то я за время службы повидала. Но вот глаза! У него был взгляд человека, который видел в своей жизни много такого, о чем подавляющее большинство людей предпочли бы даже не то что слышать, а просто подумать. Ох и тяжелый у него был взгляд! Жизнь явно проехала по нему всеми колесами, и не раз. Мужчина помоложе был очень на него похож, и у него взгляд тоже был не беззаботный – войну ведь прошел. Они кивнули вместо приветствия и уставились на меня – я же была единственный незнакомый им человек. Я на всякий случай достала «глушилку» из сумки – разговор-то предстоял не о кошках-собаках, а по делу, а Настя тем временем сказала:

– Познакомься, Таня. Это Дмитрий Васильевич Ушаков, муж Дарьи Михайловны, и их сын Егор. А это частный детектив Татьяна Александровна Иванова.

Мужчины продолжали молча смотреть на меня, явно ожидая объяснений, которых им никто больше дать не мог – бой-баба домработница в присутствии мужа как-то стушевалась, а Настя, как я помнила, очень хорошо взвешивала каждое слово, прежде чем что-то сказать Ушакову.

– Дмитрий Васильевич, я не знаю, что вам сказал Алексей Ильич, поэтому вкратце объясню ситуацию. Некто, которого мы для краткости обозначим как «преступник», почти месяц терроризирует его некоей информацией, которая не имеет к Шестопалову никакого отношения, но, будучи обнародована, может очень сильно повредить его репутации. К счастью, Анастасия Кирилловна с самого начала была в курсе событий, и это позволило ее мужу так долго продержаться, а не свалиться с инфарктом или получить нервный срыв. Будь иначе, боюсь, вы бы его уже похоронили. Наконец терпение Алексея Ильича лопнуло и он, наведя самые подробные справки, обратился ко мне. Я знаю, что вы, Дмитрий Васильевич, сейчас чувствуете. Вы обижены на него за то, что он не обратился за помощью к вам, но у него для этого были очень веские причины. И это не недоверие к вашей семье. Просто ему нужна была помощь профессионала.

Я внимательно смотрела на него, он с каменным лицом не менее внимательно на меня, и вдруг я с удивлением заметила, что у него в глазах словно усмешка промелькнула – он явно не считал профессионалом меня, молодую женщину. «Ничего! Еще будешь передо мной извиняться!» – подумала я и продолжила:

– Когда я сегодня приехала в этот дом, о произошедшем знали только трое: Шестопаловы и я. И увеличивать число людей, посвященных в эту проблему, мы не собирались. Но, как оказалось, Дарья Михайловна подслушивала наш с Анастасией Кирилловной разговор от начала до конца и оказалась полностью в курсе событий. Анастасия Кирилловна сообщила об этом мужу, и он решил подключить к этому делу вас с сыном – она бы все равно вам все рассказала. Таким образом, о том, что случилось, сейчас знают уже шесть человек. Как мы уже выяснили, преступник работает на комбинате и, более того, живет в этом поселке. В связи с этим убедительно прошу всех ни в коем случае ничего не обсуждать с посторонними, даже между собой говорить об этом очень осторожно, следить, чтобы вас никто не подслушал, и, самое главное, не предпринимать никаких самостоятельных действий, какими бы благими намерениями они ни были вызваны. Сейчас преступник ничего не подозревает о том, что Алексей Ильич решил покончить с этим издевательством над собой, но! Если преступник почувствует возле себя хоть какое-то движение, если только заподозрит опасность разоблачения, он сделает то, чего так боится Шестопалов – он выложит кое-что в Интернет. И Алексею Ильичу придется доказывать окружающим, что он непричастен к одной мерзкой истории, но слухи все равно поползут – люди ведь всегда охотнее верят в плохое. И Шестопалов, этот заслуженно уважаемый в области человек, станет посмешищем, что здоровья ему не добавит. Ему придется уехать из города, потому что оставаться здесь он не сможет – он не вынесет такого позора. Это пока все. Если есть вопросы, я отвечу.

– Зачем ему это? – спросил Дмитрий Васильевич, голос которого, как и говорила Настя, был низкий и грубый.

– Преступнику? – уточнила я, и он кивнул. – Ему нужна смерть Шестопалова. Я уже говорила Алексею Ильичу, а сейчас повторю вам: преступник замыслил идеальное убийство, которое не оставит никаких следов. А вот зачем? Пока не знаю, буду выяснять. Я получила кое-какую информацию, которую нужно проверить. Поможет это нам или нет, не знаю. Но пока это единственная реальная зацепка, и мы должны отработать ее до конца.

– Куда мы едем? – спросил он.

– Пензенская область, Лопатинский район, село Денисовка, оттуда в Пензу. Нам нужно выехать очень рано, чтобы успеть сделать все дела за один день и вернуться в Тарасов. Поймите, у нас очень мало времени, проб-лему нужно решить максимально быстро. Алексей Ильич нормально себя чувствует, только притворяется тяжелобольным, в чем ему активно помогают врачи. Но если преступник даже не получит точную информацию, а только заподозрит, что Шестопалов симулирует сердечный приступ, то поймет, что, во-первых, выбранная им тактика не достигла цели, а во-вторых, Алексей Ильич решил как-то противодействовать ему. Тогда он или выложит информацию в Интернет, чтобы подстегнуть ситуацию, или предпримет более радикальные действия.

– Татьяна Александровна! Да говорите вы прямо! – вмешалась домработница. – Убить он может или Настасью Кирилловну, или кого-то из детей. А уж этого Ильич точно не переживет!

– Я бы такое не исключала, – вздохнула я.

Отец и сын Ушаковы переглянулись, и старший сказал:

– Выезжать будем в три часа ночи. Куда подъезжать?

Я объяснила им, где живу, дала номера телефонов, чтобы они позвонили мне, когда будут уже у подъезда, а пока попросила отвезти меня до станции электрички: надо же было и записи с флешки посмотреть, и с Венчиком пообщаться – вдруг он что-то полезное узнал? Да и в дорогу собраться, а еще хотя бы немного поспать – вряд ли в машине у меня это получится.

Попрощавшись с женщинами и Дмитрием Васильевичем, я в сопровождении Егора пошла в примыкавший к дому гараж, где стояла машина Насти. «Да уж! Хорошо жить не запретишь», – подумала я, глядя на это чудо техники, и села на заднее сиденье.

Дорога к станции была расчищена, так что очень скоро я была уже на перроне. Я думала, что буду выглядеть в своей шубе как белая ворона, но ошиблась. Как оказалось, весть о том, что город стоит, успела облететь всех, и те, кому не хотелось терять время в пробках, предпочли поездку по железной дороге, поэтому на общем фоне хорошо одетых людей я ничем не выделялась. Ближайшая электричка шла из области, из Левобережья, через старый мост и, как я опасалась, должна была быть забита до отказа. К сожалению, я оказалась права, поэтому двери брались практически штурмом, а уж о том, чтобы сесть, я и не мечтала. Я сумела пробиться в угол, где стояла, стиснутая со всех сторон, и изо всех сил надеялась на то, что моя шуба не очень пострадает. Нельзя сказать, чтобы в вагоне было жарко, но все-таки теплее, чем на улице, поэтому в воздухе стоял сомнительный аромат мокрой шерсти – это таял снег на одежде людей, в том числе и на моей шубе. В общем, обстановочка была та еще! Когда мы наконец прибыли на тарасовский железнодорожный вокзал, я вышла на «свободу» с чувством величайшего облегчения. Если бы я могла в вагоне хоть рукой пошевелить, то вызвала бы такси прямо оттуда, а теперь мне пришлось ехать на автобусе, потому что незадолго до нас пришел московский поезд, пассажиры разобрали все такси, и машин на стоянке не было.

Короче, домой я приехала в совершенно измочаленном состоянии. Обследовав шубу и с облегчением убедившись, что она не пострадала, я приняла душ и с наслаждением выпила кофе, чтобы привести себя в рабочее состояние – есть после плотного обеда совершенно не хотелось. Потом я заварила себе большой кофейник кофе и переместилась в комнату, к компьютеру. Прежде чем приступить к изучению снимков с флешки, я бросила свои гадательные кости, чтобы узнать, что меня ждет. Выпало 30+15+8, это значило, что мне откроются неизвестные ранее факты.

– Как будто у меня в начале расследования могут быть другие! – фыркнула я и занялась делом.

Когда я увидела первый же кадр, кофе мигом встал у меня поперек горла. Откашлявшись, я стала смотреть дальше и поняла, что Шестопалов показал мне на своем смартфоне самый приличный снимок, потому что остальные были самой откровенной порнографией. В общем, мерзкое было зрелище. Но делать нечего – сама себе такую работу выбрала. В очередной раз пообещав себе купить самую современную технику, потому что моя уже не «тянула», я начала изучать каждый снимок, укрупняя отдельные его фрагменты, и пыталась найти зацепку, чтобы понять, где произвели эту запись.

У меня уже глаза слезились, количество кофейников увеличилось до четырех, когда я отвалилась от компьютера с некоторым представлением о том, что произошло. Итак, съемка производилась в вечернее время, потому что за видимым в кадре незанавешенным окном было темно. В комнате приглушенный свет, но видно, что обстановка довольно скудная и обшарпанная, зато на диване лежит белое постельное белье, судя по складкам, или только что из прачечной, или совсем новое. Камера расположена стационарно, о ее существовании парочка могла и не подозревать. Сама комната находится на первом этаже – на некоторых снимках в окне видны проезжающие машины, причем много, с включенными фарами, в свете которых видны и сугробы, то есть дело происходит зимой. А еще, судя по отражению в окне, на столе у стены напротив него стоял обычный пакет-«майка» с крупной надписью наверху «Дорожный», ниже – «Спасибо за покупку», еще ниже – «г. Пенза, пл. Прив…», а дальше было не разобрать, потому что содержимое пакета перекосилось.

Но была в этих снимках одна непонятная мне странность. Всего их было двадцать шесть, двадцать пять таких, что без отвращения смотреть невозможно, а один был практически невинный – тот, который показал мне Шестопалов. Но, самое главное, что восемь снимков из двадцати пяти повторялись. Почему? При раскадровке даже из одноминутной записи можно выжать чертову прорву компрометирующих кадров. Хорошо! Предположим, что на некоторых не были видны лица мужчины и женщины – например, ее длинные волосы их скрывали, но всего семнадцать кадров? Нет, здесь было что-то не так! Но думать на эту тему сейчас было совершенно бесполезно, вот найду оригинал, тогда и узнаю, что с этой записью пошло не так. А уже сейчас можно было сделать хотя бы приблизительные выводы. Выяснить в Интернете, что на Привокзальной площади в Пензе находится магазин продуктов под названием «Дорожный» было легче легкого, так что с местом я определилась. То, что комната эта явно не номер в отеле или мотеле, было очевидно – уж слишком обстановка убогая. Скорее всего, это квартира из тех, что частники, старики или алкаши, сдают приезжим прямо на вокзале, а находится это жилье где-то поблизости. А что? Документов они не спрашивают, в квартиру вернутся, только когда срок аренды закончится, вот и делай там что хочешь!

Итак, можно предположить, что преступник приехал в Пензу. Где он остановился сам – неважно, но для осуществления своих планов снял на вокзале у кого-то на сутки или больше квартиру поблизости, подготовил плацдарм, то есть закупил продукты в «Дорожном», который находится тоже неподалеку, постелил на диван новое белье, установил камеру и приступил к осуществлению задуманного. Снять проститутку – не проблема, но где он нашел так похожего на Шестопалова мужчину? А он его не только нашел, но и уговорил заняться сексом с проституткой. Хотя, судя по виду этого мужичонки, особенно стараться ему не пришлось, тот и сам с великой радостью согласился, едва ему намекнули. Парочка, сама того не зная, стала участником фотосессии и ушла, а преступнику осталось только зайти, забрать камеру, а также белье и мусор – в пакете явно были выпивка и закуска, – оставить на столе ключи от квартиры, захлопнуть дверь и уйти. Ну и как его искать? На снимке в окне был виден фрагмент какого-то памятника, что-то вроде стелы, но кому он был установлен и что обозначал, неизвестно, но, ориентируясь на него, можно будет вычислить квартиру. А что это даст? А ничего! Хозяин или хозяйка сдает квартиру постоянно, у них постояльцы как в калейдоскопе меняются, они при самом большом желании не в состоянии всех запомнить. Даже если съемка производилась в этом году, лично у меня даже призрачной надежды нет, что преступника кто-то вспомнит. Вот если бы он там окна перебил или пожар устроил, тогда – да! Но нашему преступнику шум был ни к чему: тихо пришел, тихо ушел и ищи-свищи! Единственная отправная точка – село Денисовка.

И тут я спохватилась. Орясина! Надо же было спросить у Кирьянова имя и номер телефона его приятеля в Пензе – ведь наверняка обратиться придется. Я посмотрела на часы – было уже около двух, звонить в такое время Володе было верхом неприличия и грозило обострением его отношений не только с женой, но и со мной, а вот этого я никак не хотела. Оставалось ждать до утра. И тут меня как ведром холодной воды окатило – Венчик же не позвонил! Это могло значить все, что угодно. Начиная с того, что он из-за снегопада и пробок на дорогах не смог выбраться из района химкомбината, а сотового телефона у него никогда не было, и он не мог меня предупредить. Вплоть до того, что он там какими-то неосторожными словами вызвал подозрение к себе и его, ничтоже сумняшеся, убили. Была, правда, крошечная надежда, что он вернулся «домой» очень поздно и решил меня не беспокоить, но я ведь говорила ему, чтобы он звонил в любое время дня и ночи. Я бросилась к телефону и позвонила в квартиру бабушки – ответом мне были длинные гудки, хотя я ждала минут пять, не меньше. Что мне оставалось делать? Опять-таки ждать утра, чтобы потом попросить Кирьянова посмотреть по оперативной сводке, не было ли в районе химкомбината каких-то происшествий с человеком по фамилии Аясов.

Ложиться спать смысла уже не было. Я распечатала самый приличный кадр с этой флешки, тот же самый, что и Шестопалов, – вдруг все-таки кому-то показывать придется, сложив листок, положила его в органайзер и начала собираться. Положила в сумку все, что мне могло пригодиться, в том числе и пистолет с разрешением, потому что трасса ночью – вещь непредсказуемая. Потом наделала в дорогу кучу бутербродов, заварила большой термос крепчайшего кофе, основательно поела – неизвестно же, когда в следующий раз придется? – и стала ждать звонка Ушаковых, а у самой на душе из-за Венчика кошки скребли. Чтобы отвлечься, я стала изучать карту Пензенской области – надо же будет как-то объяснить свое появление в Денисовке, но афишировать то, что мы при-ехали туда специально, нельзя, значит, нужно что-то придумать. Но в голову, как назло, ничего разумного не приходило. Вот в таком раздрызганном состоянии я и вступила в новый день.

Среда 28 февраля

Когда Ушаковы позвонили, мне осталось только пуховик с сапогами надеть, и я тут же к ним спустилась. О том, чтобы открыть мне дверцу машины и взять сумку, хоть она и небольшая была, и речи не было. Н-да! Не джентльмены, однако! Ну, мы люди негордые, мы и сами на заднее сиденье забраться можем, да и сумку я теперь, после общения с мамой Ушаковой, тоже без присмотра не оставлю.

– Я дорогу изучил, – сказал, не поворачиваясь, но глядя в зеркало заднего вида, Егор. – Думаю, неожиданностей не будет. Вы прилягте там, может, поспите немного, а то по вам видно, что и не ложились.

Предлагать мне два раза было не надо. Я расстегнула пуховик, благо в машине было тепло, поместила сумку впритык к противоположной дверце – черт с ними, с бутербродами! – и прилегла, положив на нее голову. Естественно, мне, при моем-то росте, было тесно, точнее, коротко, поэтому ноги остались на полу, но выбирать не приходилось – работать предстояло целый день, причем головой, так что нужно было хоть немного отдохнуть. И тут мне в нос ударил чарующий аромат пирожков! Да такой, что я шумно втянула носом воздух и сглотнула слюну. Посмотрев вниз, на пол, я увидела там большую сумку, которая так заманчиво и пахла.

– Мама в дорогу напекла, – объяснил Егор. – Если хотите, можете сейчас поесть.

Мне хотелось! Да еще как! Несмотря на то, что только что поела! Но было неудобно есть одной, и я, переборов себя, отказалась:

– Лучше попозже вместе поедим.

Вместо ответа Егор тронулся с места, а я сама не заметила, как уснула, причем сны мне снились исключительно гастрономические, что было неудивительно под такой-то аромат. Иногда сквозь сон я чувствовала, что мы останавливались, хлопали дверцы машины – это отец с сыном менялись местами, и мы снова ехали. Лежать все время в одной позе было очень неудобно, тело затекло, особенно ноги, но мне и в голову не пришло попросить остановить машину ради того, чтобы я могла немного размяться. Я дождалась очередной остановки и только тогда вышла и немного подвигалась. Небо начало потихоньку сереть, и я посмотрела на часы – было начало восьмого. Поскольку в Пензе в отличие от нашего Тарасова чиновники с головой дружили, то область как жила по московскому времени, так и продолжала жить, то есть там было на час меньше.

– Как вы думаете, когда мы до места доберемся? – спросила я.

– Часа через два будем, – пообещал Дмитрий Васильевич.

Понимая, что, несмотря на габариты машины, со своими длинными ногами я сидя и вовсе не посплю, а только измучаюсь, вернувшись в машину, я ограничилась тем, что переложила свою сумку и легла на другой бок. И тут у меня под головой резко зазвонил мой сотовый. Я подскочила как ужаленная и быстро достала телефон. Увидев, что мне звонят с домашнего номера квартиры бабушки, я испытала величайшее облегчение – это мог быть только Венчик.

– Где тебя черти носили? – заорала на него я, не дожидаясь, когда он хоть звук издаст. – Я уже все, что угодно, передумала! Ты что, не мог мне раньше позвонить?

– Не сердись, матушка Татьяна Александровна! Не мог! Тут такое случилось!

– Слушай меня внимательно, – перебила я его, потому что динамик у моего телефона был мощный, а я вовсе не хотела посвящать Ушаковых в тонкости своей работы. – Я сейчас в дороге. Вернусь или сегодня очень поздно, или даже завтра рано утром. Сиди дома! Читай! Смотри телевизор! В общем, занимайся чем хочешь, но чтобы я, вернувшись, застала тебя на месте! Вот тогда и поговорим!

Отключив телефон, я вздохнула с чувством величайшего облегчения – все-таки переволновалась я за Венчика изрядно, снова прилегла и со спокойной душой уснула. Когда меня разбудили, было уже совсем светло. Наша машина стояла на обочине прямо перед указателем «село Денисовка».

– Давайте позавтракаем и займемся делом, – предложила я.

Егор молча протянул мне клеенку, которую я, поняв, что от меня требуется, расстелила на заднем сиденье, и он сначала вынул из своей сумки и поставил на нее термос и три разных бокала, а потом пакет с пирожками, причем в сумке остались еще несколько, но они явно предназначались на обед. Я тоже достала свой термос и сверток с бутербродами. В их термосе оказался чай, от которого я опрометчиво отказалась и налила себе кофе. Тут выяснилось, что под кофе пирожки совсем не идут, но переигрывать было поздно. Так что пирожки я ела отдельно, а кофе потом пила отдельно. И все это в полном молчании. Но вот мы закончили завтракать, и я сказала:

– Давайте на всякий случай договоримся, а то мало ли что. Вы, Егор, мой муж, вы, Дмитрий Васильевич, соответственно свекор. Едем мы с вами в Кондоль на похороны моего деда по матери, чью фамилию вы, естественно, не знаете. А крюк мы сделали потому, что подруга просила меня кое-что в Денисовке узнать. Что именно, вам неинтересно. Маловероятно, конечно, что нами заинтересуется участковый, но так ему и отвечайте и отсылайте ко мне, а уж я найду, что ему сказать.

Я с силой потерла лицо руками, чтобы вид был не такой заспанный, и вышла из машины, чтобы позвонить Кирьянову – время-то было уже рабочее. К счастью, он не был на каком-нибудь совещании или планерке и ответил сразу.

– Володя, я сейчас уже в Пензенской области возле Денисовки. Выясню здесь кое-что и поеду в Пензу. Ты не мог бы дать мне координаты своего знакомого в областном управлении, чтобы я в случае необходимости могла к нему обратиться?

– Поехала все-таки! – воскликнул Киря. – Представления не имею, как ты смогла туда добраться! Если только на помеле!

– Если бы! Погода для этого вида транспорта нелетная, да и в уши дует, – в тон ему ответила я и уже серьезно сказала: – Володя, я ехала на джипе с двумя водителями. Думаю, теперь ты понимаешь всю важность этого дела?

– Неугомонная ты наша! – вздохнул Володя. – Моего знакомого зовут Рябов Павел Иванович, тоже подполковник. А его телефон я тебе сейчас SMS скину. Надеюсь, что здание тамошней управы ты найдешь сама. Или адрес тоже подсказать?

– Если вам нетрудно, ваше ехидство, то пришлите тоже SMS. И заодно предупреди его, что я могу обратиться к нему за помощью, – попросила я.

– Ну, никакого сладу с тобой нет! – вздохнул Кирьянов и положил трубку.

Я вернулась в машину и сказала сидевшему за рулем Дмитрию Васильевичу:

– Поехали. Нам нужен магазин. В любом небольшом поселении это средоточие всех местных сплетен и последних новостей. Я зайду внутрь, а вы подождите меня в машине.

Когда мы въехали в село, Ушаков-старший, приспустив стекло, поинтересовался у какой-то шедшей по улице женщины, где магазин, и, получив ответ, повез нас туда. К счастью, он, магазин то есть, оказался уже открыт, и я, оставив мужчин в машине, вошла внутрь. Магазин был пуст. Ни покупателей, ни практически товара, так, ерунда всякая на полках стояла. Продавщица, правда, была. Классическая, словно вынырнувшая из советских времен, которая от скуки с интересом уставилась на меня, потому что каждый новый человек в деревне – это событие. Поздоровавшись, я заметила:

– Как-то пустенько тут у вас.

– Так машина с товаром еще вчера должна была прийти. Только по таким дорогам застряла небось где-нибудь. А вот уж как в село въедет, так за ней целая толпа набежит. А вам чего надо-то было?

– Из товара – ничего, узнать у вас хотела: из Кузьминых в селе кто-нибудь остался?

– А зачем это вам? – удивилась она.

– Подруга просила узнать, когда я ей сказала, что мы в эту сторону едем. Я сдуру пообещала, вот и пришлось крюк делать. А так мы бы прямо в Кондоль отправились.

Слово за слово, она выспросила меня и кто я, и зачем мне в Кондоль, а я выдала ей историю, о которой договорилась с Ушаковыми.

– Это которые же Кузьмины вам нужны? – поинтересовалась она.

– Ну, у Федора Павловича была сестра Анна. Они очень нехорошо расстались, и с тех пор она ничего о брате и его семье не слышала. А моя подруга ее внучка.

– Да, знаю я эту историю, – отмахнулась продавщица. – Все село знает! Только зря Анна на Федора грешила!

– Анфиса! – понятливо покивала я.

– Точно! Только правда уже потом наружу-то выплыла! Уже после того, как сороковины отметили. Фиска мужу что говорила? Что когда для свекрови за лекарством в Лопатино ездила, то и телеграмму Анне отправляла, и звонила потом по межгороду. А тут выяснилось, что не было этого ничего! А все из-за наследства!

– Да уж! Люди ради денег на все готовы, – согласилась с ней я.

– Только не в прок им добро это пошло! Федор, как все узнал, уйти от Фиски хотел, да сына пожалел – Ванька у них слабеньким родился, да и потом все время болел. Потому и умер совсем молодым. Даже жениться не успел. Вот после этого Федор от жены и ушел! Чемодан собрал, с которым по работе в Пензу ездил, и ушел! А уж как она ему вслед кричала! Как проклинала!

– Но там же еще сестра Маша была, – напомнила я.

– Ну, эту ни одна холера не возьмет! Точная материна копия, что внешне, что по характеру – такая же куркулька. Она мужа в гроб вогнала – горбатился он как проклятый, а ей все мало денег было. А потом и девки – у нее две дочки от нее сбежали. И дорогу сюда забыли! Одна как сыч живет! А уж на мир-то как озлобилась! Словно он у нее в долг взял и не отдает!

– Да, малоприятная особа, – поддержала ее я, прикидывая, как лучше спросить у нее, кто интересовался Кузьмиными до меня, но тут она сама, с подозрением глядя на меня, воскликнула: – Так я же это все уже рассказывала!

– Кому? – сделала вид, что удивилась я.

– Да мужчине одному. Он тоже Кузьмиными интересовался.

– Этого не может быть, – уверенно за-явила я. – Не стала бы Наташа просить меня сюда заехать, если бы уже сама все знала. А что за мужчина? Я всех ее родственников знаю – мы же с детства дружим. Да у нее из родственников мужского пола только брат да отец. Ну и муж, само собой.

– Городской, обходительный, улыбчивый. Ой, не люблю я таких, – поморщилась продавщица. – У наших, деревенских, все сразу на лице написано, а от таких прилизанных не знаешь, чего и ждать. А этот все через «спасибо», «будьте добры», «я вам очень признателен». И голос такой бархатный, словно обволакивающий.

– Но как он выглядел-то?

– Усы с бородкой такие холеные, – начала перечислять она. – Одет чисто и прилично. Очки вот у него чудные: сюда вошел в темных, а тут у них вдруг стекла посветлели. И глаза у него такие приметные.

– Это фотохромные стекла такие специальные, – объяснила я. – А когда это было?

– Ну, это я могу точно сказать: два года назад, 3 января. В тот день соседа моего, деда Трофима, хоронили. Я перед выносом к ним зашла, чтобы с дедом попрощаться, а вот на отпевание и на кладбище пойти не смогла – на мне же магазин. Я и так задержалась, а тут уже толпа стоит – нашим же мужикам водки всегда не хватает, сколько ни возьмут, всю и выпьют, а потом опять ко мне бегут. А мужчина этот в стороночке стоял, ждал, когда люди разойдутся. Потом ко мне и подошел. Я еще удивилась – автобус из Лопатино к нам около двенадцати приезжает, а он-то на чем мог приехать?

– Может, на машине? – предположила я.

– Да не было тут поблизости чужой машины, – покачала головой она.

– Мог на окраине оставить. Да ладно! Неважно это. Значит, Кузьмиными он интересовался. И вы ему все рассказали.

– Ну да! – подтвердила она и спохватилась: – Тьфу ты! Чуть не забыла! Почтальонша наша говорила, что письмо Марье было из Пензы, а девки-то ей не пишут, да и не в Пензе они живут. Ей вообще никто не пишет. А потом я видела, как она в церкви три свечи «за упокой» ставила, а раньше-то только две: за мужа и за мать. Видать, нашлась добрая душа, которая сообщила, что отец ее помер.

– А может, из дочерей кто?

Продавщица подумала и решительно помотала головой:

– Нет! Машка, конечно, выжига, за копейку удавится, но из-за своего ребенка точно переживала бы, а тут она совсем спокойная была.

– И вы все это мужчине рассказали?

– Рассказала. Он еще спросил, где Машка живет, потому что решил попробовать узнать у нее адреса дочерей. Я сказала ему, и он к ней пошел.

– Нич-ч-чего не понимаю! – воскликнула я. – Кто это мог быть? А главное, почему он потом ничего ни дяде Леше, ни Наташе с Колей не рассказал? Знаете что? А скажите-ка мне тоже, где Мария живет – вдруг этот мужчина ей представился? Ох, не нравится мне эта история! – вздохнула я.

Продавщица рассказала мне, как найти дом Марии, и я, поблагодарив ее, вышла на улицу. Сев в машину, я объяснила, куда надо ехать, хотя могла бы пешком дойти – там совсем близко было, но у меня уже созрел некий план, и присутствие мужчин в нем было обязательно. Я уже представляла себе, с каким человеком мне придется иметь дело, и не собиралась ни врать, ни хитрить, а решила действовать по принципу: деньги – товар, потому что такая манера общения будет этой женщине более понятна. Когда мы остановились возле нужного дома, я попросила:

– Дмитрий Васильевич! Егор! Я понимаю, что не лето, но я попрошу вас выйти и постоять возле машины. Думаю, что, увидев вас, человек станет более сговорчивым.

В ответ я не услышала ни звука, они просто молча вышли, я – вслед за ними и, с трудом открыв висевшую на одной петле калитку, безбоязненно вошла во двор, потому что продавщица предупредила меня, что собаки у Марьи нет. Ведущая к крыльцу дорожка едва угадывалась – снег здесь давно никто не чистил, и я, чуть ли не по колено утопая в нем, пробралась к двери. Стучать пришлось довольно долго, но наконец занавеска на окне рядом с дверью дрогнула – из дома на меня явно кто-то смотрел. Потом чуть приоткрылась форточка, и оттуда раздался дребезжащий старческий голос:

– Чего надо?

– Мария Федоровна! Я к вам по делу, – сказала я. – Откройте мне, пожалуйста, или сами выйдите на крыльцо. Интерес обоюдный: мне – информация, вам – деньги.

– Сейчас, – пообещала она, услышав заветное слово «деньги».

Ее «сейчас» заняло не меньше получаса, но я стойко ждала. Наконец дверь приоткрылась, и в щели показалось лицо классической Бабы-яги из сказок, седые космы, во всяком случае, были такие же. На голову она набросила дырявый, бывший когда-то очень давно пуховым платок, на себя накинула ватник, помнивший еще строительство Беломорканала, а на ногах у нее были мужские валенки с галошами совершенно ужасающего размера. Она молча смотрела на меня и ждала – сговорились они все, что ли, в молчанку играть?

– Мария Федоровна! Два года назад, 3 января 2016 года, к вам приходил мужчина, который интересовался Кузьмиными. По виду городской, вежливый, обходительный. С бородкой и усами и в темных очках, которые в помещении светлеют. Расскажите мне все, что вы помните об этой встрече.

– Тысяча, – прокаркала она.

– А не многовато будет? – Я решила для вида поторговаться.

– Ступай с богом, – старуха собралась закрыть дверь.

– Хорошо, я согласна, – сделала вид, что сдалась, я. – Но тогда вы еще посмотрите фотографии – вдруг кого-то на них узнаете.

– Еще тысяча, – заявила она.

– Мария Федоровна, это разбой! – сказала я и, увидев, что дверь дрогнула, быстро добавила: – Пусть будет так.

– Деньги покажи, – потребовала она.

Я достала из сумки кошелек, из него две тысячные купюры, которые показала ей, а потом убрала в карман пуховика.

– В сени зайди – не девочка я на холоду лясы точить, – произнесла она и отступила в сторону. – И дверь не расхлебянивай! Не лето!

Я прошла в сени, где горела слабая, по моим впечатлениям даже меньше сорока ватт, лампочка. Дальше меня не пригласили, да мне не очень и хотелось – запах там стоял такой, что дышать невозможно. И это в проветриваемых сенях! Как же тогда воняло в самом доме? Нет! Лучше не представлять.

– Был такой. Именно, как ты описала. Как представился, я даже запоминать не стала, потому что врал он как сивый мерин, а я людей насквозь вижу. Расспрашивал об отце моем и брате Ваньке, царствие им небесное. Очень огорчился, узнав, что братишка уже давно умер. Про отца, оказывается, он знал, что ушел он от нас, спрашивал, как его найти. Только помер папка к тому времени уже. Баба его мне сообщила. Ездила я в Пензу, надеялась, что отец мне хоть что-то оставил, а у него, оказывается, ничего и не было – он у бабы своей новой жил.

– А у них, случайно, не было общих детей? – затаив дыхание, спросила я.

– Был! Прижил его папка с этой бабой и даже усыновил. Видела я этого Матвея. В нашу породу пошел, в кузьминскую.

– То есть он похож на Федора Павловича? – уточнила я.

– Так я же сказала – в кузьминскую, – поджав губы, ответила она. – На кого же еще ему быть похожим, как не на отца? Если адрес нужен, то еще тысяча.

– А тому мужчине вы его дали? – поинтересовалась я.

– Письмо не отдала, а адрес продиктовала.

– А он, случайно, не на улице Горького? – спросила я, потому что этот адрес дал Кирьянову его знакомый из Пензы.

– Не помню, – отрезала она.

– Хорошо, – скрипнув зубами, сказала я. – Пусть будет еще одна тысяча.

– Тогда жди, – велела старуха и скрылась в доме, но вернулась быстро и продиктовала мне адрес, который, оказывается, и так у меня был.

– Ну что? Давайте посмотрим фотографии, – предложила я. – Может быть, все же в дом пройдем? Там светлее.

– А ты думаешь, где я с ним разговаривала? А здесь и говорила! Где твои фотографии?

Я достала их из сумки и протянула ей, а пока она их смотрела, добавила к уже отложенным двум тысячам еще одну. Мария Федоровна разглядывала снимки довольно долго. Она не приближала их к лицу и не смотрела на них на расстоянии вытянутой руки, она даже очки не надела, а потом протянула мне один из них и твердо произнесла:

– Вот этот! Только тут он бритый.

Я посмотрела на фотографию, потом на нее и удивленно спросила:

– Точно он? – Старуха кивнула. – Мария Федоровна! Вы поймите: дело очень серьезное, от ваших слов очень многое зависит.

– Я уже все сказала: это точно он!

– Но ведь здесь довольно темно, как же вы его разглядели?

– А я с детства глазастая. А у него глаза необычные. Деньги сюда давай, – она протянула мне руку с оставшимися фотографиями, которые я забрала, взамен отдав три тысячи рублей.

– Мария Федоровна, посмотрите в ок-но. – Она повернулась в ту сторону. – Машину и мужчин возле нее видите? Если вы меня обманули или просто выдумали ради денег, что именно этот человек к вам приходил, эти мужчины сюда вернутся.

– Мне скоро с Богом разговаривать, а ты меня людьми пугаешь, – усмехнулась она. – Он это. А теперь пошла вон!

Я вышла из сеней и чуть не задохнулась, вдохнув чистый, морозный воздух. У меня даже голова закружилась. Постояв немного, чтобы окончательно прийти в себя, я вернулась к машине, где меня встретили вопрошающие взгляды мужчин – до произнесения вопроса вслух они не могли позволить себе унизиться.

– А я пока не знаю, верить ей или нет, – развела руками я и сказала: – А теперь нам нужно в Пензу. Вот адрес, – я вырвала из блокнота и протянула Егору листок.

Мы сели в машину и поехали. Ушаковы, по своему обыкновению, молчали, а я думала, почему Мария Федоровна выбрала именно эту фотографию? В то, что она могла рассмотреть человека в такой почти темноте, я сильно сомневалась, но почему именно эту из восьми? Ломать себе голову можно было сколько угодно, но пока не будет новой информации, дело это заведомо бесполезно и ничем, кроме головной боли, не закончится. Ложиться я уже не стала, а расслабленно сидела, смотрела в окно на мелькавшие мимо пейзажи и незаметно для себя задремала. Иногда, когда машина резко тормозила, я на миг просыпалась, а потом опять проваливалась в дремоту. Разбудили меня, когда мы уже стояли возле какого-то дома.

– Татьяна Александровна! Приехали.

Я, сидя, подвигалась, чтобы немного размяться, пошевелила затекшими ногами и вы-шла из машины. Дом был – стандартная девятиэтажка, я сверилась с адресом – мы стояли как раз возле нужного мне подъезда. Попросив мужчин подождать меня в машине, я подошла к нему и нажала кнопку домофона квартиры, где когда-то жил Федор Павлович. Довольно быстро мне ответил голос явно пожилой женщины, и я, поздоровавшись, спросила:

– Я могу поговорить с Матвеем Федоровичем?

– Нет, – кратко ответила она и повесила трубку.

Я снова нажала кнопку вызова, но безрезультатно – там явно не хотели ни с кем говорить. Пришлось идти обходным путем: я нажала сразу несколько кнопок и, когда мне ответили непонятно из какой квартиры, попросила открыть дверь, объяснив, что я пришла листовки к выборам по почтовым ящикам разложить. Раздался зуммер, и я вошла в подъезд – делов-то! Сориентировавшись, какой этаж мне нужен, я поднялась на лифте и нажала теперь уже кнопку звонка. Дверь открылась, и я увидела не просто пожилую, а потухшую женщину.

– Простите мою настойчивость, но мне действительно очень надо поговорить с Матвеем, – извиняющимся тоном произнесла я – эта женщина вызывала искреннюю жалость. – Если его нет дома, скажите мне, когда он придет. Если он переехал, то продиктуйте мне его новый адрес или дайте номер его телефона, и я сама с ним договорюсь о встрече.

– Значит, вы ничего не знаете, – почти прошептала она. – Нет больше Матвеюшки. 5 января было два года, как не стало его.

– Простите, я не знала, – растерянно пробормотала я. – Этот адрес мне дала в Денисовке Мария Федоровна, но она не сказала мне, что Матвей умер.

– А я ей не стала сообщать, – тихо объяснила женщина. – Нехороший она человек. Я думала, она отца любила, а она приехала только для того, чтобы урвать себе чего-нибудь. Она даже не спросила, где отец похоронен, где могила его. Хорошо, что Матвей дома был. Он ее отсюда в два счета наладил.

– Простите, как вас зовут? – спросила я.

– Екатерина Матвеевна. Я сына по своему отцу назвала – кто ж тогда знал, что Феденька от жены все-таки уйдет и ко мне жить приедет? Я бы тогда его Павликом назвала.

– Меня Татьяна зовут. Я издалека к вам приехала и мне очень нужно кое-что выяснить. Я понимаю, что вам больно об этом говорить, но и вы меня поймите. Скажите, Матвей, что, долго болел и умер? Или это был несчастный случай?

– Зачем вам это? – Она посмотрела на меня больными глазами.

– Для дела. Очень прошу вас, помогите мне! – стараясь быть как можно более убедительной, попросила я.

– Да не сам он умер, – ее губы задрожали. – Ладно, раздевайтесь. В зал проходите.

Я быстро скинула пуховик и сапоги и пошла за ней. В большой комнате на полке в рамке стояла фотография мужчины лет тридцати с черной лентой в правом нижнем углу. Причем на фото он не производил впечатления человека, злоупотреблявшего спиртным – фотография-то была старая. Он не был точной копией Шестопалова, но похож. Не сказать, чтобы очень, но, если учесть, что в той комнате, где производилась съемка, был приглушенный свет, их вполне можно было перепутать. Но у Алексея Ильича – густые, почти седые волосы, а у Матвея уже тогда были обширные залысины, значит, на него надели парик, а это, в свою очередь, говорит о том, что преступник хорошо подготовился. А если учесть, что Матвей умер не сам!.. Ох, как же мне это все не нравилось! Екатерина Матвеевна села на диван, а я – напротив нее в кресло.

– Понимаете, Матвеюшка в отца пошел, руки такие же золотые. Он как из армии вернулся, так на автомеханика отучился и работать пошел. Женился он на Гале, что его с армии ждала, Феденька у них народился. Хорошо он зарабатывал, дом – полная чаша. Да и нас с отцом не забывал. И все бы ничего, да он же не только в мастерской работал, но и частные заказы брал, а расплачивались с ним, бывало, что и коньяком дорогущим, водкой какой-то необыкновенной или еще чем таким. Ну и пошло! Сначала рюмочку с устатку перед ужином, потом две, и пошло-поехало. Втянулся он в это дело и уже сильно выпивать начал. Мы с отцом его уговаривали бросить, Галина долго терпела, а потом не выдержала и выгнала его – они у нее жили. Сказала, что никаких его денег ей не надо, не хочет она, чтобы у сына перед глазами такой пример был. Мало того, развелась ведь еще. Матвей ко мне вернулся – папы нашего в то время уже в живых не было. А потом Галя снова замуж вышла и уехала из Пензы. И Феденька с ней. До этого Матвей с сыном часто встречался, потому и старался все-таки держаться, а тут сорвался. Потом ничего, выправился немного, но выпивать продолжал. Собутыльников он в дом не водил и сам на стороне нигде не пил. Только здесь. Сядет перед телевизором и пьет. Так в кресле и засыпал.

Все это было мне совершенно неинтересно, но я терпела и ждала, понимая, что ей надо выговориться.

– В мастерской его в последнее время из жалости держали и серьезную работу уже не доверяли, так что и деньги были небольшие, но нам хватало. Во-о-от! – Она глубоко вздохнула – видимо, готовилась перейти к главному. – 4 января это было, утром. Снизу мужчина какой-то позвонил и спросил, как ему Матвея найти, ну я сына и позвала. А это же праздники были, вот он на работу и не ходил. И пьян он был несильно. Видно, на улицу тот мужчина его позвал, потому что Матвей сказал мне, что он выйдет на минутку, оделся и ушел. Недолго его не было. Вернулся он и мне двести долларов показывает. А сам смеется и говорит, что за совсем ерундовую халтуру ему пятьсот долларов предложили и уже задаток дали. Я даже спрашивать не стала, что за работа, ясно же, что машину какую-нибудь починить – что он еще умеет? А 5-го днем Матвей сказал, что на халтуру пойдет и вернется утром. Я еще удивилась, чего это он перед работой вымылся, побрился и приоделся. Только не вернулся он. Ни утром, ни днем, ни вечером. Звонила я ему весь день, а его телефон не отвечал. Никогда такого не было. Знал Матвей, что вся моя жизнь в нем, вот и старался меня беречь. Не мог он меня не предупредить, что задержится где-то. А сердце-то материнское не обманешь, чуяла я беду, только сама себя уговаривала, что потерять он мог сотовый свой или разбил нечаянно, а то и украли. Сердце прихватило так, что впору «Скорую» вызывать. Как я ту ночь пережила, сама не знаю. Пошла я утром в полицию, а это ведь уже 7-е было. Рождество! В отделении ни одного трезвого, да и дежурный крепко выпивший был. Вот он-то мне там ответил, что три дня, мол, еще не прошло, что праздники, что загулял мой сын с дружками или с бабой какой. В общем, только что не выгнал меня. Вернулась я домой и позвонила Шурке – это племянница, брата моего покойного дочка. Ну, она с мужем, его Сашкой зовут, тут же приехала. Сказала я им, что Матвей пропал, и они начали все обзванивать – у меня самой на это сил не было. Да только не оказалось Матвея нигде. Настояла Шурка, чтобы я к ним поехала, а то вдруг ночью мне плохо станет? Подумала я и согласилась. Матвею записку на столе оставила, чтобы позвонил мне немедленно, как домой вернется. Только не позвонил он. А 9-го утром я в полицию с Шуркой и Сашкой приехала. И принял дежурный, другой уже, все-таки у меня заявление. Но с такой неохотой, словно одолжение великое сделал. Типа, ладно, мол! Мается бабка дурью, сына своего великовозрастного как маленького опекает, но я добрый. Так и быть! А как фотографию посмотрел, так в лице изменился. Попросил подождать, а потом к нам человек один вышел. Сашку в сторону отозвал, пошептался с ним, а потом уже мне сказал, что на человека одного посмотреть надо. Тут я все и поняла. Привезли меня в морг. Как шла – не помню. Если бы не Шурка с Сашкой, то и не дошла бы. Ну и показали мне Матвея. А он мало того что мертвый, так ведь еще черный весь. Тут я замертво и грохнулась, и в себя пришла уже в больнице – инфаркт. Следователь ко мне потом туда приходил, так я ему все, что и вам, рассказала. От него и узнала, что нашли сыночка моего в квартире съемной возле вокзала уже мертвого. А с ним еще женщина молодая была. Тоже мертвая. Вроде отравились они поддельным коньяком, вот и умерли. Два месяца я в больнице провела, так что Матвея без меня хоронили, в гробу закрытом. Шурка с Сашкой все организовали. Они же меня из больницы к себе привезли, я еще у них долечивалась. Только к лету в себя немного пришла, так они меня на свою дачу отвезли, боялись, что я одна в этой квартире, где все о сыне напоминает, от горя с ума сойду. А уж по осени-то я к себе вернулась.

– Екатерина Матвеевна, а почему вы сказали, что Матвей был черный? – осторожно спросила я.

– Потому что черный и был. Только не все мне следователь сказал. Не успела я сюда осенью вернуться, как ко мне молодой мужчина один пришел. Игорем зовут. Он сказал, что ту погибшую с Матвеем женщину любил. Только занят он был, вот сразу прийти ко мне и не мог, а потом меня дома не было. Все выспрашивал меня, что да как, а потом сказал, что не случайно его девушка и сынок мой умерли, что их специально отравили, и он жизнь положит, но найдет того, кто это сделал.

– А этот Игорь вам, случайно, свой телефон или адрес не оставил? – поинтересовалась я.

– Оставил. И попросил, чтобы я обязательно позвонила ему, если вдруг что-то новое узнаю. А если он узнает, то позвонит мне.

– Вы не могли бы мне этот номер дать? Я ему сама позвоню, – попросила я. – А еще, может быть, вы, случайно, помните, кто вел дело, кто к вам приходил в больницу?

– Да у меня даже визитка его где-то была. Я еще из больницы ему звонила и спрашивала, нашли ли того, кто в смерти моего сыночка виноват, а он отвечал, что они работают. А потом, видно, надоела я ему, вот он и сказал, что быстро такие дела не расследуются, что, как будет что-то известно, они меня известят. А Сашка сказал, что раз по горячим следам они никого не нашли, то отложили это дело в долгий ящик, а потом и вовсе в архив сдадут. А Игорь, когда пришел, мне то же самое сказал. И тоже обещал известить, как что узнает, но и он не звонил. Сгинул мой сыночек раньше срока, и никто за это не ответил, – сказала она с такой безысходностью в голосе, что у меня горло перехватило.

– Не отчаивайтесь, Екатерина Матвеевна, может быть, еще и найдут этого убийцу, – попыталась утешить я ее и напомнила: – Вы мне номер телефона и визитку обещали.

Минут пять она перебирала что-то в коробке из-под обуви, а потом протянула мне два листочка: стандартную визитку следователя следственного комитета Грачева и клочок бумаги, на котором коряво был написан номер сотового телефона. Поблагодарив женщину за помощь, я пошла к двери. Одевшись и, уже даже попрощавшись, я не выдержала и сказала:

– Екатерина Матвеевна, я уверена, что человек, совершивший это страшное преступление, обязательно будет наказан.

– Почему вы так думаете? – вяло удивилась она.

– Потому, что я его тоже ищу. И поверьте, что обязательно найду! – твердо заявила я. – У меня по-другому не бывает.

– А вы кто? – запоздало поинтересовалась она, глядя на меня даже с каким-то испугом.

– Частный детектив. И после вашего рассказа у меня появилось еще более сильное желание найти его как можно быстрее.

– А как я об этом узнаю? – всполошилась Екатерина Матвеевна. – У вас же нет моего номера? Я вам сейчас его напишу.

Она собралась вернуться в комнату, но я остановила ее и протянула свой органайзер:

– Пишите здесь. Так он точно не потеряется.

Она написала, вернула его мне, и я только сейчас узнала, что ее фамилия Шапкина. – Значит, они с Федором зарегистрированы не были, он только Матвея усыновил.

– Я буду ждать вашего звонка, – с на-деждой сказала она.

– Надеюсь, что долго этого делать не придется, – улыбнулась ей я.

Я вышла из подъезда в таком неистовом бешенстве, что Ушаковы удивленно на меня посмотрели.

– Я человек не кровожадный, но эту сволочь я готова убить своими собственными руками! – ответила я на их безмолвный вопрос.

Мы сели в машину, а я все не могла решить, что сделать в первую очередь: позвонить Рябову, попросить его связаться с Грачевым и договориться, чтобы тот встретился со мной, или позвонить Игорю. Первый вариант был более хлопотным и затратным по времени – дело-то давнее, следователь вряд ли его в подробностях помнит, если помнит вообще, дело уже сдано в архив, то есть его придется оттуда запрашивать, а время уже к вечеру. Короче, в этом случае мне точно придется ночевать в Пензе, а это в мои планы не входило. Второй вариант казался мне более предпочтительным: девушка была точно проститутка, мужчина, который ее любил (это под знаком вопроса), но не смог вовремя подключиться к поискам убийцы, в тот момент явно сидел, потому что если бы он был ее сутенером, то начал бы суетиться раньше. Кроме того, не было никаких оскорблений в адрес Матвея, значит, то, что его девушка спит с чужими мужиками, было для Игоря в порядке вещей. В сухом остатке у нас проститутка и уголовник. А что? Встречала я еще и не такие парочки. Но главное, что этот Игорь наверняка поднял всех на ноги и действовал методами насквозь неконституционными, но очень эффективными. Похоже, нам будет что сказать друг другу. И я набрала номер Игоря. Услышав в трубке его грубое «Ну?», я поняла, что не ошиблась – мужчина был действительно из блатных. Но сейчас он был мне нужен, поэтому я вежливо сказала:

– Игорь! Ваш номер телефона дала мне Екатерина Матвеевна Шапкина, мать Матвея Кузьмина.

– А почему сама не позвонила? – насторожился он.

– Потому что у нее нет той информации, которая есть у меня, – объяснила я и представилась: – Я частный детектив из Тарасова. Зовут Татьяна. Получилось так, что мы с вами ищем одного человека.

– Частный детектив? – переспросил он. – Из бывших ментов, что ли?

– Из прокурорских, если это имеет для вас какое-то значение. Или вам западло и с бывшими прокурорскими общаться?

– Почему же не послушать из интереса. А почему ты думаешь, что я его еще не нашел? – Он явно усмехнулся.

– По двум причинам. Первая: вы не позвонили Екатерине Матвеевне и не сказали об этом, а ведь обещали.

– А может, просто забыл? Или забил на эту бабку?

– Пацан за базар отвечает. А если не отвечает, то это не реальный пацан, а фуфло.

– Ты сама фильтруй базар! – разозлился Игорь.

Я не стала на это реагировать и продолжила:

– А вторая причина та, что этот человек вчера в последний раз использовал то, что получил в Пензе. Ну что? Есть у нас тема для разговора?

Игорь некоторое время молчал, а потом спросил:

– Ты где?

– Возле дома Екатерины Матвеевны.

– Хорошо. На этой же улице в сторону центра, чуть не доезжая до Московской, есть спорт-бар «Восход». Жди меня там, я скоро буду.

– Я блондинка и у меня бордовый пуховик, – предупредила я его. – А ты как выглядишь?

– Как реальный пацан, – ответил он и отключился.

Я объяснила Егору, куда ехать, и мы были на месте буквально через пятнадцать минут. К моему удивлению, Ушаковы тоже вышли из машины, поставили ее на сигнализацию и пошли со мной в бар.

– Послушайте, я понимаю, что вы за меня беспокоитесь, но хоть сядьте за соседний столик, а то вдруг этот человек при вас не захочет разговаривать, – попросила я: ответом мне было, как всегда, молчание.

Бар больше напоминал недорогую забегаловку: барная стойка со стульчиками перед ней, штук пятнадцать столиков на четверых, сейчас большей частью пустующих, на стене огромный плазменный телевизор – как раз шли вечерние новости, но без звука. Стены украшены символикой местных спортивных команд, плакатами, вымпелами, кубками – в общем, ничего особенного. Я заняла столик в углу – я ни секунды не сомневалась, что в случае опасности Ушаковы, севшие за соседний столик, мигом придут мне на помощь, но все-таки как-то спокойнее, когда у тебя за спиной – стена. Снятый пуховик я положила на стул, а поверх него поставила сумку, чтобы в случае опасности успеть схватить все сразу. Подошедший официант вопрошающе посмотрел на меня, и я сказала:

– Мне кофе, желательно большую чашку, если можно. Но только в том случае, если он хороший. Если он так себе, то лучше стакан воды без газа с лимоном.

– У нас хороший кофе, – заверил он меня и пошел к бару.

От нечего делать я стала смотреть по сторонам и вдруг увидела, что люди вроде бы и несуетливо, но собираются на выход: допивают пиво, рассчитываются и буквально через пару минут в зале остались только я и Ушаковы. Не скажу, чтобы меня это напугало, но что не понравилось – это точно. Особенно после того, как официант перевернул табличку на входной двери с «Открыто» на «Закрыто». И я решила на всякий случай, что ничего пить не буду – мало ли что? А заодно, сделав вид, что ищу что-то в сумке, достала оттуда пистолет и засунула его под джемпер за пояс брюк – патрон у меня всегда был уже в стволе, а снять с предохранителя – секундное дело. Поблагодарив официанта за кофе, я его даже не попробовала – от греха подальше.

Ждать Игоря долго не пришлось. Он появился буквально через пять минут, на ходу бросил на один из столиков небольшую мужскую сумку на длинном ремне, туда же полетела и куртка, и направился прямо ко мне, но, увидев Ушаковых, раздраженно посмотрел на бармена. И я поняла, что он распорядился убрать всех посетителей из бара, чтобы мы могли поговорить без помех. Как отреагировал бармен, я заметить не успела, потому что Игорь уже садился напротив меня. Ну что сказать? Он был красив, даже слишком красив для мужчины: высокий, стройный, смуглый брюнет с голубыми глазами, только вот злые они были, да две глубоко прорезанные носогубные складки говорили о том, что не все в его жизни было просто. А еще об этом свидетельствовали седые прядь и виски, ярко выделявшиеся на темном фоне.

– Это со мной, – объяснила я ему, имея в виду Ушаковых.

– Ладно! Что там у тебя? – спросил он, закуривая – пепельница появилась перед ним, как из воздуха.

– А здесь можно курить? – удивилась я.

– Мне можно – это мой бар, – небрежно ответил он. – Так зачем тебе эта падла нужна?

– Хорошо, я начну, а потом у меня к тебе кое-какие вопросы будут.

– Все никак ментовские привычки забыть не можешь? Вопросы она мне будет задавать! Да я!..

– Не груби женщине. Некрасиво это, – раздался сбоку спокойный голос Дмитрия Васильевича.

Игорь вскинулся, яростно ощерился, повернулся к нему, но… Он «споткнулся» о взгляд Ушакова-старшего, и его запал мигом пропал. Извиниться он, конечно, и не подумал, но тон сменил и почти попросил:

– Рассказывай!

– Хорошо, – согласилась я, решив не педалировать ситуацию, и начала говорить, но несколько изменила сюжет. – Ко мне обратилась очень известная в нашем городе бизнес-леди. Ей на сотовый пришел снимок ее обнаженного мужа в постели с длинноволосой блондинкой. При тщательном рассмотрении выяснилось, что это не ее муж, а просто похожий на него мужчина. Дело в том, что у ее мужа в детстве был перитонит – аппендикс прорвало. Его раза два оперировали и на животе остались многочисленные шрамы. Конечно, прошло сорок лет, но они все равно еще заметны, а у мужчины на снимке их нет. Нашлись еще кое-какие мелкие отличия. Ее шантажируют этими снимками, потому что есть еще и другие, которые она тоже получила, вымогая очень крупную сумму денег, и угрожают в противном случае выложить эти снимки в Интернет. Такой позор ей не нужен. Доказать, что это не ее муж, легко, но не будет же он фотографироваться в голом виде и тоже размещать снимок в Интернете, чтобы доказать всем и каждому, что это не он. Женщина это очень жесткая, и характер у нее тяжелый, а уж с деньгами, которые сама заработала, а не в подарок получила, она просто так не расстанется. Она пока тянет время, объясняя это тем, что нужную сумму надо еще из оборота вынуть, а я в наикратчайшие сроки должна выяснить, чьих рук это дело. Я начала работать в понедельник, сегодня вышла на Матвея – хотела узнать, кто его нанял, а он, оказывается, мертв. Точнее, убит вместе с той девушкой еще два года назад, 5 января, в день, когда и была сделана эта запись.

Игорь очень внимательно меня слушал и, когда я прервалась, спросил:

– Ну и что тебе от меня надо?

– Понимаешь, ты полностью в теме. Ты этими поисками уже по моим прикидкам полтора года занимаешься. Убийцу, он же шантажист, должны были видеть как минимум три человека. Первый – хозяин квартиры, которую он снял. Второй – это таксист, который привез его на точку, потому что на своей машине на дело не ездят. Третий – старшая над девушками, с которой он договаривался.

Я старательно избегала слова «проститутка» – черт его знает, как он на него отреагирует?

– Их обязательно должны были найти и допросить, а еще они составили композиционный портрет. Вот его-то мне и надо посмотреть, потому что я уже очертила круг подозреваемых, – при этих словах Игорь чуть на месте не подскочил. – Если ты мне не поможешь, я обойдусь. Мне дали контакты некоторых людей в полиции, они выведут меня на следователя Грачева, тот запросит дело из архива и я, в конце концов, смогу с ним ознакомиться. Но это время! Убийца-шантажист и так каждый день на мою клиентку давит. Если он только выложит в Интернет даже самую невинную фотографию, она тут же отдаст деньги, потому что не может позволить себе стать посмешищем в городе, где ее все глубоко уважают и, чего уж скрывать, побаиваются. После этого ей и ее семье останется только свернуть бизнес и уехать подальше.

– Фотографию хоть одну покажи! – потребовал он.

Поколебавшись, я достала органайзер, из него – распечатку и показала ему. Ему хватило одного взгляда и он, вздохнув, глухо произнес:

– Да, это Светка!

Он немного посидел с закрытыми глазами – видимо, действительно ее сильно любил, – а потом неожиданно спросил:

– Копия устроит? – Я, к этому времени уже убрав распечатку обратно, непонимающе на него посмотрела, и он объяснил: – Копия уголовного дела тебе подойдет?

Я уставилась на него во все глаза, и даже рот от неожиданности сам собой открылся. Немного придя в себя, я покрутила головой и только и смогла произнести:

– Ну, ты даешь!

– За деньги и черти пляшут, – хмуро бросил он, поднимаясь.

Он прошел к своей сумке и достал оттуда планшет. Вернувшись на место, он нашел в нем то, что надо, и протянул мне. И я начала читать. И практически с первых же листов – это были снимки с места происшествия – меня охватило такое бешенство, что я с трудом держала себя в руках. А уж когда я дошла до криминалистической экспертизы, меня такой мороз по коже продрал, что я невольно обхватила себя за плечи руками, а зубы выстукивали морзянку.

– Ты чего? – спросил Игорь.

– Ну, какая же он мразь! Какая сволочь! – с трудом выговорила я. – Ты знаешь, что такое амиловый спирт?

– Знаю! – зло бросил он мне. – Проконсультировался! И даже литр его достал! Когда эта падла мне в руки попадет, он у меня его весь чайными ложками выпьет, чтобы подольше мучился!

– С ума сошел? – воскликнула я, и у меня даже зубы стучать перестали. – Смертельная доза, по разным данным, от 10 до 35 грамм, в зависимости от множества показателей: вес человека, наличие пищи в желудке и так далее. В 1 чайной ложке 5 миллилитров воды, то есть пять грамм. А спирт легче воды, получается, что семь-восемь… Ну, девять чайных ложек – и он впадет в кому, а потом – труп! Каплями ему его надо давать! Капельками! В воде развести и вливать! Мелкими дозами! Вот тогда он точно будет долго мучиться! Ты даже не представляешь себе, какие нечеловеческие страдания испытали Матвей и Светлана! Теперь-то я понимаю, почему Екатерина Матвеевна сказала, что труп Матвея был черный – это один из симптомов отравления амиловым спиртом.

– Посмотрим, что с тобой будет, когда ты акт вскрытия прочитаешь, – хмуро буркнул он. – Я бутылку водки из горла в один прием выпил, и то не отпустило.

– Да уж! Отвыкла я от таких вещей, – передернула плечами я и стала читать дальше.

И я дошла до акта вскрытия, и, видимо, здорово изменилась в лице, и даже рукой за горло схватилась, потому что, если бы не мой пустой желудок, вырвало бы меня точно. Игорь сделал знак бармену, и тот мигом принес и поставил на стол бутылку коньяка, два бокала и тарелочку с нарезанным и посыпанным сахаром лимоном. Он разлил коньяк, и Игорь, взяв свой бокал, почти приказал мне:

– Пей! Иначе не выдержишь! Это и мужику читать не под силу.

И я выпила, потому что мне это было действительно надо. Правда, мне не полегчало, и Игорь, поняв это, уже сам снова налил. Вторая порция помогла, и я перевела дух – да-а-а, это было чтение не для слабонервных!

– Сигарету дай! – попросила я.

Игорь не только дал мне сигарету, но и зажженную зажигалку поднес. Да он сейчас еще и не то готов был для меня сделать, лишь бы я ему помогла добраться до убийцы Светланы. Покурив, я окончательно пришла в себя. А вот и композиционный портрет на экране появился. И я этого человека сразу узнала. Все, как говорили в Денисовке и как описывали убийцу свидетели, чьи показания я только что прочитала: очки, усы, бородка, на голове шапка с опущенными ушами, высоко намотанный на шее шарф, но глаза-то, если ты в помещении, а не на солнце, за фотохромными стеклами не скроешь! По ним-то Мария Федоровна его и опознала. Да-а-а, действительно, глазастая старуха – она же с ним в полумраке разговаривала.

– Игорь, у меня с собой фотографии подозреваемых. Я хотела бы, чтобы свидетели, которые видели убийцу, их посмотрели – вдруг кого-то опознают?

– Нет проблем, сейчас я дам команду, и Резинку с таксистом привезут, потому что от хозяина квартиры толку не будет, он сроду не просыхал.

– А Резинка – это старшая над девушками, видимо? – уточнила я.

– Да, ее Зинаида зовут, вот и пошло Зинка-Резинка, – объяснил он и кому-то позвонил, а потом предложил: – Пока ждем, поешьте, заказывайте что хотите, все за счет заведения.

Ушаковы синхронно покачали головами – ничего, мол, не надо, и я тоже отказалась:

– Кусок в горло не полезет. Мне бы кофе горячего, а то этот остыл.

Игорь кивнул официанту, тот мигом обернулся и снова принес большую чашку кофе, который я на этот раз решила выпить – травить меня у него смысла не было, я была ему еще очень нужна.

– Жалко Светлану. Красивая была девушка, – сказала я: не сидеть же нам было молча.

– Самая красивая в поселке, – глухо, глядя в пустоту, сказал он. – В нее все влюб-лены были. Независимо от возраста. Начиная с одноклассников и заканчивая взрослыми мужиками. Ну и я, конечно. Чувствовал я, что нравлюсь ей, только у нее родители очень строгие были, не пускали никуда. Учеба, учеба, учеба и ничего больше – они оба у нас в школе преподавали. Так что она отличница, а я?.. – У него дернулся уголок рта, и все стало ясно. – Ну и куда я со свиным рылом в калашный ряд? А тут присел я по глупости, но всерьез. Писали мне друзья, в том числе и о Светке, что она в Пензу в университет учиться уехала – мы в Беково жили, есть такой поселок. Ну и нужен я ей со своей судимостью? Вот и попросил я, чтобы они мне больше о ней ничего не сообщали, не травили душу. Они и перестали, только забыть Светку я так и не смог. Освободился я, приехал к своим, а мне там не больно рады были. Переночевал я, а утром в Пензу уехал – было мне здесь к кому обратиться. Чем занимался, неважно, но на ноги крепко встал: квартира хорошая, машина не самая плохая и бизнес кое-какой, причем легальный. Жениться я не собирался – бабы и так на шею вешались. А в 2015-м… Как сейчас помню, 14 октября, решили мы с мужиками оттянуться. Поехали к Резинке – у нее в салоне самые лучшие девочки в городе. А там… Я как Светку увидел, так меня словно кто-то обухом по башке огрел. Стою как дурак и ничего не понимаю. А она при виде меня побледнела как мел и голову опустила – в глаза посмотреть боится. Пьянка – по боку, забрал я ее, привез к себе… Какое там трахаться? Мы до утра разговаривали.

История Светы, которую рассказал мне Игорь, новой не была: родители напортачили с ее воспитанием, а за их ошибки пришлось ей расплачиваться. А чего они ждали, если до окончания школы в ежовых рукавицах ее держали? А все должно быть вовремя: и первая любовь, и первые свидания, и первые поцелуи. И вот, когда такой ребенок остается без ежесекундного жесткого контроля, он спешит наверстать все упущенное, а соблазнов в большом городе много. Так со Светой и произошло: страстная влюбленность, ссоры-примирения, первый секс (хорошо, если без беременности обошлось), учеба побоку, заваленная сессия, неудачная пересдача, отчисление из университета и соответственно выселение из общежития. К родителям возвращаться стыдно, значит, работа где-нибудь за копейки, на которые нужно еще и жилье с кем-то в складчину снимать. Денег катастрофически не хватает, кто-то из бывалых подружек, которые сами так подрабатывают, предложил переспать с кем-то за деньги. Раз, второй, третий, а там и до профессионального занятия проституцией дошло. Только попасть туда легко, а вот уйти оттуда практически невозможно.

– У нее среди постоянных клиентов папик один был, – рассказывал Игорь. – Из высокопоставленных. Холеный, интеллигентный, говорит красиво очень правильные вещи! А на деле – тварь последняя! Оказывается, Светка очень похожа на его первую жену, которая его бросила и с ребенком ушла, а потом вышла замуж и за границу уехала. Вот он свою ненависть к ней на Светке и вымещал: бил, сигареты об нее тушил – я сам эти шрамы видел, оскорблял всячески, заставлял на коленях перед ним ползать и ноги целовать, особенно любил, когда она плачет навзрыд, и все приговаривал: «Ты сука продажная, как и все бабы! Я за тебя большие деньги плачу, так что терпи!» Светка потом по несколько дней отлеживалась, в себя приходила. Хорошо хоть нечасто он так над ней измывался, где-то раз в две-три недели.

– Он же садист, – не выдержала я. – И с психикой явный перекос. Попробовал бы он так с женой обращаться – мигом бы в «дурку» загремел.

– А кто же проституток за людей считает? – криво усмехнулся Игорь и продолжил: – Послушал я это все и сказал Светке, что с хозяином салона я договорюсь, а потом она домой в Беково вернется. Тут-то и оказалось, что возвращаться ей некуда. Ее кто-то из наших, поселковых, в городе видел и, вернувшись, рассказал, чем Светка в Пензе занимается. Ее родители сначала не поверили – она же от них скрыла, что ее из университета выгнали, врала, что на вечернее перевелась и работать пошла, чтобы с них деньги не тянуть, поэтому к ним приезжать и не может. Приехали они в Пензу, убедились, что все это правда, и сказали ей, что дочери у них больше нет, а вернувшись в Беково, дом продали и уехали.

– Их можно понять: какое же к ним, учителям, уважение будет, если у них дочь таким делом занимается, – тихо заметила я.

– А там же еще младшая сестра была, кто же ее замуж возьмет? – добавил Игорь. – Сказал я тогда Светке, что у меня она останется. На следующий день вещи ее перевез и с хозяином салона потолковал. Он такие отступные заломил, что… – он только головой помотал. – Но Светка-то мне дороже. Ну, большая часть суммы у меня была, я ее сразу отдал и паспорт ее забрал, а остальное пообещал в течение двух недель привезти. Ну, человек меня знал и слову моему верил. И в тот же день я Светку у себя прописал, а то ведь она, считай, бездомная была. Она на глазах ожила: была как зверек загнанный и глаза больные, как у собаки умирающей, а тут глаза блестят, целыми днями по дому что-то делает, убирается, готовит, уют наводит. Все «Игоречек, Игоречек!». А уж счастли-и-ивая! Да и я рядом с ней помягче стал, – тут он не выдержал: замолчал и отвернулся.

Мне очень хотелось узнать, как же так случилось, что она опять в профессию вернулась, но я ничего не спросила: понимала, что не по своей воле. А еще ждала, что Игорь сам расскажет – видела, что ему выговориться надо. Так и случилось.

– Десять дней это счастье длилось. А в тот день сидели мы, ужинали, думали, куда на Новый год поехать – я ее документы на оформление загранпаспорта сдал. И тут вдруг трам-тарарам – менты со шмоном. И пристегивают меня к делу, к которому я никаким боком отношение иметь не могу, – мошенничество с банковскими операциями. Найти у меня, конечно, ничего не нашли, ученый я, дома ничего не держу. Забирают меня – ну все как положено. Я Светке сказал: «Это твой дом, ты здесь прописана, у тебя есть паспорт. Ничего не бойся. Все будет в порядке». А на нее смотреть страшно: только-только все в ее жизни наладилось – и вдруг опять. Смотрит на меня, из глаз слезы градом и слова сказать не может. Вот такой она у меня до сих пор перед глазами стоит, в последний раз я ее тогда живой видел.

Ему было, очевидно, трудно говорить, но он справился с собой:

– Привезли меня к следаку, я смотрю на него, а он под моим взглядом как уж под вилами вертится – сам понимает, что я здесь не при делах, но ему приказали, вот он и старается. Откуда же, думаю, прилетело? Заявил я сразу, что без адвоката говорить не буду, и его номер телефона дал – из дома-то мне позвонить не дали. А адвокат у меня один из лучших в городе. Ну, дальше ИВС, все как положено. На следующий день пришел мой адвокат, я ему все рассказал и попросил передать моим ребятам, чтобы выяснили, откуда ветер дует. Ну, двое суток – это святое, потом суд, где я, честно говоря, был уверен, что меня выпустят, если не под подписку, то под залог – ребята обещали нужную сумму собрать. Ну как максимум домашний арест. А судья выносит мне: содержание под стражей!

– Это по экономическому-то преступлению? – удивилась я.

– Да! В связи с тем, что я представляю опасность для общества, – хмыкнул он. – Тут я и понял, что кому-то понадобилось срочно меня убрать, вот меня и пристегнули к первому же попавшемуся делу. А ребята у меня шустрят, выясняют, что случилось. Ну и выяснили, и мне через адвоката передали. Оказывается, папику в очередной раз оттянуться захотелось, а ему в ответ, что не работает больше Светка в салоне, она теперь, можно сказать, мужняя жена. И сказали чья. А тому это по хрену, требует: вынь да положь ему любимую игрушку! Ну, человек меня знал, ему со мной бодаться – не резон. Я же рога на раз обломаю. Так он этому папику и объяснил. Вот тот и решил меня с дороги убрать, попросил кое-кого, меня и приняли. А он еще и гарантию хозяину салона дал, что я сяду всерьез и надолго. И тот решил, что раз так, то ему меня бояться нечего, Светку силой из дома забрали и к папику отвезли. А потом сучара этот вконец обнаглел и обратно Резинке ее отдал – я же до конца с ними не расплатился. А что я из крытки сделать могу? Ребятишки мои без меня с ним не справились бы – у него за спиной тоже не ангелы стояли, только Резинке от моего имени очень внятно объяснили, чтобы она со Светки пылинки сдувала, а вышло из этого вон что. Когда я в СИЗО от адвоката узнал, что Светки больше нет, думал, с ума сойду. Тогда и поседел в один день. А через неделю меня с извинениями выпустили. Похоронил я Светку, памятник ей шикарный поставил, службы за упокой ее души заказываю, свечи ставлю, только ей-то что теперь от этого.

– Но папику-то этому хоть отомстил? – спросила я.

– А он сбежал еще до того, как меня выпустили. Видно, узнал, что я выхожу, вот и слинял. Если хочешь спросить, вернул ли мне деньги тот козел, то вернул. Даже с процентами. Только Светку всем этим не вернешь.

«Ой, врешь, дорогой! – подумала я. – Видно, ты через адвоката своим подручным дал команду взять этого папика и где-нибудь держать до того момента, когда ты сам сможешь с ним разобраться. Такое удовольствие ты никому не уступил бы! А узнав, что он пропал, те, кого он просил тебя арестовать, решили, что лучше от этого дела всеми лапами откреститься, вот и выпустили тебя. Интересно, помогло им это или нет? Скорее всего, нет. Да и хозяин салона как бы не своей жизнью тебе проценты заплатил». Но все это меня не касалось, мне важно было только одно: опознают ли мамка и таксист кого-нибудь на привезенных мной фотографиях. Первым приехал таксист. Здоровый дядька в возрасте, спокойный и серьезный. Игоря он, видимо, уже знал, потому что с интересом уставился на меня. Когда он подошел к столику, за которым мы сидели, я кивнула ему на свободный стул, и он, поколебавшись, присел. Я объяснила ему, что от него требуется, он понятливо покивал головой и взял протянутые мной фотографии. У него за спиной мигом, словно из-под земли, выросли Ушаковы. Я пепелила их взглядом, но они были жаропрочные, и мои молнии отскакивали от них, как горох от стенки.

– Я ту сволочь хорошо запомнил – история-то много шуму наделала, – сказал таксист. – Если бы я его только встретил, сам бы скрутил и ментам сдал.

– Вот и посмотрите внимательно, – попросила я.

Таксист надел очки и даже два раза просмотрел фотографии, а потом уверенно сказал:

– Вот этот, только тут он без бороды и усов, – и он протянул мне ту же фотографию, которую выбрала и Мария Федоровна. – Глаза у него больно приметные, редко такие встречаются.

Игорь выхватил из моих рук снимок и принялся сам изучать, а потом сфотографировал на свой сотовый и вернул мне. Он хотел что-то сказать, но я остановила его:

– Давай подождем, когда Зинаида приедет. Послушаем, что она скажет.

– Спасибо, отец, – Игорь протянул таксисту тысячную купюру. – Это тебе за хлопоты. Нужда будет, обращайся – я добро не забываю. – Таксист ушел, и Игорь тут же меня спросил: – Кто это?

Но я ему не ответила, а очень жестко сказала Ушаковым:

– Чтобы никому ни звука ни ползвука! И никакой самодеятельности! Потому что иначе сами знаете, что может случиться.

Они мне ничего не ответили, но я видела, что поняли. Тут Игорь обратился к Дмитрию Васильевичу, безошибочно определив в нем «собрата по оружию»:

– Но ты-то можешь меня понять?

– А я тебя и понимаю, – ответил тот. – Но ты столько времени ждал, что и еще несколько дней потерпишь. Татьяна Александровна свое дело знает, и ей виднее, как поступить. Поверь.

Игорь на это только выругался, но не решился настаивать. Просто налил себе коньяка и залпом выпил.

– Ладно! Подожду! – буркнул он и, глядя на меня чуть ли не с ненавистью, сказал: – Знаю я, что ты думаешь: уголовник и проститутка – и вдруг такие страсти! Только мы живые люди и тоже любить умеем!

– Никогда ничего не додумывай за других – ошибиться можешь. Именно это ты сейчас и сделал. Если хочешь знать, то я Светлане завидую, что ты ее так любил. Это в наше время редко встретишь, – ответила я.

Игорь пристально на меня посмотрел, оценивая, серьезно я говорю или нет. Видимо, решил, что я не соврала, и несколько успокоился. Тут открылась дверь и в зал вошла немолодая, ярко накрашенная женщина в дорогой шубе, чей полный ужаса взгляд никак не вязался с вульгарной внешностью.

– Князюшка! Не погуби! – с порога заголосила она. – Ты же знаешь, я человек подневольный! Мне что сказали, то я и делаю. Да разве же я тогда знала, что так обернется? Ведь человек-то какой солидный был! Приличным казался!

– Заткнись! – грубо бросил ей Игорь. – Сделаешь, что она скажет, – он кивком показал на меня. – Поможешь – живи пока. Но только так, как я скажу!

– Все исполню, Князюшка! Все, что скажешь! – дрожащими губами выговорила она и уставилась на меня.

– Подойдите, присядьте, – пригласила я ее.

– Нет-нет, – замотала головой она. – Я уж тут как-нибудь.

– Хорошо, я к вам сама подойду, – сказала я, поднимаясь с фотографиями в руках.

– Подойди и сядь, – приказал ей Игорь.

Она почти подбежала к нашему столику, осторожно села и с большой опаской посмотрела на него.

– Зинаида! Успокойтесь! Вы, судя по всему, в своем бизнесе уже много лет, научились мужчин насквозь видеть. Посмотрите, есть ли на этих фотографиях тот, кто в тот день увел Светлану?

Взяв фотографии, она начала их рассматривать, и они только что не плясали в ее дрожащих руках. Да и смотрела она больше на Игоря, чем на них.

– Игорь, отвернись, пожалуйста, а то у нас ничего не получится – она же тебя до жути боится, – попросила я.

– И правильно делает, – жестко ответил он, но все же стал смотреть в сторону.

Зинаида перевела дух, несколько успокоилась – руки, во всяком случае, уже так сильно не дрожали.

– Будьте предельно внимательны, от вас сейчас очень многое зависит, – объяснила я.

Она не по одному разу просмотрела фотографии, а потом протянула мне ту же, что и таксист. Все! Сомнений больше не осталось! Я повернулась к Ушаковым и кивнула, показывая, что это все тот же человек, хотя точнее было бы назвать его нелюдью.

– Это он, – сказала я Игорю.

Он быстро повернулся, испытующе взглянул мне в глаза, а потом бросил Зинаиде:

– Пошла вон! – И когда та пулей вылетела из зала, спросил: – Кто он?

– Игорь, ты человек резкий, можешь сгоряча мне все дело испортить, так что я пока промолчу. Моя клиентка…

– Забудь! – жестко бросил он. – С этой минуты я твой клиент! Называй сумму!

– Игорь, я так не играю, – не менее жестко ответила я. – Для меня есть вещь дороже денег – это моя репутация. Я ее много лет зарабатывала и потерять в один миг не хочу, потому что восстановить ее после такого будет невозможно, а деньги рано или поздно кончатся. Потерпи! Я поговорю со своей клиенткой, объясню ситуацию, и, думаю, она согласится, что у тебя к этому гаду более крупный счет.

Я не знаю, что хотел сказать или сделать Игорь, но тут с той стороны, где сидели Ушаковы, раздалось покашливание Дмитрия Васильевича, и он резко передумал.

– Устрой мне с ней встречу. Я сумею ее уговорить, – сдавленным голосом попросил он.

– Не думаю, что это потребуется, – покачала головой я. – Я тоже бываю чертовски убедительна когда надо.

– Но он в Тарасове? – спросил Игорь.

– Да! И мы немедленно выезжаем туда.

– Я еду с вами! – твердо заявил он.

– У нас нет времени тебя ждать, а путь неблизкий, особенно по такой дороге и в такую погоду, – покачала головой я. – Тебе же надо какие-то организационные вопросы решить, кого-то на хозяйстве вместо себя оставить, собраться, в конце концов. Вот тебе моя визитка, здесь все телефоны, – я достала из сумки и протянула ее ему. – А твой номер у меня есть. Завтра я буду кое-чем занята, чтобы прояснить ситуацию до конца, так что раньше пятницы к решительным действиям не приступлю. Как только приедешь в город, тут же звони.

– Хорошо, – согласился он. – Но людей за вами я отправлю.

– Понимаю твою недоверчивость и поэтому не возражаю. А то приезжает в твой город неизвестная женщина и на раз находит того, кого ты столько времени сам искал. Будем надеяться, по дороге они не отстанут.

– За это не волнуйся, – криво усмехнулся он. – И машина надежная, и водители – мастера экстра-класса, – и, повернувшись к бармену, приказал: – Собери моим гостям в дорогу поесть.

– Не прими за обиду, но не надо, – отказалась я. – Мы еще то, что из дома захватили, не съели, да и время терять не хочется. Ты лучше насчет своих людей, что за нами собрался отправить, распорядись.

– Дело одного звонка. Камера здесь работает отлично, ваши номера зафиксировала, на выезде из города вас будут ждать.

– А нам кого за собой ждать? – поинтересовалась я. – Мы, конечно, люди не нервные, но сюрпризы не любим. Можем не понять юмора и грубо ответить, – сказала я и, приподняв джемпер, продемонстрировала свой пистолет.

– И небось с разрешением, – хмыкнул он. – Не придется. Мои ребята шутить не любят, они люди серьезные, – и, написав что-то на салфетке, протянул мне: – Это номер машины, черный джип «Мерседес». Ну, счастливого пути и надолго не прощаюсь.

Мы оделись, вышли из бара и сели в свою машину, за руль – Егор.

– Татьяна Александровна, – начал Дмитрий Васильевич и даже повернулся ко мне, что я сочла проявлением определенного уважения и высокой оценки моих профессиональных качеств, но я перебила его:

– Подождите! – достала из сумки «глушилку», включила и сказала: – Теперь продолжайте, а то наш джип без присмотра стоял. Мало ли, что в него насовать могли? Игорь человек очень непростой, и умельцы у него на все случаи жизни есть. Так, что вы хотели спросить, Дмитрий Васильевич?

– То, что вы рассказали об этом деле, правда?

– Да! Кроме требования денег. Этого нет, – ответила я. – Вообще никаких требований нет.

– Вы решили этого человека Игорю отдать?

– Я уже сказала, что ничего не решаю – это дело Алексея Ильича. Я могу только высказать ему свои соображения, а он может с ними согласиться или нет.

– А нам послушать можно? – спросил Ушаков-старший.

– Да бога ради! Итак! Чего боится Шестопалов? Единственного – скандала, который отразится на его младших детях, сделает их посмешищем в глазах одноклассников и друзей, то есть нанесет им серьезную психологическую травму, которая может наложить отпечаток на их будущую жизнь. Предположим, мы отдадим эту сволочь пензенской полиции. Что это значит? Задержание с последующим арестом и обыски по месту проживания и работы подозреваемого, в ходе которых будет обнаружена сама запись или ее копия, что непринципиально. Таким образом, содержание записи становится известно следствию, потом какие-то кадры с нее будут демонстрироваться во время судебного заседания. Дело громкое, шумное, журналюги слетятся, как воронье на падаль, фамилию Шестопалова будут склонять по всем падежам. Что мы имеем в итоге, Дмитрий Васильевич?

– Скандал, которого Ильич изо всех сил старается избежать, – глухо ответил он.

– Правильно! Кроме того, если даже этому подонку дадут пожизненное, хотя вряд ли – у нас же самый гуманный суд в мире! – то это все равно жизнь, пусть и за решеткой. А вот переживет ли Шестопалов этот скандал, суд, сплетни, перешептывания за спиной и так далее? Не знаю. Скажу больше: не уверена. Более того, этот подонок, кроме материальных носителей информации, может хранить запись «на облаке». И, чтобы отомстить – он же не добился своего, может сообщить кому-то, где именно хранится эта запись. А что с ней сделает этот кто-то, мы не знаем. Может выложить в Интернет, может шантажировать Алексея Ильича… Да, он все может. Какой выход? Только один. И вы сами понимаете какой. Но! Трупы имеют паскудную привычку рано или поздно находиться. А нам в Тарасовской области это надо? Точно нет! А в соседней? Да хоть сто порций! Какое нам до нее дело – это их головная боль. Я расскажу Алексею Ильичу, что этот гад натворил, а он, между прочим, убил его двоюродного брата по матери. И то, что Шестопалов раньше не знал о его существовании, ничего не меняет. Расскажу и о том, как именно он убил его родственника и ни в чем не повинную девушку. И тогда пусть Алексей Ильич сам принимает решение. Даже если оно будет радикальным, это будет его решение, а клиент всегда прав. А уж сделать так, чтобы этого гада в Тарасове не искали, – совсем несложно. Если вопросов больше нет, я, с вашего позволения, выпью кофе и буду думать, зачем эта мразь вообще все затеяла, потому что по моим прикидкам ему это было совершенно не нужно. Не понимаю я его мотивов.

– Может, покушаете? – спросил Егор. – Пирожков еще много. И мясо жареное есть. Оно в багажнике, так что не испортилось.

– После того что я прочитала, я еще долго на еду смотреть не смогу, – сказала я и нимало при этом не лукавила: подробности из акта вскрытия могли надолго отбить аппетит кому угодно, даже очень стрессоустойчивому человеку. – Скажите лучше, амиловый спирт на комбинате есть?

– Хоть залейся, – кратко, но исчерпывающе ответил Дмитрий Васильевич.

– Понятно. А теперь не отвлекайте меня, пожалуйста, больше – я попытаюсь концы с концами свести.

Ушаковы оставили меня в покое, и я, напившись еще довольно теплого кофе, устроилась поудобнее и принялась размышлять.

Итак, преступник, как я и предполагала изначально, был из близкого окружения Шестопалова и знал о нем практически все. Чуть больше двух лет назад, 3 января, он в рождественские каникулы приехал в Денисовку. Как именно он туда добрался, неважно. То, что не на своей машине, это точно – не стал бы он светить ее, если уж сам так замаскировался. Скорее всего, на попутке, потому что автобус приходит позже. Сначала у продавщицы магазина, а потом у Марии Федоровны он все выяснил и отправился в Пензу.

4-го утром он встретился с Матвеем Кузьминым. Как он ему объяснил, зачем нужна эта съемка, значения не имеет. Главное то, что согласие на это он от Кузьмина получил. Хозяин квартиры показал, что сдал он ее преступнику также 4-го утром, но, судя по времени, уже после того, как тот поговорил с Матвеем. Причем сдал на неделю и, получив сразу столько денег, на радостях ушел в запой. Более того, преступник в квартире убрался, потому что там оказалось неожиданно чисто, и купил новое постельное белье, которым и застелил диван. По поводу алкоголя: очень дорогие водка и вино были куплены в магазине «Дорожный» также 4-го – преступника опознала кассирша. Где и когда покупались фрукты, не выяснено. Пробки бутылок имели следы проколов, то есть преступник сначала откачал оттуда часть содержимого, а потом заменил его амиловым спиртом. Из анализа звонков на сотовый Матвея и стационарный телефон в его квартире следует, что ему не звонили ни из телефона-автомата, ни с мобильника с неавторизированной сим-картой, ни просто с нового, не встречавшегося ранее номера. А это значит, что преступник и Кузьмин еще 4-го заранее договорились о времени встречи 5-го числа.

Итак, они встретились. Преступник подготовил Матвея к съемке, то есть надел на него парик и немного загримировал, что следует из заключения криминалистов, и поехал за проституткой. Как показал таксист, преступник сел в его машину на стоянке возле железнодорожного вокзала и попросил отвезти туда, где работают лучшие проститутки в городе, потому что ему для начальника самая-самая нужна. Приехали они, мол, в командировку, вот босс и решил налево сходить, а то жена его за ним день и ночь бдит. Таксист его в салон к Зинаиде и привез, и ждал, как тот просил. Там, со слов Зинаиды, преступник даже пуховик с шапкой снимать не стал, а повторил ей то, что раньше говорил таксисту. Посмотрев альбом, он выбрал Светлану и сказал, что она нужна на всю ночь, а утром он ее лично привезет. А уж он за работу на выезде оплатит ее услуги по двойному тарифу, да еще и лично Зинаиде отстегнет. Та, конечно, помнила, что ей люди Игоря сказали, но решила, что такой солидный клиент лишнего себе не позволит, да и деньги «мимо кассы» ее прельстили, вот и согласилась. И преступник забрал Светлану.

Когда та утром не вернулась, Зинаида испугалась – уж не сбежала ли она, и позвонила хозяину. Тот приехал со своими телохранителями, вломил ей по первое число и по записи с камеры видеонаблюдения выяснил номер такси. Найти таксиста труда не составило, и тот показал, куда он отвез пассажира и девушку из салона, и даже подъезд – когда разворачивался, видел, в который они вошли. Соседи по подъезду, взбешенные тем, что в квартире на первом этаже вечно какие-то незнакомые люди ошиваются, тут же в нее пальцем и ткнули. Выяснить, где хозяин, было несложно – у сожительницы, такой же алкашни, как он сам, в соседнем подъезде жил. Несмотря на вопли этой бабы и даже ее попытки отбить «любимого», его грубо очеловечили, то есть привели в такое состояние, что он уже мог связно сказать «агу». Потом отволокли к двери его квартиры, причем сожительница увязалась за ними – а ну, как обидит кто-нибудь ее ненаглядного? – и приказали открыть. Он и открыл. Они вошли и увидели два трупа: мужской на диване, а женский на полу. Тут хозяин протрезвел совершенно самостоятельно, а его сожительница начала орать как резаная: «Убили! Убили!» Еще и этого соседи уже не выдержали и вы-звали полицию. Пока она ехала, подручные хозяина салона вытрясли из хозяина квартиры, кому он ее сдал, и слиняли.

Ну что сказать, оперативники сработали неплохо. Пальчики Светланы в картотеке были – ее же за проституцию задерживали, так что с ее идентификацией проблем не было. А вот кто был второй труп, выяснили только тогда, когда Екатерина Матвеевна заявление в полицию подала. Судя по заключению химико-криминалистической экспертизы, амилового спирта в вине и водке было столько, что оставалось удивляться, как девятнадцать-то разных фотографий все-таки можно было набрать. При такой концентрации первые симптомы отравления появляются уже минут через двадцать, а, судя по акту вскрытия, приложился Матвей от души, да еще на голодный желудок – наверное, решил, что на полный ему будет трудно с девушкой в постели кувыркаться. А поскольку амиловый спирт относится к наркотическим ядам, то, помимо тошноты, головной боли и всего остального, появляется еще и спутанность сознания, так что ему уже не до секса было. А Светлана хоть и пила вино, но тоже днем не обедала, да и худенькая она была, так что ей много и не надо было.

Самое же ужасное во всем случившемся было то, что ключа от квартиры в ней при обыске не нашли. То есть преступник привел Светлану к Матвею, ушел, но при этом запер дверь снаружи, чтобы они, когда им станет плохо, не смогли выйти. Действие амилового спирта на человеческий организм он знал и время, когда надо вернуться, он, пусть даже ориентировочно, рассчитать мог – это если камера была стационарная, и он не имел возможности контролировать то, что происходило в комнате. Если же трансляция с нее шла на его ноутбук, например, то он, находясь где-то поблизости, мог все наблюдать и вернуться за ней, когда Матвей и Светлана были уже в коме. Он забрал камеру, запер дверь и уехал, рассчитывая на то, что хозяин заявится не раньше, чем истечет срок аренды, то есть еще не скоро, и найдет два разлагающихся трупа – судя по тому, что практически голыми Матвей и Света чувствовали себя довольно комфортно, отопление в доме работало исправно.

Все это было настолько бесчеловечно, что руки так и чесались раздавить эту гниду, как вонючего клопа, и, какое бы будущее Игорь этому подонку не уготовил, даже этого, на мой взгляд, было мало. Но не об этом мне сейчас надо было думать. Прежде всего следовало выяснить, для чего эта мразь все затеяла? Зачем этому гаду смерть Шестопалова? Что он от нее может выиграть? Но сколько я ни ломала голову, ничего разумного в нее так и не пришло. Оставалось ждать, когда мы вернемся в Тарасов – я надеялась, что Венчик узнал что-нибудь полезное, а если нет, то я его на новое задание отправлю.

За своими размышлениями я не заметила, как мы уже ехали через районы новостроек, так называемые спальные районы, значит, и до выезда из города недалеко. Немного не доезжая до КП ГИБДД, возле обочины стоял черный джип «Мерседес», который, завидев нас, помигал фарами. Мы притормозили и тогда из «машины сопровождения» с переднего пассажирского места вышел какой-то парень и направился к нам. Сидевший за рулем Егор приспустил стекло в своей дверце, и парень, подойдя, сказал:

– Меня Артемом кличут. Шеф приказал вас охранять, так что, пока по нашей земле едем, мы будем впереди. Ночная трасса – дело опасное, а мы тут каждый куст знаем и ряженых на раз определим.

Предложение было разумное, и никто не возражал. А под ряжеными парень явно подразумевал лжегаишников, которые могли бы тормознуть нашу машину – уж больно хороша, грех такую упустить. В результате машина исчезает бесследно, а наши трупы в лучшем случае находят, в худшем – нет, но нам, покойникам, от этого уже ни жарко ни холодно. И в этом случае от моего пистолета, а у Егора, наверное, с собой тоже есть, толку никакого не будет, потому что остановили бы нас люди в форме, которые имеют на это право. А на лбу у них не написано, что это переодетые бандиты. Скосят нас из автомата, и все дела. А первыми мы огонь не откроем, потому что это могут быть настоящие гаишники, и тогда: здравствуй 317-я «Посягательство на жизнь сотрудника правоохранительного органа», а там от двенадцати до двадцати и вплоть до пожизненного, потому что на смертную казнь у нас мораторий. Теперь, вспоминая, как нас с Настей отчитала Дарья Михайловна, я понимала, что она была права, и с моей стороны было бы крайне опрометчиво пускаться одной в такую дорогу.

Артем вернулся в свою машину, и она тронулась с места, а мы поехали следом. Устала я за этот сумасшедший день, как свора ездовых собак после гонки, а ведь завтрашний будет ничем не лучше, так что нужно воспользоваться моментом и хоть немного отдохнуть, коль уж никакие светлые мысли меня не посещают.

– Я прилягу. Если усну, будить только в случае нападения инопланетян, – попыталась пошутить я. – Ну и еще, как в Тарасов въедем, потому что мне не домой надо.

Я прилегла и сначала попыталась все-таки продолжить свои размышления, но сама не заметила, как уснула, причем настолько крепко, что в Тарасове меня еле растолкали.

– Татьяна Александровна, куда вас отвезти? – спросил Егор.

Я сказала ему адрес квартиры бабушки и посмотрела на часы – ого! Почти два ночи. Начался четвертый день моего расследования.

Четверг 1 марта

– Что-то погода совсем не весенняя, – пробормотала я, вылезая из машины.

– Вас подождать? – поинтересовался Егор.

– Нет! – покачала головой я. – Езжайте отдыхать, я домой на такси доберусь.

– А завтра когда за вами приезжать?

– Да если бы я сама знала, как карта ляжет! – пожала плечами я. – Может быть, мне потребуется куда-нибудь съездить, но ведь, может, и нет.

– Тогда давайте я к десяти часам к вашему дому подъеду, чтобы наготове быть, – предложил он. – Посижу в машине, радио послушаю.

Подумав, я согласилась – а вдруг действительно мне нужно будет по делам поехать?

– Тогда до завтра, – сказала я и, посмотрев на стоявший за джипом Насти «Мерседес», попросила: – Вы Артему и остальным подскажите, где лучше остановиться, и номер телефона возьмите – вдруг потребуется?

– Уже, – кратко ответил Дмитрий Васильевич. – Они рвутся везде с нами ездить, а я им сказал, чтобы не болтались под ногами.

– Подействовало? – с интересом спросила я.

– Думаю, да, – ровным тоном ответил он.

«На меня бы тоже подействовало», – невольно подумала я, повернулась и пошла узнавать очередную порцию новостей, а по дороге только что не молилась, чтобы они оказались полезными. Венчик не спал – ждал меня и, увидев, спал с лица.

– Матушка Татьяна Александровна! Да ты что же над собой такое мудруешь? – растерянно спросил он. – Никак угробить себя собралась? Ты глянь на себя в зеркало-то! Да ведь покойник краше выглядит!

– Венчик! Не причитай! Я еще живая, – устало отбивалась я. – Лучше свари мне очень крепкий кофе, чтобы мозги прояснились, а то я сейчас туго соображаю. А я пока пойду и холодной водой умоюсь – авось полегчает?

Я скинула пуховик и сапоги и вошла в ванную. Посмотрев на себя в зеркало, я в первый момент неслегка обалдела – видочек у меня был тот еще! Насколько я была вымотана, можно было понять хотя бы потому, что даже моя суперстойкая косметика «поплыла». А ведь как ее рекламировали! А сколько я за нее отдала! Вот и верь после этого людям! Снять ее мне было нечем – я никак не рассчитывала, что мне это придется делать вне дома, вот ничего с собой и не взяла. Оставалось на-деяться на мыло – вдруг получится? – потому что общаться даже с Венчиком, который меня уже всякой видел, в таком виде было неудобно, а мне ведь еще и в такси домой ехать.

Вот когда не надо, косметика уперлась всеми лапами и никак не желала смываться. Но, как говорится, упорство и труд все перетрут, вот я и ее победила, правда, кожа лица после этого выглядела так, словно я ее кипятком мыла и мочалкой терла, но я понадеялась, что дома нанесу крем и к утру все пройдет. Так что вошла я в кухню уже в более-менее пристойном виде. Кофе меня уже ждал, и я с удовольствием его отпила.

– Ну, Венчик, давай перейдем к твоим новостям, потому что без них, я боюсь, мне не разобраться. Только учти, что я очень многое уже сама успела выяснить и не обижайся, если я тебя буду прерывать. А лучше сама начну, а ты будешь дополнять. Итак, к тому моменту, когда ты приехал на место, все уже знали о том, что Шестопалова увезли в больницу, причем не комбинатскую.

– И на машине специальной, – встрял Венчик. – У них там, на территории, часовенка стоит, из которой трансляция во все цеха идет. Так службу там утром батюшка провел во здравие раба Божьего Алексея.

– Да и бог с ней. Меня интересует, что ты про его врагов смог выяснить.

– А нету их! – развел руками он. – А если и есть, то ничем себя не оказывают.

– Пошли дальше. То, что его жена была редкостная стерва, что дети ее в дом престарелых отправили и умерла она не так давно, я уже знаю. Теперь вот тебе задание: напротив того дома, где Шестопалов с первой семьей когда-то жил, есть «хрущевка», в которой их дети сейчас то ли квартиру снимают, то ли из жалости живут. Тебе нужно будет…

– Не живут они там больше, – перебил меня Венчик.

– А куда они делись, знаешь?

– Знаю! – кивнул он. – В морг!

У меня было такое ощущение, что я пропустила хороший удар под дых. Не-е-ет! Для одного дня это уже слишком! Тут никакие нервы не выдержат! Похватав ртом воздух, я восстановила дыхание, помотала головой, отпила остывший кофе и потребовала:

– Подробности!

– Я чего там задержался-то? Уж больно задушевные разговоры у меня с дружками пошли, вот и засиделись. А потом уже и не добраться сюда было, так они меня ночевать оставили. А живут они в бывшем детском саду аккурат во дворе той самой пятиэтажки, о которой ты говорила. Там в декабре пожар был – с электричеством что-то случилось. Детишек всех в другие детсады перевели, а этот дом по весне ломать собрались, чтобы на его месте новый, современный садик построить. А Шестопалов, дай бог ему здоровья, велел на время морозов там ночлежку для бездомных организовать, чтобы не померзли они до смерти. Там все культурно: и отопление работает, и туалеты, и вода горячая, чтобы помыться можно было, и кровати из детского лагеря привезли. Их там даже кормят горячим, хоть и один раз в день, но все-таки! А еду из комбинатской столовой возят, и она…

– Венчик! Я с тебя шизею! – взорвалась я. – Разве я тебя об этих подробностях спрашивала?

– Понял, матушка! Не горячись! Перехожу к сути вопроса, – примирительным тоном сказал он. – Шум среди ночи во дворе поднялся, да такой, что все повскакивали. Бросились к окнам – а во дворе и газовая будка стоит, и МЧС, и «Скорые», и полиция. И народ по такому морозу кое-как одетый – видно, жильцы дома, накинули на себя то, что поближе лежало, и бросились спасаться! Мы, конечно, все на улицу выбежали. А дело оказалось вот в чем. Девчонка одна где-то уже в два ночи домой возвращалась. Да не одна, а с кавалером. Он ее пошел до квартиры проводить, а при таком раскладе ну, как не поцеловать, не пообжиматься напоследок. – Я угрожающе поскрипела зубами, но Венчик так увлекся повествованием, что не заметил этого, и вдохновенно продолжал: – Остановились они на лестничной площадке, что между первым и вторым этажами, миловаться начали, тут запах газа и почувствовали. Да такой сильный, что бросились во все двери стучать и кричать во все горло, что утечка газа произошла. Люди повыскакивали – а ведь и правда! Не шутки это дурацкие! А взлетать на воздух никому не хочется. Да и нищим после пожара оставаться – тоже. Вызвали они все службы и на улице ждать стали, пока все кончится. Я все до самого конца досмотрел и видел, как двоих на носилках, в мешках закрытых из подъезда вынесли. Люди к полицейским кинулись, стали спрашивать, кому это они таким ночным развлечением обязаны, а те им не отвечают ничего. А немного погодя сам начальник местной полиции приехал. Ему какой-то полицейский тихонько все обсказал, и он лично в квартиру пошел. А народец-то шумит, обсуждает все. Тут и хватились, что двоих из восьмой квартиры нет. А это как раз дети Шестопалова и были! То ли снимали ее, то ли из милости их кто приютил. А может, из благодарности их отцу – чего не знаю, того не знаю. Полиция выяснила, где хозяин квартиры обретается, и, видать, к нему поехала. Ну а я по утру, как сюда вернулся, тут же тебе позвонил.

– Еще что-нибудь существенное узнал? – спросила я, и Венчик в ответ только покачал головой. – Тогда завтра, точнее, уже сегодня, ты снова поедешь к своим друзьям и выяснишь все в мельчайших подробностях об этом случае.

– Со всем старанием и радением, – заверил меня он.

Я сидела, смотрела в одну точку и напряженно думала о том, зачем преступник убил Николая и Наталью, а в том, что это было убийство, я не сомневалась. Понял, что до Насти с детьми ему не добраться, и решил зайти с другой стороны? Но он должен был знать, что старшие дети для Алексея Ильича давно уже чужие люди. Или понадеялся на то, что в таком тяжелом состоянии – не просто так ведь Шестопалова на реанимобиле в больницу забирали? – даже такого удара будет достаточно, чтобы добить его? Но для этого Алексей Ильич должен об этом узнать, значит… Я достала из сумки смартфон Шестопалова и посмотрела последние звонки и сообщения. Ну, то, что в среду снимок якобы с ним и Светланой снова пришел, для меня новостью не явилось – дело уже привычное. А вот SMS от преступника с сообщением о том, что Николай и Наталья погибли в результате несчастного случая – отравления бытовым газом, привела меня в состояние такого бешенства, что кулаки сжались сами собой. Нет, ну что за мразь!

Я посмотрела на Венчика, который с тревогой в глазах наблюдал за мной – нечасто ему приходилось видеть меня в таком гневе, и сказала:

– Я тебе сейчас назову одну фамилию, и ты, разговаривая с приятелями, постараешься очень осторожно выведать у них, что представляет собой этот человек. А еще важнее мне знать, есть ли какая-нибудь связь между ним и детьми Шестопалова. Но только очень осторожно! – подчеркнула я.

– Матушка Татьяна Александровна! Зачем обижаешь? Разве я тебя когда подвел? – укоризненно спросил он.

– Венчик! Все очень серьезно. Если до этого человека дойдет, что им кто-то интересуется, то последствия для столь уважаемого и любимого всеми Шестопалова могут быть катастрофические. Он этого просто не переживет. Ты меня понял?

– Я буду очень осторожен, – торжественно произнес он.

– Вот, смотри, – я достала из сумки фотографию и протянула ему: – Это он.

Венчик внимательно изучил снимок и, возвращая его мне, сказал:

– Так я его ночью там видел. В толпе он был. Тоже интересовался, что произошло. Я потому запомнил, что все кое-как одеты были, а он – как зимой и положено. Я еще удивился, откуда бы ему взяться – ночь же на дворе, да и погода к прогулкам не располагала. И не собачник он, потому как один был, – тут он взглянул на меня и обеспокоенно спросил: – Матушка, ты чего это с лица-то спала?

– Ну и наглец, – процедила я сквозь зубы. – Ждал, значит, где-то. Хотел удостовериться, что все получилось. Ну, сволочь! – Я помотала головой и, сказав: – Пойду холодной водой умоюсь, а то мне даже как-то нехорошо стало, – пошла в ванную.

Но оттуда я вернулась в кухню только для того, чтобы взять сотовый, с которым пошла в комнату – мне надо было позвонить.

– Матушка! Ты на часы-то посмотри – ночь на дворе, – напомнил мне в спину Венчик. – Перебудишь же людей.

– А вот это сейчас будет наименьшим из зол, – ответила я и вышла в комнату, закрыв за собой дверь.

Настя ответила мне неожиданно быстро, причем бодрым, совсем не сонным голосом.

– Похоже, что уже все знаешь, – поняла я.

– Ты о смерти Николая и Натальи? – уточнила она и, не дожидаясь моего ответа, сказала: – Да, мне позвонили сегодня утром – больше-то некому.

– Мужу сообщила?

– С ума сошла? – воскликнула она. – Нет, конечно.

– А ведь если бы я у него смартфон не забрала, то он тоже был бы в курсе, – заметила я.

– Ты хочешь сказать, что?.. – Она даже задохнулась от возмущения и не сдержалась: – Ну, сволочь! Своими руками убью!

– Правильно поняла, – подтвердила я. – Ему прислали SMS с того же номера, что и MMS раньше. Кстати, еще один снимок тоже пришел.

– Таня! Ну, сделай же ты хоть что-нибудь! – взвилась Настя.

– А я уже все сделала, – спокойно ответила я. – Разве Ушаковы тебе и Дарье Михайловне не сказали?

– Они еще только едут сюда – с дороги позвонили, – ответила она, но тут до нее дошло, и она воскликнула: – Ты все выяснила? Ты знаешь, кто это?

– Да! Знаю! А вот мотивов не вижу! Не понимаю я, зачем этот подонок все затеял! Но по телефону мы ничего обсуждать не будем. Я сейчас вызову такси и приеду к тебе, будем все вместе думать, что делать.

– Ты с ума сошла? – возмутилась Настя. – Ночью! Одна! В такси! На край города! Я сейчас позвоню Дмитрию Васильевичу, и они за тобой вернутся.

– Не надо. Неудобно это. Они и так устали. Да и долго это будет, – попыталась отбиться я, но она и слушать ничего не хотела и тогда я, смирившись, сказала: – Ну хорошо. Я там, где они меня высадили. Как подъедут, пусть позвонят, и я выйду.

Отключив телефон, я вернулась в кухню, где Венчик (а не слышать меня он не мог) предложил:

– Ты бы поела, матушка, а то ведь закрутишься опять с делами, и времени у тебя на это не будет. На тебя же смотреть больно, скоро ветром шатать начнет. А у меня все готовое есть, только разогреть. И супчик, и котлетки с кашей гречневой. Поешь по-человечески! – Расстроенная, я только отмахнулась. – Ох, до язвы ты доработаешься! – начал причитать Венчик. – Ну, давай я тебе хоть бутерброд сделаю?

– О, кстати! У меня же в сумке они есть, – вспомнила я.

Достав сверток с бутербродами, я развернула его и… Да уж! Жалкое было зрелище!

– Матушка, ты на них сидела, что ли? – удивился Венчик.

– Лежала! – буркнула я. – Но на их качествах это вряд ли отразилось.

Я собралась откусить от бутерброда, но Венчик у меня его только что из рук не вырвал:

– Да что ж ты всухомятку-то? Подожди, я сейчас чай заварю!

– Лучше кофе, – попросила я.

– Да кто же бутерброды с кофе-то ест? С чаем оно вкуснее будет! А кофе – это отдельное блюдо. Его и пить надо отдельно. Бутерброды будут с чаем, а кофе потом! – настаивал он.

Спорить с ним сил у меня не было, и так исключительно на морально-волевых держалась, поэтому я просто махнула рукой – делай, мол, как знаешь. Обрадованный тем, что настоял на своем, Венчик кинулся хозяйничать, и тут зазвонил мой сотовый.

– Татьяна Александровна, мы внизу, – сказал Егор.

– Так быстро? – удивилась я.

– А мы тут в городе кое-чем заняты были, вот и не успели далеко уехать, – объяснил он.

– Хорошо, я выхожу, – сказала я.

Поднявшись, я начала складывать в сумку то, что раньше из нее вынула, и бутерброды тоже.

– Ты хоть стыдобу-то эту оставь, – попросил Венчик, отбирая у меня пакет. – Солидная женщина, бизнесвуменша, а тут такое! Я тебе сейчас новых наделаю.

– Некогда! Тороплюсь я, – покачала головой я.

В результате я вышла из дома вообще без бутербродов, как старых, так и новых, но обнаружила это, только сев в машину, когда решила потихоньку сжевать хоть один, потому что прочитанные мной в уголовном деле ужасы как-то уже притупились и проснулся аппетит. Не сказать, чтобы зверский, но есть хотелось очень. Хоть и неудобно мне было, но я спросила:

– А пирожков не осталось?

Дмитрий Васильевич повернулся ко мне и заботливо поинтересовался:

– Есть хотите? – Я со вздохом кивнула. – Извините, но мы все пензенским отдали – у них же с собой вообще ничего не было, а где они чего ночью купят? Да и сказал я им, чтобы особо не светились.

– Татьяна Александровна! Потерпите немного! – попросил сидевший за рулем Егор. – Сейчас мама вас накормит. Мы быстро доедем – дорога-то пустая. А что ж вы не поели там, где были?

– Не до этого было, – объяснила я и спросила: – Про Николая и Наталью уже знаете?

– Да, жена сказала, – вздохнул Ушаков-старший. – Думаете, он?

– Точно он, – твердо заявила я. – Во-первых, его там видели, а во-вторых, он Ильичу с того же номера, что и раньше, SMS прислал об их смерти. Хорошо, что оно до него не дошло.

В мгновенно наступившей тишине было слышно только тяжелое дыхание до предела взбешенного Дмитрия Васильевича, скрип зубов Егора и оглушительное бурчание моего пустого живота, бунтовавшего против такого безобразного к себе отношения. Чтобы прервать это тягостное молчание, я сказала:

– Не будем изменять устоявшимся традициям. А прилягу-ка я, тем более что сон, говорят, еду заменяет.

И я действительно прилегла на заднем сиденье. Ни спать, ни дремать я не собиралась, анализировать сложившуюся ситуацию – тоже, потому что без новой информации это было делом заведомо бесполезным. Егор гнал машину так, словно в гонках участвовал, но в такую погоду, да еще ночью, люди ездят только от великой нужды, поэтому нам никто не встретился. А гаишники, вероятно, решили, что всех денег все равно не заработаешь, и в такой мороз лучше в теплой машине отсидеться, чем на улице рядом с ней казачка плясать.

Доехали мы действительно быстро и сразу через открытые с пульта ворота во двор. Алабай оказался тут как тут, опять вертелся вокруг мужчин, но им было совсем не до него, так, погладили, потрепали за ухо, и мы прошли в дом. Прямо у двери нас встречали Настя и Дарья Михайловна.

– Таня! Что у тебя с лицом? – в ужасе воскликнула Настя.

Я в ответ только отмахнулась – не до того мне было. А вот домработница взялась за меня всерьез. Внимательно посмотрев на меня, она уперла руки в бока и гневно спросила:

– Татьяна Александровна! А почему мне кажется, что вы за целый день ничего не ели? И круги темные под глазами! И лицо осунулось! И взгляд голодный!

– Мама! Татьяна Александровна действительно за весь день ничего не съела, только несколько пирожков утром, а потом все кофе да кофе, – тут же заложил меня Егор. – Покорми ее, пожалуйста.

– Я что, мало вам с собой в дорогу собрала? – продолжала бушевать Дарья Михайловна. – Или, может, невкусно было?

– Не шуми, мать, – тихо сказал Дмитрий Васильевич. – Мы тоже почти ничего не ели. Не до того было.

– Значит, сейчас поедим все вместе, – решительно заявила Настя.

– Давайте сначала все обсудим, а то на полный желудок в сон потянет. Меня – уж точно, – предложила я. – Мне бы кофе крепкого выпить и тогда на час меня хватит, а потом – извините.

– Колит, гастрит, язва и далее везде! – возмутилась домработница. – Поедите и никуда вы не денетесь.

– Ну, тогда что-нибудь легкое, – сдалась я. – Пару пирожков и хватит.

– Пирожки кончились! – развела руками Дарья Михайловна. – Здесь нашествие маленьких бандитов было, так что все смели. Я сейчас вам омлет сделаю, да и остальных найдется чем покормить. Раздевайтесь и все в кухню, – скомандовала она, развернулась и первая пошла туда.

Не подчиниться было невозможно, и буквально через пару минут мы все были уже там же. Прежде чем сесть за стол, я подошла к раковине и долго умывалась холодной водой, чтобы взбодриться, потом оторвала бумажное полотенце, вытерла лицо и только после этого присоединилась к остальным.

– Рассказывай! – потребовала Настя. – Самое главное: кто эта сволочь?

– Кошкин, – кратко ответила я.

У Насти от удивления глаза на лоб полезли, и она дар речи потеряла. А вот Дарья Михайловна была более непосредственна и разразилась такой тирадой, живописующей как самого Кошкина, так и то, что она с ним сделает, что муж укоризненно на нее посмотрел, и она присмирела.

– Это точно? – с трудом справившись с собой, спросила Настя.

– Точно, Анастасия Кирилловна, – вместо меня ответил ей Дмитрий Васильевич. – Его три человека опознали. Совсем разных. А сразу трое ошибиться не могли.

– Да и я по композиционному портрету, что по горячим следам был составлен, его узнала, – добавила я.

– Но зачем это ему? – воскликнула она. – Он же абсолютно все потеряет!

– А вот этого я не знаю, – пожала плечами я. – И именно это я буду завтра выяснять. А вы, если хотите, мне поможете.

– Вот сами-то поняли, что сказали? – возмутилась домработница. – «Если хотите!».

– А чего выяснять? – влез Егор. – Пришибить его, и вся недолга.

– Егор, если бы это было решением проблемы, я назвала бы его имя Игорю еще в Пензе. И совесть меня не мучила бы, потому что за то, что он сделал с Матвеем и Светланой, я даже достойную казнь ему придумать не могу – фантазии не хватает. А тут еще и убийство Николая с Натальей! Но ты забыл о том, что есть запись. И пока мы ее не найдем, трогать его нельзя. Копия у него с собой, а вот где оригинал? Или наоборот, что сути дела не меняет. К тому же копия может быть и не одна. Ну, пришибешь ты его, а где гарантия, что запись или ее копия не попадут в чьи-то руки? И, разобравшись, какой подарок ему в руки свалился, новый владелец может пойти куда дальше, чем этот гад. Его мы, в конце концов, вычислить смогли и знаем, чего он добивается, правда, представления не имеем, зачем это ему. А если это будет какой-то совсем «левый» человек? Который, может, и к комбинату никакого отношения не имеет. Или подросток, который ради прикола запись в Интернет выложит? Нет уж! Торопиться мы не будем – не тот случай. Для нас главное: выяснить его мотивы, а зная их, уже и противостоять ему можно будет.

– Омлет сейчас сготовится, вот вам кофе пока, – сказала Дарья Михайловна, ставя передо мной большую чашку.

– Ты хоть начни рассказывать, – попросила Настя. – Как ты поняла, где надо искать?

– У меня сейчас на это нет сил, – покачала головой я. – Вот разберемся до конца с этим делом, и я подробно расскажу, что и как. А сейчас давайте все дружно думать о том, что Кошкин выигрывает от смерти Шестопалова. Зачем ему это? Вы все этого подонка знаете, я – нет, причем даже незнакома. Кто начнет?

Дарья Михайловна наложила всем полные тарелки, так что они совмещали приятное с полезным, то есть ели и говорили одно-временно. Версии выдвигались самые разнообразные, в том числе и насквозь завиральные, но к решению проблемы это нас не придвинуло ни на миллиметр. Слушая их, я как-то незаметно съела омлет и даже не почувствовала вкуса, но все равно сказала Дарье Михайловне, что он был восхитительный. Когда обсуждение пошло по второму кругу, но уже гораздо более нервно, я решительно заявила:

– Все! Я уже поняла, что толку не будет. – И вздохнула: – Черт! Неужели придется моего друга просить, чтобы он с вашими районными связался и все выяснил. А я так не хочу и его беспокоить, и внимание к смертям Николая и Натальи привлекать, а это обязательно произойдет.

– А зачем? – удивилась Настя.

– Понимаешь, я уверена, что это убийство, и совершил его Кошкин, о чем говорит отправленное Алексею Ильичу SMS. Но для нас важно, как следователи будут квалифицировать случившееся. Могут как самоубийство, но в этом случае должна быть прощальная записка, да и не было повода у Николая с Натальей счеты с жизнью сводить. Получили бы наследство после матери, дивиденды от комбината и вернулись бы к своей обычной жизни – это же у них временные трудности были. Скорее будут рассматривать версии несчастного случая и умышленного убийства. Если последнее и они начнут копать в этом направлении, то могут выйти на Кошкина. И тогда разразится скандал, в котором будут фигурировать не только имена погибших, но и их отца. Не думаю, что Алексею Ильичу нужна такая популярность. Одно дело – его дети погибли в результате несчастного случая, оно заурядное, о котором в лучшем случае поговорят несколько часов и тут же забудут. И совсем другое – умышленное убийство, здесь газетчики и блогеры развернутся вовсю и такие версии навыдвигают, что потом тебе с мужем не отмыться будет. И корыстные мотивы, и мотивы личной мести… В общем, фантазия у этих журналюг богатая.

– А корыстные-то мотивы откуда взялись? – воскликнула Дарья Михайловна.

– Акции, – объяснила я. – После смерти Николая и Натальи наследниками первой очереди являются дети, родители, в нашем случае – отец и жена-муж, если брак не был расторгнут. То есть какую-то часть их пакетов должен унаследовать Шестопалов. А как у нас любят смешивать с грязью известных людей, все и так знают, объяснять ничего не надо.

– Татьяна Александровна, не беспокойте своего друга, я сам все выясню, – неожиданно сказал Егор. – Знаю я там кое-кого. Служили вместе. Информация самая точная будет.

– Я тебя очень прошу: будь осторожен, – сказала я. – Ну все! Я поехала домой, а то…

– Ты ночуешь здесь! – категорично заявила Настя. – Поедет она, видите ли! Да, пока ты доедешь, уже день будет! Ты на часы-то посмотри! Дарья Михайловна, у нас есть где разместить Таню?

– Так в комнате, где обычно ваши родные останавливаются. Она всегда к их при-езду готова. Там и душ с туалетом есть, – ответила та.

– Но у меня с собой ничего нет, – отказывалась я, но больше для приличия, потому что сама понимала, что вымотана до предела и мне нужно полноценно отдохнуть, а то ведь свалюсь.

– У меня найдется чистая ночная рубашка и чистый халат? – спросила у домработницы Настя и та только обиженно поджала губы. – Значит, найдется. Дарья Михайловна, забирайте Таню и покажите ей, что где находится. Все! Спокойной ночи!

Домработница проводила меня на второй этаж в большую комнату с двуспальной кроватью, показала, где благоустройство, и, пообещав быстренько принести ночную рубашку и халат, ушла. Вернулась она действительно быстро и вознамерилась забрать мои вещи, чтобы к утру они были чистыми, но я отбилась – не хватало еще, чтобы она мне трусы с колготками стирала. Я попросила ее разбудить меня в девять часов и с трудом выпроводила.

Господи, с каким же наслаждением я легла в постель! Я уже предвкушала, как сейчас усну, но… Но не тут-то было! Физическое и нервное перенапряжение привели к тому, что сна не было ни в одном глазу! Я уже и слонов считала, и представляла себе шум морского прибоя – все без толку! Поняв, что только зря себя истязаю, я решила не сопротивляться – в конце концов, организм сам знает, что ему надо. Я принялась заново анализировать все, что узнала к этому моменту, и тут мне в голову пришла такая мысль, что я даже села на постели. Господи! Да ведь все же на поверхности лежало! Как же я раньше до этого не додумалась! С трудом подавив желание немедленно бежать и действовать, я стала планировать, что нужно сделать, и незаметно для себя уснула.

Проснулась я, как ни странно, очень легко, как только Дарья Михайловна вошла в комнату, она даже позвать меня не успела – вот что значит нервы! Мигом собравшись, я спустилась вниз, где уже бодрствовали все остальные, кроме детей – как мне сказали, они уже поели и ушли к себе наверх играть, забрав и зверинец. О том, чтобы уйти без завтрака, я даже заикаться не стала – домработница меня испепелила бы.

– Что у тебя за вид такой торжествующий? – поинтересовалась Настя.

– Тьфу-тьфу-тьфу! – Я поплевала через левое плечо. – Кажется, я знаю, зачем Кошкон все затеял, – сказала я и, увидев, как все вскинулись, охладила их пыл: – Но все нужно проверить – вдруг я ошибаюсь?

Завтрак был не только восхитителен, но и обилен. Когда мы уже допивали кофе, Настя сказала:

– Таня, машина на весь день в твоем распоряжении. Егор будет выяснять то, что он вчера обещал, так что возить тебя будет Дмитрий Васильевич. Скажи, чем мы еще можем тебе помочь?

– Есть один момент, который вам легче будет прояснить, чем мне, – сказала я и объяснила, что меня интересует.

– Остались у меня приятельницы на комбинате, я все узнаю, – пообещала Дарья Михайловна и добавила: – Я вам в машину термос с чаем и сверток с бутербродами отнесла, а то ведь опять за целый день даже куска хлеба не съедите. И только попробуйте привезти все обратно!

Мы довезли Егора до райотдела полиции и поехали дальше. Выходя у своего дома, я извиняющимся тоном сказала:

– Дмитрий Васильевич, вам придется немного подождать.

– Татьяна Александровна, но вы же не ванну принимать будете, а делом заниматься, так что подожду, – спокойно ответил он.

И вообще за неполных три дня его отношение ко мне резко изменилось: сначала он смотрел на меня чуть ли не с насмешкой, а сейчас относился как к профессионалу. Хотя, казалось бы, какое мне дело до того, что думает обо мне бывший уголовник, но все равно было приятно.

Дома я первым делом убрала пистолет обратно в сейф, а то ведь так с ним и кочевала. Потом переоделась, привела себя в порядок и для начала позвонила одной своей знакомой. Дел у той было, как всегда, много, но я столько раз ее выручала, что она не стала ссылаться на занятость, а подробно рассказала мне все, что знала, а знала она, как оказалось, все. Решив узнать, «что день грядущий мне готовит», я бросила гадательные кости, и выпало 4+36+17, это значило, что, несмотря на трудности, мои дела пойдут так, как надо, что вдохновляло.

Поняв, что я на верном пути, я спустилась вниз, и мы поехали выяснять еще неясные для меня моменты. Куда меня только черти не носили! Кое-где мне удавалось узнать что-то полезное, кто-то соглашался со мной поговорить, кто-то, может, и к черту послал бы, если бы не маячивший поблизости Ушаков, при виде которого даже самые вспыльчивые люди не решались это сделать, а деликатно давали понять, что к откровенности не расположены. Где-то в середине дня я предложила перекусить, и мы, остановившись в переулке, попили чаю с бутербродами, а потом снова поехали по делам. Заключительным пунктом моего путешествия была одна государственная структура. Была у меня там знакомая, но, услышав, что мне надо, отказалась наотрез:

– Танька! Ты с ума сошла? Ты соображаешь, о чем просишь?

Длительные уговоры ни к чему не привели, и я, вспомнив образное выражение «За деньги и черти пляшут», пошла путем прямого подкупа – вот где мне пригодились полученные от Шестопалова деньги. Моя знакомая не устояла и сдалась. Вышла я на улицу счастливой обладательницей документов, которые ставили все точки над «ё». Больше ничего не понятного для меня в этой истории не было.

– Все, Дмитрий Васильевич! Осталось только найти записи, но это уже завтра. А сейчас надо послушать, что Егор расскажет, а потом, хоть и поздно уже будет, съездить в больницу к Алексею Ильичу.

– Зачем? – Уже тронувшийся с места Ушаков резко затормозил.

Сзади раздался визг тормозов, но удара не последовало, то есть не «поцеловались». Потом хлопнула дверца, раздался мат-перемат, и к нам подскочил разъяренный мужик. Осталось неизвестным, что он хотел сказать, потому что, встретившись взглядом с Дмитрием Васильевичем, счел за благо заткнуться и быстренько ретироваться.

– Так зачем? – повторил он.

– Затем, что нужно все ему рассказать, а там вокруг врачи. Новости такие, что и здорового человека до инфаркта довести могут, а уж его-то – тем более. Да и узнать у него надо, что он планирует с Кошкиным сделать – может, он с ним поговорить захочет?

– Не захочет, – твердо произнес Ушаков. – Когда Ильич мне позвонил и попросил нас с сыном помочь вам, он открытым текстом сказал, что будущее его врага, кем бы он ни оказался, его не волнует. Совсем! А вот запись надо найти во что бы то ни стало!

– Иначе говоря, Шестопалов заранее благословил любые ваши с Егором действия, – расшифровала я.

Господи! Какая же тяжесть свалилась с моей души! Не я приняла это решение, а сам Шестопалов.

– Ну что ж! Значит, надо позвонить Игорю и сообщить, что получит он убийцу Светланы, – предложила я. – Я даже представить себе боюсь, что он с ним сделает, но по грехам и муки!

– Я сам с ним свяжусь, а вот вам лучше держаться от него подальше, – сказал, снова трогаясь, Ушаков.

– Навели справки? – догадалась я.

– Как мне сказали, умные люди, едва завидев Князя, переходят на другую сторону улицы.

– Он настолько жестоко отомстил за смерть Светланы? Но почему же тогда он на свободе? – удивилась я.

– А нет тела, нет дела. Люди пропали бесследно, когда он еще в СИЗО сидел. Одиннадцать человек. Все, кто хоть как-то был причастен к его аресту и, следовательно, к гибели Светы.

– А папик кем оказался? – полюбопытствовала я.

– Бывший мент, подполковник, а потом депутат областной думы. Он первым пропал. А потом все остальные. И никого не нашли, а ведь искали! Очень старательно искали!

– Подождите! – спохватившись, воскликнула я. – Я же в больницу к Алексею Ильичу собиралась еще и для того, чтобы сообщить о смерти Николая с Натальей. Для этого и врачи поблизости нужны были.

– А он уже все знает – по телевизору в криминальных новостях было.

– Надеюсь, там не сказали, что это умышленное убийство? – вскинулась я.

– Нет, просто, что произошло то-то и то-то, рассматриваются все версии. А с остальным лучше подождать, когда он домой вернется. Вокруг родные люди будут, и он легче это перенесет – врачи же не станут возле него, если потребуется, всю ночь сидеть, утешать и по руке гладить. Да и вряд ли их сочувствие искренним будет. А дома любящая жена с детьми, кошки с собаками. Обстановка совсем другая.

– В общем-то, тоже правильно, – подумав, согласилась я и очень удивилась – оказывается, этот молчаливый человек, когда надо, может быть довольно разговорчивым.

В коттедже нас встретили горящие от нетерпения глаза, причем не только Насти, но и Дарьи Михайловны.

– Ну? – почти в один голос спросили они.

– Все! – торжественно произнесла я.

– Мыть руки и ужинать! – командирским тоном сказала домработница.

– Да нет, давайте сначала Егора послушаем – вдруг какие-то вводные появились, – предложила я.

– Тогда идите в кабинет, а то дети могут случайно что-то услышать, а это не для их ушей, – вздохнула Настя.

– То есть вам Егор уже все рассказал? – уточнила я, и она кивнула. – Ну и?..

– Ты была права – это умышленное убийство, – тихо ответила Настя.

– Ох, Татьяна Александровна! Цены вам нет! Просто бабка-угадка! – с восхищением произнесла Дарья Михайловна.

– Надеюсь, что еще не бабка, – сквалыжным тоном заметила я.

– Ай, а то вы не поняли! – отмахнулась она.

Вот и получилось, что в кабинете мы оказались втроем. Я села за хозяйский стол, а Ушаковы – в кресла, и Егор начал:

– В общем, так. Это было умышленное убийство, замаскированное под самоубийство. А началось все с того, что в «Службу спасения» был вызов об утечке газа. Газовщики быстро приехали и тут же нашли квартиру, где утечка произошла. Тут и оказалось, что наружная, металлическая дверь и не заперта вовсе, а только прикрыта, то есть ручку поверни – и входи. А на внутренней двери, старой, деревянной, обычный «английский» замок, который сам закрывается. Вот они внутреннюю дверь и выбили, потому что «болгаркой» – то резать нельзя. Вошли они в квартиру, а там в кухне два трупа. Сидят-то они на стульях, а морды на столе. Ну, тут газовщики ментов и вызвали. То есть полицию. Сами окна пооткрывали, газовый вентиль на плиту перекрыли, а больше ничего не трогали и вышли. У них, оказывается, такие случаи уже не раз были, вот им и объяснили, как действовать надо, чтобы улики не повредить. Опера с криминалистами быстро приехали, а среди них и мой товарищ был, так что я все из первых рук знаю. Стали они квартиру осматривать, а на столе… Ну, на котором трупы. Листок бумаги лежит. Думали, это прощальная записка, а оказалось не пойми что. Никаких «простите» и «прощайте», а сплошь самые грязные ругательства в адрес Ильича и Анастасии Кирилловны. Тут опера смикитили, что неспроста это, стали документы искать, ну и нашли. И увидели, что это дети Ильича. Ну, раз такое дело, они Гришину позвонили – это начальник райотдела. Он, как услышал, о ком речь, мухой примчался. И ну ребят стращать, чтобы они никому ни звука, ни ползвука! Чтобы молчали в тряпочку! Чтобы даже женам ничего не говорили! А бумажку эту даже в глаза не видели! Потому что если скандал поднимется, то Ильич им всем такую веселую жизнь устроит, что мама не горюй! Собрали они там все улики, и Гришин приказал немедленно все экспертизы провести, чтобы к тому времени, как Ильич из больницы выйдет, уже полная ясность была. Эксперты всю ночь работали и определили, что брат с сестрой писали эту записку по очереди, причем минимум четыре месяца назад, но скорее еще раньше. А кто же так загодя прощальные записки пишет? Тем более такие непонятные. На плите в кухне стоял полный чуть не до крышки чайник, на конфорке под ним был открыт газ, но вот вода в чайнике оказалась сырая, она не то что не кипела, она даже не нагревалась – как-то эксперты это там определили. Содержание алкоголя в крови у обоих около трех промилле, а вот психотропных или наркотических веществ нет. То есть кто-то…

– Не «кто-то», а Кошкин, – вставила я. – У него был очень серьезный мотив это сделать.

– Хорошо, Кошкин, – не стал возражать Егор, – вусмерть напоил детей Ильича, дождался, когда они уснут прямо мордой на столе, а потом положил на стол припрятанную записку, наглухо закрыл все окна в квартире, поставил на плиту полный чайник, открыл под ним газ и ушел.

– Да, ситуация двойного толкования не имеет, – заметила я. – Что еще?

– Так, хозяина квартиры на допрос дернули. Оказалось, что он – бывший одноклассник Николая, ему эта квартира от бабки досталась. Он решил ее не продавать – рынок недвижимости стоит как вкопанный и реальной цены за нее никто не даст. Ремонтировать ее, чтобы потом сдавать, денег нет. Вот он и пустил туда пока пожить Николая с Натальей. Причем бесплатно, но не по дружбе и не из сострадания, а из злорадства. Оказывается, Николай в школе так кичился тем, кто у него отец, что всех остальных за людей не считал. Да и сестрица от него не отставала. А тут такой облом у них в жизни случился. Вот он их и пустил, и предупредил, что выгнать может в любой момент, и тогда пусть хоть на вокзале ночуют, о чем постоянно напоминал и упивался тем, как они его уговаривают не губить их.

– Месть, прямо скажем, не по Гоголю, то есть не страшная, но душу греет, потому что детские обиды очень долго помнятся. Его можно понять, – сказала я. – Ну хорошо. Полицейские поняли, что это умышленное убийство, но что они дальше делать собираются?

– Пока репку чешут, понять не могут, кому смерть Николая и Натальи может быть выгодна, – развел руками Егор. – Из тех, кому они должны, никто так не поступил бы. Ну, встретить на улице и отпинать – это понять можно. Но ведь если убить, то с них уже совсем ничего не получишь. Оба официально разведены, так что на их супругов долг не повесишь. А тут ведь именно убить хотели, да еще так, чтобы потом следов не осталось – какие же следы после пожара? Ведь вскрылось все чисто случайно. Если бы девчонка, что тревогу подняла, домой раньше не вернулась, точно рвануло бы.

– По пальчикам… То есть по отпечаткам пальцев что-нибудь есть? – спросила я.

– Говорят, что чертова прорва, криминалисты проверять замучились, но по базам они не проходят. Только я так думаю, что подстраховался убийца, нет там его отпечатков. Видимо, он не до конца был уверен, что квартира точно взорвется – зачем бы он тогда эту писульку оставлял, если она все равно сгорит? Да и записка какая-то странная.

– Есть такой психологический прием. Если ты кого-то ненавидишь так, что от злости лопнуть готов, то, чтобы снять стресс, можно манекен начальника ударить, как, например, у японцев. А можно написать на бумаге все, что ты о нем думаешь и что ему желаешь. Выплеснуть на бумагу свои негативные эмоции. Видимо, Кошкин посоветовал брату с сестрой так снять напряжение, вот они и изощрялись в написании всяких пакостей об отце и Насте, а потом он этот листок прибрал до лучших времен. Вот он и пригодился, – сказала я, вставая. – Ну что? Пошли ужинать. И желательно нам сегодня пораньше лечь спать – день нам всем завтра предстоит не из легких. Нам нужно во что бы то ни стало найти запись! А как именно мы будем это делать, утром расскажу, а то я сейчас уже не очень хорошо соображаю.

– Вы идите, я пока позвоню. Предупрежу, чтобы завтра были наготове, – сказал Дмитрий Васильевич.

И я даже не стала спрашивать, кому именно – и так ясно.

Ужинали мы все вместе, то есть не только взрослые и дети, но еще и зверинец, включая алабая. Но если Джим вел себя солидно, то Дуся постоянно бегала от одного стула к другому, вертелась на месте, тявкала и выпрашивала вкусные кусочки, а коты важно несли себя по тому же маршруту, с трудом вставали на задние лапы, чтобы положить передние на ноги человека, и негромко мявкали, требуя того же. А я смотрела на все это и думала, как же прав был Ушаков. В такой обстановке Шестопалов действительно легче перенесет любые, даже самые страшные известия, потому что вокруг все свое, родное: коты лезут под руку, требуя, чтобы их погладили, на коленях блаженствует Дуся, Джим смотрит преданными глазами, а главное, рядом жена и дети, для которых он всегда самый дорогой, любимый и единственный.

Я поднялась «к себе» и собралась лечь спать, когда раздался стук в дверь, а потом появилась голова Дарьи Михайловны:

– Татьяна Александровна, я чего сказать-то забыла. Выяснила я то, что вам надо.

Выслушав ее, я только вздохнула:

– Именно это я и ожидала. Спасибо вам большое.

– Да чего уж там. Одно ведь дело делаем. Спокойной ночи!

Голова исчезла, а я подумала, каким же законченным подонком оказался Кошкин, даже еще хуже, чем я ожидала.

Пятница 2 марта

Той ночью я не спала – нервы и тяжкие думы. «Да, Танька! Докатилась ты! Собираешься отдать человека на верную и мучительную смерть. И пусть не ты приняла это решение, но ведь твой долг как законопослушного гражданина и, более того, бывшего работника прокуратуры заключается именно в том, чтобы воспрепятствовать беззаконию. А ты? Да, Кошкин, распоследняя сволочь и предатель, но ты же не судья и не коллегия присяжных. А, с другой стороны, пойти законным путем – значит обречь на позор ни в чем неповинных людей, причинить им такой моральный вред, от которого они не скоро оправятся, если переживут его вообще. А дети? С появлением Интернета человек уже нигде не может скрыться, их же дразнить будут за то, в чем их отец совсем не виноват. И пусть никто никогда не узнает, что ты приняла в этом участие, но совесть-то у тебя есть! Ты-то будешь знать, что натворила».

Эх, как же мне было погано! Я лежала и мучительно размышляла, как же можно организовать все так, чтобы и овцы целы, и волки сыты, и моя совесть спокойна, то есть и поставленной цели добиться, и закон не нарушать, но выхода так и не нашла.

Я встала еще до шести, и мне пришлось, чтобы привести себя в рабочее состояние, принимать контрастный душ. К счастью, помогло. Собравшись, я тихонько спустилась вниз, чтобы сделать себе кофе, но, как оказалось, Дарья Михайловна уже бодрствовала и возилась в кухне. При виде меня она только укоризненно покачала головой:

– Смотрю, вы, Татьяна Александровна, и не спали совсем – глаза-то какие красные! Садитесь, я вам сейчас кофе покрепче сделаю. Что, нервы перед делом играют?

– Нет, просто я всю ночь обдумывала, как нам лучше поступить, и окончательно определилась с планом действий.

– Ну, тогда я пошла мужа с сыном звать, а то они снег чистят – за ночь опять навалило.

Сделав мне кофе, Дарья Михайловна ушла, а я сидела и еще раз прокручивала в голове, что нам предстояло сделать. Вскоре появились раскрасневшиеся от мороза и работы отец и сын Ушаковы, а чуть позже Дарья Михайловна и Настю привела, прямо в надетом поверх ночной рубашки халате. Настя тут же начала извиняться за свой вид, но домработница успокоила ее:

– Не до того сейчас, Настасья Кирилловна. Дело важнее.

Когда все расселись и вопрошающе уставились на меня, я начала излагать свой план, но со вступлением:

– Понимаете, за много лет Кошкин хорошо изучил Шестопалова. Знал и его, и тех, кто стоит за него горой, но это его не остановило. Таким образом, выступив против Алексея Ильича, он ясно представлял себе возможные последствия. То есть если рабочие узнают о его подлости по отношению к Ильичу, то живым он территорию комбината уже не покинет. Так?

– Без вариантов, – ответила домработница.

– Что из этого следует? То, что он должен быть готов в любой момент сбежать. Подчеркиваю: в любой! А он и подготовился к побегу. Как мне сказала Настя, летом он продал родительскую квартиру, а осенью – машину. Дальше. Он привык жить, ну, скажем так, в роскоши. Но его бывшая жена мебель увезла, а новую он не купил. У него второй этаж весь пустой, а он живет на первом. У него что, денег на мебель нет? Думаю, что зарплата у него о-го-го! Да еще и премии. Значит, он не хотел заново обустраивать свой быт, то есть свое будущее он с Тарасовом не связывал. А теперь ответьте мне: будет он при таком раскладе хранить в доме, подчеркиваю: не собственном, а служебном, что-то, за чем ему придется ехать, тратя на это драгоценное время? В нашем случае – запись в любом ее виде.

– Когда каждая минуту на счету, а погоня в затылок дышит? Нет! – уверенно сказал Дмитрий Васильевич, и остальные согласно кивнули головами.

– То же самое и с кабинетом. Это не его собственность, он его занимает, пока работает. Если он только вызовет подозрение, кабинет тут же обыщут и вполне могут найти припрятанное, – продолжила я. – Снять квартиру в городе? Но он там опять-таки не хозяин, а тот может в любой момент прийти. Не буду утомлять вас рассказом о своих размышлениях, в общем, я пришла к выводу, что запись хранится в депозитной ячейке банка. Причем не ближайшего к комбинату, а ближайшего…

– К аэропорту, – произнес Дмитрий Васильевич.

– Да, я тоже так думаю, – нимало не обидевшись на то, что он меня перебил, сказала я. – Железнодорожный вокзал, конечно, тоже со счетов сбрасывать нельзя, но для побега воздушный транспорт предпочтительнее – с него на станции не снимут и по голове от преследователя получить там тоже как-то сложно. Может быть, конечно, нелетная погода, но так ли часто она в Тарасове бывает? Купить билет можно и через Интернет, останется только забрать содержимое ячейки, сесть в самолет, причем на любой ближайший рейс в любом направлении, только чтобы от Тарасова подальше, и потом ищи-свищи Кошкина.

– Ясно. Наши действия? – спросил Ушаков-старший.

– Сейчас мы поедем на комбинат. В вашем с Егором присутствии – это для оказания психологического давления, я проведу среди Кошкина разъяснительно-воспитательную работу, потом дам час времени, чтобы он навсегда покинул Тарасов, и предупрежу, что лучше ему здесь не появляться. А вы, Дмитрий Васильевич, предупредите, сами знаете кого, чтобы Кошкина караулили возле банков на железнодорожном вокзале и в аэропорту, но брали только на выходе из них и ждали нас.

– Но ведь есть еще и автовокзал. И отделение Сбербанка там, кстати, рядом есть, – напомнил Егор. – Оттуда тоже можно куда угодно уехать, а уже там сесть в самолет. Например, в Волгоград. Оттуда чертова прорва рейсов, в том числе и за границу.

Я посидела, подумала, а потом, поднимаясь, решительно сказала:

– Так, мне нужен компьютер и ксерокс.

– Все в кабинете. Пойдем, я тебе включу, – предложила Настя.

Естественно, все пошли за нами, и домработница тоже.

– Мать, а завтрак сам собой приготовится? – ровным голосом поинтересовался Дмитрий Васильевич, и его жена тут же беспрекословно повернула обратно.

Я просмотрела все ближайшие к вокзалам банки, и оказалось, что депозитные ячейки есть только в Сбербанке возле аэропорта.

– Вот и все! Надеюсь, что мы были правы и Кошкин отправится прямо туда, – сказала я.

– Я выведу его с территории через ту проходную, что ведет к станции электричек, а они и на железнодорожном вокзале останавливаются, и рядом с аэропортом, – по-обещал Ушаков-старший.

– А вы уверены, что он вам подчинится? – спросила я.

– Я тоже умею быть убедительным, – равнодушно ответил он. – Только вот не лишним было бы за ним проследить – уж больно он тип ушлый. Сойдет на «Молоте» или возле «Блохи» и что тогда делать? Мы же только предполагаем, что он в аэропорт поедет, а вдруг у него действительно в городе съемная квартира есть? Да ее сейчас и снять – дело пяти минут. Заляжет там дней на несколько, чтобы шум переждать, и такого за это время натворит, что потом не расхлебаем. Но никого постороннего в наши дела посвящать нельзя, а нас он знает.

– Да, он не знает только меня, – вздохнула я. – Но не могу же я с ним сначала поговорить, а потом следить? Уйти-то от меня – он не уйдет, но ведь и толку никакого не будет. Попросить кого-то из тех, кто приехал? Но они города не знают. Потерять могут, если Кошкин решит оторваться.

– А могут взять его с концами, и мы останемся ни с чем, – добавил Дмитрий Васильевич.

– Ну, как-то не по-пацански это – дать слово и не сдержать, – возразила я.

– Не теряли вы, видно, близких людей, – покачал головой старший Ушаков. – Причем так трагически, как он. Сейчас, когда его смертельный враг так близко, что только руку протяни, у мужика душа в клочья рвется. Может не выдержать и сорваться. Прикажет, и Кошкина тут же возьмут – у них рука уже набита.

И что-то такое в его голосе прозвучало, что я поняла – он сам это пережил, но спрашивать его об этом? Нет уж, увольте, не тот это человек, чтобы душу кому-то открывать.

– Что же нам делать? – вопрос был риторический, так что мне никто не ответил. – Дмитрий Васильевич, а вы сможете поговорить с Кошкиным, если я вам объясню, что нужно сказать и сделать? Потом вы выведете его за территорию, а я буду уже ждать на станции.

– Смогу, – кратко ответил он, причем произнес это так, что я ни секунды не усомнилась – действительно сможет.

– Тогда я сейчас принесу бумаги, которые нужно отксерокопировать, а остальные тем временем пойдут завтракать. А некоторые – одеваться.

Егор безропотно поднялся, а Настя обиженно спросила:

– Это ты обо мне? Это я тут остальная?

– Не возмущайся, пожалуйста, – попросила я. – Наступит момент, и я все всем расскажу. Не лишай меня возможности потом произвести фурор и насладиться заслуженным восхищением, – я постаралась свести это маленькое недоразумение к шутке и у меня, кажется, это получилось.

– А мы, оказывается, тщеславные! – усмехнулась она, но все-таки вышла.

Я быстро сбегала наверх за бумагами, отксерокопировала их и стала объяснять Ушакову, что к чему. Наверное, я это делала излишне подробно и назидательно, словно учила первоклассника читать по слогам, потому что Дмитрий Васильевич отобрал у меня документы и сам стал их просматривать, бросив при этом:

– Зря вы со мной как с ребенком. Не такой уж я и безграмотный.

«А ведь и правда! – подумала я. – Он говорит на хорошем русском языке, не ругается матом. Да он вообще не ругается». И я осторожно поинтересовалась:

– Простите, а какое у вас образование?

– Высшее, – не отрываясь от бумаг, ответил он. – Можно сказать, техническое, – и тут же перевел разговор на деловую почву: – И что, по-вашему, я должен сказать и сделать?

– Давайте поступим по-другому: я расскажу вам, как построила бы разговор сама, а вы уже сами решите, как вам будет удобнее. Главное, чтобы результат был тот же.

Мы поговорили еще минут пятнадцать, а потом позвали Егора, который уже успел поесть и теперь слонялся без дела по холлу.

– Поступим следующим образом, – предложила я. – После завтрака мы втроем уедем. Егор, ты высадишь отца возле проходной, и он пойдет чинить суд скорый и правый. Меня же ты отвезешь на станцию электрички, на которую выходит другая проходная. Там мы с тобой в сторонке, не привлекая внимания, будем ждать в машине звонка Дмитрия Васильевича. Как только он поступит, я выхожу и иду на перрон, где караулю Кошкина, а потом сажусь с ним в один вагон. Егор же ждет отца, а потом они едут по ходу электрички – это чтобы в случае чего перехватить Кошкина или, если все будет благополучно, забрать потом меня с грузом. Возражения есть?

Возражений не было, и вторая смена, то есть мы с Ушаковым-старшим, пошла завтракать.

Когда мы собрались уезжать, провожавшие нас Настя и Дарья Михайловна были сами не свои от волнения.

– Ну, дай бог, чтобы все получилось, – раз за разом повторяла, крестясь, домработница.

– Ни пуха ни пера. К черту! – шептала Настя, а потом снова сначала: – Ни пуха ни пера! К черту! – и так далее.

– Ты все перепутала. Это мы тебя к черту посылать должны, а не ты нас, – рассмеялась я, хотя меня тоже бил неслабый мандраж – ведь от успеха нашей операции зависела жизнь и судьба целой семьи.

– Таня, ты не понимаешь, – нервно кусала губы Настя. – Если все сорвется, то это ведь…

– Типун вам на язык, Настасья Кирилловна! И два под язык! – сердито перебила ее домработница. – Так ведь и беду накликать можно!

– Не волнуйтесь, Анастасия Кирилловна, все будет хорошо, – успокоил ее Дмитрий Васильевич. – Я вам обещаю.

Он был так спокоен, так уверен в себе, в нас и в успехе, что мы все невольно тоже успокоились.

Господи! Нет ничего хуже, чем ждать! Особенно когда ты не можешь контролировать ситуацию. Я представления не имела, как там, в кабинете Кошкина, протекает разговор, а буйное воображение рисовало одну за другой картины полного провала: вот Кошкин, подкравшись сзади, ударил Ушакова графином по голове и сбежал, или брызнул ему в лицо слезоточивым газом из баллончика и опять-таки сбежал, или застрелил его из пистолета, который держал в ящике стола, пусть даже травматического. Я сидела в машине на переднем пассажирском месте как на иголках. На часах, казалось, замерла даже секундная стрелка, так что я от них отвернулась, чтобы не дергаться еще больше. По дороге сюда, на станцию электрички, я попросила Егора остановиться и купила сигареты, которые то и дело выскакивала на улицу курить, пока Егор, не выдержав моих метаний, не предложил мне курить в машине – выветрится, мол, потом. Он хотел включить радио, но я запретила – а вдруг звонок телефона не услышим? Егор посмотрел на меня как на ненормальную, но отстал. Прошло уже полчаса, и я начала дозревать до того, чтобы плюнуть на все и пойти выяснять отношения с Кошкиным самой, когда у Егора зазвонил сотовый. До сих пор удивляюсь, как я, подскочив, не пробила головой потолок. Он выслушал отца и, отключив телефон, сказал мне:

– Все в порядке. Через несколько минут Кошкин выйдет. На нем бежевая дубленка, темная норковая шапка, а в руках – светло-коричневый «дипломат». В этот раз очков на нем нет, но, может, еще и наденет.

– Ну, я пошла на дело, – резко выдохнув, сказала я и вылезла из машины.

Билет у меня был уже куплен заранее, так что оставалось только легкой походкой от бедра прогуливаться по перрону, не удаляясь, однако, далеко от ведущей на него снизу лестницы – это чтобы сразу сесть на хвост Кошкину. Этого подонка я увидела еще издалека и сразу узнала по одежде, а когда он приблизился, и по физиономии – у него действительно были приметные глаза, уголками вверх, как у рыси. Он был настолько перепуган, что следить за ним могли бы отправить и слона – он бы его все равно не заметил.

Как я и собиралась, я вошла в тот же вагон, что и он. Час пик уже миновал, было довольно много свободных мест, вот я и села так, чтобы видеть его боковым зрением, а сама притворилась, что смотрю в окно. Ни малейших попыток выйти из электрички Кошкин не делал, он как сел в самый угол, поближе к двери, так оттуда и не вылезал, только испуганно смотрел на всех проходящих мимо людей, но я все равно бдила за ним изо всех сил. На остановках пассажиры выходили, входили, иногда садились так, что загораживали мне Кошкина, но я все равно не двигалась с места – этот мерзавец находился в таком напряженном состоянии, что малейшего повода было бы достаточно, чтобы он сорвался с места и ушел в другой вагон. Не могла же я гоняться за ним по всему составу, причем незаметно! Но вот мы проехали железнодорожный вокзал, и я вздохнула с облегчением – до аэропорта была только одна остановка, так называемая «Блоха» – это сокращенно от «Блошиного рынка». Если бы он там вышел, то затеряться в толпе – пара пустяков, там в любой день недели, в любую погоду полно народа. Если же он там не выйдет, то точно едет в аэропорт, потому что после него идут сплошь остановки в дачных товариществах, некоторые из которых сейчас, зимой, электричка проезжает без остановок. А конечная, Никитино, богом и людьми забытый райцентр, ни для кого никакого интереса не представляет. «Господи! – мысленно взмолилась я. – Пошли нам удачу! Ну что тебе стоит? Ведь четыре трупа на совести этого подонка!» Достав сотовый, я позвонила Дмитрию Васильевичу и, когда он ответил, защебетала:

– Дорогой, ты уже на месте?.. Ну, прости меня, я просто опоздала на предыдущую электричку, но я уже скоро буду. Мы уже вок-зал проехали. Ты не сердишься?

– Я вас понял, Татьяна Александровна, – совершенно спокойно отреагировал Ушаков. – Мы едем к аэропорту, но тут пробка, постараемся объехать. Князь отзвонился, он уже там.

– Я тебя тоже люблю, – промурлыкала я.

Когда объявили остановку «Блошиный рынок», я подобралась, чтобы при первом же движении Кошкина сорваться с места и не упустить его, но он остался сидеть. Все, можно было вздохнуть с облегчением.

На станции «Аэропорт» выходило много пассажиров, так что затеряться среди них, но при этом не выпускать Кошкина из виду мне труда не составило. Он целенаправленно шел, но не к зданию аэровокзала, а направо, к жилым домам, и я поняла, что оказалась права – там, на первом этаже одного из них, располагалось отделение Сбербанка. Я неторопливо шла за ним – а чего торопиться, если ему еще из ячейки вещи забирать? И тут я увидела, как наперерез ему шел Игорь. Сейчас он был не в куртке, а в длинном, черном, кожаном плаще с меховой подстежкой и шапке из такого же незнакомого мне меха. Это все отложилось у меня в голове совершенно автоматически, потому что в реальности я во весь голос заорала:

– Игорь! Я здесь! – и со всех ног бросилась бежать к нему.

К счастью, я успела его перехватить, вцепилась в него мертвой хваткой и затараторила:

– Ну что ты за человек такой! Я же совсем немного опоздала! А ты уже уходить собрался! Если замерз, мог бы зайти куда-нибудь и погреться!

Говорить-то я говорила, а сама смотрела на его закаменевшее от гнева лицо, горевшие яростью глаза и все норовила повернуть его спиной к Кошкину, чтобы тот, если повернется посмотреть, что случилось, не встретился с ним взглядом и не насторожился. Сдвинуть Игоря с места у меня не получилось, и тогда я сама встала так, чтобы закрыть от него Кошкина – а рост у меня вполне приличный, я оказалась чуть ниже Игоря, – и почти с ненавистью зашипела, глядя ему в глаза:

– Ты чего творишь, гад? Договорились же – на выходе! Кинуть меня решил, пацан реальный?

Именно это и вернуло его в нормальное состояние. Он судорожно сглотнул, продышался… В общем, его отпустило. Извиняться он явно никогда не умел – не научили, видать, в детстве, что ж теперь поделаешь? Да я и не ждала его извинений.

– Увидел его, и накатило, – объяснил он.

– Все! Стоим, якобы выясняем отношения. Твои где? – спросила я.

– Вон «Газель» стоит, – он глазами показал мне на машину. – Они его и примут.

– Надеюсь не под камерами? – поинтересовалась я и получила в ответ насмешливый взгляд. – Ясно! Ученых учить – только портить. Теперь давай договоримся, как добычу делить будем. Мне нужен «дипломат» и содержимое всех его карманов, потому что он может кое-что туда положить.

– Все получишь, – твердо заверил меня Игорь и спросил: – А ты чего одна? Комбат где? – Я вытаращилась на него во все глаза, и он уточнил: – Ну, Дмитрий Ушаков?

– А почему он комбат? – удивилась я.

– Потому что в армии комбатом был, до того, как сел, конечно. Отсюда и кличка взялась, – объяснил он. – Ты что, о нем ничего не знаешь?

Я только растерянно пожала плечами и объяснила:

– Мне его с сыном для охраны дали.

– Ни хрена себе! – хмыкнул Игорь. – Нехило живешь, подруга, если тебя бывший майор спецназа охраняет!

– Я так поняла, что вы вместе отбывали? – спросила я, и он кивнул. – Так вот почему ты к нему обратился, а я-то думала, что просто почувствовал в нем такого же сиделого, как и сам. А за что его посадили?

– Подробностей не будет – не мои это дела. Скажу только, что, пока он был в Афгане, всю его семью убили – сожгли в доме. А там были не только его родители, но и его жена с дочкой, а больше родных у него не осталось. Официально это было короткое замыкание, фактически – убийство. Комбат докопался до правды и отомстил убийцам. Все!

– Но его вычислили, а поскольку месть является отягчающим обстоятельством, получил он на полную катушку.

– Да! Только он и на зоне в большом авторитете был. Там тогда «афганцев» много было, вот он всех вокруг себя и собрал. Серьезная сила получилась, с ней даже воры считались. Да и мне, если бы не он, там несладко… – начал Игорь, но вдруг напрягся и замолчал.

Ну, мне ничего не надо было объяснять – это Кошкин вышел из Сбербанка. Я хотела повернуться и посмотреть, что происходит, но едва я дернулась, как теперь уже Игорь схватил меня за плечи:

– Стой спокойно. Не привлекай внимание. Сейчас они дело сделают и отъедут – мы тут укромное место нашли, там и разберемся до конца, – и как ни в чем не бывало вернулся к самому началу нашего разговора: – Так, где Комбат?

– Я на электричке ехала – за Кошкиным следила, а он с сыном на машине ехал сюда же, но впереди оказалась «пробка», пришлось ее объезжать, вот они и задержались. Сейчас уже будут.

– Ты говори что-нибудь, не молчи, – попросил он.

И тут я неожиданно для самой себя спросила:

– Слушай, а из какого меха у тебя шапка?

Игорь вытаращился на меня и хмыкнул:

– Очень своевременный вопрос. Из медведя она. И подстежка на плаще – тоже.

– Из медведя? – невольно воскликнула я. – А потрогать можно?

– Да-а-а! – Он даже головой покрутил. – Женщин явно из какого-то другого теста сделали. Ну, потрогай!

Сняв перчатку, я погладила мех и сказала:

– Первый раз такое вижу. И тепло?

– Как на печке, – глядя поверх моей головы, ответил он. – А вот теперь пошли. Можешь меня даже под руку взять.

И мы с ним под ручку неторопливо пошли туда, куда он меня вел. Далеко идти не пришлось, потому что мы довольно скоро оказались за какими-то гаражами, где и нашли «Газель». Но возле нее почему-то стояли четыре парня и курили.

– Мне это не нравится, – насторожилась я и рванула с места.

Игорь от меня не отставал, так что финишировали мы одновременно, и он резко спросил:

– В чем дело?

Один из парней, откашлявшись, тихо сказал:

– Князь, у нас жмур.

– То есть как? Что вы с ним сделали? – заорал Игорь.

– В том-то и дело, что ничего, – пожал плечами парень. – Взяли мы его чисто. Они, – он кивнул в сторону остальных, – его за руки держали, а я ему рот рукой зажал и сказал, что мы сейчас в Пензу поедем, что по счетам платить пора. Он как-то странно захрипел, глаза выпучил, сказать что-то хотел, а потом враз обмяк, и все. Ну, мы сюда приехали, как договаривались. Думали, он от страха сознание потерял, по щекам похлопали, а он не реагирует. Проверили пульс, а его нет.

– Точно? – внезапно охрипшим голосом спросил Игорь.

– Точно, Князь, – потупился парень. – Я ему палец булавкой уколол, надавил, а кровь не идет.

Господи, что тут началось! Игорь буквально выл! Он метался вокруг «Газели», бил ногой по покрышкам, проклинал все на свете! Видимо, Господь в этот момент явно на что-то важное отвлекся, потому что за такие богохульства нужно было испепелить без долгих разбирательств.

– Надо проверить, – сказала я. – Дверь откройте.

Я сняла перчатки и убрала их в карман пуховика, а взамен них достала из сумки и одела резиновые, которые у меня всегда были с собой. Не то чтобы я брезговала, но ведь неизвестно, как карта ляжет, а свои потожировые я оставлять на вещах мерзавца Кошкина не хотела. В моей сумке зазвонил сотовый, но мне сейчас было не до него. Я залезла в машину, Игорь, временно прекратив орать, – за мной, а остальные смотрели снаружи. Занятия по судмедэкспертизе я никогда не прогуливала, так что кое-какие знания у меня сохранились. Бегло осмотрев труп, а это был действительно труп, Кошкина, я проверила карманы его дубленки и нашла в правом трубочку с нитроглицерином, которую всем и продемонстрировала:

– Сердце не выдержало, – кратко объяснила я. – На совести этого урода четыре трупа…

– Как четыре? – воскликнул Игорь.

– А вот так! – выразительно ответила я. – Еще два он организовал в ночь со вторника на среду, когда мы в Пензу выезжали. А могло бы быть и больше, если бы соседка запах газа не почувствовала. Весь дом на воздух взлетел бы – это он так хотел следы замести. Как других убивать, так он ни секунды не колебался! Но боялся, до жути боялся разоблачения, вот и заработал себе проблемы с сердцем. А когда понял, что собственной жизнью за эти убийства расплачиваться придется, так перепугался до смерти в буквальном смысле этого слова. Незаслуженно легкой смертью помер, сволочь! – Я сдернула резиновые перчатки и бросила их обратно в сумку.

– Он точно умер? – никак не мог смириться с этим Игорь.

– Ну, сам проверь, – сказала я, вылезая из машины.

И он проверил. Самым тщательным образом. И убедился, что перед ним труп. И все началось по второму кругу: мат, проклятия и метания. А я достала сотовый и увидела, что это звонил Ушаков-старший, и перезвонила ему.

– Что случилось? – с ходу спросил он. – Мы стоим возле Сбербанка, а вы где?

– У нас проблема, – вздохнула я. – Кошкин умер – сердце. Я и остальные сейчас за гаражами неподалеку, впрочем, вам сейчас лучше, чем я, объяснят, – и протянула телефон ближайшему парню.

Тот сказал Дмитрию Васильевичу, как к нам проехать, и через несколько минут возле нас уже остановился многострадальный «Лексус» Насти, которому досталось за эти дни больше, чем за всю его предыдущую «жизнь». Ушаковы вышли, и при виде старшего Игорь, хоть и с трудом, взял себя в руки. Дмитрий Васильевич заглянул в «Газель», потом залез туда и, через пару минут вернувшись, сказал:

– Перенесите его в джип на заднее сиденье.

Видимо, парни знали от Игоря, кто он такой, потому что повиновались беспрекословно, хотя их шеф им ничего приказать не успел. И вот уже труп Кошкина сидит в джипе, а рядом с ним лежит «дипломат».

– Я рядом с ним не сяду, – решительно сказала я. – Я не боюсь мертвецов, просто рядом с ним, даже с мертвым, противно находиться.

– Не беспокойтесь, Татьяна Александровна, это я сяду рядом и буду поддерживать его в вертикальном положении, – успокоил меня Егор и действительно сел на заднее сиденье.

– Ну что, Князь? Давай прощаться, – сказал Дмитрий Васильевич Игорю. – Еще раз мои соболезнования, сочувствую твоему горю и понимаю тебя, как никто. Мы сделали все возможное, а то, что так получится, никто предвидеть не мог.

– Спасибо, Комбат, – покивал ему тот. – Только не называй меня Князь, я для тебя навсегда Чиж.

– Да нет! – покачал головой Ушаков. – Прошлое не вернуть. Ты стал тем, кем стал, и уже никогда не будешь прежним, как тебя ни называй. Удачи тебе, Князь!

– Комбат! Будут проблемы – обращайся. И ты, Татьяна – я твой должник, – сказал Игорь.

Мы распрощались, я села впереди рядом с Ушаковым, и мы уехали первыми. Я чувствовала себя так, словно из меня воздух выпустили, и осталась одна оболочка, но как же я была довольна! Причем не только тем, что дело закончено! Еще больше я была рада тому, что Кошкин умер своей смертью. Да, за свои преступления он заслужил самые страшные муки, но я не хотела быть к ним хоть как-нибудь причастна. А если бы его увез Игорь, то была бы, причем напрямую – знала, но не предотвратила или хотя бы не сообщила правоохранительным органам. А так ведь и лицензию частного детектива потерять можно. Ну и что бы я без нее делала? Подъезды мыла? Да, у меня авантюрный склад характера! Да, я не всегда бываю законопослушна, но только по мелочам. А вот участие в предумышленном убийстве человека, как бы он ни был виновен, это уже очень серьезно. И я поклялась себе самой страшной клятвой, что больше никогда, ни за что и ни за какие деньги не впутаюсь в такую историю. Немного успокоив свою совесть, я спросила:

– Дмитрий Васильевич, а что мы с трупом будем делать?

– Делать буду я, – ответил он. – Сейчас завезу вас к Насте, а потом поеду дальше, в нашу медсанчасть. Скажу, что увидел Кошкина сидящим на скамейке, на остановке, остановился, чтобы спросить, что случилось, а он уже мертв. Труп не криминальный, так что проблем не будет. «Дипломат» я сразу у Шестопаловых оставлю, а все вещи Кошкина потом привезу.

Я согласилась с ним, что это оптимальный выход из положения, устроилась поудобнее и стала смотреть в окно. Дорога от аэропорта в город была одной из немногих, по которым можно нормально ездить, поэтому я задремала под мерное покачивание автомобиля. А потом меня подвели нервы. Я столько времени недосыпала и жгла их напропалую, что они наотрез отказались со мной дальше сотрудничать. Короче, наступил момент, когда я вырубилась, словно кто-то свет выключил.

Очнулась я в постели, точнее, меня разбудил оглушительный собачий лай, временами срывавшийся на щенячье поскуливание. Я открыла глаза, с удивлением обнаружила себя под одеялом, в ночной рубашке, в той же комнате, где уже не раз ночевала. Чувствовала я себя такой разбитой, словно меня в камнедробилке несколько раз прокрутили, но собралась с силами и, встав, подошла к окну – когда собаки лают, это же не просто так. Я оказалась права, Джим не просто так надрывался, а от радости – любимый хозяин вернулся. Алексей Ильич стоял на дорожке, а алабай – перед ним на задних лапах, оказавшись намного выше его, и все пытался лизнуть хозяина в лицо, а тот смеялся и уворачивался, но при этом гладил пса и трепал его за уши. Но тут раздался сдвоенный вопль и во двор выскочили дети. «Ну, пора и мне собираться, – подумала я. – Сейчас Шестопалов захочет узнать, что и как, и чем скорее я ему все расскажу, тем быстрее попаду домой, потому что там всяко лучше, чем в гостях». И опять контрастный душ, который добавил мне немного бодрости, но, чтобы окончательно прийти в себя, мне явно потребуется не один день.

Когда я спустилась вниз, все были уже в сборе. Как и предсказывал Дмитрий Васильевич, сидевший на диване Шестопалов был облеплен со всех сторон: по бокам от него устроились дети с котами на руках, на коленях у хозяина юлой вертелась Дуся, тоже норовившая лизнуть его в лицо, а Джим лежал, положив голову ему на ногу, и млел от счастья. Настя млела от счастья в одном кресле, а в другом сидел Дмитрий Васильевич с, как всегда, непроницаемым выражением лица. Егора видно не было – наверное, не по чину ему на домашних праздниках присутствовать, а доносившееся со стороны кухни позвякивание посуды говорило о том, что ужин не за горами.

– С возвращением домой вас, Алексей Ильич, – сказала я, спустившись с лестницы.

– Добрый вечер, моя спасительница Татьяна Александровна, – отозвался он. – И рад бы встать, чтобы руку вам поцеловать, так не выпустят же.

– Ну, это не моя заслуга, а наша общая, потому что без помощи Насти и всех Ушаковых я бы, может, и справилась, но не так быстро, – деликатно ответила я.

– У вас очень утомленный вид. Замучались вы с этим делом? – спросил он.

– Ну, ты, Ильич, и скажешь тоже, – раздался со стороны кухни голос Дарьи Михайловны. – Она же днем не ела, а ночью не спала! Ее сегодня сюда чуть живую привезли. Егор ее на руках в комнату поднимал, а она и не проснулась – так умаялась! Раздева…

– Надеюсь, не он меня раздевал? – перебив ее, воскликнула я.

– Еще чего? – возмутилась она. – Мы с Настасьей Кирилловной. Только вы ведь опять-таки не проснулись! И в чем только душа держится?

– Михална, скажи лучше, ужин скоро будет? А то я отощал на больничных харчах, – вернул ее к прозе жизни Шестопалов.

– Так готово уже все, только накрыть осталось, – сварливо ответила она.

За стол сели все, кроме нее – она подавала, приносила, уносила, убирала, а вот ее муж чувствовал себя совершенно свободно, как равный. Естественно, за ужином мы о деле не говорили, а вели светский разговор о погоде, карантине, кошках, собаках. Но вот, когда мы встали из-за стола, детей тут же отправили наверх, и они хоть и возроптали, но бурно протестовать в присутствии своего дедушки Димы не решились и ушли в обнимку с котами. Попытались еще и Дусю взять, но она отчаянно сопротивлялась и отстояла свое право быть с хозяином. Мы перешли в кабинет, куда Дарья Михайловна принесла всем чай, а мне кофе, и вот там Шестопалов, сразу став серьезным, спросил у меня:

– Татьяна Александровна, я по дороге сюда выпытал у Егора, кто все это затеял, и он сказал, что Кошкин. Это настолько невероятно, что не укладывается у меня в голове. Скажите, это правда?

– Как я поняла, с Дмитрием Васильевичем вы еще не говорили? – спросила, в свою очередь, я, и он покачал головой. – Значит, ничего не знаете. Я понимаю, что вам больно это услышать, но это правда. За всеми вашими муками и смертями ваших близких стоит Кошкин.

– Но зачем? – почти крикнул Алексей Ильич. – Чего ему не хватало?

– Денег. Больших денег, – ответила я. – Наберитесь терпения, я вам все объясню. Итак, изначально вы с Олегом были на равных: несчастливые браки, но по разным причинам, по двое детей, приблизительно одинаковые должности. Почему вы стали друзьями, для меня загадка, но за давностью лет не будем пытаться ее разгадать. Вы работали как проклятый, карьера пошла вверх, и тянули за собой друга, но всегда были на шаг впереди. А такого человека, как Олег, это не могло не злить. Апофеозом всего стала приватизация: вы пошли на жуткий конфликт с женой, получили инфаркт, но вложили все деньги в акции, а Олегу «мама не разрешила», – детским голосом произнесла я. – Потом выяснилось, что «мама» совершила большую ошибку, но поезд уже ушел. В результате у вашей семьи самый большой пакет акций, а у него – ничего, потому что «мама» заставила его продать даже те, что он получил. Ваша семья получает дивиденды, а он – дырку от бублика. И к злости присоединилась зависть. Потом вы ушли от жены, причем в никуда, а он этого себе позволить не мог, несмотря на то, что у него в Тарасове жили родители и ему было к кому уйти, потому что он уже привык к безбедной жизни и терять ее не хотел, предпочитая ходить на сторону. Затем вы счастливо женились, появился ребенок, а он все еще вынужден был жить с нелюбимой женой, потому что без нее он никто и ничто. И злость с завистью сменилась на ненависть. Теперь события 2009 года. Ваше ранение и второй инфаркт. Как выяснила Дарья Михайловна, в то время любовницей Кошкина была заместитель главного технолога, женщина, которая и молодостью не отличалась, и красотой не блистала. Когда вы лежали в больнице, она заходила к своему начальнику и оставалась одна в коридоре, где могла положить деньги на полку для шапок. Всего тысяча долларов за инсайдерскую информацию! Это же насмешка над здравым смыслом! Но вас это не насторожило. А уж подбросить в сейф начальника документы для нее было совсем просто. Это ведь с подачи Олега вы назначили ее исполняющей обязанности главного технолога? Видимо, он именно так решил ее отблагодарить? Но она не потянула эту работу, ее заменили другим человеком, и она уволилась. Вас это ни на какие размышления не наводит? Я думаю, что, если с ней поговорить, она – дело прошлое, – скажет правду.

– Вы хотите сказать, что это Олег сливал информацию? – глядя на меня почти ненавидящим взглядом, спросил Шестопалов.

– Уверена! И получал он за это столько, что легко мог пожертвовать тысячей долларов, чтобы отвести от себя подозрения. Итак, попытка рейдерского захвата комбината провалилась, но у Кошкина появились свои деньги, о которых жена ничего не знала. Он не стал их тратить – зачем и на что, если и так все есть? – а приберег. Конечно же, Олег знал, что на комбинате его держат только потому, что за ним стоите вы – Сомов же не раз предлагал его понизить или даже уволить, а вы отвечали, что нужно дать Кошкину доработать до пенсии. И это притом, что вашему заму по экономике почти семьдесят, а вы ни за что не хотите его отпускать. Олег понимал, что полностью зависит от вас, и поэтому его ненависть к вам зашкаливала все разумные пределы.

– Вы так говорите, словно он вам исповедался, – хмуро заметил Алексей Ильич.

– Я сужу по его очень неприглядным делам, причем со стороны, а с этого ракурса всегда виднее, – объяснила я и продолжила: – А потом наступила осень 2015 года и плавное течение жизни Кошкина прервало свой бег. Его последняя любовница позвонила Ларисе Григорян. В декабре последовал развод. Кошкин сказал, что жена оставила его нищим, и солгал. Я разговаривала с женщиной, которая знает абсолютно все, что происходит в областном бизнес-сообществе. Она рассказала мне, что Олег требовал половину бизнеса жены, но они сторговались на том, что она отдает ему дом на Кипре, на котором, между прочим, его снохи с внуками, а их пятеро, весь сезон живут. Он же взамен отказывается от всех материальных претензий. Иначе говоря, Лариса предпочла отдать рыбу, а себе оставить удочки. Потому что она, сохранив бизнес, на новый дом всегда заработает, а вот при разделе бизнеса и дом может оказаться ни к чему. Более того, Кошкин сказал Насте, что наводил кое-какие справки через своих сыновей, с которыми у него сохранились нормальные отношения. И он опять соврал. После того, что произошло, сыновья отказались с ним общаться.

Совсем!

– Какие справки? – вскинулся Шестопалов, глядя на жену.

– И до этого дойду, – вместо нее ответила я. – Но дом на Кипре только звучит очень красиво, а на самом деле его нужно содержать, платить налог и так далее. Конечно, на первое время деньги у Олега были – не зря же он информацией торговал. А что потом? И он разработал изуверский план, который имел все шансы на успех, если бы не одно «но» – то, что Настя с самого начала будет в курсе всего.

– Татьяна Александровна! Не говорите загадками, – раздраженно потребовал Шестопалов.

– Если бы загадки! – вздохнула я. – Но давайте по порядку. В понедельник, после того как вы ушли, я озадачила своих помощников, которые выяснили, что, первое, в последнее время MMS приходили на ваш номер с территории комбината и из этого поселка, и, второе, Федор после смерти сына Ивана уехал из села с концами в Пензу, а семьей Кузьминых в Денисовке уже интересовались. Из двенадцати человек, которые работают на комбинате и живут в вашем поселке, в наличии оказалось восемь. Я взяла их фотографии, и мы поехали на родину Анны Павловны. Кстати, зря она грешила на Федора, это Анфиса обманывала его, говоря, что сообщила ей о болезни свекрови, а на самом деле не делала этого. Но это так, реплика в сторону. В Денисовке я узнала, что 3 января 2016 года какой-то бородатый, усатый и в очках мужчина интересовался Кузьмиными, а ваша двоюродная сестра Мария, несмотря на весь этот камуфляж, среди восьми человек опознала Кошкина. А все потому, что глаза у него приметные. А еще она сказала, что о смерти отца ей сообщила гражданская жена Федора, а, главное, у них был сын. Мы поехали в Пензу, где я поговорила с этой женщиной, видела фотографии вашего двоюродного брата Матвея. Сходство, хоть и несильное, есть. Но главное, что он был отравлен 5 января 2016 года, внимание, амиловым спиртом вместе с проституткой на съемной квартире в районе вокзала, причем был загримирован и в парике. Я нашла возможность посмотреть уголовное дело и предъявить для опознания восемь фотографий двум свидетелям. Оба уверенно выбрали снимок Кошкина.

– Но зачем ему все это? – воскликнул Алексей Ильич.

– Вот и мы, сколько ни бились, не могли этого понять. Он же с вашей смертью терял все! Служебное жилье, работу, зарплату. У него не оставалось ни-че-го! Кроме! – подчеркнула я. – Двух акций комбината, которые вы ему по дружбе продали! – выразительно произнесла я. – Когда?

– Да позапрошлым летом! – растерянно ответил Шестопалов.

– Правильно! А у вас ЗАО! Акции может приобрести только другой акционер!

– Но зачем ему было столько ждать? – никак не мог прийти в себя Алексей Ильич.

– А он сидел в засаде! Он готовил плацдарм для наступления! Он ждал, когда жертвы погрязнут в финансовом болоте по самые ноздри, и он явится им в качестве избавителя, спасителя, благодетеля и так далее. А поскольку Николай и Наталья бизнесмены еще те, долго ждать ему не пришлось. Я весь четверг, как савраска, по городу носилась и все выяснила. Когда они, мягко говоря, профукали свои квартиры, он дал им в долг под залог их пакетов акций, нотариально все оформив. Вернуть деньги они не смогли и акции перешли к нему.

– Это так просто не делается, я бы знал… – начал Шестопалов, но я перебила его:

– Через Регистрационную палату, – и он разом осел в кресле. – Потом Николай и Наталья умудрились перевести очень крупную сумму за дорогой тур аферистам, стали должны людям большие деньги. Чтобы спасти детей, мать продала свою четырехкомнатную квартиру, перебравшись в дом престарелых, а потом и свой пакет акций Кошкину продала. Оформили все опять-таки через Регистрационную палату. Таким образом, в руках у Олега собрался о-о-очень приличный пакет акций, и на дивиденды он мог припеваючи жить. Но он очень боялся вас, Алексей Ильич, точнее, рабочих, которые, узнай они обо всем, в порошок бы его стерли. Поэтому ему нужно было, чтобы вы умерли до собрания акционеров и не узнали, что пакеты акций, ранее принадлежавшие вашей первой семье, теперь у него. И он, добиваясь вашей смерти, стал посылать вам эти MMS. Он предполагал, что вы будете скрывать их от жены, нервничать, дергаться и все в этом духе. И, в конце концов, сами доведете себя до третьего инфаркта, который, как сказали врачи, не переживете. Может быть, так и произошло бы, если бы Настя не узнала все в первый же день и не стала опорой и утешением для вас в это тяжелое время. Кошкин же настоятельно посоветовал не говорить вам о том, что Ольга умерла, потому что вы раньше, чем ему было нужно, заинтересовались бы судьбой ее пакета акций.

– А Николай с Натальей? Это был несчастный случай или?.. – Шестопалов пристально смотрел на меня.

– Или! Мой человек видел той ночью возле дома, где они жили, Кошкина. Кроме того, он отправил вам SMS об их смерти с того же номера, что и MMS раньше. Так что сомнений нет.

Алексей Ильич несколько минут посидел молча, с закрытыми глазами – да, Николай и Наталья не были смыслом его жизни, как младшие дети, но они все равно оставались его детьми.

– И все это только для того, чтобы не работать, но при этом все иметь, – сказал он наконец. – Егор мне сказал, что Кошкин мертв?

– Да, когда он понял, что накрылся его план медным тазом с громким звоном, сердце и не выдержало, – сказала я.

– Он в нашем морге, а все, что у него с собой было, я забрал. Я пока влегкую про-смотрел: там много интересных документов, но, что для тебя главное, карта памяти и две копии с той записью, – добавил Дмитрий Васильевич.

– Значит, теперь нужно думать, как у его сыновей акции комбината выкупать, – горестно произнес Шестопалов. – А они мужики тертые, цену деньгам знают.

– Не придется, – спокойно, как всегда без всяких эмоций, сказал Ушаков. – Все три пакета теперь у тебя.

– Что?! – Алексей Ильич даже из кресла вскочил и Дуся, которую он все время машинально гладил, а она, играя, хватала лапками его пальцы и покусывала их, свалилась на пол и возмущенно затявкала. – Прости, маленькая, – он подобрал ее и снова сел. – Василич, ты ничего не путаешь? Ты же в этих делах не специалист.

– Да нет, Ильич. Не путаю. И не специалист я в этом вопросе. Тут ты прав. Только Татьяна Александровна дала мне все документы и научила, что и как говорить и делать. И в результате Кошкин написал заявление об увольнении по собственному желанию с завтрашнего дня, а еще безвозмездно передал тебе все находящиеся у него в собственности акции комбината. Все уже официально оформлено. Нина Ивановна чуть с ума не сошла, когда выписку из реестра акционеров, что Татьяна Александровна в Регистрационной палате получила, увидела. Она туда и перезвонила прямо из кабинета Кошкина, и уточнила все несколько раз, а потом… Как она его не пришибла, я не знаю, но хотела этого очень!

– Нина Ивановна – это начальник отдела ценных бумаг, – зачем-то объяснил мне Шестопалов и смотрел при этом, как на икону. – Татьяна Александровна, вы понимаете, что вы сделали?

– Понимаю – восстановила справедливость, – просто ответила я. – Акции вернулись к тому, кто их реально заработал.

– Настя, неси коньяк! – потребовал Алексей Ильич.

– Тебе нельзя, – строгим голосом ответила она.

– В такой день можно! К тому же меня в клинике профессор консультировал, так он сказал, что вечером грамм сорок можно и даже нужно. Тем более что меня хорошо подлечили.

– Двадцать пять и маленькими глоточками, – смилостивилась она и вышла из кабинета.

– Татьяна Александровна, то, что вы совершили, – это чудо! Господи! Как же спокойно я буду спать этой ночью! Когда больше нечего бояться! – с невыразимым облегчением произнес Шестопалов и спросил меня: – Деньги само собой, но может быть, я для вас еще что-то могу сделать?

– Отправить домой, потому что я чертовски устала и не меньше вашего хочу нормально выспаться, а потом отдохнуть, – ответила я. – А сейчас я принесу свою сумку, и мы будем меняться: я вам – ваш смартфон, а вы мне – мой телефон.

Я поднялась за ней наверх, а когда вернулась в кабинет, меня уже ждал на столе пухлый конверт.

– Это вам, как и обещал, двойной гонорар и премиальные, – сказал Шестопалов, беря его и протягивая мне.

Я, конечно, рассчитывала на солидную сумму, но, судя по весу конверта, находившаяся там превосходила ее в разы. Мы поменялись телефонами, я вернула Насте доверенность на машину, которой так и не воспользовалась, а потом мы все чисто символически выпили за успешное окончание дела. До Настиного джипа, с которым я уже почти сроднилась, меня провожали всей семьей. Даже Дарья Михайловна, которая укладывала детей спать, спустилась.

– Таня, я надеюсь, наша дружба на этом не закончится? – спросила меня Настя.

– К вам сюда не наездишься, – улыбнулась я. – Но ты же каждый день отвозишь детей в лицей, вот и заходи в гости. Адрес тебе муж даст, а я всегда буду рада тебя видеть.

– А мы будем приглашать вас на наши праздники, надеюсь, вы не откажетесь, – добавил Алексей Ильич.

– Конечно, не откажусь! Я люблю вкусно поесть, а Дарья Михайловна готовит фантастически!

– Был рад поработать с вами, – сказал, протягивая мне руку, Ушаков-старший.

– Взаимно! – Я ответила на рукопожатие и спросила: – Дмитрий Васильевич, мы столько времени провели рядом, но я так и не поняла, кем вы работаете на комбинате?

– Моим добрым ангелом-хранителем, – ответил вместо него Шестопалов и тут же добавил: – Шучу! Начальником моей личной охраны, но мне кажется, что это одно и то же.

Домой меня отвозил Егор, и я ничуть не удивилась, когда он, остановившись возле моего подъезда, достал с заднего сиденья объемистый пакет и со словами:

– Это вам тут мама покушать передала, – вручил его мне.

В квартиру я вошла исключительно на автопилоте. Но не зря говорят, что дома и стены помогают, как ни была я вымотана, но у меня хватило сил на то, чтобы убрать гостинцы в холодильник. Потом меня одолело любопытство, и я решила оценить широту души Шестопалова – я-то ведь ему миллионы вернула. Деньги из конверта я пересчитала два раза, но все еще не могла поверить в реальность происходящего – таких гонораров у меня еще никогда не было. Теперь предстояло решить, что мне с такой немыслимой суммой делать, и я бросила свои гадательные кости. Выпало 1+18+27, то есть мне предстояли приятные поездки. Ну что ж, хороший отдых я вполне заслужила.

В выходные я отсыпалась и приходила в себя, а с понедельника началась раздача белых слонов: огромный букет цветов для жены Кирьянова, ему же большая бутыль виски для передачи Рябову и духи для Марины из налоговой инспекции. Но был и один черный слон, который я собралась вручить лично новой начальнице управляющей компании, к которой относился дом, где в подвале раньше жил Венчик. Однако меня ждала неудача, новая начальница оказалась уже бывшей начальницей, а на ее месте сидел ранее уволенный, то есть еще один бывший начальник, внезапно ставший действующим. Видимо, слухи о моем участии в судьбе его кратковременной предшественницы дошли и до него, потому что встретил он меня очень любезно, поинтересовался здоровьем Аясова и даже сказал, что без Вениамина жизнь в доме стала какой-то не такой. И радостно сообщил мне, что изоляцию с труб горячей воды и отопления сняли и даже подвал убрали! Иначе говоря, дом ждал своего хозяина.

Я рассказала об этом Венчику, но посоветовала подождать с переездом до тепла, тем более что бабушкина квартира мне пока не нужна. Но он страшно обрадовался, тут же засобирался и быстренько перебрался к себе, как он выразился, домой. Ну что ж, его не переделаешь!

В Тарасове меня уже ничего не держало, я улетела в Таиланд, где с огромным наслаждением провела две недели и вернулась отдохнувшая и загоревшая. За то время, что меня не было, на город вдруг обрушилось потепление, проснулись от спячки всякие нехорошие люди и начали активно пакостить хорошим. Словом, клиент пошел косяком. Только успевай поворачиваться, так что от отдыха остались одни воспоминания и загар, да и тот быстро сошел. Ничего, летом наверстаю!

Content

Марина Серова
Медленное убийство

Понедельник 26 февраля 2018 года

Вторник 27 февраля

Среда 28 февраля

Четверг 1 марта

Пятница 2 марта