Совесть палача

Совесть сожрёт тебя изнутри…

Игорь Родин

Позорно не наказание, а преступление

Иоганн Готфрид Гердер

Все события и персонажи в романе вымышлены, любые совпадения случайны или непреднамеренны. Все несоответствия и преувеличения допущены нарочно, ибо того требуют законы жанра, и нельзя приоткрывать всех тайн, да и невозможно точно знать абсолютно всё. Так же, мнение автора может отличаться от мнений, высказываемых героями произведения.

Глава первая. И за страх, и за совесть

Лишь тот, кто облёк себя в броню лжи, нахальства и бесстыдства, не дрогнет перед судом своей совести.

Максим Горький

Человек никогда не доволен своим текущим положением. Он всегда оглядывается на остальных, сравнивает и прикидывает, в чём же его обошли ближние. И, конечно, тут же замечает всё. Все тонкости и детали. Все нестыковки и несправедливости. Особенно несправедливости. По любому вопросу. По статусу, по должности, по внешности и одежде. По капиталу и даже по возрасту. Хотя для мужиков возраст стоит где-то во второй десятке приоритетов. А если человек всем доволен, он или молодой здоровый успешный олигарх, посасывающий «Дайкири» на Канарах, или полный олигофрен. Или, как тоненькая, почти незаметная прослойка, исчезающий вид, он некий монах схимник, познавший благодать. Но таких я ещё не встречал живьём.

Именно так я и сообщил Пете Исаеву, моему большому другу, когда выгрузил пластиковые бутылки объёмом в два литра, набитые под завязку светло-жёлтым пивом, похожим на сильно разбавленную мочу. Цвет не имел значения, я точно знал, что пиво, хоть и странно светлое, но приятное и с прекрасным вкусом. Бутылки, или как их ласково звал Петя: «сиськи», очаровательно гудели от распиравших их пивных углекислотных газов, при касании звенели от напряжения и скользили в руках от приятной испарины, образовавшейся от внутренней прохлады.

Мы собирались устроить один из традиционных, хотя и переходящих в статус редких, пивных пятничных вечеров. Благо, на улице предпоследний день весны, солнце жарит по-летнему, а его жена с детьми уже благополучно свалила на дачу. А Петя, примерный семьянин, остался подкрасить, подбелить и подклеить огрехи недавнего кухонного ремонта. Ну, это она так думает. На самом-то деле, он, наконец, выбрал пятницу конца месяца для нашей долгожданной встречи.

Бросив во дворе машину, он даже не притронулся к клею, мелу и прочим шпателям и кистям, а сразу принялся стелить на шаткий утлый деревянный столик, стоявший на балконе, клеёнку, которую выдавал за скатерть. На ней нелепо застыли ещё те, «совковые» блёклые орхидеи в декоре шотландского шахматно-клетчатого рисунка.

Я выставлял на скатерть «баклажки», вынимал пакетики сухариков и упаковки вяленных рыбных полосок. Следом появлялись резиновые серпантины из сливочно-бледных кальмаров и анчоусы, похожие на вывалянные в соляной пыли шканты. А Петя в это время бегал на недоремонтированную кухню и таскал обратно бокалы, тарелки и блюдца под всю эту снедь, попутно успевая отрывать по надрезам верхушки упаковок и высыпать закуску в благородную посуду. Так же, по своей привычке, которая не предусматривала такой благодетели, как терпение, он успел с треском и шипением вскрыть одну «сиську», обильно оросив при этом весь стол мокрой липкой рыхлой пеной. И отхлебнул из горла, предварительно стравив пену в мой бокал.

— И с чего сия умная мысль? — непринуждённо перевёл он разговор от темы залитой «поляны» к более философским вещам.

— С одного маленького наблюдения, сделанного мною по дороге к тебе, — поддержал я игру, стряхивая пену с рук и начиная протирать между блюдами салфеткой из пачки, которую хозяйственный Петя не забыл притащить из своей многострадальной кухни, видимо предполагая такое развитие событий.

— Расскажи! — Петя подобрел и теперь стоя, неспешно цедил пиво по бокалам, начав с гостевого.

В свой он наливал уже без бешеной белой шкварчащей и пузырящейся шапки, а мой ожидал долива пива после отстоя пены. Надо сказать, что так себя он вёл отнюдь не всегда, обычно соблюдая этикет и хорошие манеры, но просто сегодня у него нагорело и он трясся от нетерпения.

— Поясню на своём банальном примере, — основательно и не спеша, ожидая полного наполнения обеих чаш, начал я. — Ведь, как говорил товарищ Ульянов-Ленин, нельзя жить в обществе и быть свободным от общества.

— Ты давай, не растекайся мыслию по древу, а, как твой товарищ Ленин, в виде апрельских тезисов, — тут же вставил Петя, переходя к моему бокалу и доводя уровень до идеального.

— Так вот! Я пёр эти два увесистых пакета из твоего супермаркета, сгибаясь под бренной тяжестью купленного «колдовства», и моё предвосхищение праздника немного портило это обстоятельство. Автомобиля я не имею по идеологическим соображениям, и поэтому в данный текущий момент люто завидовал, стоя на перекрёстке всем этим автовладельцам, нагло перегородившим своим нескончаемым, как будёновская лава потоком пешеходный переход. И особенно в этом железном потоке мне не полюбился один мажор-байкер на спортивном «Судзуки». Я ещё подумал, что неплохо бы было сейчас оказаться на его месте. Когда эти долбаные пакеты уложены в кофр багажника, а под тобой пара сотен лошадей.

— Да ладно, — встрял сведущий в технических вопросах автолюбитель Петя, — у них и сто восемьдесят лошадок редкость!

— К делу это не имеет никакого отношения, — холодно отрезал я. — Я имею некоторую слабость к мотоциклам, в отличие от авто, поэтому естественным образом позавидовал. Это бывает. И это естественно.

— Ага, — Петя заулыбался и поднял свой бледно-янтарный, а вернее, моче-разбавленный сосуд радости. — Выпьем!

Мы звякнули глухим сытым звуком толстого стекла, пригубили изумительно холодное, вкусное пиво.

— Ах, — сказал я, слизывая с губ лопающуюся пенку после упоительно длинного глотка. — Первый глоток пива — как поцелуй любовницы! Все остальные — просто унылое глотание горькой жижи, ими скорее давишься, чем наслаждаешься, тупо заливая кишки.

— Поэтично, — коротко оценил Петя, с пылесосным звуком вобрав остатки пены до дна.

Он запустил руку в центр «поляны», как экскаватор с грейферным ковшом, подняв вместо песка горсть сухарей. С треском ломающегося сарая перекусил сразу полдюжины. Я поставил недопитый бокал на угол и продолжил прерванный разговор. Жующий Петя не возражал.

— И когда этот мажор с видом кронпринца, не замечающего челядь, приветственно высыпавшую на улицы приветствовать его, газанул, его подрезал такой же мудак, только на «Кайене». Просто вывернул в другой ряд и «бортанул» задницей. А мажор, неожиданно для себя, продемонстрировал отличное сальто-мортале. И застрял где-то под старой «шахой» с дедом пенсионером, вцепившимся в руль с лицом обгадившегося младенца. Тоже, наверное, спешил на дачу. Дед, я имею в виду. А то и «бивень» на «Порше», кто ж их знает, дачников…

И хитро подмигнул Пете, который сам был заядлым любителем загородного копально-поливального времяпровождения. Но тот не отреагировал на шпильку.

— Неожиданный поворот, — вильнул в сторону мой друг, пропустив старую подначку про дачу и все прелести, что с ней связаны. — Мажор на дачу, я так понял, расхотел?

— Да! Тут же, конечно, возникла пробка, крики, шухер, масса дебилов со смартфонами, увековечивающих сие эпичное событие для анналов «Ютьюба». «Судзуки» покорёжило, он свалился посреди перекрёстка, обоссавшись пахучим бензином напоследок…

— Вот что мне всегда в тебе нравилось, — довольно и проворно вставил Петя, — это твои поэтичные метафоры!

— Ага. А я не то чтобы нарочно попёрся смотреть, как там мажор, а так, просто прошёл мимо. Тем более, его и так окружили теплом и заботой. «Тапочки», правда, с него соскочили, но сам он был жив и даже в сознании. Вот только нога чего-то в крови. И тут мы с ним пересеклись взглядами. Я увидел боль в его глазах, злость на несправедливость этого мира и ту самую зависть. Он хотел вопреки всем правилам теперь оказаться на месте любого из его окружавших. Живого, здорового и без поломанного байка. Понимаешь? Все в определённый момент хотят попасть на чужое место. А когда и оно становится некомфортным, тут же хотят соскочить на другое, более приятное и тёплое.

— И тогда ты оценил теплоту своего места на текущий момент? — утвердительно спросил Петя, жуя нежно-жёлтое кольцо кальмара.

— Именно! Я на некоторое время перестал ему завидовать и со злорадным превосходством подумал, как всё быстро может измениться! И ценить надо своё текущее место, понимая, что оно в любой момент может стать неуютным! Не ждать пока оно таким станет, не трястись и не следить за минутной стрелкой, а наслаждаться тем, что есть! Остаётся это только понять. А потом принять.

— И как? Понял, принял и простил?

Я только махнул рукой. Понять это несложно. А вот принять, согласиться и встроить в текущее существование гораздо сложнее. Не обманывать себя, а именно поверить в это. Чтоб аж благодать снизошла. Но наши костные прагматичные мозги, наши привычки и уклад, наши внутренние и внешние обстоятельства и нюансы хором отталкивают эту благодать снисхождения веры и переосмысления собственного бытия. И мы бегаем по краешку прибоя, лаем на горизонт, как собачки, но входить в воду и плыть глубже не решаемся. Убеждаем себя, мол, ладно, сегодня вот так, а уж завтра всё начну сначала. Куда там! Самообман. Самый лёгкий способ обмана. Как у Пушкина. Он сам был этому рад, только по другому поводу.

— Вижу, у тебя опять «депрессняк». Что-то ты опять грустный какой-то, — немного шутливо нахмурил брови Петя.

Ему сейчас было хорошо. Пиво живительной амброзией пролилось на иссушенные трезвой неделей стенки желудка. Те выстрелили кислым соком, а уж потом эту смесь всосали жаждущие поры, как посудная губка, отправив её по тонким хитросплетениям Петиного организма на сложные фабрики по разделению её на фракции, перегонку и выкристаллизовывание ректификата. А уж по токам крови капилляров, вен и артерий под мощным напором пламенного мотора, язык не поворачивается называть его насосом, таинство спирта отправилось в мозг. И там налипло на какие-то его аксоны, нейроны или что там у Пети внутри черепушки, активировав центры адской боли. И могучий Петин организм немедленно сыграл тревогу. В кровь выстрелили гормоны, отвечающие за удовольствие. Те самые эндрофины и прочие нейромедиаторы. И в результате он имеет то, что люди называют захмелением. Или опьянением. А сам он ласково говорит: «По шарам дало!» Кайф, короче. Хотя, по сути, всего лишь такая хитрая защитная реакция на боль.

Так-то.

Я неопределённо покрутил ладонью в воздухе, немного кивнув, но тут наш начинающий устанавливаться интим прервал дверной звонок. Петя чертыхнулся, встал, и принялся пробираться между балконной оградой и столом. Осторожно, чтобы не потревожить столешницу и не разрушить порядок и баланс на ней. По дороге он всё же не удержался и высказался:

— Тебе с твоим складом ума надо было подаваться в гуманитарии. А то теперь ты совсем превратился в злобно философствующего мизантропа и социопата. Налей там нам ещё, я быстро…

И ушлёпал разбитыми тапками по ламинату на прозвучавший уже второй раз нетерпеливый призыв. Я крепко ухватил бутыль двумя руками и начал неспеша наполнять его тару. Клацнули замки, и я услышал трубный голос нашего общего ещё со школы знакомого и заодно теперь Петиного соседа, Коли Токарева. Истинного пролетария и неугомонного оптимиста вкупе с шаловливо-очумелыми ручками. Он был младше нас на пару классов, но «доставлял» всей школе по полной программе, невзирая на юные лета. Помню, как сейчас, наше первое с ним столкновение произошло на втором школьном этаже у входа в туалет для девочек.

Я спокойно проходил мимо, когда эта самая грубо покрашенная половой краской увесистая дверь резко, почти с ощутимым свистом распахнулась на данное ей природой расстояние, и изнутри вылетел мне в объятья Коля Токарев собственной персоной. Вид у него был примечательный. Невысокий, с чёрными всклокоченными волосами, длинным римским носом и просто светящимися голубыми глазками. Глазки эти теперь вытаращились так, что были практически круглыми и в них плавал неподдельный ужас. Всё его пролетарское лицо выражало крайнюю степень возбуждения и, как ни странно, сосредоточенности. Целая гамма чувств мимолётом пронеслась у меня на виду: радость, азарт, страх, уверенность в победе и немного досады.

Почему я уловил досаду, спрашивать мне его не пришлось. Коля не успел ничего сказать, как ему в спину, будто пытаясь настигнуть или хотя бы окончательно выдавить его из сортира, грянул сотрясший стены взрыв. Дверь, которую витая пружина принялась с нарастающей мощью возвращать в исходное положение, чуть запарусила от встречной волны, но инерция росла, и она с громом захлопнулась, успев выдохнуть наружу пару клубов сине-серого порохового дыма. Коля врезался в меня, заключив в объятия, а из-за двери раздался многоголосый девичий вой, ор и визг.

Я оценил размеры предприятия. Если даже за убегающим Колей успело вывалиться столько дыма, внутри туалета сейчас стоял не просто туман, а такой смог, что его можно было грести руками, как снег, натыкаясь сослепу на подвешенные топоры. Я отшвырнул мелкого школьника в сторону, а он хитро улыбнулся и «вжарил» по коридору во все лопатки. На грохот уже тянулись старшеклассники и учителя. Позже я узнал, что кличка у Коли была соответствующая — Шустрый. А потом, уже гуляя по дворам, мы часто с ним пересекались. В основном, сталкиваясь с его новыми прожектами, подобными «сортирному взрыву». Кстати, взорвал он тогда адскую смесь из селитры, активированного угля, серы, магния, тёртого алюминия и даже где-то чудом раздобытого пороха. Видимо, он уже тогда знал, что такое катализатор.

Шустрый никогда не гулял просто так. Он всегда или испытывал свои изобретения и прототипы, или находился в поисках деталей и материалов к ним. Но общаться с ним было легко и весело, так как сам он был человеком лёгким и смешливым, со странным, но оригинальным чувством юмора. Каким и оставался до сих пор. Завидую я ему иногда. Такие лёгкие, воздушные люди. Живут мечтами, не плетут стратегические планы на года, а обходятся одним днём. Как блаженные. У меня так не получается. Мой оптимизм тлеет и задыхается под грудой аналитических расчетов, давних комплексов и многочисленных рефлексий. Где-то по краю этой помойки бродят паранойя под ручку с шизофренией, а на вершине горы сидит дракон страха и сомнений.

Кто-то вошёл в балконный проем, и я оглянулся, ожидая продолжить выпивать с Петей, но в раме косяка стоял Шустрый во плоти и крови. Он по-хозяйски упёрся поднятым локтём в балку, а вторую руку положил на талию. Его живые светлые глазки быстро бегали по столу, а рот уже искривился в счастливой ухмылке.

— Привет! — сказал он хриплым баритоном, на который переходил, когда не надо было повышать голос до децибелов оркестровой трубы. — Отдыхаете?

— Здорово, Шустрый, — кисло отдал я дань вежливости. — Ты разве дашь? Чего хотел?

— А я так, «мимокрокодил»! — засмеялся Коля и туманно пояснил: — Да за «болгаркой» вот к Исаю заскочил. Надо там кое-что отрезать…

— Голову себе не отрежь, — душевно предостерёг его я. — Пива «хапнешь»?

— Вай нот? — поднял густые брови Шустрый.

Я протянул ему свой бокал. Коля ухватил его ловкими грабками и припал к источнику блаженства. Выцедив его одним долгим глотком, он смачно чмокнул и, вдруг переменившись в лице, душевно рыгнул. На верхней губе у него застыла белая тонкая полоска пены. Как в детстве от молока. Теперь такое молоко не делают. Полоски от теперешнего блёклые и прозрачные. А мигом повеселевший Шустрый вдруг без перехода и подводок поинтересовался:

— Слушай, Глеб, вот ты какие формы минета знаешь?

Я немного сбился с мысли и опешил. Никогда не увлекался всякого рода девиациями. Мне и стандартных форм хватает.

— Ну, обычный, — вспомнил я для затравки, потом с сомнением протянул: — Вроде всё… А! Вспомнил! В специальном кино смотрел, такой, чтоб прям до желудка!

— Это всё фигня! — уверенно заявил Коля. — Про «Дракончик» слышал?

Я вспомнил. Где-то я про эти извращения читал. Наверное, в интернете, когда было настроение «сёрфить» по такого рода познавательным сайтам. Изюминка данного способа заключалась в том, что нужно было накопить побольше расходного материала, а потом, как раз во время его выдачи, схватить девушку за затылок и не дать ей продохнуть. Девушка давилась, задыхалась, и из носа у неё при удачном исполнении тёк тот самый расходный материал. Это и являлось основой «Дракончика». Самому проверять действенность и качество такого иезуитского метода мне никогда не приходилось. Хрень полнейшая, но я с видом знатока кивнул.

— А про «Одноногого пирата»? — не унимался весёлый Шустрый.

— А это что такое? — искренне удивился я, начиная наполнять свой бокал теперь уже себе.

— О! Делается это так! — оживился Коля, найдя покорные и благодарные уши в моём лице. — Делает она свои дела, а ты, как раз, когда начинаешь отстреливаться, целишься ей в глаз! Она вскакивает, и в это время ты бьёшь её по ноге! Оп-ля! Готово! По комнате прыгает «Одноногий пират»!

И весело, освобождённо засмеялся. Я тоже не удержался, представив, что сделает с Шустрым очередная его подруга, после того как она уймёт боль в ноге и вымоет глаз от спермы. Тут как раз подтянулся Петя. Он сунул Шустрому в грудь ладную японскую «Макиту» и поинтересовался:

— Чего ржёте?

— Да так, Шустрый проводит сексуальный ликбез, — взял я свой бокал.

— Ладно, я побежал! — Коля скрылся с балкона. — На днях занесу!

— Захлопни там за собой! — полез обратно на своё место Петя.

Шустрый так и сделал, а мы с удовольствием и не торопясь выпили по свежему бокалу. Он захрустел любимыми сухариками, а я зажевал жёсткую, как электрический кабель, вяленую полоску рыбки.

— Тебе с твоим складом ума надо было подаваться в гуманитарии, — повторил вновь Петя. — А тебя вон куда занесло. Теперь сплошной когнитивный диссонанс.

Диагноз Пети был не совсем корректен, но я понял, что он имел в виду. Действительно, кривая моей жизни сделала много неожиданных и резких поворотов. Особенно в последний год. И я оказывался в разных положениях и ситуациях, кое-как держась потока и не выплывая из нейтральных вод. Но последнее изменение меня почти доконало. Кого-то, может оно бы и порадовало, кого-то оставило равнодушным. Кто-то смирился бы и отключил совесть и сомнения, раздумья и страх. Но мне, с моим складом ума гуманитария, не удавалось из этого ничего. Только раздирающий душу ужас от того, что я творю. Только видения по ночам, чёрные сны с перевёрнутым сюжетом и унылая серая хмарь будних дней, похожих один на другой, как листки отрывного календаря.

И всё это на законных основаниях. Упаси боже подумать, что я какой-то там преступник. Или ещё того хлеще, наёмный убийца или маньяк. Просто работа у меня такая. Вот такая хитрая работа. Не как у всех.

Дело в том, что я — палач.

Обычный палач, в обычном учреждении, время от времени приводящий законные взвешенные и справедливые приговоры в исполнение. Я убиваю людей. Преступников. Негодяев. Киллеров и маньяков. Растратчиков и воров. Убийц и террористов. Просто работа.

Я мастер заплечных дел. Буквально. Стою за спиной и вижу сутулые или богатырские, костлявые или покатые плечи, а потом нажимаю на спусковой крючок. Потому что спускать курок неграмотно. Курок взводят.

Ну, не просто, конечно, работа и должность. Нет у нас в стране такой профессии: «палач». Не прописано у меня в трудовой: «КАТъ» или нечто подобное. В реальности я начальник ИУ № 2 УФСИН нашего захолустного провинциального городка. По стечению обстоятельств, прошлый начальник, уходя на пенсию, не нашёл никого лучше, чем меня на эту сомнительную должность. Не то что бы он ко мне так тепло благоволил, просто совпал ряд обстоятельств. Более достойные кандидаты или выбыли из игры, неудачно подставившись на глупом нарушении, или имели неснятые взыскания, или не подходили на это место по личным качествам. Некоторые откровенно не нравились будущему почётному пенсионеру, а некоторые взяли самоотвод. И у них была причина. Которую я в полной мере прочувствовал немного позже, когда вступил в должность и осел в уютном чёрном кожаном кресле кабинета в торце коридора нашей административной части.

Кресло было огромным, будто его набили и перетянули из целого бегемота. В нём можно было сидеть, работать, смотреть в монитор ноутбука, пить чай и кушать обед. В нём даже спать уютно. В нём можно было жить. Оно охватывало тебя своими толстыми лапами-подлокотниками, как панцирь, как огромный толстый экзоскелет из заграничных футуристических фильмов. Оно придавало уверенность, несло комфорт и уют. Из него не хотелось вылезать. А вылезать пришлось. Чтобы исполнять остальные свои профессиональные обязанности. В том числе и казнить людей. Преступников…

Со всеми манкими благами в виде полной бескрайней власти, нового оклада и хорошей жизненной перспективы выползли наружу и сопутствующие неприятности. Вроде подковёрных игр подчинённых, интриг недоброжелателей и мракобесия злопыхателей. В виде огромной ответственности за весь этот разношёрстный коллектив, иногда напоминавший банду с Гуляй-поля. В виде подначек из центра выражавшихся во внезапных неплановых проверках.

И в виде обязанности время от времени брать старый, отполированный до серебряного блеска «Наган», традицию и память прошлых лет, и стрелять людям в голову. Убивать. Забирать их жизнь. Казнить. Применять к ним высшую меру социальной защиты. Исполнять закон.

Такие дела…

Раньше эта часть моего ремесла, входящая в общий набор, меня интересовала мало. Как-то краем перспективы, очень смутно и опосредовано. Потому что тогда я ещё не был начальником и не брал в руки «Наган». Конечно, я слышал и знал об этой тёмной стороне работы своего шефа. Но сам никогда и в мыслях не примеривал на себя этот красный балахон с прорезями для глаз, образно говоря. Мне казалось это чем-то мифическим, нереальным, чем-то, что меня, конечно, коснётся, только коснётся нескоро, а то и вообще пронесёт. А вдруг? Почему нет? Кривая графика количества приговорённых к смертной казни у нас в стране последние годы скачет, как пульс у умирающего, которого хлестают живительным синим огнём дефибриллятора. То густо, то пусто, как говорится. Таких пенитенциарных учреждений, как наше, по стране ещё десяток. Так что общее количество казнимых вполне себе мягко распределяется, неуклонно разряжаясь и редея к периферии. Бывает, и по полгода ни одной смерти в стенах дома скорби. С другой сторны, случается и наоборот, диаметрально противоположная картина. Приговорённые прут, как плотину прорвало, словно массовое обострение у них случилось. Вот такая волна и досталась мне в первые четыре месяца моего воцарения на исправительно-учрежденческом кожаном троне.

Тогда-то я в полной мере и прочувствовал скрытые мотивы тех, кто отказался от престола добровольно. Это совсем другая история, потому, что она длинна, как персидская легенда и требует отдельного рассказа. А в то время, после первой пятёрки исполненных, я стал глубоко и сугубо задумываться об общемировых вещах, вроде внешней политики и внутреннего обустройства и функционирования силовых институтов, и вообще, философской и теософской подоплёки процессов, прямо сопричастных с этим вопросом. И упал в грусть. В тоску и сплин. В депрессию и стресс. Много разных красивых названий придумали для такого состояния все, кому не лень, от врачей до поэтов, но слаще от их перебора в памяти, на языке и в душе не становилось.

Тогда-то я впервые начал мечтать и праздно раздумывать, а что было бы, если бы в своё время случились некоторые события, которые теперь могли кардинально изменить всё моё теперешнее незавидное текущее положение?

Ведь если бы наш самый первый российский президент в девяносто шестом дал бы слабину и пошёл на поводу у европейских гуманистов, то молодая Россия успешно бы прошла в Совет Европы, утвердившись там, как одно из перспективных и современных государств. Которое, к тому же, неплохо спонсировало бы этот старейший и почётный орган внешнего регулирования прав человека. Пусть теперь нас называют варварами и дикарями, не признающими никаких конвенций и актов, кровожадными каннибалами, загнавшими себя в клетку тоталитарного режима полицейского государства, нам-то самим изнутри виднее. А видно только то, что ничего-то особо и не изменилось. Мы привыкли к этому положению вещей сызмальства и держим его за норму. Никого не удивляет и не шокирует справедливое возмездие для негодяя и мрази, сотворившей ужасные деяния, от которых даже у таких дикарей и варваров, как мы, волосы шевелятся и гнев вскипает в пламенной душе. Нет, ничего подобного, вроде жалости к ним, мы давно не питаем. Все давным-давно воспринимают это, как норму. И всем до лампочки общечеловеческий путь к гуманизму и в частности права и свободы той самой мрази. И его тонкий внутренний мир, который так хотят сохранить европейцы, и который так легко разрушают наши доблестные исполнительные органы.

Причём буквально. Пулей.

От такого выбора Россия впоследствии только выиграла. Её авторитет упрочился, хотя некоторые радикалы и шепчут ядовито по углам, что такой шаг есть реставрация «Железного занавеса», ведущий во тьму опричнины и правового беспредела. «Зато не платим королю налоги!», как поётся в известной песенке. И миллионы долларов остаются в бюджете. И кормить, поить, обувать, одевать и выгуливать на пожизненной отсидке некого. Их просто выводят в ноль. Дёшево и сердито. А разговоры про судебные и следственные ошибки, что ж, они были всегда. Только их всё меньше с каждым годом, потому что доказательная база по расстрельным статьям проверяется и перепроверяется очень тщательно, согласно указа президента, а качество и профессионализм растут неуклонно, шагая в ногу с научно-техническим прогрессом. И это меня немного успокаивает, так как я точно знаю, что, по крайней мере, не казню невиновного.

Может, мы бы жили теперь совсем по-другому, вступи Россия в Совет Европы. Может, громкие процессы заканчивались теперь в страсбургском суде совсем с другими вердиктами. Может, исчезли бы быстрее такие уродливые явления, как внутренние войны, называемые «боевыми действиями» или та же дедовщина в армии, как более мягкий пример. Может, мы смотрели бы более смело и открыто в сторону демократичного запада, и не боялись бы выражать своё мнение свободно, не опасаясь возмездия. А может, и нет!

Меня эти вещи занимали мало. Знал я тогда твёрдо только одно. Случись это, и в России отменили бы смертную казнь. Совсем и напрочь, на века. Уж на мой бы век хватило. И не стал бы я ломать себе психику, не стал бы мучиться тоской и сплином, не погружался бы в алкогольный вихрь обманчивого облегчения. И с совестью своей был бы в мире. Так ведь нет! Не вступили и не отменили! Искать плюсы и минусы объективно — мартышкин труд для праздных простачков. Их тьма и тех, и других. Тут баланс соблюдён, как на аптекарских весах. А я эгоистичен и эгоцентричен, меня глобальные вопросы не колышат. У меня сплин. Да такой, что хоть в окно головой. Но я трус. Я в окно не прыгну. Не хочу. Я разобраться хочу. Понять. И простить. Себя простить и жить во вновь обретённой гармонии с самим собой.

Тошно мне…

— Алло! — позвал Петя. — Приём! Чего задумался? И чего такой кислый? Приуныл?

— А? — вынырнул я из размышлений. — Так. Что-то приунывал, приунывал и совсем приуныл. Нет у меня когнитивного диссонанса. То, что я вижу и то чему меня учили и как воспитывали, прекрасно ложится одно на другое. Никаких чудес и невероятных фактов. Всё в рамках. А то, что я тот, кто я есть, это уж так судьба сложилась. Не вижу себя кем-то другим. Мне было уютно и комфортно. До последнего. Сам знаешь. И вот надо ж такому случиться!

— Ну, а поп твой? Что говорит?

— Да что поп! Одно и то же талдычит: «Покайся! Покайся! Помолись, поговори с Богом!»

— А ты?

— Я верую, но не настолько фанатично, чтобы идти в храм поклоны бить…

— Гордыня в тебе говорит! — назидательно поднял палец Петя.

— Вот! И он так говорит.

— Покайся!

— Иди в жопу! Если бы это помогало, я бы покаялся. Только не то это всё. Не становится мне от этого легче. Я уже и исповедовался, и причащался. Не чувствую я божьей благодати. Не сходит на меня озарение, осознание и покой. Значит, не в том направлении копаю. Я сам себя понять не могу. Настолько это мне чуждо и отвратительно, что совершенно себя уважать перестал. И смириться не получается. И оправдать себя никак. Так и болтаюсь, как говно в проруби. Пью, забываюсь, болею и вновь выныриваю посреди этого смрадного болота бытия. И так по кругу до бесконечности…

— Ну ладно! Только до пенсии! — напомнил мне бодрым голосом Петя.

— Да! Если я раньше умом не тронусь. Или не сопьюсь. А скорее и то, и другое. Или одно на фоне второго. В совокупности симптомов, как говорит наш доктор Манин, начальник медслужбы.

— А как же то, что я тебе посоветовал? — Петя разлил первую «баклажку» до конца и с шипом откупорил следующую.

— Это помогало. Спасибо тебе. Только, как и любое сильнодействующее средство, оно работает эффективно лишь определённое короткое время. Потом идёт привыкание и дозу надо увеличивать.

Мы говорили с ним о том, что когда-то незапамятно давно, месяца три назад, в пик моей активности с физическим уничтожением преступного элемента по постановлению Верховного совета, я дошёл до ручки очень быстро. И вот тогда, в такой же пятничный вечер, я и признался Пете во всём. Рассказал ему о своём новом нюансе работы на высокой должности, не взирая на запреты и циркуляры. Я в обязательном порядке, при вступлении в должность оставил расписку о неразглашении в нашем Особом отделе. И никому из непосвящённых ничего не сообщал. Да только Петя не просто рядовой непосвящённый. Мы с ним дружим с самого раннего детства, мы с ним огонь и воду прошли, вместе не разлей вода. Он не просто там, здравствуй-досвидания, он больше, чем друг. Он почти, что брат мой молочный, образно выражаясь. И никогда у нас друг от друга секретов не было. Всегда он был со мной честен и откровенен, и я не имел повода в этом усомниться. В свою очередь платил я той же монетой и никогда об этом не жалел. Не продаст меня Петя и не выдаст праздному сексоту, просто так, по болтливости и легкомыслию. Да что там! Он даже жене своей ни слова не сказал. Не те тут тектонические плиты лежат в основе, чтобы их такие лёгкие толчки и подначки раздвинули и сломали. Доверяю я ему, как самому себе. Поэтому и рассказал всё, ничего не утаивая и не увиливая в общие обтекаемые фразы. И никому более. С мозгами-то у меня как раз пока всё в порядке, хоть и думаю я про безумие, как про избавление. Не дадут мне такой лёгкой лазейки высшие силы. Не та игра идёт.

И Петя, как я и полагал, всё понял и принял. Всё правильно понял и достойно принял. И, по своей парадоксальной природе, чему я всегда удивлялся, дал мне дельный совет. Тут надо сказать, что про мой высокий гуманитарный склад ума он говорил всё верно, в восхитительном тоне. Я не то, чтобы считаю его интеллектуально ниже, нет, ни в коем случае. Просто у нас с ним способы мышления разные. И нельзя сказать, что один хуже и ущербней, а другой продуктивней и лучше. Просто они разные, как паровой котёл и бензиновый мотор. Опять сравнение выходит некорректным, но хороший паровоз может и обогнать пердячий автомобиль. Не в том дело. Просто, там, где я буду долго анализировать, прогнозировать, строить дедуктивную схему, пусть и ведущую к правильному выводу, он сразу рубанёт с плеча. И, что парадоксально, но закономерно, интуитивно и точно попадёт в самую суть. Я всегда завидовал этой его способности. А он восхищался недоступным ему высоким полётом моей непростой велеречивой мысли.

Так вот. Первым его советом было стандартное: относись к этому равнодушно, как к неприятной обязанности. Не думай об этом и не бери в голову. Ага! Не думай о белой обезьяне! Это не прокатит. И я сразу отмёл столь поверхностное предложение. И тогда Петя и выдал гениальное: «А ты пообщайся с казнимым. Прощупай его! Чем он дышит, чем живёт? Спроси его, как он дошёл до такого? Какие у него мотивы и вообще, что он себе думал? И что думает по этому поводу теперь? В общем, заставь его самого прочувствовать свою вину и понять, что наказание для него теперь есть искупление, и идти к нему надо как к избавлению».

И я начал беседовать с обречёнными. Вернее, они получали приговор, но всегда ожидали решения по апелляции. А вдруг, прокуроры и судьи, комиссия по помилованию, передумают и снимут страшный диагноз острого избытка свинца в организме? А это занимало порой длительное время. До шести месяцев. Хотя теперь бюрократическая машина под напором реформ закрутила свои жернова бодрее, укладываясь в месяц-два.

И на первых порах это помогало. Теперь я видел перед собой не просто незнакомого человека, чужого и страшного в своей обречённости. И не корил себя так нещадно за то, что мне пришлось забрать его жизнь. Теперь я старался понять, что им двигало, какие у него были мотивы и побуждения, приведшие к совершению им своих чудовищных действий, которые загнали его в тот правовой коридор, из которого один выход — на тот свет. Я беседовал с каждым, докапываясь до истины, попутно и его самого заставляя переживать, осознавать и переоценивать свои поступки. Высшим наслаждением для меня было сделать так, чтобы казнимый сам искренне и душевно осознал весь ужас своей вины и откровенно и чистосердечно раскаялся. Тогда и ему самому, и мне становилось безмерно легче. Он шёл на смерть просветлённым, оценивая её теперь как справедливое возмездие и путь в новый мир, так сказать, на высшую свободу с чистой совестью. А я считал свой долг выполненным и просто помогал ему сделать этот непростой переход. Как старушку через перекрёсток перевести. Чистосердечно и искренне помочь без какой-то там корысти. Тут уж не до корысти, тут идёт игра в кошки-мышки с совестью, а она почище любого самого непримиримого «следака» выедает мозги, прогоняет сон и заставляет втаптывать самого себя в ничтожество. Совесть — лучший контролёр.

Вот только эта эйфория быстро развеялась. Перестала «вставлять». Как добротный крепкий наркотик, на который подсаживаешься махом, а слезть уже не удастся никогда. И путь остаётся один — увеличивать дозу. Только тут не наркорынок, товар не пойдёшь, не купишь.

Дело в том, что материал начал подкачивать. Не те люди стали попадаться. Не тот размах, не тот калибр. На волне последних перемен стали косить под одну гребёнку всех, кто плохо шевелился. И пошли к нам в камеры гуртом разные хапуги, воры и взяточники. Да всех мастей гопота, которая, следуя сезонным обострениям, выливала свою немотивированную ненависть на любого ближнего, что попадался под руку. А там что? Чуть превысил зыбкий, определяемый на глаз, уровень жестокости и на тебе! Он зашкалил за высокий, и — будьте любезны! Получите «вышку». А президент чётко обозначил всю классовую нетерпимость к чуждым элементам вроде зверья, маньяков, педофилов и прочих непонятных нашему патриархальному обществу выродков. Они пошли обильным потоком по изоляторам, чтобы потом ручейками этапов осесть у нас в камерах смертников фальшиво-слезливыми мутными лужицами. Целый отдельный блок для них выделил мой предшественник. И он никогда не пустовал.

Говорить-то я с ними говорил, но слышал в ответ в основном одно и то же. Будто они из камеры в камеру по «коню» передавали одну и ту же заезженную пластинку. И жевал я этот безвкусный пластилин уже по инерции, от безысходности. Изредка только попадались настоящие перлы. Крупные отборные жемчужины тёмного глубинного преступного мира. Вот они-то и доставляли мне теперь истинное садо-мазохистское удовольствие. Только такой товар был редок, ценен и штучен. Или я быстро приелся и оборзел. Моё эго требовало выхода, а умерить его я пока не научился. И оно свистело паром в клапан, травя, но, не успевая, накапливаясь в шатком котле моего кипящего разума. Передержи — и взорвётся. Только пока проносило. Нет-нет, да и заезжал к нам какой-нибудь уникум, с которым было приятно пикироваться и дожимать его до донышка, до самой истины на дне его тёмной сущности. И когда катились слёзы просветления и раскаяния по его телесной оболочке, зримо олицетворяющей его раздавленную вдрыск внутреннюю суть, я испытывал триумф и облегчение. Когда он рыдал над своими жертвами и поступками, логика которых развалилась под ударами моих хитрых схем и доводов, я подспудно чувствовал такое же облегчение, будто свою вину за его казнь перекидывал на чужие неизвестные мне третьи плечи. Или разделял её пополам, чтобы она стала меньше и незаметнее, притворилась чем-то вроде невинного стыда за простую бытовую оплошность. Замаскировалась под рядовую обыденную рутину.

Страшная сила — власть. Говорят, она развращает. Возможно. Но я всегда старался использовать её дозировано и аккуратно, не пережимая и не перегибая. Благо, корысть и тупость не мои спутники по жизни. А вот бремя интеллекта давит нещадно и ощутимо. Особенно долгими тёмными ночами. Особенно после казни.

Ведь я никогда раньше не убивал людей. Да что там людей, я даже животных не трогал. Мне это казалось чем-то из параллельного мира, что никогда со мной не может случиться априори. По условию задачи. Но вопреки всем теориям в формулу моего существования ворвался этот отвратительный интеграл и перевернул, смешал, рассыпал её в некое корявое бессмысленное нагромождение символов и цифр, замшелых догм и побитых молью устоев. Они отнюдь не скрепляли и не восстанавливали прежний чёткий порядок, а просто кое-как держали на плаву утлое судёнышко моего рассудка. Качается лодочка, а шторм крепчает…

— Каким образом ты увеличишь дозу? — не понял Петя.

— Я некорректно выразился. Увеличивать надо не количество, а качество. А преступники, как правило, не блещут эрудицией. И всё опять скатилось в рутину.

— Что, таки нету достойного противника? — глаза у Пети заблестели и не только от выпитого.

— А ты думаешь, мне там, в центре, по спецзаказу отбирают рафинированных интеллектуалов?

— И нет ни одного матёрого маньяка? — спросил он почти с сожалением.

Я сделал непроницаемо-загадочное лицо и утробным голосом продекламировал:

— К нам сегодня приходил некро-педо-зоофил! Мёртвых маленьких зверюшек он с собою приносил! К удивлению всех нас он провёл свой мастер-класс…

Посмеялись. Потом я допил остатки пива в своём бокале и зажевал резиновым кальмарным колечком, оказавшимся весьма не дурным на вкус. И сказал уже серьёзно:

— Ты думаешь, нам в «зону» Чикатил и Муханкиных по разнарядке поставляют? Или их такое огромное количество, что все тюрьмы от них уже ломятся? Нет! Настоящий маньяк сейчас редкость. И, не потому что их так мало, как амурских тигров. Они есть. Где-то ходят, что-то делают, строят коварные планы. Просто поймать их не так просто. Да и «опера» теперь умные стали. Стараются таких живьём не брать. Чтобы уж наверняка. Были ж в своё время случаи, что такие вот уроды отделывались «пятнашкой» особого режима и потом счастливо доживали.

— А кто там у тебя сейчас? — ковырнул в десне зубочисткой совсем уже захорошевший Петя, которого теперь тянуло на «клубничку».

— Да так. Шушера в основном. Один насильник педофил. Трахнул малолетку, да так жёстко, что она в реанимации «кони двинула». Теперь вот ожидает ответа из Министерства на своё прошение о помиловании. Скоро уже должно прийти. Наглый, как танк. Я, правда, с ним толком ещё не общался. Успею. Думаю, интересный экземпляр.

Петя разлил по новой, и мы чуть коснулись краями, вызвав тонкий и тихий мелодичный звук. Так по-трезвому никогда не получится.

— Ещё убийца. Лётчик-налётчик. Трёх инкассаторов положил. Намотали по полной. Рецидивист, трудное детство, «зона» — дом родной и всё такое. После выходных собираюсь им плотно заняться. Ему уже ответ пришёл, вот думаю, когда ему сообщить. По инструкции положено непосредственно перед «исполнением», но интереснее, когда чуть раньше. Посмотреть на эту последнюю его метаморфозу, почуять агонию. Хотя и тут есть свои нюансы. Например, возьмёт и удавится, поперхнувшись языком…

— Судя по всему, ответ пришёл отрицательный, — влез Петя, перегибаясь через весь стол, чтобы дотянуться до покрытых лохматой бахромой, медовых от жира полосочек рыбы, и от резкой перемены положения неожиданно одновременно оглушительно рыгнул.

— Будь здоров! — улыбнулся я.

— Спасибо! — ничуть не смутился он.

— Да ты просто сама проницательность! Такому волку Верховный совет ни в жизнь не заменит казнь заключением. Так, кто там ещё? Есть ещё чиновник средней руки, бывший депутат какой-то из соседней области. Привезли к нам по обмену. Мы им туда нашего террориста отправили по обмену, как говорится, премудростями. Не положено своих у себя исполнять. Взятку хапнул, да прокололся. Подстава была.

— Много?

— Как раз чуть больше положенного лимита. Мы ещё посмеялись. Взял бы двумя приёмами, поехал бы отдыхать на десятку в Коми, лес валить, гнус кормить. А так — оптом — влетел по самое «йо-хо-хо». Его свои же подставили. Видать, делился плохо или «крысил». А может, просто нехороший человек.

— Редиска, — согласно кивнул Петя.

— Ну, этот так, ни о чём. Весь поплыл сразу, хотя потом собрался. Но наш доктор сказал, что это просто психологический шок. Он сначала в ступор впал и сидел целыми днями в камере, как пень. Раскачивался и молчал. А потом отошёл. Я с ним всего два раза побеседовал, и этого хватило. Он сперва в штыки, но стержня нет, надавил я ему на психику, он и посыпался. Немолодой уже, быстро у него «понты» отвалились. Пересмотрел он с моей помощью весь свой внутренний мир, и понял, что не тем всю жизнь занимался. Как-то так складно у меня получилось его расколоть, что самому странно. Ведь я вижу, что он искренне раскаивается. Но как-то преувеличенно искренне. Качнуло ему барометр из полного шторма в полный штиль. Такие привыкли жить не оглядываясь, а потом принимать всё как данность. Как я ему сопротивление отключил, так он в раскаяние, как в спасительную гавань нырнул. И плещется теперь в ней, как дельфинчик на солнышке. Наслаждается собственной порочностью и низложением. Медуза. Тварь и ничтожество.

— Любишь ты людей! — усмехнулся Петя и вспомнил про сигареты. — А ты сам к вашему штатному психологу не пробовал заглянуть?

— Наш психолог — девушка только из университета. У неё практики — ноль. Скорее это я её перезагружу, чем она мне как-то сможет помочь прочистить мозги. Ерунда эта вся психология. Я сам себе психолог, почище дипломированного.

— Ну да! Вон ты как народного избранника грамотно «нагнул», аж самому приятно!

— Такие деляги только на воле пальцы гнут по кабакам, да в кабинетах своих, а когда к нам попадают, так сдуваются, как дырявые кондомы. Да он не один такой. Завтра вот буду приводить приговор для простого гражданина, почти пролетария. Если б он ещё работал! Короче, яркий представитель маргиналов, практически выставочный экземпляр. Ты б его видел! Одна рожа чего стоит! Я, когда его первый раз увидел, думал, врачи ошиблись, дебила к нам направили. Потом сопроводиловку читаю — нет! Вменяемый. Но это реально надо видеть. Ублюдок конченый. Длинный, худой, рожа, как у троглодита. Вся башка в шрамах, спрашиваю — откуда? Говорит — бутылки бил. Зубов нет, заикается, как последний мудак, ничего не разобрать. Обезьяна конченая.

— А что натворил?

— Набухались они с корешем и какой-то синявкой вокзальной в одном из подвалов, его потом на любовь потянуло. Кореш — в щи, синявка ещё держится. Он к ней. А та, хоть и не Анджелина Джоли, но с таким «Бельмондо» в близость вступать наотрез отказалась. Я себе представить не могу, кто вообще с ним в постель лечь может? Там такое чучело! Ему и за деньги-то не дадут! Разве что за бешеные. Так вот, он её ещё подпоил и давай настаивать. Она ни в какую. А у него либидо взыграло. Спермотоксикоз на фоне хронического недотраха. В общем, рубанул он её, как себя давеча бутылкой и давай на ней жениться. А когда слез, она уже остывать начала. Он ей гематому под черепом организовал, та на какой-то участок мозга надавила и отключила то ли дыхание, то ли стартёр к сердцу. Не помню, я не вчитывался особо. Потом они с дружком своим ещё сходили за одной, раздавили и он по второму кругу её оприходовал. Дружок тоже загорелся, полез и с удивлением понял, что вступил в интим с трупом. У него культурный шок, претензии, шухер и скандал. Тогда наш герой и его «розочкой» потыкал, да давай «плести лапти» в быстром темпе. Да только в подвале темно было, а он весь в крови оппонента выкрасился. Его патруль «тёплым» и взял. И по горячим следам в подвал. А там дружок ещё живой. Грязно он сработал, не добил, киллер комнатный. Менты дружка в оборот и очень быстро и технично его раскрутили, как там и что было на самом деле. Не свезло моему клиенту. Дружок показания дал, а ночью ему поплохело, что-то там врачи недоглядели, он «ставни и закрыл». Вот тогда и вышла нашему Казанове расстрельная статья. Кстати, вот ему я до последнего решение по его прошению о помиловании не объявлял. Всё по правилам, и оно того стоит. Посмотрю завтра на его морду лица.

— Сказочный долбоёж! — засмеялся Петя. — А ты говорил, маньяков нет! Вон и некрофилия и серия!

— Именно. Как говорится, вообще странно, что люди тонут! И вот такими упырями у меня почти вся «зона» укомплектована. Спецконтингент, мать его! Говнари и обрыганы на девяносто пять процентов. Сплошь мизерабли и моральные калеки, даже те, что из элит всех сортов. Каждый считает себя пупом земли, никто не то, что меняться не хочет, он саму мысль об этом считает ниже своего великого чувства собственной важности! И откуда они все повылезли, Петь? Ведь раньше, помнишь, когда мы сами маленькими были, всё ж спокойно было! Гуляли допоздна и не боялись. Никто водку в песочнице не «жрал». Да что там, стаканы гранёные из автоматов на улице не воровали! А если и брали попользоваться, так потом на место приносили! Куда всё ушло?

— Это точно! — Петя пригубил свой бокал до половины. — На подъездах домофонов и замков не было, так и не ссал никто! Соседи все друг друга знали! Велосипеды на площадке стояли без страха быть сворованными! Ключи от квартиры под коврик клали!

— И так всё изменилось за двадцать лет! — я горько вздохнул и тоже вытянул сигарету из пачки.

— Так раньше и милицию уважали! Вспомни! А сейчас полицейских на общих основаниях отбуцкать могут на голубом глазу.

— Так они и сами недалеко от маргиналов ушли. Ты посмотри вокруг! Иной раз идёшь и сомневаешься, полиция это или гопота в форме! — я выпустил первую сладкую и плотную струю сизого дыма. — Да ладно! Чего там говорить! Кто виноват? И что теперь делать? Не дают ответа!

— Так президент всё видит! Смотри, сколько у тебя работы! Борьба пошла нещадная…

— Не, это тебе кажется. Оно волнами идёт, никогда не угадаешь, тучный будет год или тощий. Да и конъюктуры полно. Вон пошла волна борьбы с коррупцией, так теперь всех подряд грести стали и втыкать на всю катушку. Бей своих, чтоб чужие боялись. Президент себе к выборам рейтинг делает, а головы летят!

— Лес рубят, щепки летят, — философски подметил Петя.

— Так в том и засада, что мне эти головы и приходится рубить. В прямом смысле! А я уже устал. Меня изнутри уже всего выжгло. У меня мозги закипают, стоит чуть задуматься! Я каждую ночь до зари уснуть не могу! Гоняю эти мысли против воли и отключаюсь на пару часов. Как в болото чёрное, без сна. И встаю уже вымотанный.

— Выпьем! — преувеличенно бодро предложил Петя.

Мы выпили. Пожевали жёстких, как картон анчоусов. Покурили. В разговоре возникла пауза, но нас она не смущала. Наша дружба была глубока, и погружение в такие пучины молчания было для нас делом привычным. Это как паузу на плейере поставить. Разговор мог продолжиться спонтанно и непринуждённо в любой момент, словно перерыва совсем не случилось. Потом неожиданно зазвонил Петин телефон, и он вступил в диалог со своей благоверной, решившей проверить, как там протекает трудовой вечер пятницы. Судя по всему, она его «выкупила», потому что он долго мурлыкал, а потом и блеял, пытаясь успокоить нескончаемый поток живительных «люлей», который она вкручивала ему в ухо, как тупое сверло. Я успел опорожнить ещё два бокала и выкурить пару сигарет. Пиво раздуло мне весь желудочно-кишечно-мочевой тракт и тяжёлой плитой опьянения поднялось в голову, как грузовой лифт. Оно давило на сознание, туманило и набивало звенящей ватой уши. А ещё пузырь неожиданно кольнул, напоминая о том, что пора бы слить отработку.

Я побрёл в сортир и долго мочился в белый фаянс унитаза. Низ живота будто сдавило сферическими тисками. И хоть нужда была огромной, моча почему-то выливалась тоненькой слабой неубедительной струйкой, норовя оборваться, переходя в капель. Я тужился до рези, пыхтел и опирался ладонью о стену, чуть покачиваясь, устав и теряя равновесие. Видимо, у меня что-то с простатой. Странно, до сорока мне ещё два года. Да и к женскому полу тяга моя заметно упала в последний год. Что-то нехорошее со мной происходит. Разваливаюсь на ходу. Нервы, нервы…

— Жена? — деловито уточнил я у раздосадованного Пети, когда вернулся.

Он раздосадовано кивнул, нервно перемалывая сухари. Умела она вывести Петюню из равновесия. Теперь он может психануть и поехать по бабам. Только я теперь ему уже не попутчик. Давит пиво на мозг и ничего уже не хочется, кроме как упасть в кровать и перманентно помочиться.

— Ты-то когда женишься? — решил не развивать скандальную тему Петя и перевёл разговор на меня.

— Не знаю, — честно пожал я плечами. — Раньше условий не было. А теперь и желания нет. Перегорело это всё. Супруга, дети… Где я и где семейный очаг с его борщами, тапками и уютом? Не, мне и одному хорошо. Я одиночка. Как ты верно подметил, я — оголтелый социопат и махровый мизантроп. Я всех ненавижу, презираю и не уважаю. Мне доставляет удовольствие морально убивать людей. Наверное, я недалеко ушёл от своих клиентов.

— Жаль, что убивать их физически тебе не приносит радости, — не подумав, ляпнул Петя. — Это бы многое упростило…

Я долго вглядывался в его лицо, пытаясь понять, спьяну он так брякнул, пошутил или действительно так думает. Петя сначала не заметил моего пристального гипноза, потом заёрзал, забегал глазками.

— Извини, — наклонил он повинную голову и ободряюще хлопнул меня по плечу.

— Дурень ты, — простил я Петю. — Если б я любил убивать, ты б со мной тут пивко не сосал. Не за это мы с тобой друг друга любим…

— Это так, братушка, это верно, — засуетился Петя, нащупывая не глядя очередную «сиську», начиная открывать и наполнять бокалы вновь, спеша перевести тему: — Вот давно хотел уточнить, как так получается?

— Что?

— Как в тебе это всё уживается в одном флаконе?

— Не понял?

— Ты же мизантроп. Ты не любишь людей. По сути, они должны быть тебе глубоко параллельны и даже отвратительны. Значит и «мочить» их можно, как паршивых овец, без переживаний и самокопания. А ты при всём том умудряешься так загрузить себе башку, что убив урода, не спишь потом ночами.

— Ты думаешь, мне их жалко что ли? — я удивился и даже остановил руку с полным пивом бокалом. — Жалко, это когда мышь нечаянно раздавил, хоть и не собирался. Просто смерть мыши я как-нибудь переживу. Даже если придётся в неких обстоятельствах её прибить нарочно. Будет неприятно, но терпимо. А вот человек, это другое. Какой-то внутренний стопор у меня стоит. Запрет. Табу. Не знаю, откуда он взялся, от воспитания, образования или такой уж я родился, но вот мой внутренний цензор и контролёр всегда вопит: «Нельзя!». Даже не знаю, с чем сравнить. Ты-то сам как? Убил бы, коли было бы тебе такое задание?

— Ну-у-у, — задумался Петя, наморщив лоб. — Тут так сразу не скажешь. Убил бы. На войне ж вон убивают десятками. Или вот если б такой маньяк мою Лизку…

Он пьяно сморщился, уйдя внутренним взором в ту картину, которую сам себе нарисовал. Скрипнул зубами. И я понял, что Петя «накидался».

— Тут бы я без сомнений порвал бы на тряпки любого…

— Нет. Это всё не то. Того, кто лично тебя так осиротил, ты убьёшь в порыве чувств и будешь для себя прав до последнего вздоха. Тут тебя даже отец Сергий не переубедит, что ты сильно согрешил. А на войне, там тоже всё понятно. Или ты, или тебя. Или свои тебя «замочат», если во врагов стрелять откажешься. А когда это твоя повседневная работа, когда твоё право убивать узаконено, причём не твоего личного врага, а некоего постороннего дядю…

— Так для государства он — враг!

— Но я-то не государство!

— Так ты докатишься до неполного служебного соответствия, — неожиданно глубоко и умно предостерёг Петя.

— Знаю! — я зло жеванул горсть анчоусов. — Под меня уже копают, но я не дремлю. У меня тоже, знаешь, все ходы записаны! Хрен им от советской власти, а не Глеб Панфилов в отставке. Так вот, о чём я? Да! Я — не государство! Я — не безликий его винтик, бессмысленно и беспощадно, чётко и в срок помогающий крутить общий механизм. Я — человек, со своими принципами, привычками и мировоззрением. И то, что мне дали в руки меч правосудия, меня не возбуждает и не радует. Из-за этого всё моё мировоззрение херится, привычки меняются, а принципы предаются. И это усугубляется всё глубже и глубже. А я, даже фантазируя, что те, кого я стреляю, что-то сотворили с моими близкими, всё равно не верю сам себе, не могу разозлиться и пойти по этой спасительной лжи самому себе. Рука не поднимается. Это, наверное, противоестественно? Или я конченый пацифист? Да у меня и родных-то уже не осталось, представлять нечего. Нет, не то это всё, не то… Вот так, как мне, если б тебе дали в руки «Наган» и сказали: «Стреляй, Петя, это преступник, он сделал то-то и то-то, он официально государством умерщвлен, как бешеная собака, осталось только выполнить формальность. Маленькую. Стрельнуть в него и привести в неживой вид, а то он уже тут лишнего наел и надышал. И тебе, Петя, за это ничего не будет. Даже ещё премию дадут в конце квартала!». Стрельнул бы?

Он задумался, но ненадолго. Посопел, пожевал рыбью полоску, а потом хлебнул пивка и твёрдо сообщил:

— А стрельнул бы! Хоть узнал бы, как оно? Каково это, человека убить?

— Вот ты дятел пёстрый! — огорчился я. — Всё, о чём я говорил, ты опять вывернул в теорию и какие-то предположения и мечтания. Или ты, как товарищ Сталин, который любил пошутить на встрече выпускников своей семинарии, напевая им песенку: «Ти хто такой?! Давай, расстрэляю!». Всё гораздо серьёзней. Я тебе так скажу, когда я первого своего казнил, у меня весь мир перевернулся. Словно было у меня две жизни. Одна «до» и вторая «после». И шагнув через эту грань, я уже к первой не вернусь. Никогда. Назад дороги нет. Я сам будто умер. И воскрес уже с клеймом. Которое не отмыть…

— А кто ж тебя заклеймил-то? — ехидно попытался подловить меня Петя.

— Он, — я поднял палец вверх.

— У тебя ж с попами, вроде, «контры»? — правильно понял мой посыл хоть и пьяный, но смышлёный Петя, недаром понимающий меня с полуслова, ведь мы с ним лучшие друзья.

— А попы и не причём. У них функция проводников. Они, как провод от выключателя до лампочки. Лампочка — Бог, который и так всем светит. Выключатель у каждого в душе. И это Вера. Поверил человек, выключатель — щёлк, перевёл его сознание в режим Веры. А если человек сомневается, вот тут появляется провод. Священники лишь могут Веру укрепить. Если она есть. Ведь Вера — дело добровольное. Насильно верить не заставишь. Вот они и тужатся, подводят Веру к каждому выключателю, и включенному, и выключенному. Бывает, и включают. А мне Бог и так светит. Мне костылей в виде религии, церквей и прочих внешних атрибутов не надо.

— Так если веришь, то зачем сомневаешься? Бог тебе всё простит.

— Именно, что сомневаюсь. Во многом сомневаюсь. Раньше думал — Бога нет. И это страшило. Вот умру я, как истинный коммунист-атеист и не станет меня. Совсем. Вообще. Черви доедят протоплазму, и только памятью в ваших мозгах останется воспоминание обо мне. А меня просто сотрут. Как файл с жёсткого диска. Тогда зачем я жил? Для чего дышал, что-то делал, что-то думал? В атеизме смысла нет. Но теперь для меня это был бы неплохой выход! А что? Умер — и всё обнулилось! Все счета и все долги! Красота! Но я поверил. Потому что так жить и так думать страшно. А Вера даёт шанс на какую-то надежду, что после того, как моя протоплазма придёт в негодность, у меня будет бессмертная душа. И вот ей-то долги и счета не закроют. А спросят по полной, за каждую мелочь, за каждый «косяк». А убийство, это, брат, тот ещё «косяк». С большой буквы «Косяк».

— Так ведь получается, что те, кто на войне…

— Да! И они тоже. Там какие-то другие мерки, уже прикинутые местными религиозными течениями, но всё равно и там убийство это грех. Как вирус оспы в вакцине. Мёртвый, но от того он не перестаёт быть вирусом. Для организма действие послабее, но и от вакцины ты болеешь. А грехи замаливать надо. Причём искренне. Вот тут у меня и затык. Гордыню я свою могу сломить и прийти, помолиться, а вот искренности не наскребу. Не сложил я пока в голове все пазлы. Работаю над этим…

— Ты в Ад боишься, что ли попасть? — спросил Петя так, будто уличил меня в постыдном невежестве.

— Ты так сказал, словно я боюсь, что меня сферический единорог в вакууме забодает. Да! Есть такая концепция. Я не имею в виду вилы со сковородками и свинорылых парнокопытных чертей во главе с Вельзевулом с членом во лбу! Я имею в виду, что по поступкам душа может попасть в некие сферы, где будет долго мучится. От одиночества или от непонимания, или ещё какими-то моральными пытками. У души-то нервов нет, болеть нечему. А она болит. И там это может длиться вечно. Вот что меня ужасает. А я не хочу грустить вечно. Мне и тут, в короткой временной жизни на этой сраной планетке хватает грусти и печали.

— Вот ты мракобес! — заплетающимся языком сообщил Петя, давая понять, что не осознал и половины мной сказанного. — Забил себе голову какой-то хернёй и «кубаторит» почём зря. Горе от ума! Проще надо быть, Глебушка, и люди потянутся…

Так мы и беседовали до глубокой ночи, то трезвели, то вновь жадно пили, вяло закусывая усохшими остатками разносолов. Курили и бегали то и дело отливать. А потом Петю окончательно переклинило (у него это систематически случается в определённый момент) и он совсем не в тему неожиданно сказал:

— А давай по бабам?!

— О! — искренне и освобождённо рассмеялся я. — Всё, финиш! Всё, Петя, хорош гулять! Какие бабы?! Ночь на дворе!

— Нет, ну а что? — Петя как всегда в такой момент был настроен серьёзно и основательно, и это было верным признаком, что он скоро вырубится безмятежным сном.

— Не в мои годы по бабам ночами шляться и не в моей солидной должности. Да и не хочется мне. К тому же, ты женат, у тебя Вика, Лизка и Ромка. А у меня Танюха в конце концов! А я ей не изменяю. Грех это! Прелюбодеяние!

— Опять… — поморщился как от лимона с горчицей Петя. — Мракобесишь мне тут…

— Цыц! Закончили приём пищи, выходим строиться! Давай, я такси себе вызову, а ты спать ложись! Кто завтра ремонт делать будет?

— Да уж не такие мракобесы, как ты! Слушай, а давай махнём не глядя? Ты тут кухню мне доделаешь, а я пойду, того ушлёпка шлёпну по-быстрому и дело с концом! Я обещаю, меня совесть мучить не будет. С бодуна оно легче…

— Правильно! — я приобнял его за плечи. — Кабы можно было, я б с удовольствием!

Петя тяжело, хватаясь лапками за стенки, отправился в уборную, а я вытащил сотовый и набрал номер такси. Тут же, после первого гудка мне в ухо вонзился острый, как спица, голос диспетчерши, скороговоркой оттарабанившей мне стандартное приветствие, половины слов из которого я не разобрал. Я продиктовал ей адрес, и она пронзительно пискнула:

— Ваш заказ принят, ожидайте!

А я вновь закурил, с грустью оглядывая изувеченную гулянкой «поляну». Теперь она напоминала Сталинград после битвы. Разорённые, изгаженные тарелки, трупики анчоусов, обрывки рыбок, ниточки кальмаров, как остатки колючей проволоки. Лужицы пива, натёкшие вместо бледной рыбьей крови и плавающие в них мокрые «бычки». И сигаретный пепел, рассыпанный повсюду, припорошивший угасший бой. Мерзость запустения. Быстро отгремела наша пятничная война с зелёным змием. И кто в ней победил, непонятно. Утро покажет. Утро вечера мудренее.

А пока мне хорошо. Шумит в голове хмель, как комар в воздушном шарике летает. Тяжесть прошла, осталась беззаботная лёгкость повторного опьянения. Меня всегда волнами накрывает. Сначала первая, тяжёлая, как пресс, потом отпускает, уходит, как море в отлив, а если успею достаточно и вовремя добавить, то вскоре приходит вторая волна, теперь уже мягкая и тёплая. Ласковая и родная. Она умиротворяет меня с внешним неприветливым миром, снимает статическое напряжение между нами, ненавязчиво мирит с ним и внушает исподволь мысль, что не так уж этот мир и плох, если не приглядываться. И всё в нём теперь будет складываться хорошо и успешно, весь он будет повёрнут ко мне только солнечной стороной.

Я знаю, что это ложь и неприкрытый обман, но обманываться рад. Как Пушкин. Я дорожу каждым мгновением этого редкого состояния гармонии с внешним миром. Как сёрфер, поймавший волну, я скольжу по ней, наслаждаясь процессом, чуя, как грусть и тоска тонут где-то позади, не успев укрепиться на моей алкогольной доске, как вина и страх растворяются встречным солёным потоком, как исчезает камень с души, будто он сделан из сахара и теперь расходится в тёплой воде, исчезая и облегчая мне жизнь. И если совсем не думать, что всё это временно и скоро пройдёт, что всё это только самообман, то можно побыть некоторое время абсолютно счастливым.

Покой!

Вот главное наслаждение человека. Не радость, не восторг, не половодье гормонов, не вкус самого изысканного яства, и никакие прочие ощущения, вроде триумфа и доминирования. Никакая власть и никакие блага не выражают той эйфории, которую даёт простой покой. Когда ты ничего не должен миру, и мир ничего не хочет от тебя. Стрелки на весах поймали равновесие. Крашеные зелёные уточки сошлись носик в носик. Как на старом рынке моего детства. Баланс и равновесие.

Покой.

Покой нарушил телефонный звонок. Такси ожидало меня внизу. Я прошёл в комнату и с удовлетворением отметил, что Петя, как примерный отец и муж покладисто уложился в постель. Вернее, он рухнул, в чём был, поперёк не разобранной кровати и теперь что-то себе булькал углом рта в подушку, успев основательно отрубиться. Одну руку он заложил под голову, вторую вытянул вдоль туловища. Ступни висели через край, и на одной ещё чудом покачивался маятником тапок. Рядом с безжизненным телом чернел прямоугольник смартфона. И мне пришла в голову шальная мысль.

Я ухватил его аппарат, порылся в приложениях и отыскал диктофон. Включив, поднёс к губам и замогильным протяжным голосом провыл:

— Пе-е-е-тя-я-я! Пе-е-е-тя-я! Помоги-и-и мне-е-е! Пе-е-е-тя-я, здесь так хо-оло-одно-о! Зачем ты сделал это со мно-о-ой?! Заче-е-ем?! Пе-е-е-тя-я!! У-а-а-а-у-у-у!!

После этого я сохранил запись и теперь откопал будильник. Поставил на его мелодию свою жуткую запись, а время выставил на полчетвёртого ночи. Авось уже проспится и услышит. Потом аккуратно уложил заряженный гаджет на тумбочку, чтобы звук хорошо отражало.

— Спи спокойно, боевой товарищ! — тихонько проговорил я себе под нос, прощаясь. — Родина тебя не забудет!

И вышел за дверь, стараясь не шуметь. Благо она защёлкивалась на замок и снаружи, стоило её захлопнуть. Не дожидаясь лифта, так как этаж у Пети был всего лишь третий, я дробно ссыпался по лестничным пролётам вниз, прихватывая на поворотах стыки перил. Машина терпеливо ждала меня уютным островком света над панелью. Водитель неторопливо и смачно курил в форточку.

Мы помчались по тихим безлюдным улицам с редкими автомобилями, терзаемым только сполохами зелёного, жёлтого и красного светофорных маяков. Фонари проливали конусы какого-то гнойно-коричневого света себе под основания. И ещё мерцали всеми оттенками жёлтого разрозненные и несимметричные окна в панельных унылых «хрущобах» и свежих кирпичных многоэтажках.

Я жил в другом районе и, когда мы въехали в него, разбитые дороги прогнали сморившую меня дремоту. Я часто заморгал и начал озираться, не узнавая привычные улицы. Потом определился и сориентировался, показал шофёру, где удобнее и скорее проехать в наших лабиринтах дворов и проездов.

А когда уже дома выключил свет и с облегчением растянулся под одеялом, вдруг чётко и остро осознал, что совершенно трезв. И первый робкий ночной страшок кольнул меня в сердце комариным жалом, будто проверяя, годится ли эта кровь, чтобы её попортить или стоит подождать, пока клиент окончательно созреет. И не найдя алкоголя в пробе, осмелел.

Кто-то скажет — хороший метаболизм! Здоровое сердце гоняет кровь по чистым сосудам, почки неутомимыми насосами перекачивают через себя жидкость, печень мощным влажным тугим фильтром абсорбирует заразу. Поджелудочная вырабатывает на-гора ферменты, расщепляющие и преобразующие яд в воду и какие-то кислоты. Механизм работает, как часы и мне можно только позавидовать. Ведь мне вдвойне повезло. Я, при всём том обилии алкоголя, что потребляю последние полгода, ни разу не почувствовал себя от него зависимым. Беспричинная рефлекторная тяга отсутствует напрочь. Пью только по суровой необходимости.

Говорят, алкоголь — бич нашего общества. Бич. Кнут. Арапник. Мне вспомнился мой давнишний поход в цирк в компании одногруппников из юридического института. Представление тогда давали не очень интересное для нас, здоровых жизнерадостных лбов, поэтому мы, как могли, сдабривали и веселили его прихваченным с собой пивом. Не таким, какое мы пили с Петей, а обычным, как сейчас модно говорить, порошковым. Дерьмовым пойлом, кое-как дозревавшим уже в «сиськах», с невразумительным, но пафосным названием. То ли номерная «Северная Пальмира», то ли «Жирдяй», не помню. Не в этом суть. Главное, шибало оно по башке здорово, особенно на голодный студенческий желудок.

А изюминкой представления было второе отделение. Чего, собственно, все собравшиеся и ждали, а уж мы, разогретые «пивчанским», особенно, исчерпав в первом все остроты по поводу неуклюжих акробатов, некрасивых гимнасток и несмешных клоунов. И исчерпав само пиво. В антракте мы выскочили в заплеванный вонючий туалет с остатками былой роскоши, покурить. Хромированные рукоятки для ручного слива над фаянсовыми писсуарами с оранжево-ржавыми полосами на внутренних поверхностях. Стены, нарезанные, как вафли, в мелкую клетку облупленного и сколотого кафеля. Широченные, но с почерневшей по краям амальгамой, зеркала. Высоченный потолок и мёртвенные синюшные лампы дневного света, тревожно и неравномерно помигивающие. Хорошо, что граффити тогда ещё только набирало обороты и малолетние вандалы не добрались до такого роскошного сортира, каким был цирковой. И непередаваемый убойный запах настоявшейся на хлорке ссанины.

В фойе и на манеже пахло по-другому. Там, как старая вода в аквариуме, стоял неистребимый запах дикого зверья, приятно-волнующий и будоражаще-тревожный. И когда мы вернулись на свои места, по периметру манежа уже установили высокие прямые решётки. Выступала труппа львов. Всё по одной заезженной схеме — прыжки через кольца и друг друга, пробежки и прочая лабуда, честно говоря, не этим мне то представление запомнилось.

А вот под занавес маэстро укротитель вдруг предложил любому из зрителей войти один на один в клетку со львом. Мои оголтелые и чумные от пива товарищи принялись возбуждённо подначивать и подпихивать меня в плечи, и я, сам уже возбуждённый и заинтригованный, неожиданно решился и поднялся. В голове билась мысль, смогу ли я, не страшно ли мне там будет и, как ни странно, успеть бы вперёд любого другого добровольца. Но больше дураков не нашлось и я, с неким замешательством ступил на опилки круглой плоской чаши манежа.

Усатый, наряженный в гусарский мундир помидорного оттенка, маэстро восторженно вещал про мою смелость, потом махнул кнутом с оглушительным, как выстрел, щелчком. Милостиво дал его попробовать мне. Я, чувствуя себя почти Индианой Джонсом, взял бич, или кнут, как потом он объяснил, арапник, и тоже залихватски махнул. Но щелчка не вышло. Зал обидно посмеялся над моей неловкостью. Оказывается, не простое это дело, разгонять кончик хлыста до сверхзвуковой скорости, дающей тот самый сочный щелчок.

А потом он коротко проинструктировал меня о том, чтобы я стоял и не вздумал шевелиться, когда в манеж войдёт лев. И покинул арену в наступающей тишине, громко лязгнув железом решётки. И когда я остался один, если не считать одинокой тумбы, посреди этого амфитеатра, как неумелый гладиатор с дерьмовым кнутом, а все тысячи глаз с жадностью ждали зрелища, мне стало не по себе. По спине невольно побежали мурашки, а пальцы впились в арапник.

Часто забухтела барабанная дробь, и под скрип калитки на манеж вышел, неслышно ступая мягкими сильными лапами, здоровенный гривастый лев, тёмно-жёлтый с коричневыми подпалинами, даже с виду бывалый и матёрый. Вот тут-то я окончательно осознал, что стремительно трезвею. Лев чуть приостановился, внимательно меня осматривая, а моя душа рухнула в самые пятки, напоследок так крутанув стартер сердца, что оно застучало быстрее поршня в мотоциклетном цилиндре. Зверь же, оценив это жалкое зрелище, привычно протрусил к тумбе, вскочил на неё и устало ссутулился, вновь вперив в меня свои круглые жёлтые глазищи. А я смотрел, не моргая, следил за каждым его движением и быстро, неуклонно трезвел. Сколько это длилось, я не помню, но к друзьям я вернулся в растрёпанных чувствах из смеси радости и обиды пережитого страха, совершенно трезвым.

Вот и сейчас страх выгнал из меня весь алкоголь. Потому что на мой вечно пустой внутренний манеж выползла из глубин подсознания моя жёлто-палевая гривастая совесть с совиными глазами. Она по-хозяйски запрыгнула на тумбу, словно понимая, что дрессировщика, способного защитить, на этом ночном представлении не будет. И можно не спешить. А я осторожно следил, сжимая арапник трезвомыслия, пользоваться которым я так толком и не научился. И запах страха, как запах львиного мускуса, слоился по этому призрачному цирку, ничем не выветриваемый.

Кстати, после я узнал, что тот лев, что произвёл на меня такое неизгладимое впечатление, на самом деле проделывает этот трюк уже много-много лет, а сам он едва таскает ноги, ибо уже стар и немощен. По сути, я интересовал его чуть более, чем та тумба, на которую он привычно забрался. Так что опасности для меня не было никакой. Если бы только я сам не полез бы к нему обниматься. Только тогда я этого не знал и, мозги мне прочистило основательно.

Моя совесть тоже старалась казаться старой и равнодушной. Только я знал, что она терпеливо ждёт, когда я ослаблю внимание и отвернусь. И мы следили друг за другом, сначала плотно, потом вполглаза, а потом, под утро, спасительное беспамятство, усталость и посталкогольная интоксикация сморили меня, успев лавиной унести куда-то в недра сна без сновидений, мимо впустую щёлкнувшей пасти зазевавшейся совести.

Глава вторая. Каждый раз «исполняется» впервые…

Совесть обычно мучает не тех, кто виноват.

Эрих Мария Ремарк

Суббота!

Выходной для большинства трудового честного населения с чистой совестью и полным контролем над страхом. Я встретил её рывком, проснувшись от того, что успел увидеть зародыш сна. Там как всегда мелькало что-то непотребное, извращённое и гадливое. Как винегрет из картин Сальвадора Дали. Ничего не понятно, но отвратительно и тревожно. И успел ухватить посыл: «Я скоро до тебя доберусь!».

Фу!! Бр-р-р!

Голова привычно звенела, как пустой двадцатилитровый чан с вентилятором внутри. Вентилятор на одной ноте нудно гудел, гоняя по кругу рваные воглые мятые обрывки мыслей. Как куски липкой навязчивой паутины. Мысли кружили, сбивались в кучу, наслаивались одна на другую и смешивались в хаотичный бессмысленный клубок. Сегодня суббота. И не просто суббота. Сегодня суббота «исполнения».

Да. Мы исполняли приговор по субботам. Такая формальная сложившаяся и устоявшаяся традиция-предписание. Вроде, выходной день, нужно отдыхать, но суровые инструкции и наставления велят нам делать эту грязную работу под шумок выходного дня. Чтоб никто не догадался. Чтобы казнимый до последнего не понимал, куда и зачем его ведут. Да оно так и лучше. В колонии только дежурные смены, наряды и караулы, никаких лишних случайных свидетелей, сотрудников, административных клерков, посетителей и вообще, так спокойнее. Пережиток и архаизм прежних эпох.

Как штатный «Наган», из которого и производился выстрел.

При вступлении в должность я давал подписку о неразглашении и соблюдении всех установленных норм и протоколов. Да только плевать я хотел на них! Нет, конечно, я не шёл поперёк системы, не плевал навстречу ветру, однако и строго букве предписаний не следовал. Например, перенёс «исполнение» с непременного ночного времени на дневные часы. Это только в романах про кровавый НКВД, все их страшные делишки происходят в ночной тьме. Также уже при мне сложилась неформальная процедура расстрела, немного подкорректированная на основании всех пристрастий тех, кто в ней принимал участие. Касалось это в основном соблюдения никому не нужных тайн по поводу и без. Кроме, естественно, самого виновника торжества справедливости, пожелания которого были никому не интересны.

За это могли и наказать, только мне теперь уже было всё равно. Люди, которые мне ассистировали, мне же и симпатизировали, хоть, я уверен, утечка всё равно идёт. Только пока я веду своё хозяйство ровно и без эксцессов, хрен кто до меня, без серьёзного повода, докопается! Ещё успеют скрытые враги, душные стервятники вдоволь потрепать моё тело, но пока не их час. А повезёт, их время никогда и не настанет. Соскочу я с этой мятой байдарки карьеры, бегущей по стремнине интриг, борьбы под и на ковре, в тихую пенсионную гавань, и поминай, как звали!

Только сегодня как раз надо выполнить ту самую дополнительную функцию. Как примерному ребёнку ложку рыбьего жира выпить. Не хочется, отвратительно, но надо. Иначе не отстанут. Иначе возьмут в оборот, ошельмуют и свалят с ног. А потом уже, лежачего, порвут в клочья, обваляют в смоле и перьях и будут долго смеяться, сыто тыкая пальцами и гордясь своим молодцеватым ублюдством, которое они называют умением выжить и сориентироваться в непростой изменяющейся ситуации. Карьеризмом и стяжательством, честолюбием и энергичной жизненной позицией. В общем, мрак. Как говорил давеча Петюня, мракобесие. Вот уж действительно, бесятся бесы во мраке, пятачки держат по ветру, сучат в нетерпении копытцами, егозят хвостами. Коллеги, мать их! Сослуживцы-подчинённые, можно сказать, однополчане…

Так я невесело раздумывал, пока красный дежурный «жигуль» с одним из сменных водителей, прапорщиком Антоном, тряско нёс меня на окраину, к «родной» колонии. Она хоть и располагалась в черте города, но всё равно люди вокруг не ходили. Тут гнездилась вокруг пресловутая «промзона».

Фасад смотрел на корпуса старого, теперь почти покинутого завода. Что-то там раньше точили и сверлили, а потом, после приватизации, он резко захирел и скоропостижно загнулся. Цеха пустуют, стёкла выбиты, металл ржавеет, остальное гниёт. Только где-то у проходной ещё горит иногда свет. Там арендуют помещения какие-то мутные предприниматели, вершащие свои сомнительные концессии. То ли самогон гонят, то ли коноплю выращивают на гидропонике. А по ночам иногда слышны приглушённые неопределяемые шумы. Наверное, проводили чемпионаты по боям без правил или казино запускали. Да мало ли интересного можно провернуть в такого рода комплексах. Говорят, одно время на этот завод ложили глаз столичные байкеры. Хотели тут организовать свою базу, чтобы проводить не то шоу, не то оргии, не то шабаши. Только администрация завода завернула их с порога. Нечего, мол, вам тут делать, наймитам вертикали власти, новой неформальной опричнине, серой гвардии Первого. Так и убрались ни с чем. Смешные люди! Во всём остальном буржуазном мире, откуда и произошли настоящие байкеры, некоторые особо отмороженные банды в своё время лихо «выпиливали» роты агентов ФБР, причём, буквально. До смерти. И недаром они носят нашивку «1 %», как воры в законе «оскал на власть», ведь они с ней априори враждебны. И только у нас, в сказочной стране, байкеры — большие друзья сильных мира сего! Нонсенс! Получают дотации, лепят уродливые фонтаны на годовщину бомбёжек, ездят в Германию брать Рейхстаг, вместо наркоты и оружия пытаются поднять заводы.

Кстати, давным-давно, на заре перестройки, когда силён ещё был «совок», прямо перед его скоропостижным инсультом в расцвете лет, завод этот пахал, как миленький. И наша колония кормилась от него. Ещё сохранились остатки крытого моста, по которому каждый день туда и обратно гоняли зеков в специально отведённые цеха для работы. Их изолировали от остальной, свободной части предприятия, возведя соответствующую охранную инфраструктуру. А потом всё пошло наперекосяк, появились новые хозяева, посчитавшие бесплатный труд заключённых нерентабельным и долго отбивающим вложения. И быстро распродали всё на металл и запчасти, лишив зеков последнего развлечения и занятия.

Так смешнее.

Левее раскинулись многие квадратные километры конгломерата гаражных кооперативов. Там, как в фавелах Рио, день и ночь кипит своя болотно-грязная, воняющая тиной, бензином и водкой, лягушачья жизнь автолюбителей всех мастей. Тут тебе и вечеринки со шлюхами без «блек-джека», и драки на монтировках, и торговля «планом» и «герычем». То ещё болото страстей.

Правее наоборот — тишь да гладь. Пустырь, превращённый соседними микрорайонами в стихийную помойку. Кружат над ним чайки и вороны, ползают, как вши, бомжи в поисках артефактов вроде пустых бутылок, алюминиевых банок и прочего добра. Гуляют рядом худые бродячие собаки, полаивая на конкурентов, а иногда, совсем потеряв страх, поедают какого-нибудь бедолагу, к своему сомнительному счастью нашедшего недопитую бутылку и уснувшего прямо среди куч хлама. Я сам не видел, но истории такие ходят. За пустырём зеленеет городской парк. Там уже начинаются зачатки цивилизации. Проложены дорожки, по которым бегают спортсмены, стоят комплексы из грубо сваренных труб — вотчина турникменов, в глубине попадаются лавочки, задуманные для интима влюблённых, но постоянно оккупированные джентльменами. Джентльменами удачи разной степени маргинальности. Дворники потом без зазрения совести тащат на соседствующий пустырь полные пакеты мусора, огромные, страшные, чёрные, будто они туда труп бегущего джентльмена, убившегося о турник, запаковали.

А позади колонии разверзся овраг. Летом он покрывается травкой с одуванчиками, журчит по дну весёлый ручеёк. Но гулять и наслаждаться тут особо нет желания, потому что на противоположном гребне торчат многочисленные кресты, памятники и надгробья городского кладбища. Такое тут у нас плотное соседство. Практически, модель круговорота жизни. Человек родился, пока рос, играл в парке, потом пошёл на завод, поработал. После работы попил чего-то в гараже с последующей весёлой разборкой. Если не повезло — сел в тюрьму. А потом с чувством выполненного долга, закончив свой жизненный цикл, перебрался через овраг на «крестовый хутор» с вечной постоянной пропиской.

В центре же всего этого колеса провинциальной сансары расположилась моя пресловутая колония. Здание её сохранилось ещё с довоенных времён, даже, дореволюционных, благо, в наш городишко немцы не входили. Солидная постройка из тёсаного дикого камня, теперь ещё окружённая по последним веяниям сайдинговым глухим забором с тремя рядами «колючки» по верху. Кругом датчики, сенсоры, камеры видеонаблюдения. На постройке прошлого века это смотрится нелепо и диковато. Как на черепахе диджейский пульт.

Камерную строгую обстановку внутри тоже немного подпортили строительные изыски послереволюционных, потом послевоенных и уже самых свежих, постперестроечных дизайнерских изысков. Вроде сложной, как клубок змей во время гона, водопроводно-канализационной системы, выведенной наружу, угрюмых бетонных шуб по стенам, чтобы не возникало желания прислониться, целые лабиринты проводок всех мастей, в которых не разберётся не только Тесей со своим клубком, а и сам чёрт во главе команды монтёров, техников и электриков.

Моя вотчина. Узилище. Застенки. Тюрьма. Но, конечно, тюрьма — это неформальное, общее название. Можно сказать, жаргон. Так её называют те, кто не понимает тонких различий между «централами», «крытками», «зонами» и «Лётно-техническими поселениями», сиречь «ЛТП». На самом деле это колония особого режима. Где исправляются до срока самые прожжёные негодяи, а некоторых исправляет могила с моим непосредственным участием. Здесь отбывают своё справедливое наказание и неотвратимое возмездие самые отпетые и отъявленные отбросы общества, человеческая накипь и социальный шлак. Варятся в собственном гнилом соку долгими однообразными годами. И рады бы себя занять, но, работы нет, производство свернули, цеха закрыли. Все заключённые просто «сидят», жрут, гуляют, смотрят телевизор в актовом зале. Трудятся только «красные», «актив», готовят пищу под присмотром вертухаев, убираются, ремонтируют, занимаются хозяйством. В своё удовольствие, назло «чёрным» и для потенциального «УДО». Так что от «тюрьмы» мой острог отличается только названием и статусом. А так — всё одно.

Я миновал КПП, где мне навстречу кинулся дежурный со своим пулемётно-бессмысленным: «Товарищ три майора! За время вашего отсутствия, моего присутствия противозаконных происшествий не случилось!». Я хлопнул ему по плечу, ласково уточнил:

— Вольно, вольно. Что там, сегодня, никаких внеплановых этапов не нарисовалось?

— Никак нет, товарищ полковник!

— Я к себе. Пришли чуть попозже расстрельную команду. Похоронная бригада готова?

— Так точно! Все уже собрались с утра. Ждут.

— Хорошо. Удачно отдежурить!

— Спасибо, Глеб Игоревич!

И я отправился по кишкам административных коридоров к себе, через широкую лестницу с балюстрадой, на второй этаж, в свой кабинет. К своему основательному, противотанковому креслу. Сейчас бы чаю, только секретаря нет по причине выходного. Но ничего, по пути зайду к медикам, там попью. К тому же Танька сегодня дежурит, надо с ней поговорить по душам. На завтра договориться встретиться.

Я погонял чаи, сев в процедурном кабинете на стол и болтая ногой. На подоконнике приёмничек, настроенный на какую-то музыкальную радиостанцию, играл песню «Дискотеки Аварии» про ноги. Не про любовь, конечно, но близко, даже душевно. Здесь было уютно и не хотелось покидать «процедурку». К тому же Татьяна сегодня оказалась в добром настроении и улыбалась мне без повода. Наверное, знала уже, что сегодня мне предстоит неприятная процедура.

Мило поворковал с ней, без проблем договорившись увидеться с ней завтра. У меня дома. Благо, теперь я, наконец, живу один. Потом я, так как мои архаровцы, моя расстрельная команда, должны уже были подтянуться к моему кабинету в торце глухого длинного коридора второго этажа, отправился к ним навстречу. Мимо всяких бухгалтерий, канцелярий, отдела кадров и секретариата. Те, как я и предполагал, уже тёрлись у закрытой двери из прессованной бумаги, ловко покрашенной под дуб.

Моя команда — это три человека. Один постоянный и два пришлых, иногда сменяемых на новых.

Начальник медслужбы майор Серёга Манин. В данном случае он ещё исполняет роль начальника медицинской экспертизы, то есть того эскулапа, который качественно и профессионально может констатировать необратимый летальный исход. А то, мало ли, живого отдадим похоронной бригаде, а они его по недомыслию отпустят на все четыре стороны.

Здоровенная машина смерти с красной распаренной рожей и щетинистым жёстким бобриком на затылке, сходящим на нет ко лбу. Старше меня на несколько лет, вроде, ему уже сорок, хотя из-за румяного вида и габаритов возраст размывается, причём легко в обе стороны. Ему можно дать и тридцать и сорок пять, зависит от освещения и настроения. Он огромен ростом, выше меня почти на голову, и тяжёл. Не меньше центнера с гаком. Такой одним кулаком может приводить приговоры в исполнение. Накроет по «кумполу» как паровым молотом и всё, Митькой звали. Кстати, забавное совпадение! Мой клиент сегодня носит имя Дима.

Манин медик, хороший хирург, но не любит контингент, с которым вынужден работать. Поэтому у него в отделении всегда тихо. Кроме смертников, в отдельном блоке у нас сидят и простые заключённые. Так вот они стараются до последнего тянуть резину и не объявлять об этом, даже если они реально больны. Потому что слава о Мантике, как его легкомысленно-ласково называли за глаза коллеги, шла по всей колонии. И попадать в его медвежьи лапы никому из зеков в здравом уме не хотелось. Особенно, если они не страдали от недуга, а просто решили «закосить», отдохнуть в «больничке». Мантик и болезных мял, спринцевал и ректоскопировал нещадно, так, что они только ухали и гыкали под хруст собственных костей, а уж симулянтов просто на дух не переносил. Вычислять он их умел феноменально, и когда какой-нибудь залётный «косяк», пренебрегший предупреждением об опасности, попадал ему в руки, для майора Манина начиналась счастливая пора. После его терапии здоровый зек выползал с таким видом, будто только что сбежал из застенков НКВД, по пути разгрузив пару вагонов с кирпичами. И несколько кирпичей свалились на него неоднократно.

Поговаривали, что его тяга к наказанию не просто из чувства справедливости. Доктор Манин — скрытый садист. Не знаю, возможно. Чувство юмора у него своеобразное, но со мной он держится корректно и вежливо. Хотя, нет-нет, да проскакивают в его суждениях или бессознательных действиях тревожные нотки. Он уже несколько раз мне невзначай намекал о том, что, к сожалению, его не допускают до процедуры «исполнения». Уж он бы не колебался и не стеснялся. Вроде в шутку, а мурашки у меня по коже непроизвольно пробегали. Я видел его глаза в тот момент. И в них не искрились лучики смеха. Глаза его за стёклами модных очёчков в тонкой серебряной оправе оставались стеклянными и тусклыми, как у чучела крокодила.

Второй — прокурор по надзору. Он из смежного ведомства. Прокуратура по протоколу присылала своего представителя, чтобы он лично убеждался, что мы «исполняем» именно того, кого должны. То есть настоящего преступника. Они там думают, что мы спим и видим, как бы с тем преступником договориться, чтобы он нам вместо себя подсуетил подставного, а нам от щедрот отсыпал миллионы, чтобы потом выйти тихо и без помпы на свободу с чистой совестью. Бред, конечно, но прецеденты возможны. Не в нашей богадельне, а вообще, в целом по нашей широкой родной стране.

Этот — старый знакомый, Костя Воробьёв. Стоит, светит синими погонами на таком же кителе. Целый советник юстиции, по-нашему — подполковник. Хороший малый, моложе нас, но правильный. Жизнерадостный, принципиальный и прямолинейный. Он искренне ненавидит всю ту человеческую накипь, с которой нам приходится иметь дело, и воспринимает каждую казнь, как акт наивысшей справедливости. Но, в отличие от сопяще-возбуждённого, покрывающегося капельками пота Мантика, смотрит на процесс холодно и отстранённо. Будто на стройке следит, как дизель-молот вгоняет в землю сваю. Его пару раз подменял какой-то блёклый худой тип с мокрым носом и оттопыренными ушами, но такие мероприятия Костя пропускает только по крайней необходимости. И в отличие от типа имеет всегда румяный вид и залихватские гусарские усы. Я думаю, он был бы не прочь сам привести приговор в исполнение, только в пику Мантику, он об этом даже не заикается. Никогда. Принципы!

Кстати, «исполнять», хотя бы раз в квартал, должен член комиссии и мой подстраховщик в этом деле, мой же зам по БОР. То бишь, по безопасности и охране. Только он как раз счастливо отказался от моего кресла в своё время как раз по этой причине. Он тоже не может убивать, потому, как больше смерти боится крови. Говорит, что сознание потеряет скорее, чем нажмёт на спуск, да ещё инфаркт схватит. Мы с ним беседовали после моего первого «исполнения» приватно в моём кабинете. Я сидел бледный на фоне кресла, как вампир на рассвете, а он слёзно умолял и плакался не заставлять его это делать. Просил ради всех святых, ради всех родственников и просто по-человечески душевно, извивался и терял лицо. Пожалел я его. Он, в общем-то, человек не плохой. Под меня не копает, козни не строит, наверх не «стучит». Или я пока об этом не знаю. Ладно, пусть живёт. Я его, конечно, правильно мотивировал, мол, дашь на дашь. Завербовал тонко и ненавязчиво. И он, прижимая руки к сердцу, обещал мне всесторонне способствовать и потворствовать. На том и договорились.

Третий наш непременный спутник, это представитель нашего информационного центра, занимавшийся учётом. Вот уж кто менялся, как перчатки! Немногие выдерживали больше одного раза. Особенно молодые девушки. Их потом перестали вообще присылать. Да и парни тоже не отличались моральной устойчивостью.

Вот и на этот раз стенку подпирал моложавый лейтенант с горящим взором на чистом открытом лице. Он демонстрировал неподдельный интерес и почёсывался от нетерпения. Я смерил его скользящим по диагонали, как по странице с текстом, взглядом, оценивая и щупая. Чего он такой довольный? Не в кино же с подругой пришёл? Или ему то кино ещё интереснее? Опять грязные извращенцы вокруг, будто мне одного доктора мало! А, ладно, разберёмся!

Я поздоровался с каждым за руку и лейтенант представился:

— Алексей Зайцев!

— Панфилов, — кивнул я. — Да вы знаете. Идём, составим акт и к делу…

Я отпёр свой кабинет и все вошли, шумно двигая стулья, переговариваясь и вполголоса перешучиваясь. Все держались бодро, или просто бодрились. Нервное напряжение, как первая робкая струйка чернил в аквариуме, пролилась в атмосфере кабинета и стала медленно расплываться, пока бледнея, но уже чувствовалось, что скоро она наберёт силу и тогда тьма накроет всех и вся.

Рутинная, отработанная процедура — заполнить подготовленные бланки. Три экземпляра. Потому что Мантику эта филькина грамота до лампочки. Он просто поставит свою подпись после «исполнения», в той графе, которая касается его экспертного заключения. Как и мы в своих, соответственно. А пока мне надо заполнить реквизиты на моего пациента.

Итак, Кожухов Дмитрий Валентинович, родился двадцать девятого августа восемьдесят второго года, бла-бла-бла, в какой-то Пырловке соседней области, так! Обвиняется по статьям сто второй, пункты: «г», «е», «з»; сто семнадцатой. По совокупности и тяжести преступления вынесен приговор: смертная казнь. В ответ на прошение о помиловании, поданное им тогда-то, так, вот, ответ: «Приговор привести в исполнение!». Дальше просто. Я расставил галочки в тех местах, где потом нужно было расписаться по факту, и поднял голову. Все смотрели на меня и молча ждали. Как стая матёрых плотоядных дрессированных хищников. У лейтенанта и Мантика чуть слюни уже не текли.

Предвкушение, такое сладкое, что сосёт под ложечкой и оно само гораздо более приятно возбуждает, чем сам короткий акт казни. Конечно, они ж зрители экзотического шоу! А я на арене цирка.

Мелькнул в памяти и унёсся образ старого облезлого льва, устало, не мигая вперившегося в меня взглядом с хромированной тумбы, обитой зелёным протёртым плюшем. Не спит, старуха совесть, порхает где-то в застенках подсознания невесомым нетопырьком. Погоди, твоё время ещё не пришло…

Пора!

Я встал, все тоже подскочили, принялись задвигать стулья обратно, под мой командирский стол, торцом стоящий к другому, за которым располагалось чёрное бронекресло. А я скинул курточку и напялил полевой камуфляжный китель с тусклыми полковничьими звёздами. И кепку надел. Отправил толчком прокурору папку с личным делом и файл с листочками акта. Потом прошёл к сейфу, звеня, вставил ключ, с хрустом повернул и с сарайным скрипом отворил закрома и хранилище. Там в углу тулилась початая бутылка коньяка, стопкой лежали текущие интересные мне личные дела осуждённых, а в отдельном «бардачке» дремал серебристый пистолет системы Нагана. И коробка патронов к нему.

Я вытащил пистолет, привычным уже движением откинул в бок дверцу, запиравшую каморы барабана, принялся не спеша снаряжать. Все терпеливо ждали, не решаясь нарушить традиционное священнодействие, осквернив его неуместным словом. Зарядил все семь гнёзд. Мало ли, вдруг отстреливаться будет? Не зря инструкции кровью писали.

Зековской.

Справившись, лихо, по-ковбойски крутанул револьвер на пальце. Хорошую машинку придумали бельгийцы, братья Эмиль и Леон Наганы! Отсутствует предохранитель, отличная кучность, патроны калибра семь-шестьдесят два. Как у «АК-47». Мне достался уже наш, патентный, Тульского завода, сорок пятого года. Раритет! Даже где-то антиквариат.

— Игоревич, — панибратски, поскольку считал себя старше, профессиональней и вообще автоматически приписанным к друзьям, обратился Мантик, — ты ему уже указ объявлял?

Это он про Кожухова, что томится сейчас в ожидании своей участи, плавая в тумане страха и неизвестности.

— Нет. Будем делать, как положено. Строго по правилам.

Манин сыто хихикнул, расценивая это, как один из вариантов развлечения. По инструкции положено было объявлять решение совета непосредственно перед «исполнением». Но я иногда манкировал и шельмовал при общем равнодушии и взглядах подчинённых сквозь пальцы на мои невинные шалости.

Мало ли, запарился начальник, замотался, даты перепутал. «Косяк» небольшой, чтобы с ним сразу бежать к высшему руководству. Нет, галочки, конечно, кто-то себе в блокнотик ставил, плюсики копил, только это пока не тянуло на полноценный компромат, так что пылились они пока в кармашках недругов, ожидая удобного случая, чтобы отправиться в Отдел Собственной Безопасности, нашу «полицию в полиции». Но и моя внутренняя контрразведка не дремала. У меня тоже досье на каждого неблагонадёжного в сейфе отдыхали. И пополнялись иногда. Ха-ха! Мне-то, как начальнику, сверху-то виднее! Пока я на балконе, а крепостные под балконом, мои плевки тяжелы и смачны, а их — только себя слюнями и забрызгать. Ещё покувыркаемся!

Поэтому я особо оголтелым смертникам объявлял их приговор не сразу перед процедурой, а за некоторое время. За день или три. А то и за неделю. Чтобы они прочувствовали весь цимес, подумали обо всём, о чём не успели или не предполагали. Чтобы переосмыслили и сделали выводы. И чтобы не спали. Слушали каждый шорох, каждый шаг в коридоре, покрываясь липким потом и мурашками, когда звенели ключами и громко переговаривались конвоиры снаружи.

Смерть для них теперь становилась не аморфным понятием. Она приобретала вполне осязаемые черты. Её шагами гулко топали охранники, звон «секреток» превращался в пение косы, а голоса их эхом перекатывались по открывшимся коридорам в Ад. Пытка ожиданием. Она, в пику сладкому ожиданию счастья, не приносит удовольствия, а выжигает душу и личность дотла. И от человека, давшего самую маленькую слабину в противостоянии со страхом ожидания смерти, остаётся только немо ревущая от ужаса телесная оболочка. И в пустой черепушке стучат пинг-понговыми шариками только две взаимоисключающие мысли: «Скорей бы всё кончилось!» и «Я очень хочу жить!».

Запирая кабинет обратно, я заметил, как Манин прихватил с подоконника свой медицинский чемоданчик с аптечкой первой помощи. При старом начальнике он пренебрегал этим аксессуаром, потому что тот всё делал чётко и чисто. А я в первый же раз такого натворил, что после этого Серёга стал вновь его таскать. Чтобы быть ко всему готовым. Кажется — глупость брать с собой аптечку. Чем можно помочь тому, кто сейчас умрёт? Но может случиться всякое. Например, бывает, нужен нашатырный спирт. И не только приговорённому. Или выходит эксцесс с попыткой сопротивления, и тогда Манин бинтует порезы и мажет их йодом. Да и стетоскоп свой он стал класть в чемодан для удобства.

Плотной собранной и сыгранной группой мы прошли лабиринтом коридоров из административного в тюремный корпус, минуя тамбуры и решетчатые перегородки с постами и рамками детекторов. Часовые щёлкали в своих «стаканах» и «скворечниках» кнопками, и двери с лязгом отпирались. Шедший последним лейтенант аккуратно захлопывал их за собой. Вот и коридор, где протянулись ряды массивных решетчатых дверей, за которыми множатся новые, уже глухие, с «волчками» и «кормушками». Там, за ними уже настоящие сидельцы, рассортированные по разным блокам. В первых двух — рецидивисты, в остальных — «первоходы». И крайний — смертники. Этот примыкает к лестнице, идущей в подвал. Там путь вновь разбегается на хозяйственные помещения, кухню, душевую, склад.

Сегодня нас интересует душевая, как конечная точка маршрута. В глухом торце есть крайняя кабина, которая всегда почему-то закрыта. Неприметная такая дверь, ничем не отличимая от остальных, только вот незадача, всё время заперта. Висит на гвозде, пробившем жесть облицовки грязная табличка «Ремонт». И никто из зеков никогда не заглядывал внутрь. А если б и заглянул, то удивился необычной отделке. Кабинка, в отличие от остальных, маленькая, на одного человека. Торчит из противоположной входу стены обшарпанный «гусак» душа с щербатой лейкой. В полу дырявый круглый нечистый слив. А стены обиты плотной чёрной резиной. В резине можно заметить рваные полосы, неопрятные дыры, будто кто-то гвоздём ковырял. Или ногтями скрёб. Но резина толстая, тот, кто это делал, до внутренней стены не добрался. Да и кому вообще могло такое желание в голову прийти? Следы эти — не человеческие. Их пули оставляют. Когда не застревают в головах казнимых. Только ни один зек этого не видел и не мог об этом раздумывать на досуге. А те, кто всё же видел, теперь уже ни о чём таком не думают. Им нечем. «Думалку» пулей в кашу размозжило. Как сегодня случится с Димариком Кожуховым, бесшабашным парнем, любившим выпить и потрахаться, если такой редкий шанс ему выпадал. Только сначала надо его сюда доставить.

Поэтому мы не стали спускаться в подвал, а свернули в коридор, где томились приговорённые к смертной казни. Этот блок насчитывал десять стандартных камер на шесть человек и пять маленьких одиночек. Сейчас в больших устроили вещевой склад заключённых, ибо барахла им теперь разрешено с собой тащить столько, сколько заблагорассудится. Всё, вплоть до телевизоров и мебели. И некоторые таки находятся. Сам видел, как одного хозяйственного «положенца» обслуживали «шестёрки», грузившие его немалый багаж из прибывшего конвойного «автозака». Чего там только не было! Как в стишке: картины, корзины, картонки, и старый пыльный ламповый телевизор «Рекорд 714». Очуметь!

А в малых сидели смертники. Сейчас две из пяти пустовали. Но это ненадолго. Скоро обещали подвезти ещё несколько граждан, которым ничего в будущем не светит из-за острого конфликта личных интересов и общего для всех сурового закона. Димарик сидел в первой, ближней к нам. Его не пересаживали, оно так само собой случайно получилось. Контролёр из непременного пропускного пульта с кучей мониторов видеослежения, один из бодрствующей смены, прошёл с нами, играя в руке ключом. Буднично заглянув в глазок, он сунул неподатливый штырь «секретки» в скважину и с хрустом принялся отпирать замок. В остальных камерах стояла мёртвая тишина. От такого сравнения у меня пробежали маленькой стайкой мурашки от крестца до лопаток.

Распахнулся кривой толстый ломоть дерева, обитого металлом, открывая вид внутрь. Приговорённый не спал. Он сидел на откидных нарах, на застеленном одеялом матрасе. На столе перед ним стояла пустая грязная плошка из нержавейки, из неё торчала алюминиевая ложка. Похоже, мы задержались и их успели покормить завтраком, а вот забрать посуду — нет. Маленькая деталь, но неприятно. А как если он схватит ту ложку и ткнёт ей Мантика в глазик после наших свежих новостей? Непорядок.

Одетый в стандартную чёрную пару — пиджак и брюки, кепка валяется на подушке, свою гражданскую одежду ему пришлось выбросить из-за вшей, Кожухов повернул к нам своё недовольное кислое лицо с глазами-щёлками. Короткий ёжик жёстких волос, с неровными проплешинами от старых шрамов. Узкий лобик и выступающие валами надбровные дуги. Я такие только у обезьян видел. Лицо треугольное, узкое, покрытое какими-то остатками коросты. Манин его, что ли полечить успел? А что? Он уже три месяца сидит. Прибыл-то он, как сейчас помню, в немного помятом состоянии. Оперативники его лихо отделали напоследок. Да и конвой не стеснялся. У Кожухова было такое лицо, которое само просило, чтобы ему въехали. Просто для профилактики. И поэтому оба его глаза надулись зелёно-синими сливами, превратившись в щёлки. Нос, тонкий, с вывернутыми ноздрями, немного свернуло на бок, а тонкие кривые губы раздуло, как от пчелиных укусов и украсило заживающими кровавыми лопинами. А когда он открыл рот, кривя и заикаясь, я увидел, что и вместо зубов у него в основном гнилые пеньки. Но это ему ещё раньше коллеги по цеху, такие же биндюжники, выбили во время застольных бесед и возлияний. Синяки и ссадины бурели и на скулах, и на подбородке. Прямо крошка енот, человек-стрекоза! Потом, конечно, всё это зажило, но коричневые полосы остались под глазками. И теперь эти тёмно-карие глазки, в которых почти нельзя было различить зрачков, бегали испуганно, озирая нас.

Я немо стоял впереди всех, а остальные тоже молча глазели в ответ.

Пора.

— Заключённый, на выход с вещами! — хрипло разлепил я губы и прокашлялся.

— З-зачем? — привычно заикаясь, уточнил опешивший Димарик, как его принялись называть все, кто с ним перекрикивался из-за соседних дверей и перестукивался в стенки, а потом и суровые немногословные контролёры.

— Сюда подойди, — туманно объяснил Манин.

Димарик неуклюже выпрямил своё длинное худое суставчато-мослатое тело, тряхнул лопушками оттопыренных ушей, оглядывая камеру, словно очнулся в ней только что впервые. Но вещей у такого босяка не имелось, поэтому он бодро нацепил чёрную кепку и просеменил к нам. Встав в проходе, он немного помялся, ожидая развития диалога.

— Проверяй, — кивнул я прокурору и нахмурил брови на Кожухова: — Имя, фамилия, отчество, год рождения, срок, статья, режим?

Тот забубнил, сбиваясь, растягивая гласные в оборотах, когда его заикание включалось, и он забывал знакомые буквы, подвывая иногда в самых тяжёлых случаях от бессилия перебороть досадный дефект, привычно сорвал кепку, начав бессознательно мять её в руках. При этом он с недоумением и подозрением вертел корявой круглой «макитрой», будто мухами засиженной, пытаясь разглядеть в наших стальных невыразительных глазах тайный смысл такого интереса к его невзрачной персоне. Ещё бы, такие звёзды в таком количестве и все к нему на огонёк!

Но я, мужественно дождавшись окончания его представления, хоть это и было мучительно слушать, тем же формальным тоном сообщил, чтобы не томить бедолагу:

— Гражданин Кожухов, пришёл ответ на ваше прошение о помиловании. В помиловании отказано. Приговор привести в исполнение. Дать ознакомиться?

Костя ловко выдернул нужную бумажку из папки и протянул мне.

— Не-е, — тряхнул ушами Димарик. — Не-е. Сейчас?

— Сейчас, — веско сказал я, — вам необходимо пройти дополнительное обязательное медицинское освидетельствование. Для этого с нами майор Манин. А потом вас переведут в новую камеру. Для тех, кому в помиловании официально отказано. Пройдёмте с нами.

— А! Ы-ы, м-м-м… — не нашёлся, что ещё спросить ошарашенный такой новостью Кожухов, но Мантик ухватил его легонько, но настойчиво за хлипкое плечико и дёрнул наружу:

— Топай, давай, потом все вопросы!

Лёгкий Димарик, как тряпочная марионетка вылетел из дверного проёма и ловко оказался между нами и контролёром сопровождения. Тот привычно рявкнул:

— Прямо! Руки за спину!!

И мы тронулись расширенным составом в подвал к заветной душевой.

— А по-о-звонить можно? — скороговоркой в конце предложения бормотнул Кожухов не оглядываясь, когда его немного отпустил ступор на середине пути.

— Телефон уже греется, — ехидно вякнул из-за моей спины Мантик.

— Потом, Дмитрий Валентинович, потом, — многообещающе, добрым и усталым тоном сказал я. — Помоетесь, доктор вас осмотрит, составит акт и я дам вам позвонить. Кому звонить-то будешь?

— Ма-а-ме…

— Понятно, — выдохнул я и прикрыл глаза на ходу.

Теперь, когда это несуразное животное, само того не ожидая, шло к последней черте, во мне проснулась к нему жалость. Маме он звонить собрался! Вспомнил, мать её! Не раскисать! Не давать себе думать и представлять! Отключить фантазию!! Долбаное воображение! Нет у него мамы, и не было никогда. Он, как опарыш, из говна вылез, сам собой зародился от грязи, безысходности и невыносимой отвратительности бытия. Гомункул. Суррогат человека. Тварь.

Но в ушах, назло всем установкам и самовнушению, протяжно и дребезжа, прозвучало откуда-то из темноты: «Ма-а-ме». Как котёнок мяукнул. Но это не котёнок. Это лев, который только маскируется, обманывает. Плешивый поеденный молью лев. Обманчиво старый, прикинувшийся полудохлым, но внутри у него сжатая взведённая пружина. Она ждёт момента. Она предвкушает. Она тянет предстоящее удовольствие. Как возвратная пружина под затворной рамой у взведённого пистолета.

Контролёр вновь гаркнул в конце тёмного коридора, освещённого тусклой лампой в решётке, украшенной сталактитами ржавчины, паутины и прочей подвальной дряни:

— Стоять! Лицом к стене!!

И эхо его зычного гласа, похожего на архангельский в этом адском месте, раскатилось и смешалось с журчанием воды в трубах и под ними, где в сливных каналах бежал конденсат и протечка. Тут было сыро, темно, грязно и прохладно. Стены из камня обмазаны цементом, создавая дикий барельеф, об который можно содрать тело в кровь и мясо, если оступиться. Капает где-то гулкая водичка из осклизлого вентиля. В углу вьётся очумевший слепой комар, будто из другой реальности сюда случайно провалился и тщетно ищет выход, немо крича: «Где я?».

А мух нет. Это странно. Летом, наверное, вновь появятся, но я считаю, что это упущение Вельзевула. В таких местах, как это, мухи уместны, как непременный атрибут. Здесь не пахнет серой, но атмосфера плотная и безысходная. Отчаянием пропитан воздух, горькой, незримой полынью, которую чувствуешь не языком, а мозжечком. Она поселяется внутри головы, как только сходишь с последней ступеньки. А надежда остаётся наверху. Её придётся оставить.

Навсегда.

Димарик тупо смотрел на качающуюся табличку о ремонте, пока контролёр отпирал душевую. Потом робко шагнул, запнулся и принялся осматривать внутренности своего эшафота. Я расстегнул кобуру и крепко ухватил деревянную рукоять «Нагана». Дело шло к кульминации и развязке, но Мантик немного испортил «торжественность момента». Что-то он стал расслабляться и много себе позволять. Надо ему внушение сделать после «исполнения». Он вполголоса буркнул мне в ухо, но так, чтобы услышали прокурор и лейтенант из пресс-центра, видимо, желая разрядить обстановку:

— Может ему лоб зелёнкой намазать? У меня есть!

Я коротко и легко толкнул его локтём в брюхо, следя за взглядом Димарика. Тот разглядывал чёрные резиновые стены, неровно подогнанные и прихваченные гвоздями, чьи ржавые шляпки заглубляли обивку, заставляя её неопрятно топорщиться. Он смотрел на душ, сухой и мёртвый, на углы, потом прошёлся по полу и я увидел, что после прошлого раза кто-то из дежурной смены плохо промыл слив. На металле бурело кровавое засохшее пятно. И я понял, что Димарик уже всё понял. А он вдруг повернулся резво и спросил с видом самой невинности:

— А мыло где?

И не заикнулся ни разу.

— Давай, мойся, — попытался вновь набрать очки Манин. — Сейчас из соседнего принесу.

— Нет.

Я смотрел Кожухову в глаза и отчётливо видел, как его воля отчаянно борется с осознанием неминуемой неотвратимой насильной кончины. Какие скрытые резервы у него там включились, откуда они вообще взялись, непонятно. Раньше я такого за ним не отмечал и не предполагал, что это в нём есть. Однако с человеком на краю жизни могут случиться разные удивительные вещи. И от этого мне стало совсем плохо. Вновь я увидел перед собой не тварь, а некое проявление внутреннего стержня, называемого волей. Это мешало, это путало настрой, сбивало и дезорганизовывало. Пора кончать. Но сразу не вышло.

— А дайте закурить, — попросил Кожухов, опередив все мои мысли и действия.

Я вытащил пачку, выбил сигарету, чиркнул колёсиком по кремню. Димарик затянулся так, что его тонкие дряблые щёчки ввалились совсем, делая его лицо очень похожим на обглоданный череп. Курил он жадно, сильно затягиваясь и торопясь, будто опасался, что ему не дадут докурить до конца. Дым поплыл над головами сизым рваным одеялом. И после очередной затяжки он закашлялся. Попытался вновь втянуть в лёгкие дым, но засуетился, кашель усилился, будто плотину прорвало. Он стремительно переходил в приступ. Димарик оттопырил руку с тлеющей впустую сигаретой, согнулся и теперь почти ревел, часто лая, начиная терять слюну. Потом и вовсе уронил сигарету и ухватился ладонью за резину, шагнув в душевую. Его скручивали пароксизмы, он, то почти визжал, то басовито ухал. А потом выгнулся дугой и его стошнило.

На завтрак им давали рисовую кашу на молоке, хлеб и чай. Вся эта мерзкая масса шваркнула в пол с хлёстким сочным фонтанным плеском. Позади коротко и грязно выругался Серёга. Ему не нравились эти метаморфозы. Он сюда пришёл не оказывать помощь, а лишь фиксировать её полную ненадобность по причине скоропостижной кончины.

А Димарика уже крутило серьёзно. Остатки мужества совсем покинули его, когда он поскользнулся на собственной блевотине и неловко сложился на пол. Вскакивая, он заметил пистолет, который я не успел спрятать за спину и этот вид маленькой смертельной машинки выбил его из колеи окончательно. Он перестал пытаться встать, сползая по стенке, и завыл, а из глазок его потекли обильные после рвоты жиденькие слёзы. Изо рта потянулись тонкими извивающимися нитями слюни, а из носа потекло прозрачной гадостью.

Сквозь его истерику, рыдания и плач стали прорываться отдельные невнятные слова.

— Г-гражданин нача-а-альник! У-а-а! Не у-у-убивайте-е-е!! Ы-ы-ы-ы-ы!!! Простите-е-е!! Не-е-е… Пощадите-е-е! Пожалуйста!

И истекало из него вместе с остатками воли, самоуважения и контроля его человеческое обличье. Становился похож он на какое-то невиданное животное, страшное и ненормальное. На какую-то мерзость, охваченную безумием, заполненную страхом, как воздушный шар водой. Тело его зримо содрогнулось, и конвульсии не давали ему осознанно двигаться. Он свалился на четвереньки, по-собачьи пополз на выход, уткнулся в мои ботинки и неожиданно ухватил меня за икры. Воя и стоная, поднял перекошенное лицо с ощеренной щербатой пастью и вновь стал умолять.

А я от неожиданности и омерзения застыл, как соляной столп. Пистолет тяжело оттягивал кисть в опущенной плетью руке. Остальные тоже замерли, все, превратившись в слух и зрение. Такой вот спектакль одного актёра. И никто не скажет: «Не верю!» в сомнении искренности играющего роль.

А Димарик совсем обезумел и принялся тыкаться губами мне в ботинки, пытаясь показать полную покорность и горячее желание жить, во что бы то ни стало. Последние человеческие чёрточки покинули эту мясную оболочку, набитую вонючими кишками, скрипяще-твёрдыми прокуренными лёгкими, жёлтыми угловатыми костями и дряблым пахучим мясцом.

Я с удивлением ощущал в себе странное новое чувство. Моя совесть, скривив гримасу отвращения, отвернулась и удалилась во тьму безразличия. В таком виде мне не было его ни капли не жалко. И где-то на дне сонма эмоций крутился червячком маленький эмбрион наслаждения. Мне приятно было смотреть на эти извивы и дрожь. Отвратительная картина распада человека. Отвратительное, но сладенькое чувство извращённого превосходства. Это до добра не доведёт. Я точно стану конченым циничным монстром, если и дальше позволю себе получать от этого хоть грамм удовольствия. Пора «исполнять».

А в этой сутолоке под шумок он напрудил в штаны. Я заметил, как нечто, что я сначала принял за воду, натекает прямо из-под Димарика, приближаясь к моим ботинкам. А потом он громко пустил ветры, окончательно потеряв контроль над всеми своими многочисленными клапанами и сфинктерами, и все мы, тут присутствующие услышали чавкающие звуки, словно фарш повалил из мясорубки. А спустя секунду, в нос ударил запах свежего дерьма.

А я вспомнил против воли своё самое первое «исполнение». Тогда я обгадился не хуже Димарика. Не в прямом смысле, конечно, но рвало меня немного погодя также натурально. Мой первый исполняемый в самый ответственный момент, когда я уже совсем было решился выжать крючок, выбрав мёртвый ход, нежданно негаданно повернулся ко мне лицом. И эти глаза напротив чётко впечатались мне в память. В них горела чистым спиртом чистая ненависть, настоянная на чистом ужасе. Тот казнимый был крепче духом и в последний момент собрал волю в кулак. Кураж его одолел или от страха помутился, но он решил взглянуть в лицо своему палачу. Он не знал, что у меня это впервые. Да и терять ему было уже нечего.

А я сам почти обоссался, я тогда о мочевом пузыре меньше всего думал, и от такого накатившего на меня, как эпидемия, ужаса рефлекторно дожал спусковой крючок. Я даже не осознавал, куда целился в тот момент. Первый раз всё случилось спонтанно, в полной неразберихе и панике у меня в голове.

Вышло эффектно. Пуля вошла в правый глаз и не потеряв инерции, со щелчком вынесла ему полчерепа со стороны затылка. Вместе с большей частью мозгов. Такой вот салют-фейерверк в багровых тонах. Плеснуло на противоположную стену знатно. Кровь и мозговой холодец, розово-серый, в прожилках капилляров. А труп куклой-марионеткой с подрезанными нитками сложился вниз кучей плоти и тряпья. А я вылупил глаза, замерев и оглохнув от выстрела. А потом, заметив, как по стене стекает кровь и маленькие кусочки катятся, прилипая, икнул и выпростал наружу свой желудок. Теперь не ем перед казнью. И это правильно, потому что может случиться и такое.

— Твою мать!! — воскликнул в досаде Мантик и отступил назад, зажав нос.

— Игоревич, заканчивай, — тихо шепнул Костик.

— Боже мой! — вырвалось у Зайцева.

— Встать!!! — рявкнул я.

После всего этого фееричного карнавала я, наконец, обрёл себя и собрался. Теперь всё встало на свои места. Всё казалось простым и понятным. Надо произвести только несколько простых действий. И осечки быть не может. Ведь это так просто, застрелить бешеное ничтожество, окончательно ставшее мерзостью. Даже не животным, ещё ниже. Насекомым. А их убивать легко.

От моего крика Димарик конвульсивно вздрогнул. Отпустил мои ноги и подскочил. Из его штанин вывалился с тихим чмоком и плеском влажно-мягкий податливый «земляной элементаль». По-простому — навоз, а по-умному — фекалии. В сочетании с острым запахом аммиака и мочевины это дало оглушительный эффект по ноздрям и где-то даже по глазам. Без понуканий он развернулся ко мне спиной и теперь стоял, трясясь и вздрагивая, как огромная гусеница. Я таких видел по каналу про природу. Она так же сокращалась, когда её оседлала оса-наездник. И эта его непохожесть на мир теплокровных очень помогла. Я будто должен какую-то инопланетную тварь убить. Вот так, Димарик, прибыл ты к нам стрекозой, а уходишь гусеницей. Обратная эволюция. А может, у этих ублюдков так принято? Нормальный естественный процесс деградации? Они рождаются с дефектом, который крепнет и растёт, как опухоль, превращая их в неопределяемого возраста нетопырей, бесполезных для общества, и таких же для него опасных. Никогда не делавших ничего путного и полезного, зато всегда готовых нагадить и обгадиться. А ещё насиловать и убивать. А, тлен всё! Тщета…

Занавес!

Я поднял пистолет и направил дуло в левую сторону затылка, под ухо, как Дубровский медведю, с наклоном чуть вверх. Дрогнул в последний раз Димарик худыми мослатыми плечами, булькнул носом, выдавив зелёные пузыри, а потом «Наган» неожиданно грохнул. Вонь дерьма и ссанины на миг перебило кислым тревожным запахом сгоревшего пороха. Гнилой черепок исполняемого, и так потрескавшийся от груды разбитых о него бутылок, не выдержал, чего я никак не ожидал, и его лоб оторвало от головы. В стену, в «гусак», на лейку полетело содержимым, а тело уже мёртвого гражданина Кожухова дёрнулось вперёд, будто он в самый крайний момент бежать собрался. Увидел на сгибе бытия, на дороге к бездне тонкую ложную тропку к спасению. Только поздно. Мозги-то по стене. Управлять этим ливером некому. И рухнуло его туловище плашмя в полный рост вперёд, глухо шваркнувшись о резину поперёк рыготины и мочи.

Приговор приведён в исполнение.

— Пульс щупать будешь? — повернулся я к Мантику.

— Я тебе, как врач говорю, — стукнул себя кулаком в область сердца Сергей, — после такого не живут. Там же весь мозг на стенке!

— Согласны? — взглянул я на Лёху и Костика.

Те энергично замахали гривами, соглашаясь с доктором на сто процентов. А у самих глаза по полтиннику. Особенно у лейтенанта. Ну и хорошо. Дело сделано.

Теперь забота похоронной бригады, назначаемой на месяц одним из караулов и сменяемой в плановом порядке, запаковать труп в пластиковый мешок на молнии, загрузить его в «УАЗик-таблетку», серый и неприметный, с красной полосой и надписью «спецперевозка». Дежурный из смены помоет тут всё из того самого душа, который не для мытья живых людей тут торчит. А когда они отдраят эшафот, причём, не так халатно, как прошлые негодяи, вся эта тёплая компания погрузится туда же и во главе с виновником торжества укатит на окраину города, на одно из кладбищ, где есть подведомственные нам участки. Могилы уже давно вырыты впрок нанятым колонией по безналу экскаватором похоронной конторы и ждут своих постоянных жильцов. А вместо креста и памятника воткнут они напоследок жестяную табличку с номером. Вот и вся процедура. Ни оркестра, ни цветов, ни венков, ни рыдающих безутешных родственников. В процессе закапывания хитрые и беспринципные сотрудники УИС обязательно выжрут бутылочку водки. Это и будут поминки. А так как о покойнике или хорошо, или ничего, то никто из них ни слова не скажет о нём, чтобы не тревожить его воспаривший в небеса дух.

Или он прямиком в Ад рухнул?

Тоже, вопрос. Убиенных щадят, отпевают и балуют Раем, так, кажется в песне поётся? Или ему там по совокупности грехов с зачетом убиения посчитают? Взвесят, умножат, подытожат и примут решение. Там у них, наверное, как в метро, два эскалатора перед судилищем. И на какой теперь ступит дух гражданина Кожухова — Бог весть!

А ещё я слышал, что все грехи убитого идут в зачёт убийце. Надо с отцом Сергием на эту тему поговорить. Уточнить и всё для себя понять. Неуютно мне с такой мыслью жить. Да и почему это мне — все грехи этого насекомого? За что? Ведь я не человека убил! Тварь с хелицерами, брюшком и панцирем. Червя-опарыша. А мне его грехи! Не верю! Господи, чудны пути твои и неисповедимы! Где ответ мне искать? Кто расскажет?

Может лев мой? Исчез он. Уполз в закоулки подсознания и затих там. Спрятался. Вечер — его время. Да и что он мне расскажет? Он не говорит. Он молча, не мигая, смотрит мне в глаза. А я — ему. И оба ждём, кто первый моргнёт. Облезлый лев, когда ж ты сдохнешь? Или маразм тебя разобьёт. Я буду ждать. Это я умею.

А пока я так думал, шагая, как в тумане, мы вновь оказались у моего кабинета. Вошли, расселись по местам, пошуршали бумагой, поскрипели перьями, ставя многочисленные росписи в волокитной заплечной бухгалтерии. Потом я вытащил из сейфа початый коньяк, показал остальным. Те, не говоря ни слова, согласно покивали. Разлил на палец по стаканам для воды, отодвинув в сторону графин, и мы, не чокаясь, влили в себя виноградный спиртовой нектар.

— Как тебе? — выдохнув душистое послевкусие, спросил я у Лёхи.

— Хороший, — причмокнув, сказал он.

— Да не коньяк! Чудило! Как тебе «исполнение»?

— М-м-м, — он задумался. — Как-то так я себе это и представлял. Только без физиологических излишеств.

— Ну и прекрасно. Других твоих коллег тут просто выворачивало наизнанку. Они бежали из подвала, как чёрт от ладана и зарекались сюда возвращаться. А ты — молодец. Стойко переносишь. Вернёшься?

— Почему нет? У вас же не всегда они тут блюют и срутся?

— Да нет! — заржал Мантик. — Через раз!

— Товарищ майор! — прервал я его неуместное веселье. — Вы бы попридержали язык в следующий раз! Я имею в виду речи про зелёнку!

— Виноват! — зажевал и проглотил улыбку доктор. — Больше не повторится. А вы, товарищ полковник, зря там время тянули. Курить ему давали. С того всё и пошло. У нас и так тут разговоры ходят, что начальник, вместо того, чтобы казнить, приговорённых до сердечного приступа доводит, чтобы самому не казнить…

— Кто говорит? — делано нахмурил я брови.

Мантик смешался, зыркнул на лейтенанта и прокурора. Те сидели с каменными лицами, всем видом красноречиво сигналя о том, что их наши внутренние разборки не касаются. В Костике я уверен. Этот не будет подло болтать за спиной. Да и Лёша из прессы на вид парень правильный. А вот свои подкачали. Совсем что ли этот боров нюх потерял?

— Да ходят такие разговоры…

— Кто конкретно? — пошёл я на принцип, мне его жалеть не хотелось ни разу.

— Товарищ полковник, — нашёл скользкую лазейку хитрый эскулап, — я уточню, потом вам сообщу. Факты, доказательства, всё чин по чину.

— Смотри! — ткнул я в него пальчиком. — Ответишь за базар!

И он освобождённо и преувеличенно радостно заржал, внутренне выдохнув от того, что его мудрый начальник не стал давить его при посторонних, а всё остроумно свёл в шутку. Только я пошутил, чтоб лицо ему сохранить и врага не нажить открытого. Так он пока дремлет, а хуже будет, если открытая конфронтация пойдёт. Он мне таким нужен. Послушным и доверяющим. Пусть панибратствует, осадить его всегда не поздно. Но про разговоры я ему как-нибудь при случае напомню. В неформальной беседе прижму его, чтоб рассказал, кто там такие интересные беседы за моей спиной ведёт. Информация всегда нужна. Она в наших играх главное оружие. Это с зеками можно «Наганом» обойтись, а со своими волками в овечьих шкурах только марлезонский балет и интриги мадридского двора.

Тоже мне, оборотни в майорских пагонах!

Я снял трубку внутреннего коммутатора и набрал номер комнаты отдыха, где должен был находиться дежурный наряд для особых поручений. Та самая похоронная бригада. Трубку сорвали после первого гудка и бодрый голос, нещадно искажённый электрическими помехами, преувеличено молодцевато доложил:

— Комната отдыха личного состава, старший прапорщик Горковенко у аппарата!

— Полковник Панфилов. Ты старший на похороны?

— Так точно!

— Твои все с тобой?

— Да, товарищ полковник!

— Всё. Можете идти. Да, и помойте там всё хорошенько, а не как в прошлый раз! Кровищи на сливе оставили! Я проверю!

— Есть! Разрешите выполнять?

— Давай, Виталя, знаю я вас, оглоедов! Повнимательнее там…

Повесил чёрную эбонитовую трубку на никелированные рычажки. Тоже анахронизм старых времён. Любил прошлый палач и мой начальник такого рода антиквариат. Старый пистолет, старый телефон, старое кресло. Мне всё это тоже нравится. Веет от всего этого добротной выделкой, спокойной надёжностью, уверенностью и порядком, который никому не нарушить. Хозяева меняются, а вещи остаются. Переживают их, смотрят, как на батарейки, которые после использования можно заменить. А старые выкинуть. На пенсию или в дурдом. А то и…

Константин, Алексей и Сергей, моя расстрельная команда, откинувшись на спинках мягких стульев, смотрели кто куда.

Мантик тяжело сопел, покрасневшую рожу наморщил и пялился на свои скрещенные пальцы. Наверное, думал о том, как бы отвертеться от предстоящих неприятных разговоров на скользкие темы. Тоже мне, прямой и честный! Не хочет он никого «закладывать»! Да вы тут все одним миром мазаны. Вам только дай повод для сплетен, вы ж все косточки за глаза обсосёте до блеска. А потом их же в дерьмо и втопчете. С удовольствием. Так у вас это за низость не считается, даже, наоборот, за доблесть и лихость. Как извратились простые понятия!

Костя рассеянно листал странички уголовного дела казнённого Дмитрия Кожухова, внимательнее штудируя и осмысливая, каким-таким образом кривая его нелёгкой судьбы вывезла этого индивидуума к входу в душевую, обитую резиной. То ли ему адвокат попался нерадивый, то ли присяжные ретивые, то ли просто врождённое раздолбайство, помноженное на хроническое невезение. А скорее всего, это было единственным и естественным логичным завершением такой непростой истории его жизни.

Лёша, молодой лейтенант, с интересом оглядывал весь мой кабинет, методично и спокойно. Будто видеорепортаж для себя в голове записывал. Прошёлся по окнам, по стене с портретом президента. Президент смотрел на Лёшу, смущённо и мудро улыбаясь, будто знал про него такое, чего Лёша не только никому не рассказывал, а и сам имел о том лишь смутные подозрения. Но президенту виднее. Потом его взгляд скользнул по креслу и по мне, сидящему в нём. И я отметил, что глаза его ни на йоту не поменяли выражения и прошлись по мне, как по части интерьера. Как по мебели, вроде кресла или шкафа. Этот-то о чём себе думает? Загадочный тип. И казни не испугался. Похоже, ему понравилось. Эх, молодёжь! Грязный извращенец, как пишут в интернетах, правда, немного по другому поводу.

Ладно, пора на расход! Концерт окончен.

— Всем спасибо, — я принял от Кости личное дело, сунул его в недра стального несгораемого шкафа. — Никого более не задерживаю. О следующем мероприятии будете извещены в плановом порядке.

Они вскочили, стали по очереди жать мне руки, прощаясь. Последним побрёл к двери Манин с подсушенным горем лицом. Я подождал, пока его массивная туша войдёт в косяк и окликнул:

— Серёжа!

Он обернулся, глаза сверкнули бельмами белого слепого страха.

— Скоро буду смотреть, кому и как квартальные премии распределять. Ты там посмотри среди своих, кто отличился и всё такое. Ну, и о тебе, конечно тоже, подумаю. Зависит от результата. Ну, ты понял, какого.

— Спасибо! — его взгляд просветлел.

Теперь я ему сменил мотивацию с кнута на пряник. А работать за совесть, а не за страх всегда продуктивнее. Пусть повертит толстой жопой, пошевелит ушами. А то одни пакости на уме. Не дорос ты, Мантик, до высокого звания заплечных дел мастера. Останешься навеки в подмастерьях на побегушках, ключи подавать. Не светит тебе подержать в руке тяжёлый налитой силой былинный «Наган». Стой и смотри, как достойные люди кладут на алтарь правосудия свою чистую совесть, жертвуя ей во имя высшей справедливости. А лапками своими потными не лезь. Не по рылу каравай.

Доктор расправил плечи и вышел теперь уже бодрым шагом, сменив настроение, как выключателем щёлкнув. Как мало надо людям для счастья! Чем проще организм организован, тем легче проходят в нём мыслительные процессы. Быстрее меняется гамма чувств, не гложут их сомнения. А совесть давно спит, крепко запертая в прочной стальной клетке равнодушия и наплевательства. Под замком неуважения, запертым на ключ чувства собственной важности. Такой лабиринт старому льву не преодолеть. Особенно, если голова всё время занята простыми, как шпалы, мыслями. Пожрать, поспать, потрахаться. Поглазеть, если самому не дают, на то, как убивают человека. Это не кино, это реальность. А такой адреналин больше нигде не получишь. Чувствует себя не меньше, чем патрицием на больших играх при Нероне. Крови он жаждет! Доктор смерть…

Я посидел ещё немного, откинувшись на спинку своего бронекресла. Хорошо! Приятная облегающая мягкая и спокойная надёжность его будто заряжала меня. Батарейка я. Аккумулятор. Как в «Матрице». Только там это преподнесли буквально. Что ж, пока заряд копится, можно и впрыснуть целебного электролита.

Нехотя встав, я сделал шаг к сейфу, вновь извлёк бутылку коньяка. Осталось там как раз на пару порций. Посижу, поразмышляю в тишине и покое. Добью её и отправлюсь к себе в берлогу. Дальше существовать. Ждать завтрашнего дня. Завтра придёт Танюха, проведём приятно время. Теперь, чем мы реже с ней встречаемся, тем приятнее проведённое время. Старею, наверное. Она молодец, выручает меня, сглаживает моё оголтелое одиночество. И не такая, как стандартные «мотыги» из бухгалтерии или канцелярии. Спокойная, рассудительная. Говорит мало и по делу. Загадочная. Рыжая бестия. Ведьма. А я, выходит, чёрт на шабаше. Ладно, пусть так. А кем мне ещё быть по совокупности своих преступлений перед собственной совестью.

На «зоне» «чёрт» одна из низших каст. Видимо в градации совести такие как я проходят на этом уровне. А подняться тяжело. Тяжелее, чем «чёрту» в «зоне» стать вновь «законником». Надежда есть, осталось только найти тот лучик света в тёмном царстве. И я ищу. Не зацикливаюсь на простых шпалах, не ем, не сплю, не трахаюсь. Только по необходимости. Для поддержания функциональности бренного тела. И удовольствия от того испытываю необходимый минимум. Кстати, чревоугодие и прелюбодейство суть смертные грехи. А мне и убийства хватает. Или оно — не смертный грех?

Как всё запутано!

Попутно я выложил обратно пистолет. Чистить его не стал. Не так уж он и запачкался. Как-нибудь позже, в другой раз. Никогда не любил чистить оружие, считая это напрасной и глупой тратой времени. Скучным и тупым занятием. Вот мытьё посуды меня всегда успокаивало и гармонизировало. Здесь посуды нет, зато есть коньяк. Он тоже имеет похожие свойства. Сейчас ими воспользуюсь. Я плеснул в свой стакан и в кармане завибрировал мой сотовый телефон.

Звонил дон Петруччо, который сразу, не здороваясь, перешёл с места в карьер:

— Ты чо, Глеб, совсем охерел?!!

— А что?

— Ты зачем мне поставил такой будильник?!! Я чуть не обосрался ночью!!!

Представив себе эту картину, я не выдержал и искренне громко расхохотался.

— Смешно ему, блин! Сплю и слышу, как кто-то воет. Не пойму, что за херня? А оно всё громче. Ей-богу, меня чуть дедушка Кондратий не обнял! Нельзя так издеваться над людьми!

— Эх ты, аника-воин! А ещё хотел людей «исполнять»! Какой ты на фиг танкист? Ладно, извини. Но согласись, круто вышло?

— Иди ты…

— Как ремонт?

— Нормально.

— Твоя не вернулась?

— Нет. Она до завтрашнего вечера там сидеть будет. Сам как?

Я чуть запнулся. И, правда, как я сам себя сейчас чувствую? Обычно я всегда переживал такие моменты тяжело. В голове прокручивались сцены расстрела, все мельчайшие детали. Выстрел, кровь, слова перед казнью. Глаза того, кто сейчас умрёт, их выражение. Но теперь в этот текущий момент ничего такого не наблюдалось. И не потому что я тут заработался. Просто ещё свежо воспоминание об отвратительной гусенице в человеческий рост, икающей и вздрагивающей. Нет ассоциативного ряда, чтобы совести зацепиться и начать мотать из этого насекомого шёлковую нитку страха и угрызений. Да ещё спиртное растормаживает и прогоняет хандру метлой немотивированной эйфории.

— Ты знаешь, как никогда хорошо!

— А что случилось?

— Да всё, как обычно. Я ж говорил, тут мне важен человеческий фактор. А человечек попался — говно. Реально обгадился. Тут не до сантиментов. Чистая обыденность, рутина и механическое исполнение, так, чтобы просто быстрее всё кончить. Думать об этом буду потом…

— Меньше думай, мысли пачкают мозги, — посоветовал Петя. — Ладно, пока тогда, шутник хренов!

— Счастливо!

И я хлобыстнул стакан залпом. За здоровье Пети Исаева.

Потом посидел ещё в кресле покое и тишине. Допил коньяк, бутылку сунул в пластиковую урну. Покурил, стряхивая пепел в хрустальную массивную пепельницу. Поглазел в окно на редкие кучкующиеся у светофора автомобили. Пора было покидать мою богадельню. Похоронная бригада уже, наверное, опустила тело Димарика на пару метров в сырую землю и её же навалила сверху до холма. Теперь этого мёртвого червя станут есть другие, живые маленькие настоящие черви. Такой вот симбиоз червей в природе.

Интересно, что сказала бы мне его мама, если б услышала мои мысли? Наверное, как и любая мать, ничего приятного. А если б узнала, что это я его своими руками… То наверное и убила бы. Если б могла. Понять её можно. Даже у самых страшных тиранов и извергов были свои матери. И для них они не были тиранами и извергами. А были просто любимыми детьми.

Говорят, у даунов есть лишняя хромосома. Она блокирует ген немотивированной агрессии. Счастливые люди. Они живут в своём замкнутом на себя мире, где нет места плохим качествам, вроде ярости, злости, раздражения. Как бы протиснуться хоть на денёк в капсулу этого мирка и пожить в спокойствии и бескорыстной любви ко всему человечеству? Получается, что мы, нормальные, считающие даунов ущербными, на самом деле несчастны по сравнению с этими лучезарными людьми. Мы даже используем это название, как ругательное. А это потому, что в душе мы догадываемся, кому тут на самом деле повезло, а кто по жизни несчастен. Вот от злобы и ругаемся, лаем собаками, грызёмся шакалами, щеримся гиенами. Сплошной канал «Национальная География». Скрытый посыл нам, нормальным. Не про зверей он. Про нас. Только подан эзоповым методом. Кто в теме — догадается. Но лучше жить в неведении, спокойнее. Жаль, что те, кто один раз это понял, обратно в простой мир инстинктов и рефлексов вернуться не могут. Только через лоботомию.

Интересно, а доктор Манин умеет делать лоботомию?

Так я раздумывал о смысле бытия, всё чаще куря, пока кабинет не превратился в душегубку, а в лёгких запершило. Сплюнув горькую слюну в мусорную корзину, я проверил ещё раз все документы, запер сейф, открыл форточку. И вновь понял, что гнетущего чувства вины и страха нет. Это не столько обрадовало, сколько удивило.

Потом я свалил с колонии и доехал до дома на трамвае, благо линия была в двух шагах. Кольцо, где всегда есть свободные места у окошка. Я не люблю машины и никогда не хотел иметь свою. А в текущей ситуации с ценами, дорогами, ГИБДД, страховкой, топливом и запчастями — в особенности. Дешевле на такси. Или на трамвае.

А когда я захлопнул за собой входную дверь, то в тишине квартиры вдруг услышал, как скрипнула дверка старого рассохшегося шифоньера, открывшись сама собой. И у меня побежали по телу знакомые противные мурашки. Мне показалось, что за створкой я различил в тенистой глубине клок оранжево-бурой гривы.

Сквозняк из открытого окна вновь качнул отворившуюся дверцу, и она протяжно и тонко заскрипела:

— Ма-а-а-а-аме…

Глава третья. Секс, бесовщина и тет-а-тет

Если гурия страстно целует в уста,

Если твой собеседник мудрее Христа,

Если лучше небесной Зухры музыкантша —

Всё не в радость, коль совесть твоя нечиста!

Омар Хайям

Татьяна Юрьевна Щепкина, двадцати восьми лет от роду, была как всегда выше всяких похвал. Вот что-что, а любить меня она умела. Её голубые широкие глаза то томно закатывались, то распахивались с взмахом ресниц так, что я почти улавливал ветерок. Она сидела на мне верхом, как наездница, а я лежал, подмахивая бёдрами и ягодицами, руками водя ей по талии и грудям.

Мы занимались любовью у меня в квартире, на моей новой удобной двуспальной кровати. Купил я её недавно. Взял не в кредит, а за наличные, благо, пару лет назад нам кардинально подняли оклад денежного содержания. И я постепенно поменял почти всю мебель в квартире. Купил новый огромный плоский телевизор. Обновил компьютер и стол под него. Заменил все стулья. Полностью поменял кухонный гарнитур. Поставил свежую плиту и холодильник. Повесил в коридоре гардероб. Теперь, после того, как я рассчитался с кредитами за похороны, всё остальное — мебель и технику я старался брать только налом. В кредиты залазить не хотелось категорически. Поэтому я не копил, а тратил весь свой «кэш». Да и принимать Татьяну было приятней в новой обстановке, благо, теперь мои родители не путались под ногами.

Не то, чтобы я не любил их. Просто, пришло их время. Отец ушёл раньше, лет десять назад. Мне тогда ещё и тридцати не было, но они поздно меня родили. Он работал на заводе. Точил болты для оборонки. Простой был человек и весёлый. Любил крепко пошутить и крепко приложиться к бутылочке по субботам. Выпив, пускался в пространные разговоры по поводу, как всех осчастливить и всё поделить по-честному и справедливому. Хоть образования ему и не хватало, речи толкал он вдохновенно и убедительно. Так, что иногда я отмечал в них рациональное зерно, эдакую сермяжную правду человека от сохи. Наши люди мудры не учёной степенью, а стихийно, от природы и менталитета. А ещё он любил читать, много и разно, от чего его кругозор ширился неровными, но поразительными горизонтами.

Сдавать он начал неожиданно резко. За год изменился до крайности. Поседел волосом, посерел кожей. Щёки прочертили вглубь морщины, кривые, как трещины в высохшей грязевой луже. Глаза потухли и поблекли. Будто лопнула где-то незаметно его невидимая оболочка и жизнь потихоньку, но безостановочно травила наружу, улетая вовне. И разговоры он теперь вёл невесёлые и всё более бессвязные. Не мог я ухватить ни одной стоящей мысли. Как на заезженной пластинке, где ты надеялся услышать новый аккорд, ждал его, знал, помнил, что раньше он где-то был, попадался на слух, а теперь пластинка стёрлась, и это всё безвозвратно ушло, потерялось, кануло в забвение.

А в один прекрасный день он лёг спать тёплым субботним вечером, перед этим привычно налившись дрянной водкой из дешёвого сетевого магазина. И утром не проснулся. Мы не добудились его, а спустя пять минут уже прыгали вокруг с зеркалами под нос и пытались нащупать пульс. Всё тщетно. Он ушёл во сне по серебристой лунной дороге в небеса. Потому что был светлым и добрым, справедливым и милосердным, не смотря на своё пролетарское происхождение.

Помню, Петя тогда очень расстроился. Ему мой отец нравился. Своего-то у него не было. Вернее, конечно, был, только Петя его в глаза не видел. Сгинул его папка-авантюрист где-то на просторах Хабаровского края. То ли в золотых рудниках, то ли на белых просторах между нанайских стойбищ. А скорее всего, гораздо севернее, в жутких колымских принудительных лесозаготовительных артелях. Выпил ли ему там всю кровь медведь или задрал гнус, об этом история умалчивает. Мама Пети жила тоже где-то в тех краях, а самого его отдала на поруке своей сестре, Петиной тётке. Которая тоже в своё время попила Пете кровь не хуже того медведя, но послевоенное поколение, отличавшееся стойкостью ко всем внешним неблагоприятным факторам, тут дало сбой. Тётка поехала к сестре в гости через всю страну, чтобы дать Пете и его Вике насладиться отсутствием своего общества, а их детям — Лизке и Ромке пожить спокойно, без нотаций и затрещин. Да в поезде её просквозило, и явилась она в Хабаровск уже смертельно больной. Крупозное воспаление лёгких. Такие дела. Но речь не о Пете и его семье.

А вот мама моя ещё долго бодрилась. Она учитель, работник умственного труда. Поэтому ясность сознания сохраняла до последнего мига. И ей не свезло умереть тихо и незаметно, как батя, во сне. Она уходила в сознании. И я увидел первый раз агонию человека. Это было страшно. Жутко. Ужасно.

Помню, в детстве один товарищ со двора, заядлый ботаник-натуралист, его так и звали: «Ежак», подарил мне белую лабораторную крысу. С розовыми, почти человеческими лапками, розовым носиком и красными воспалёнными глазками.

Его мать работала биологом в лаборатории при каком-то институте. Гнобили крыс, мышей, морских свинок разной чумой и оспой во имя идеалов науки и просвещения. Вот Ежак под шумок и уволок крысу из института, благо, охрана тогда была довольно лояльна. Никаких ЧОПов с бывшими вояками, никаких камер наблюдения, никаких рамок металлодетекторов. Махровый благословенный «совок» самого расцвета брежневского застоя. Мне тогда семь лет было. А Ежаку и того меньше. Я до сих пор не знаю, была ли та крыса чистой или носила в себе вирус сибирской язвы, но судя по мне, скорее первое. Я-то до сих пор жив.

Так вот, идиллия с забавами с живой игрушкой длилась у меня не долго. До того самого момента, пока я не решил вынести его, а это был самец с огромными розовыми яйцами, погулять на улицу. Он к тому времени вырос до своего наибольшего размера и в моих маленьких руках смотрелся скорее кошкой, чем крысой. Огромный был крысюк. Да только, как и все увальни, бестолковый и неуклюжий.

Не успел он толком осмотреться на травке газона, как откуда ни возьмись, на него коршуном налетел дворовый дикий кот. Я и сам глазом моргнуть не успел, а кот уже ухватисто заграбастал мою белую крысу и хищно перехватил его поперёк корпуса треугольной змеиной пастью. Я успел вероломно схватить его за хвост, чтобы вернуть свою собственность. Крысюк в тот момент отчаянно и не по-мужски тонко пищал во всё горло. Кот лишь крепче сжимал челюсти, но я долбанул его по ушам со всей силы, попутно не отпуская хвоста. После непродолжительной борьбы, я, изодрав о его сабельные клыки пальцы, всё же высвободил своего незадачливого бедолагу.

Кот дёрнул в кусты, злобно озираясь, а я рассмотрел раненого крысюка. Белую, мокрую от кошачьей слюны шерсть заливала алая кровь из ран в боках. Крысюк был огромен. Он не помещался в обеих моих ладонях и его голова и задница с хвостом просто свисали по краям. Он тяжело и быстро дышал, пальцами я чувствовал, как пружинно-твёрдо напрягаются у него под шерстью мышцы, а сердечко тарахтит, как трещотка на велосипеде. А я просто стоял и растерянно-горестно смотрел на его агонию, не зная, как ему помочь. Всё случилось очень уж стремительно. А потом он пискнул, вытянулся в струну, я ощутил каменную твёрдость всего его тельца, и вдруг разом расслабился, напоследок выдохнув. И стал очень мягким и податливым. Обвис тряпками по краям ладоней. Просто шкурка, наполненная мягкой, как зефир начинкой.

Умер.

Так я впервые осознанно наблюдал смерть. И это запало мне в память своей обречённой неизбежностью, нелепым роком, безвозвратной несправедливостью и безжалостной бессмысленностью всего произошедшего. Смерть всегда безжалостна, неотвратима и приходит не к месту. Наверное, оттуда растут мои комплексы убийства и размышления о несправедливости смерти и ценности жизни. Ведь после смерти обратно никого не оживить. Это бесповоротное событие, которое происходит с каждым только единожды. И подготовиться к нему сложно.

Так и мама умирала в сознании, но я не держал её в ладонях, я упустил момент, когда она вытянулась струной, а потом обмякла. Она просто перестала вдруг монотонно глухо стонать, дёрнулась, будто испугалась чего-то, закрыв глаза, а потом утонула головой в подушку. А я сидел напротив и боялся пошевелиться. Не верил, что уже всё кончено, и она ушла куда-то в неизвестные пространства, откуда обратной дороги нет. А здесь, в старой кровати лежит только её оболочка. Пустое тело без души. Белковый механизм, призванный быть лишь храмом души. А когда наполнение уходит, храм становится руиной. Пустой оболочкой. Куклой-манекеном. Коконом, покинутым бабочкой. Наверное, ещё тогда, после кончины крысы, в свои восемь лет я впервые задумался о таком непростом понятии, как душа. И думаю до сих пор.

После похорон мамы я и попал на большой кредит из-за похорон. Разница в их смерти была в десять лет и цены на погребение за это время выросли ровно в десять раз. С пяти тысяч до пятидесяти. Каждый год они там, что ли удваивают прогрессию? Да только деньги я отдал, а квартира освободилась. И теперь было можно устраивать личную жизнь без помех. Вот только уже не хотелось. Слишком долго всё это тянулось. Успело надоесть. Я перерос юношескую тягу к созданию своей собственной счастливой семьи. Да и желание поумерилось и успокоилось. Теперь мне важно не количество и частота близости, а исключительно качество.

Татьяна умела давать качество. Казалось бы, ничем таким она не выделялась. Не то чтобы красавица, так, просто симпатичная. Личико круглое, с правильным тонким носом, гармоничными губками и голубыми кукольными глазищами, как у Мальвины в старом советском кино. Ростом небольшая, на полторы головы ниже меня. А у меня стандартный рост в шесть футов, как принято мерить в пенитенциарных заведениях нашего вероятного противника с обратной стороны земного шара. Не худая. Не жирная, но и не стройная. Нечто среднее. Такой тонкий еле уловимый, ловко пойманный баланс между крайностями. На грани фола. Ей стоило трудов удерживать его питанием и спортом, чтобы не скатываться в ту или иную сторону. Грудь, как грудь. Немного отвислая, но не потерявшая форму окончательно. Хотелось бы, конечно, поизящнее, да только где её взять? Зато талия и тазобедренный комплекс вполне себе ничего. Абсолютно кондиционные. Ноги коротковаты, но это можно пережить.

Как пелось в одной старой песенке, я смотрю ей в след, ничего в ней нет, а я всё гляжу, глаз не отвожу. Было в ней два неоспоримых преимущества. Она обладала копной невероятно рыжих огненных волос. Своих.

Настоящая ведьма. Классическая, такими их изображают в сказках и кино.

И к этой роскошной копне бонусом шла её природная сексуальность. Она не стеснялась выражать свои чувства, деловито, и открыто творила в постели всё, что приходило ей в голову. Ко всему прочему у неё оказалась повышена тактильная чувствительность. И поэтому практически всё её тело было одной сплошной эрогенной зоной в той или иной степени. И этим она меня немало удивила, позабавила и приворожила. Говорю ж, ведьма. Скажете, таких не бывает? Бывает. Просто, пока сам не встретишь, не поверишь. Наверное, мне с ней крупно повезло.

Вот и сейчас она отдавалась процессу соития со всей серьёзностью. Не играла мне спектакль, а просто отрывалась от души, используя меня скорее как подручное средство для собственного удовольствия. С уважением и вниманием, но при этом во главу угла ставя собственные ощущения, не теряя и капли счастья от процесса, оставляя мне только самому поспевать за этим необузданным темпераментом. Она скрывала его ото всех умело и даже чересчур подчёркнуто, но оставаясь со мной наедине, будто выскакивала из этого панциря, бросив его прочь, как ненужную отработку, наглухо забывала о его существовании. Так раки линяют, не жалея и не помня о старой оболочке, потому что наружу сейчас вышло настоящее новое, мягкое и приятное розовое содержимое.

Квинтэссенция и сублимация удовольствия. Экстракт страсти и полной отдачи процессу. Выжимка дикого хоровода гормонов, совершенно первобытное тёмное и манящее начало. Истинная ведьмина женская суть.

Это потом, выходя за дверь, она вновь мгновенно отвердеет панцирем целомудрия холодности и неприступности, а тут он ей без надобности. Тут она в полной безопасности ото всей морали и нравственности этого мира, и может делать всё, что нравится или, что ещё не было испытано. А это редкий дар.

За спиной Татьяны телевизор вполголоса бурчал, и по экрану бегала семейка желтокожих Симпсонов. Из динамиков включенного «компа» лилась длинная, как у дяди Стёпы, песня «Отель Калифорния», а моя ведьма неистовствовала на мне.

Она сосредоточенно, прикрыв ресницами свои голубые топазы, водила бёдрами и тазом вперёд-назад. Постанывала сладостно и с надрывом, впивалась мне в рёбра когтями. Время от времени она наклоняла голову вниз, так, что копна её рыжей гривы падала мне на грудь. А потом резко откидывала её назад, так что в воздухе получался круговой огненный вихрь. И мне это сильно нравилось. Вскоре ей наскучило однообразие своих движений, и она непринуждённо и энергично завертела бёдрами из стороны в сторону, сменив ритм и гамму ощущений. Так тоже было необычно и приятно. Никогда раньше у меня не было такой изобретательной и горячей любовницы, умеющей и любящей делать любовь.

Интересно, а меня она любит? Или умело пользуется положением? Живёт с начальником, делая только вид стройных пропорциональных отношений, демонстрируя мне и остальным причастным гармонию и присутствие такой эфемерной субстанции, как любовь. А сама просто пользуется моим телом, как спортсмен снарядом. Для собственного удовольствия и решения физиологических проблем. А что? Хорошая позиция. Так многие сейчас живут. Но я не верю в такой цинизм. Я вообще склонен женщинам доверять. Иначе, при моих рефлексиях, жизнь станет совсем невыносимой. А когда ты веришь, что тебя любят, жить как-то спокойнее и приятнее. Да и Бог ей судья.

Люблю ли я её?

С высоты своих лет и своего опыта, могу сказать — да! У меня в жизни было совсем немного женщин. Меньше десятка. И я точно знал, каково это, когда кого-то любишь. В разлёте от самой первой, наивной детской любви к однокласснице, которая случается с каждым школьником, дальше переходя в увлечения и романы студенческой поры. Когда готов сам себе внушить и поверить, что любишь ту, которую удалось затащить в постель, а спустя короткое время, анализируешь и понимаешь, что это была лишь страсть, животный зов плоти. И дальше, до тех, уже более спокойных, размеренных и рассудительных отношений, когда та, которую ты выбираешь, привлекает не только формами и доступностью, но и тем, что она делает, говорит, как видит эту жизнь, как сама строит те мостики, которые называются отношениями. И строит их не только и не столько в постели. Постель имеет свой вес в строительстве, но далеко не владеет пятьюдесятью процентами акций предприятия «Отношения МостСтрой». В зрелые годы важна не только телесная совместимость, а и духовная, душевная. Да и бытовая, несомненно. Всё по Маяковскому, когда теперь двое в любовной лодке и вместе лавируют, чтобы не разбить её о рифы быта, мелких сиюминутных недовольств, колючего абразива притирки, нервов и плохого настроения, которое случается. Редко или чаще. Как и у любого в жизни.

В этом плане у нас с Татьяной как раз всё сложилось очень легко, ладно и крепко. Мы встретились, когда она поступила к нам в колонию на работу, а я ещё был только замом. Как-то так, слово за слово, пошучивая обиняком и намёками, мы вдруг почувствовали некую нить или, как сейчас выражаются, связь, химию. Повстречались, погуляли, всё по классической схеме. А потом я принялся выискивать по знакомым свободные на некоторое время квартирки для встреч и снимать дешёвые гостиничные номера. Мама моя тогда уже болела, и Татьяна приходила оказывать ей мелкие врачебные услуги, вроде уколов и капельниц. Болезнь, правда, не смягчила мамин строгий воспитательский характер, и она категорически запретила мне оставлять свою подругу на ночь. Да и выглядело бы это нелепо. Встречаться же у моей подруги дома тоже было «не вариант». Жила Татьяна с дедом и бабкой по маминой линии. Те ещё персонажи. Алкоголик с «прибабахом» и истеричка, задетая по голове брошюркой свидетелей Иеговы. А вот теперь всё изменилось. Теперь мы делаем на моей новой кровати всё, что захотим.

— Возьми меня сзади! — соскочила вдруг с меня Татьяна и ловко, хищно, как кошка развернулась, повиливая ягодицами.

Она знала об прелестных особенностях такого вида с тыла для стороннего наблюдателя в моём лице, и выставляла себя умело и выверено в этом ракурсе. И я, не мешкая и не сомневаясь, подскочил, хрустнув спиной, и твёрдо, но ласково взялся за те изгибы, что называются талией. Всё её сочное манящее бархатное лоно на секунду мелькнуло у меня перед глазами, и я, чувствуя в груди накаляющийся томно-сладострастный шар похотливого огня, одним чётким отточенным движением въехал в неё, как пест в ступку с маслом. О, это было божественно.

Она тут же принялась извиваться, оттопырив попку, а сама, то раскидывая руки и падая лицом на одеяло, то упираясь в него и прогибая спину дугой. И вновь её голова ходила маятником, осыпая мне лицо золотисто-бронзовым водопадом волос. Кричать она совсем не стеснялась и поэтому комната наполнилась тигрино-протяжным воем и резкими всхлипами наслаждения.

Соседи наверняка слышали эти животные рулады и догадывались о том, какое они имеют происхождение. Но зная мой смурной непререкаемый характер по этим вопросам, о тех нюансах правил проживания в общежитии, не решались мне прямо предъявлять претензии. Да и соседями моими были в основном люди молодые и адекватные. Сами не чуждые подобных утех. А мои полковничьи погоны напрочь отбивали у самых ретивых желание покачать права. Мало ли, вдруг такой большой начальник осерчает и закатает оппонента в свою «кутузку». Да ещё засунет в пресс-хату, доказывай потом, что ты всего лишь за солью заходил!

Я начал разгоняться, почуяв, как во мне произошёл подспудный отлив, который всегда служит точным предвестником неминуемого цунами, и моё естество накалилось и уплотнилось на порядок, вибрируя мелкой рябью предстоящей сладостной разрядки. Она это почувствовала, и волна мелких сокращений плотно пробежала по набиравшему махи шатуну. Рыжий всплеск вновь хлестнул мне по глазам и сквозь его брызги прорвался крик:

— Да! Да!! Ещё!! Сильней!!! Да!!!

Когда она кончала, то становилась совсем шальной.

И вот она, ослепительная вспышка! Звёзды в глазах через накатившую тьму, уши закладывает, словно цунами увлекло меня в самую глубь. Тело почти не слушается, трясясь в конвульсиях божественного удовольствия. Ноги мелко дрожат от напряжения, готовые неловко подломиться, но я держусь, краем сознания балансируя в равновесии, а руками крепче хватаюсь за мягкую упругую плоть, и рвётся из моих уст сквозь зубы стон наслаждения.

Говорят, умирающие в последний момент агонии тоже испытывают разрядку. Как защитный рефлекс организма. Под повещенными часто находят следы вытекшей спермы и смазки. У своих клиентов я такого не замечал. Пуля разрушает мозг за долю секунды. Он просто не успевает послать сигнал гипофизу и эндокринным железам, чтобы те впрыснули основу для эндорфинов, и их весёлая ватага затоптала бы неожиданную и нежданную боль. Это как запустить программу и вырубить компьютер из сети. Процесс встаёт на полпути. Потому что купировать боль уже не для кого. Мозга нет. Он на стене. И нет у него «вай-фая» для дистанционной связи с пустой черепушкой. Да и не зачем она ему.

Если бы мне дали выбор, как бы я хотел умереть, я бы, наверное, поступил по-самурайски, но с некоторым «апгрейдом» этой процедуры. Я видел много раз, как быстро живой человек обращается в бессмысленный мешок, набитый требухой и абсолютно неуправляемый и бесполезный, когда ему выносишь «чердак». Это как вырвать процессор монтировкой. Так вот, пусть мне выстрелят слева, чуть снизу вверх под затылок, но только в момент оргазма. Вот такого, как у меня сейчас. Когда и без грохота взорвавшегося пороха и без хруста вгрызающейся в кость пули, в голове вспыхивают звёзды, а сам ты будто отрываешься от тела, потому что оно бренно и мешает до конца насладиться этим невероятным природным даром. Ты сам будто на мгновение умираешь. Ведь говорят же, что оргазм — это маленькая смерть. Так вот пусть мой палач поймает тот момент, когда моя маленькая смерть высечет первые искорки в сетчатке, да споро и ухватисто выпустит на волю мою большую латунно-свинцовую смерть вместе с мозгами. Так, чтобы сама душа в экстазе выскочила наружу в пролом лба на веере непоправимо разорванного в клочья биологического процессора. Да пролетела сквозь стену без помех, оставив позади неопрятные ошмётки в мелких кровеносных сосудиках. Теперь процессор без надобности. Ядро на свободе, а скорлупа пойдёт в утиль.

Интересно, как там, в загробном мире? У отца Сергия, что ли спросить?

А Татьяна тоже взвыла и встряхнулась, как собака от воды. А потом плашмя в полный рост рухнула и растянулась по одеялу, откинув безвольные руки и разбросав ноги в полную длину. По телу её шла судорога, и оно мелко подрагивало в пароксизмах неземного наслаждения. Её оргазм был гораздо сильнее и насыщеннее моего даже на мимолётный взгляд. Лицо её перекосило, теперь оно стало грозно-гневным, без капли разума. Вся она ушла в ощущения. Валькирия. Нет, истинная ведьма. И сейчас её абсолютно не волновало, как она выглядит снаружи. Цунами, зародившееся в моих чреслах, пронеслось через мой узкий шлюз, сорвав попутно мне голову, и ворвалось в её утробу, где уже спокойно, уверенно и открыто набрало полную мощь.

Она так долго лежала и тряслась, что я даже немного позавидовал. Вот кому в момент разрядки закатай «маслину» в «башню», так она даже не поймёт и не почует. Просто игнорирует все эти мелкие неурядицы. Да, и тут мне удачи нет. Мало того, что такая смерть мне не светит, так если бы и светила, есть те, кто сделает это гораздо качественнее.

Нет, нельзя так думать, а то окажешься на месте того мотоциклиста и будешь мечтать хоть о сотой доли удачи остальных непричастных. А злая судьба будет победно смеяться за спиной, покачивая головой, и как бы говоря: «Сказочный долбоёж!».

Она ведь не обращает внимания на твои желания. Её смешат твои планы. Равнодушно делает она своё дело, не считаясь с мечтами, надеждами и здравым смыслом. Пути её неисповедимы и нелогичны. Потому что нам не понять логики высших сил. Там всё так лихо закручено, что любой гениальный математик беспомощно хлопал бы глазами, увидев ту формулу, по которой работает судьба. Ведь она учитывает не только твою личную константу. Тут в ряд строятся производные всех твоих поступков, множатся на коэффициенты добра и зла, вычитается корень деяний твоих семи колен и возводится в степень сумма прошлого и будущего общечеловеческих интегралов поколений и событий.

Не осилить эту музыку небесных сфер простому человеку. Как, в свою очередь, не поймёт арифметики, доступной даже первоклашке, обычный муравей. Муравью это не то, что сложно, ему это чуждо. Как нам иметь внешний скелет.

Главное, чтобы судьба руководствовалась, пусть непонятным нам, но планом. А не выступала в роли бездумного злого мальчишки, жгущего муравьёв увеличительным стеклом просто для забавы или от скуки. Муравью-то небесный огонь так же необъясним и неотвратим, как нам переход к таинствам загробного мира.

Татьяна открыла глаза, нашла меня взглядом, улыбнулась. Переменила позу, повернувшись на бок и подставив ладонь под щёку. Теперь, в полумраке и отблесках от мельтешни по экрану, её глаза светились тёмно-зелёным дьявольским тяжёлым и манящим светом. А зрачки обрамляли тонкие жёлтые полоски. Игра светотени и воображения, но красиво. И сладко-тревожно. Я осматривал неспеша её протянувшееся передо мной тело, от огненной макушки, до ступней с кровавым педикюром. Невольно заглянул за крестец, чуть вытянув шею. Нет, хвоста нет. Только рыжая подбритая полоска на лобке, как сертификат подлинности.

— Нравлюсь? — хрипловато-грудным после оргии голосом спросила ведьма.

— Не то слово, — хмыкнул я довольно. — Я в восхищении! Я восхищён!

— Ухо оторву, — продемонстрировала она знание нетленной классики «Мастера и Маргариты». — Я в душ.

И встала, потянувшись и раскинув руки. Грациозно прошла в коридор, подрагивая на ходу ягодицами, слаженно двигающимися в сложном возвратно-поступательном в двух плоскостях ходе. Зашумела вода в ванной. Я подхватил полотенце со спинки стула, вытер себя, чтобы не пачкать одеяло. Потом выбил из пачки сигарету и закурил. Симпсон в телевизоре уверенно констатировал:

— Радиация вредит только тем, кто её боится!

— Вот именно! — подтвердил я. — Как и табак.

Душ смолк, и Татьяна явилась обратно, теперь замотанная в белое махровое полотенце. Легла рядом, устало и довольно закурила тоже. Окно было открыто. Наполовину занавешено шторой, но оставался треугольный прогал. Снаружи противомоскитную сетку таранили стаи комаров. Густые и упёртые, как эскадрильи «Хейнкелей» четвёртого воздушного флота «Люфтваффе», идущих бомбить Сталинград в августе сорок второго. Если выключить музыку и «телек», я уверен, можно услышать нудный многоголосый гуд, от которого щемило сердце и хотелось бежать в бомбоубежище. А ведь лето только сегодня началось. Совсем коммунальные службы мышей не ловят! Опять мошкару и гнус не потравили в окрестных водоёмах. Недаром таких вот хапуг-чиновников приходиться казнить. Может, мне надо представлять, что тот взяточник как раз и виноват в этом комариной свистопляске? С какой дрянью приходится иметь дело! То опарыши, то комарьё.

Инсектопия.

Царство человекообразных насекомых. Оболочка человеческая, содержание козявочное. А что удивляться? Человек суть то же животное. Разница только количественная. И ещё у него есть разум, который с трудом справляется с врождёнными инстинктами. А те, кто не удержал в себе инстинкт хищника, или размножения, по схемам, выдуманным слабым разумом, попадают ко мне в блок смертников. Естественно, нобелевских лауреатов там не сидело ни одного. Лишь и исключительно отбросы, шваль, моральные уроды и имбицилы. Биомусор. А я дезинсектор, поставленный слабым разумом, на несовершенную хлипкую стражу смешного закона. Нет, зря я тешу себя таким высоким званием. Я просто живая мухобойка.

Инструмент.

А инструменту не положено думать и сомневаться. Шестерёнка не думает, зачем она крутится, а винтику плевать, зачем он так крепко вцепился в резьбу. Потому что, если начинать задумываться о таких простых и глобальных вещах, то начинают открываться новые неизведанные горизонты, а сомнения гложут и отнимают сон. Потому что винтик срывается с резьбы, а шестерёнка выходит из сцепления с зубьями соседки. И тогда звенят цепи, гремят решётки, отворяется дверь и на плюшевую тумбу вспрыгивает старый побитый молью лев.

Совесть.

И начинает пялить свои жёлтые злые зенки, в которых нет разума, а есть тупое нескончаемое желание сожрать свою жертву, растерзать на лохмотья и выгрызть дотла. А в сивой гриве копошатся уже воши страха, сомнения, уныния и безнадёги. Они растут, крепчают, матереют, вытягиваются и извиваются, оборачиваясь змеями. И грива становится короной Медузы. Когда она окончательно сформируется, настанет пора шагать в подвал, под табличку с надписью об оставленной надежде. Тоскливое зрелище.

Как жить?

— Эй! Чего задумался? — выдернул меня из водоворота хмурых мыслей голос моей сладкой ведьмы.

— Задумался, как дальше жить!

— И что? Придумал? — теперь, после игрищ Татьяна была настроена игриво.

— Нет. Ничего умного в голову не приходит.

— Странно. Ведь ты же такой умный, — притворно огорчилась она. — Я из-за этого с тобой и живу. Кстати, ты не думал о том, чтобы я к тебе переехала?

— Зачем? — напрягся я.

— Мы три года вместе. Квартира у тебя свободная. А я со стариками задолбалась уже. Не хочешь съехаться?

— Вся прелесть и цикличная новизна наших с тобой отношений завязана на свежести именно таких свиданий. Если нам съехаться, всё волшебство исчезнет. «Бытовуха» сожрёт его, как моль платок. Ты рассмотришь, наконец, какой я зануда и мизантроп, а спустя месяц убежишь в обратном направлении с горестными криками, посыпая голову пеплом сгоревшей любви!

— Пожалуй, ты прав. Вот и за это тоже я с тобой не расстаюсь. Не потому, что надеюсь на нормальную семью. Не потому, что верю, что у нас могут быть дети. Не потому, что ты под шкурой романтика прячешь своё занудство. А именно за лёгкость и доступность изложения. За флёр высокой игры ума. Ты, как хороший фильм, который надо смотреть время от времени, а не ставить гонять по кругу на весь день. Однако время идёт. Я не становлюсь моложе. Скажи прямо, у нас есть будущее?

— Есть. Оно будет непременно, по условию задачи. Только какое оно будет? Ты хочешь жить у меня. Даже презрев мои предупреждения. Ты хочешь свадьбу и детей. Но пока мы служим вместе, пока я твой начальник, свадьбу нам с рук не спустят. Придётся кому-то увольняться. Я предлагаю дождаться моей пенсии, до неё не так далеко.

— Ага! Всего-то семь лет!

— И что?

— Мне тогда будет тридцать пять!

— Мои родители сделали меня, когда папе было сорок, а маме тридцать семь. И нормально получилось.

— Я боюсь. Боюсь, что уже стану старой и не смогу нормально выносить и родить. А если рожу, то он будет хилым и болезненным. И я буду совсем старухой, когда он вырастет. Я могу не увидеть внуков! Как и твои родители!

— Эх, куда тебя занесло! Во-первых, когда ему исполнится двадцать, тебе будет всего пятьдесят пять. Как раз пенсионерами становятся простые граждане, чтобы спокойно воспитывать внуков. И живут ещё долго и безбедно. Во-вторых, ты же сама медик! Тебе ли не знать себя и не чувствовать, болеешь ты или здорова? А если болеешь, самой себя профессионально и качественно вылечить? Ты как? Не болеешь?

— Я здорова. У меня беспокойство другого плана.

— Я понимаю. Тебя не устраивает текущее положение вещей. Ну, потерпи ещё какое-то время! Мне надо определиться в жизни. Сейчас у меня трудный период. Мне легче жить одному. Я так привык, что в это уязвимое время менять стиль подобно тому, что разрушить весь мой уклад. Это всё из-за того… — я запнулся и переформулировал: — После того, как вступил в начальничью должность…

— Из-за того, что тебе надо казнить преступников? — безжалостно и прямо врубила ведьма.

— Да.

— Ты забил себе голову чьей-то чужой виной. Ты ведь уже… — теперь она замялась, подбирая нужное слово, — уже исполнял законное возмездие многим. Скольким, кстати?

— Девятерым.

— Неужели ты ещё не привык к этому?

— А должен был? — искренне возмутился я.

— Это обычное стандартное поведение. Первый раз — шок. Потом привыкание. А после определённого количества вообще рутина.

— Финские пулемётчики сходили с ума, когда день напролёт на них пёрли цепи красноармейцев. Что-то у них не выходило привыкнуть, хоть и укладывали они народ сотнями!

— Тоже мне, финский пулемётчик! Ты же не в один день сотню уложил. Тут это работает по-другому. Время лечит. Не придуряйся, всё ты понимаешь!

— Как тебе объяснить? Да, рабочий момент мне даётся всё легче. Рука набивается. Как на велосипеде научиться кататься. Могу спокойно выстрелить в человека, потому что это лишь работа. Тут просто уже выработка привычки и механическая мелкая моторика рук.

Здесь я, конечно, покривил душой. Мне всегда было трудно стрелять в живого человека. Приходилось долго настраиваться и заставлять себя против воли. Я не стал заостряться ещё на этих мелочах, а объяснил более обтекаемо:

— «Запара» в том, что я стреляю именно в человека. Не в мишень, не в манекен, а в живого, мать его, тёплого и дышащего человека. Он мыслит, чувствует, кого-то тоже, вон, любит, наверное. Не смотря на все его отвратительные поступки и деяния. На все его ужасные преступления, за которые он достоин смерти. И ведь это не я решил, что он достоин того, чтобы умереть. Но мне приходится его убивать. Понимаешь, убивать! Прекращать в нём всё это движение крови, мыслей, чувств! А кто я такой? Почему мне разрешено отнимать жизнь, пусть самую ничтожную?! Я будто в долг беру у своей жизни. И долг растёт неотвратимо. Копится, не снижаясь, обрастает процентами и пухнет. И расплата в конце неминуема и неотвратима. И там некому будет объяснить, что я лишь выполнял волю чужих людей. Их-то руки чисты! А я весь в дерьме!

— Там, это где? — насторожилась тревожно ведьма.

— Там, — повертел я неопределённо пальцем, указывая вверх. — На высшем суде.

— Перед Богом что ли? — выгнула она бровь и стало непонятно, стебается она или хочет искренне проникнуться.

— Не важно, перед кем. Я не знаю, кто там. Бог, Аллах, Ктулху или высший разум вкупе с инопланетянами. Может, и нет никого. Но я чувствую, просто уверен, что так просто мне это не оставят. Дел я уже наворотил, теперь судорожно размышляю, как отвертеться ещё при жизни. Я думаю, выход есть. Я его всё время ищу, нащупываю в тёмном лабиринте мыслей. Иногда почти нахожу тонкие лучики света, потом понимаю — не то, но близко. Я ищу. И когда найду, смою с себя всю свою навязанную вину и успокоюсь. Тогда и тебя сам к себе жить позову. И будем мы жить долго и счастливо!

— Ищи тогда быстрее, — достала ещё одну сигарету Татьяна. — А то другие подсуетятся, пока ты тут сопли будешь размазывать по поводу мифической вины и призрачной расплаты. И выходы искать из трёх сосен. И прогонят тебя из кресла ссаными тряпками без персональной пенсии и привилегий. С волчьим билетом в народное хозяйство.

— В смысле? — нахмурил я лоб.

— Коромысле! Я ж не в вакууме работаю. Коллеги вокруг. Судачат, треплются. А я ненароком слушаю, хоть они и стараются при мне много не болтать. Только бабы есть бабы, а мужики и того хуже бывают.

— И что говорят?

— Много разного, интересного.

Я не стал выказывать нетерпение, а взял паузу, потянувшись к пачке и зажигалке. Сейчас она сама не выдержит и поведает всё более обстоятельно, чем, если бы я принялся её пытать и вытягивать сплетни допросом. Я изучил нюансы её психологии и знал привычки и вкусы. Она не любит, когда её перебивают и задают много наводящих вопросов. Это сбивало ведьму с хода повествования и раздражало. Лучше дать ей самой степенно высказаться и выговориться. И это сработало.

— Говорят, что ты взял привычку общаться с теми, кого собираешься казнить. И проводишь там время подолгу. Вот они и думают, о чём там можно так долго говорить? И главное, зачем?

Я пожал плечами, будто хотел показать, что проблемы нет, дело житейское и из-за такой ерунды не стоит ломать голову ни ей, ни досужим глазастым сплетникам. Оба мы понимали, что это далеко не ерунда и не мелочь, но всё-таки начальник пока я, и мне решать, с кем, о чём и сколько разговаривать. Ведь, по сути, я ничего противозаконного не делаю?

— Поговаривают, ты заставляешь их с собой общаться против воли. Лезешь им в души. Треплешь нервы. Выводишь из равновесия. Доводишь чуть не до самоубийства или сердечного приступа. Они думают, что ты не хочешь пачкать руки и стараешься сделать так, чтобы они умерли естественным путём или наложили на себя руки. А истязания и доведение до суицида — это уже реальная статья.

— Пора нам колонию перепрофилировать в издательство фантастических романов. Материала — горы. И кто ж такие у нас фантасты доморощенные?

— Да хоть наш начмед. Или Калюжный. И даже Павлов к их мнению прислушивается и разделяет. Не говоря уж о младшем составе. Там вообще такие басни распускают, что даже девчонки в канцелярии смеются. Мы на обед все вместе ходим, так они таких «страшилок» нарассказывают, что ни в какие ворота. И, главное, сами понимают, что бред услышали и бред передают, а остановиться выше их сил. Чем гадливее басня, тем с большим жаром её обмусоливают…

— Чем невероятнее ложь, тем скорее в неё поверят… — задумчиво сообщил я в унисон.

— Точно сказал! — согласилась Татьяна.

— Это не я.

— А кто? Морозов, твой зам. по БОР?

— Геббельс.

— Кто?!

— Министр пропаганды Третьего Рейха.

— А, ну тот-то в таких делах собаку съел!

— Однозначно. Он в этих делах любому корейцу сто очков форы даст.

Надо же! Ну, в Мантике я не сомневался. Этот извращенец собирает всю грязь не для того, чтобы самому вверх пролезть, а чтобы другого в нужнике утопить. Такая подлая у него натура. Развлекается он так. Испытывает эстетическое удовольствие от того, что лепит снежки из дерьма, а потом закидывает оппонента. И любуется получившейся картиной. Не замечая, что сам весь забрызгался и смердит хуже своей жертвы. Копрофил штопаный.

Калюжный Андрей Евгеньевич, мой зам. по воспитательной работе, гнида ещё та. От него можно такого ожидать. Как раз он пропустил момент передачи бронекресла в новые руки и теперь точит зуб и собирает материал. Это я и так знал. И не давал ему шанса. Одно дело — слухи, другое — доказательная база. Этот упырь, конечно, много на меня накопал, возможно, уже целое дело, да только без железного аргумента это всё пшик. Он ждёт, когда я оступлюсь.

Однажды, уже при мне, казнимый действительно скончался до казни. И я с ним тоже беседовал. Да только судмедэкспертиза установила у покойника рак прямой кишки в последней стадии, так что к инфаркту от моих моральных истязаний это никакого отношения не имело. Утёрся Калюжный, но материальчик подшил. И ждёт теперь, как паук в сети моего нового прокола. Хочется ему опустить свою плотную жопу в красивое кожаное кресло. Да только на эту жопу у меня хер с винтом. Не дождётся он оказии. Не дам я ему такой щедрой подачки.

А вот от тюфяка Павлова я такого не ожидал. Он мой зам. по тылу. Ему-то вообще кресло почти не светит. Не той масти он, не на то учился. Хозяйственник и менеджер он хороший, но организацию, логистику и аудит он не потянет. Да и характер не командирский. Хотя, у меня тоже не маршальские замашки, но я хоть умом могу взять, образование позволяет. А этот — пингвин с десятью классами, пролез в тыловики по блату. Брат двоюродный у него в УФСИНе какой-то «шишкой» трудится. Вот и подтянул бывшего «лейтёху» в подполковники на тёплое местечко к нам в колонию. При мне этот тюлень рос в званиях не по дням, а по часам, как Гагарин в своей «шароборке» «Восток»!

Так ты смотри, и этот волк тряпочный не в тот лес смотрит. Разделяет он! Это я вас разделю и повлавствую! Веди учёт и пересчитывай вверенное добро, кладовщик в погонах! И не суй свою рыбную морду в мясной ряд! Хотя, морда у него, как раз, свиная. Такое рыло, за неделю не обгадишь. Типичный такой, хрестоматийный тыловик. Одни упыри кругом. Так чего я хотел? Это нормальное состояние для любого учреждения такого, да и любого, типа. Обычный биогенез клубка ядовитых змей. Нормальная стандартная банка с пауками.

Только я выпадаю из обоймы. Много думаю. Хищники не думают долго, они работают на инстинктах. Рефлекс всегда быстрее самого хитрого плана, рождающегося в раздумьях. Зверь не планирует атаку, он просто начинает двигаться, а мышечная память и минимум стандартных отработанных моделей действия доделывают дело. Скорость, время и решительность определяют победителя. Когда всё время крутишься, не думаешь, а всегда делаешь, идёшь на опережение, разыгрываешь простые схемки в два хода. Потому что сложную стройную красивую многоходовку развалят твои же бездарные тупые коллеги. Пауки не играют в шахматы. А я не играю в паучьи подлянки.

Я над игрой. Конечно, приходится ставить заслоны, оборонять крепость, делать превентивные шаги, но я никого нарочно в дерьмо не окунаю. Не топлю и не уничтожаю. Бывает, предупреждаю. Бывает, подлавливаю и перевербовываю. Того подкупаю, другого запугиваю. Но, как рачительный гроссмейстер, берегу каждую пешку. Без дела, для удовольствия, никого не уничтожаю. Держу всех близко к себе. В партере легче их контролировать. Со спины неудобно им бить. Мне интересен процесс, а не результат. А то, что это всегда было, есть и после меня останется, так тут я солидарен. Зачем схему менять? Когда она хорошо работает? Пусть, схема порочна, но это единственное, что работает. Другие отмерли, засохли и отвалились за недееспособностью. В этом Датском королевстве только так всё и существует. Только так всё и делается. Вот только запашок по нему тянется отвратный. Смрадный. Сгнило что-то в этом королевстве. Или таким уже тухлым и родилось? Петя сказал, мысли пачкают мозги. Это не так. Мысли приносят аромат тлена. Не думай, и тогда миазм отпустит, уйдёт и растворится в безмыслии и праздной простой, как арифметическое уравнение, схеме бытия: спи, жри, трахайся, филонь на работе, дави нижнего, плюй в слабого, бей доброго и сдохни в срок, желательно предпенсионный. Будь, короче, счастлив, человек! Выбор за тобой. Или здоровый румяный кретин без тени мысли и сомнений, или пьющий ипохондрик, кашляющий от запаха гнили.

Только крепкий запах зверя, львиное острое, шибающее в нос амбре заглушает тяжкую вонь окружающего бытия. Бодрит, как нашатырный спирт, но не приносит осознания. Не прийти в себя от этого звериного настоя, а только отвлечься от болотной хмари вокруг. Из одной кучи унылого дерьма в другую. С тумбой, обтянутой плюшем и непременным потёртым пегим львом. Вот так и живу, запертый на арене с собственной совестью, идущей в непременном наборе, чтобы не бродить впотьмах на ощупь по вонючему смрадному болоту. Ибо стать обратно бессмысленным организмом не могу.

Так что пусть себе копают, собирают материал, замешанный из фекалий праздной трепотни, гнилых водорослей слухов, скользких лягушат догадок и домыслов на мутной жидкой болотной водице слепой человеческой ненависти и чёрной душной зависти. Сами же им и поперхнутся. Ведь начальник Особого отдела — мой хороший друг. Этот товарищ не из их серии. Он скорее ближе к прокурору Костику. Правильный человек с верными понятиями. А то, что должность у него фискальная, так это даже к лучшему. Такой, по личным причинам, из собственной неприязни, никого не утопит. Посчитает ниже своего достоинства. К нему относятся неоднозначно. Потому что сам он человек контрастный. Эдакая гремучая смесь кристальной правильности и безграничного цинизма. Честность, прямота и откровенность, возведённые в такой абсолют, что всё это зашкаливает далеко за границы добра и зла. Парадоксальный клубок взаимоисключающих понятий. И ведь может себе позволить не только потому, что на нём наплечники майора Собственной безопасности. Он и в мужском разговоре скрутит оппонента в бараний рог. Бывший разведчик, аналитик и практик, почти шпион-диверсант. Такой он, Артём Егоров, оригинальный собеседник и головная боль для нарушителей. Для кого-то просто «обезбашенный отморозок», а по мне так изумительно остроумный «толстый» тролль-виртуоз. Хам, конечно, но обаятельный.

Впрочем, куда-то я не туда заехал.

— Тань, — позвал я ведьму, — а ты сама веришь этим басням?

— Нет. Но я фильтрую их мелким ситом. И некоторые крупицы задерживаются.

— Выходит, и ты под меня копаешь? — коряво попытался я свести всё к шутке.

— Ещё бы! — поддержала она. — Я же к тебе ближе всех! Вот подсижу тебя, скину с кресла, сама усядусь и начну казнить всех направо и налево без зазрения совести! А ты будешь гнить в «процедурке»!

— А что? С Мантиком чаи погоняем, да в нарды порежемся! Малина!

— Скорее, «клубничка». Ты не радуйся, это ещё не всё.

— Ну да! «Клубничку», как самое вкусное — на десерт!

— В точку. Тут не только клубника, тут ещё и развесистая клюква. Или бомба. Тогда не до шуточек всем станет. Я тут недавно краем уха слышала такое предположение, что наш штатный священник, отец Сергий, работает на ФСБ.

Я представил себе дородного отца Сергия с рыже-пегой полинявшей бородищей веником. В его чёрной сутане или как там она называется? С крестом в ладонь на пузе, на якорной цепи. Его пронзительный баритон, пытавшийся казаться басом. Его необычное мировоззрение, формально каноническое, но с нотками житейской простоты и где-то цинизма. Он за словом в карман не лез и относился к пастве сурово. А вот представить его мило общающимся с силовиком из всесильного комитета мне толком не удалось. Не любил он их. Да и калибр у него не тот, чтобы к нему имелся стратегический интерес.

— Вот это поворот! — развеселился я. — Так это нормально! Церковь ещё со сталинских времён тесно, ноздря в ноздрю трудились с НКВД на ниве всеобщей борьбы с врагами народа и изменниками Родины. Делали одно общее большое и нужное дело.

— А если, правда? И он «стучит» в «контору»?

— Точно! Ты Татьяна зря это мне сказала. Ведь ты, таким образом, переводя «стрелки» на святого отца, отводишь подозрения от себя!

— Ты дурак?

— Нет, я умный! Я вас сразу раскусил! Смотри, ты рыжая? И отец Сергий рыжий. А это верный знак. ФСБ вербует по совершенно невменяемым признакам, а я умею мыслить нестандартно! Признавайся, за сколько серебренников продала меня «кровавой гэбне»?!

— Ты совсем поехавший! Причём тут цвет волос? Я серьёзно!

— Ладно, не заморачивайся. Я шучу. А про отца Сергия я попытаюсь пробить у Егорова. Но это бред кристально чистой воды из святого источника. Ты так не думаешь?

— Мне так тоже показалось. Но потом я задумалась и…

— Я тебе заявляю, как эксперт в этом вопросе, не заходи за эти границы. Не думай долго и глубоко. А то пропадёшь. Станешь, как я, социопатом, мизантропом и букой.

— Боже, с кем я связалась! — она утрированно закатила глаза.

— Так ты мне не ответила, что ты сама обо мне думаешь? Скажи, как старый агент охранки с опытом стихийного психолога? Вас же в разведшколе учили азам психологии? По-твоему, я издеваюсь над преступниками, запугиваю и хочу заставить их пойти на суицид?

Она смотрела мне в глаза долго, мучительно раздумывая, не решаясь и стараясь как-то корректно сформулировать ответ. Потом собралась и выдала:

— Ты не обижайся, я не знаю, о чём ты там беседуешь и что с ними делаешь. Наверное, ты не делаешь именно того, что о тебе говорят и думают. Но, что-то такое, подобное, возможно, в мягкой форме происходит. Дыма без огня не бывает. По моему личному независимому мнению, ты просто заряжаешься от них, как вампир! Сосёшь их уязвимую энергию, покрываешь свой страх их оголтелым ужасом скорой расправы. Ведь испуганные люди беззащитны. А ты пьёшь их, как бальзам для собственной страшащейся души. И на время боль и страх отступают. Спят сытые и довольные. Но это путь в никуда. Возможно, я ошибаюсь…

А я задумался.

Хорошая у нас, оказывается, складывается пара! Крепкая, здоровая ячейка общества! Респектабельный вампир, мучимый рефлексиями и рыжая похотливая ведьма. Но это лирика. А на самом деле она дело говорит. С такого ракурса на проблему я ещё не догадался посмотреть. И в этом ключе открылись новые горизонты. Есть куда посмотреть и о чём поразмыслить. И малые зёрна правды тоже проблёскивают. Не собрать из них рисунок, но в общей картине моего мироощущения они займут свои места. И, возможно, помогут мне сделать шаг к разгадке и ответу на вопрос. Помогут найти лазейку в ловушке совести.

Параллельно, как бы оправдательным фоном, в голове проносились обрывки воспоминаний о моих беседах с тем депутатом-взяточником. Вот уж кого я не запугивал и не «прессовал»! Всё было, как никогда, чинно-благородно. Душевно, практически, по-семейному. Его звали Вадимом Александровичем Ивановым, и было ему за пятьдесят. Вернее, есть. Он ещё пока живой, даже ответ на прошение не пришёл, только на днях ожидаем по срокам.

Когда он отошёл от шока, перестав быть овощем, я как-то заглянул к нему, будто невзначай. Он сидел, понуро пригорюнившись на краю «шконки» и нервно подёргивал подкожными лицевыми мышцами на упитанных щеках. Повернувшись, он во все широко открытые глаза рассматривал меня, будто первый раз видел. А я закрыл за собой дверь и встал, заведя руки за спину, и тоже открыто глядел на него.

Это был немолодой мужчина, достаточно холёный и ухоженный, не смотря на суровый тюремный быт. Аккуратная причёска, выбритые щёки и подбородок. Ухоженные ногти. Ладони пухлые и гладкие, без морщинок и с каким-то детским тонким пушком. Тугое брюшко натягивает дорогую элегантную рубашку. На брюках видны складки. Весьма респектабельным джентльменом был и остался Вадим Александрович. Наверное, его успокаивали процедуры по уходу за собой и своим внешним видом. Или он просто был так воспитан. Первое впечатление при взгляде на него оказалось приятным, даже зная о том, что он шалил на высоких постах, обманывая своих доверчивых избирателей и жируя за их счёт так, чтобы ни в чём себе не отказывать.

Я невольно думал, какие же машины мог он себе позволить? Каких девок поиметь? В какие жаркие страны махануть на уикэнд? Что у такого эстета в коттедже? Или вилле? Или замке? Чучело медведя? Вряд ли. У таких стоят микеланджеловские Давиды. Так ярче подчёркивается безупречный вкус и не так кричаще выражается статус.

Но что-то портило этот холёный и лощёный портрет. Выражение глаз. Они были черны. Зрачки растеклись, поглотив всю радужку. И не моргали. Как два фарфоровых шарика. Лицо против воли перекосило судорогой. А по лбу и щекам прокатились первые прозрачные бисеринки пота.

Иванов боялся.

До ужаса и жути боялся любого визитёра. Он надеялся на то, что его приговор пересмотрят, но объективно понимал, что это маловероятно. И теперь он боялся любого шороха и стука за дверью. Любого звона или крика. Он ждал. Ждал, когда за ним придут. Ждал свою неминуемую и близкую гибель. И страх перекосил его лицо в маску, как анестезия, зафиксировав нелепое и жалкое выражение, как в гипсе.

— Что?! — выдохнул он.

— Здравствуйте, гражданин Иванов! — я покровительственно улыбнулся.

— Здравствуйте, гражданин начальник! Глеб Игоревич. Если можно так вас называть…

— Разрешаю, — значительно одобрил я и прошёл к столу, выдвинул табурет, сел напротив.

— Раз уж вы почтили меня своим присутствием, хотел бы вас сразу попросить.

— О чём?

— Не могли бы вы как-то повлиять на моего соседа в камере рядом?

— А что не так? Вроде, вы сидите отдельно?

— Он при любом удобном и неудобном случае, а иногда просто для собственного развлечения кричит мне: «Твоё дело труба!», «Скоро тебя расстреляют!» и всё в таком духе. Ему доставляет наслаждение издеваться надо мной. А меня это сбивает и удручает. У меня и так состояние ужасное, а тут ещё постоянно эти крики…

— Это который справа или слева от вас?

— Справа. Который педофил. Такой огромный, наглый хам.

— Угу. Понял. А слева? Не беспокоит?

— Димарик? Нет. Тот молчит всё время. И иногда воет. Но это не так выводит из равновесия, как те глумливые окрики. Пожалуйста!

— Хорошо, Вадим Александрович, я проведу с вашим соседом беседу. Обещаю, что он будет вести себя примерно и не побеспокоит больше вас. Я, собственно, зашёл к вам тоже побеседовать. Вы не против?

— Отчего же? Если вы не… — он замялся, имея в виду то, что раз я не волоку его на эшафот, так милости просим. — Побеседовать можно. Хоть какое-то развлечение. Тем более, я вижу, вы человек интеллигентный и образованный. И о чём будет беседа?

— О вас.

— Моя скромная персона так вам интересна? — Иванов снял маску страха и тут же нацепил преувеличенную вежливость, за которой тлели недоверие, подозрение и ожидание подвоха.

Это он правильно делает. Ибо я собираюсь спросить его о нелицеприятных вещах. Где-то даже интимных. Вывернуть его душу наизнанку, разворошить то дна. Докопаться до сути. Установить истину.

— Иначе я бы к вам не заглянул, — я опять хищно улыбнулся.

Метаморфозы, происходящие с этим взяточником, меня удивляли. Он быстро менял настроение, но при этом не выглядел истероидным типом. Его глубокий кататонический ступор резко сменился на стандартную нормальную реакцию. Так себя ведут обыкновенные заключённые, вроде Димарика. Грустят, но не уходят в себя наглухо. Или все люди, и простые, и депутаты, в сходных условиях со временем проявляют тождественные поведенческие схемы? Что ж, посмотрим. Бросаться на меня он не склонен. А если и так, то не та у него физическая форма, чтобы застать меня врасплох. Я успею принять его встречной «двоечкой» в лоб и в пузо, чтобы сбить агрессию и не оставить видимых повреждений.

— Вы были признаны вменяемым. То есть, вы осознаёте, почему вы здесь?

— Да, — он закивал согласно, а по центру лба вдруг сбежала очередная капля.

— Вы осуждены по статье сто семьдесят и сто семьдесят три, плюс, пункт от новой редакции, определяющий вид наказания от степени коэффициента от суммы взятки.

— Да. Злоупотребление служебным положением и получение взятки в размере более миллиона рублей.

— Вы понимаете, что вас ждёт?

— Да, — в его шее словно жилы оборвались, и голова резко свесилась. — Но я надеюсь, что мне заменят… Заменят высшую меру на… На срок. Пусть и полный, пусть пятнадцать, но я ведь никого не убил! Я никого не насиловал, как этот мой мужлан сосед, что кричит мне о моей судьбе, как о решившемся факте! Я не заслужил столь радикальной…

Он сник. Плечи мелко затряслись, лицо скрутилось, словно он им попал в такой сильный водоворот, что потянуло кожу. Вадим Александрович заплакал, часто и тихо похрипывая, обиженно скривив ротик и неимоверно стесняясь своей слабости.

— Это решится в течение месяца — двух. И не я это решаю. По мне, так за должностные и хозяйственные преступления вообще не надо практиковать столь суровые наказания, — начал издалека я.

— Правда? — он даже перестал точить слёзки глазами. — Вы так считаете?

— Моего счёта, к сожалению, мало. Но я так думаю. Я не кровожаден. Я вас о другом хотел спросить. Вы-то сами что думаете? О том, что если вас всё-таки казнят, то это будет несправедливость или заслуженное возмездие?

Он вытащил чистенький платочек, промокнул лицо, потом трубно высморкался и заодно, будто стёр истерику с лица. Убрал в карман, выпрямил спину, собираясь с ответом, сунул скрещённые руки между колен, зажав их там, будто хотел спрятать их дрожь. Шмыгнул носом и даже улыбнулся. А может, просто нервы расходились, и это была ненарочная, рефлекторная гримаса. Выдохнул и принялся говорить.

— Ко мне несколько раз до вас заходил батюшка. Отец Сергий. Ваш местный священник. Он тоже беседовал со мной, успокаивал и наставлял. Это мне помогло. Теперь я со смирением приму любое решение по моему делу. Даже самое страшное. Господи, пусть минет меня чаша сия, но пусть будет воля Твоя, а не моя!

Неожиданно!

Выходит, отец Сергий уже и тут подсуетился и расколол моего клиента! Эх, жаль! Такой интеллигентный, культурный тип попался, а его прямо из-под носа увели и обработали. Теперь будет мне петь свои песни про царствие небесное и снисхождение благодати. Про искреннее раскаяние и всепрощение грехов по этому поводу.

— Он просветил меня о том, что легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем богатому попасть в царствие небесное. И я понял, что мой образ жизни действительно был несколько легкомысленным. Теперь, конечно, жалеть мне не о чем, ведь имущество и так уже конфисковали, значит, свой шаг к очищению я уже сделал. И мысли свои в порядок привожу. Стараюсь искренне раскаяться в своей алчности и прочих сквернах. И ещё он говорил, что по большому счёту я самые суровые заповеди не нарушал, в отличие от остальных, тут сидящих. Не убивал никого, по крайней мере…

— Да-да, — в унисон пошёл я в атаку. — Не возжелал дома, осла и жену ближнего своего, не прелюбодействовал, не крал, наконец?

— Это всё так. И я сожалею об этом. Я молюсь, как могу. Прошу прощения у Бога. Надеюсь, это искренне. И когда молюсь, становится легче. Ведь мне есть, в чём каяться. Я не был примерным членом общества. Я крал из бюджета, я окружал себя роскошью. Я прелюбодействовал… — он замялся на миг, но решился и пошёл ва-банк, до конца: — Я больше скажу, я занимался содомией!

— Это как? — такое заявление выбило меня из колеи, как «КамАЗ» мотоциклиста, и абсолютно совратило с настроя.

— Я должен признаться. Я — гей.

— А, вон оно что… — теперь я сообразил. — Теперь это не важно. Сто двадцать первая статья, до семи лет. Хотя в данный момент эта статья стала декоративной, по ней уже давно никого серьёзно не привлекают. Скоро её вообще выкинут из кодекса. Но, по совокупности преступлений вам и так выписали «вышку», так что беспокоиться не о чем.

— В этом плане — да. Но в христианском — отнюдь! И мне очень жаль, что я родился таким неправильным. Это всю жизнь мне прековеркало. Постоянно скрывать от всех свою ориентацию! Бояться, что донесут, украдкой искать любовников! Это не жизнь! И не было у меня настоящей семьи, не узнал я радость отцовства, а теперь и никогда не узнаю!

Он опять поплыл, засочился горючими слезами, захрапел сопливым носом и отвернулся в угол. А я смотрел на это медузообразное существо, старавшееся быть искренним со мной и сам с собой, из кожи лезшее, чтобы унять свой страх, забить ему клыкастый рот хлебовом осознанной и принятой вины, и понимал, что ничего путного теперь от него не услышу. Его сильно «форматнуло» христианской темой, и что поразительно, он всей душой открылся ей, нырнул, как в спасительный Иордан и теперь плескался брызгами собственного ничтожества, смывая и смывая прошлые грехи. Такой клиент может долго мазать кашу по чистому столу, но того, что я бы хотел в нём увидеть, не покажет. Я уже пропустил этот момент осознания и раскаяния. Это, в общечеловеческом плане, даже совсем неплохо, только для меня теперь тут — пустой номер. Моё вампирское содержимое, то, что я хотел из него высосать, уже кто-то ловко умыкнул у меня из-под носа. Отец Сергий делает своё дело, как может. Обычно, все его увещевания только раздражают зеков, но тут он сработал в цвет. Что ж, иногда и у него получается наставить на путь истинный заблудшую овцу. А я, зловещий вампир, уйду теперь не солоно хлебавши.

Напоследок я уточнил:

— И что, вы это вот только теперь поняли, Вадим Александрович?

— Нет. Я всю жизнь жил с чувством вины. Всё время подспудно ловил себя на мысли, что поступаю плохо. Даже в церковь пытался ходить. Собирался покаяться, но всё время откладывал. Думал, вот-вот, улажу одно дело и всё! А потом подкатывали новые дела, искушали новые соблазны, и я опять переносил момент расплаты. И дошёл до точки невозвращения. Теперь отвечу оптом за всё.

— А как вы всю жизнь умудрялись мириться с виной?

— Хм. Старался отвлечься и не думать об этом вообще. Забивал вину работой. И развлечениями. Глушил гордыней. И алкоголем. Только это всё — соломенный домик Наф-нафа. Дунул волк — и всё пошло прахом. Одно утешает. Убиенные имеют все шансы попасть в Рай. Это и удерживает меня от безумия и помогает совладать со страхом. Скажите, мне ещё много осталось?

— Всё в руках божьих, — зло пошутил я. — А пути его, как известно, неисповедимы. Глядишь, и помилуют!

И не прощаясь, вышел, немного грубовато, но относительно корректно, хлопнув его по плечу и выдавив подобие улыбки. Пусть не думает, что гражданин начальник проникся его теологическими изысканиями. У гражданина начальника просто дел по горло, он спешит.

В душе, конечно, бушевала досада. Как будто ломка началась. Вампир крови не попил. Потому что нет в Иванове сопротивления, он, как замазка. Как хочешь, так и лепи из него, а вот искры не высечешь. Он и правда искренне раскаивается или так про себя думает. И не переубедить его, ни поймать на противоречии. Он уже умер, перегорел. Живой труп. Просто ждёт казни, даже не очень об этом беспокоясь. Ждёт её, как избавление. Как билет в лучшую загробную жизнь. Всех обманул! И не убил никого, и раскаялся, и за мученика прокатит! Сорвалась рыбка с крючка, подсидело меня духовенство. Я потому и в азарт не вошёл, так как сразу, внутренним чутьём понял, что в этой жертве нужной мне энергии нет. Он труп. А вампиры из трупов не сосут.

Теперь эти мыслишки будут неопрятным хороводом носиться по ночам в голове. И что-то жёлтое и рыжее вкрапляется в этот ураган. Львиная грива? Или солома от домика Наф-нафа? Волк его сдул. У Вадима Александровича сказочный волк. А у меня вот плешивый лев с лохматой гривой, в которой он прячет ядовитых змей. Такой дуть не будет. Сразу вцепится в сердце заскорузлыми тупыми когтями, стоит только на миг отвернуться.

Эх, жизнь — жестянка!

Татьяна окликнула меня, так глубоко задумавшегося и ушедшего в себя, что я не сразу сообразил, где я нахожусь. Я повернулся к ней с глуповатым выражением лица человека, не расслышавшего, что ему говорят.

— Милый, — нежно пропела она. — Давай повторим? Возьми меня, я вся горю!

Это она так подшучивала, когда ей действительно хотелось добавки. Будто смущаясь своей ненасытности.

То ли свет так странно упал, то ли позу она приняла чересчур кошачью, только в отблесках экрана телевизора привиделось мне на постели странное существо. Даже не женщина-кошка, гораздо страшнее. Будто старый лев с женскими прелестями, неуместными на пахучем войлочном теле раскинулся прямо у меня в кровати. А голова её лежала на подушке, разметав веером рыжую гриву вокруг. И просматривались в ней тёмные пряди.

На миг мне показалось, что пряди шевелятся, неуловимо утолщаются на концах, обретая форму змеиных головок. Бр-р-р! Жуткое зрелище. Моё либидо, и так спокойное после недавних игрищ, теперь совсем увяло и спряталось глубоко внутрь, раком-отшельником.

И холодно, отстранённо-рассеяно, но совершенно откровенно я ей выдал:

— Что-то не хочется! Давай после…

Глава четвёртая. Откровенность за откровенность

Голос совести всегда можно отличить от всех других душевных побуждений тем, что он требует всегда чего-то бесполезного, неосязаемого, но прекрасного и достижимого одним нашим усилием.

Лев Николаевич Толстой

Прошло две недели с того момента, как я усомнился в своей боевой подруге-ведьме, на моей ли она стороне? Да зря. Сомнения и домыслы мучают больную голову, а ответ прост: конечно, на моей. А злые потусторонние силы во главе с потёртым львом просто используют её в тёмную, подползают ко мне пластунами и татями, берут в тиски. Выдают её за их приспешницу, подставляют, обманывают. Или я просто себе накрутил. Скоро «крышняк» совсем съедет. Вот и эта суббота выдалась горячей. Опять нам везут «полосатика» с зелёнкой на лбу, опять мне лично встречать дорогого гостя. Ну и пусть. Заодно заскочу к кому-нибудь из подопечных моего серпентария на душевную беседу.

Погоды стояли жаркие, комарьё попряталось до вечера, и я вышел во внутренний двор, лично поприсутствовать на «обмене». Плановый железнодорожный караул, после того, как перегрузил зеков из «Столыпина» в «автозаки», превратился во встречный и прибыл к нам, чтобы выблевать из камер и «стаканов» своё тухлое содержимое. Усталые, вялые, прибитые жарой конвоиры-часовые утирали пот и нехотя ползали по площадке приёма контингента. Они гортанно и визгливо перекрикивались с начкаром:

— Вторую на сдачу!

— Готова вторая!!

— Сдача!

— Первый! Второй! Третий!

— Бегом, руки за спину!!

Я прошёлся под козырьком, прикрывавшим место, где начкар на столе разложил личные дела осуждённых и заключённых хитрым, одному ему удобным пасьянсом. Тут тень давала, пусть не прохладу, но защиту от прямых жалящих лучей. А ведь вампиру противопоказан прямой солнечный свет? Закурив, я неспеша приблизился. Начкар, средних лет капитан, заметив мои звёзды, сообразил, кто перед ним, небрежно кинул ладонь к виску.

— Здравия желаю, товарищ полковник! Начальник караула, капитан Сорока! — поздоровался-представился он и зачем-то уточнил: — Игорь Моисеевич!

— Вольно, капитан. Полковник Панфилов. Много привезли?

— Пятьдесят шесть, шоб я так жил. Еле доехали, жарит, как в Одессе.

— Ты новенький? Я тебя не видел раньше.

— Таки да. Я три месяца как. Переехал с Украины, когда там буча поднялась. За беженца себе сделал. Теперь в конвое.

— А что, у вас там «зон» не осталось?

— Там теперь одна сплошная «зона», — кисло пояснил начкар. — Отчуждения.

— Осуждённый к высшей мере с вами?

— Или! В первой машине, в «стакане» сидит, — выдернул его личное дело из пасьянса Сорока. — Сейчас выгрузим!

— С краю его посади. Сам понимаешь…

— Есть.

Сзади, со стороны «дежурки», зарешеченного приёмника-лабиринта, где гостей встречали уже наши контролёры, раздался знакомый голос:

— Его императорское величество любил лично принимать парады, невзирая на непогоду и пост!

— Привет, Артём! — я повернулся улыбаясь. — Ты что тут забыл?

— Да вот, оказываю посильную помощь. Лично контролирую законность. Чтоб ни один жулик не остался недовольным и обделённым.

— Так ведь у конвоя своя служба безопасности?

— Это так, но с УФСИНа пришло распоряжение лично проверить и перепроверить. Не доверяют они там конвойным особистам. Видать, прокололись, запачкали рыльце в пушку.

— А сами что? Ну, уфсиновские?

— Ха! Не царское это дело, по вагонам да «автозакам» кататься. Они там все белые воротнички. Клерки! Самоуважение не позволяет. Да и зачем пачкаться, когда мы есть? И тем самым убивают они двух зайцев, сами не напрягаются и нам свою лояльность и доверие демонстрируют. Чую, полетит скоро Прохоров, начальник ОСБ УК, раз меня к таким делам припрягают.

Действительно, странные схемы разыгрывают особисты высшего нашего органа, раз заставляют моего опричника проверять сопредельное учреждение, игнорируя наличие собственных, для того и поставленных конвойных сатрапов. По-моему — глупость, но им с горы виднее. Тут свои шахматы, своя песочница, своя атмосфера…

Майор нашего особого отдела Артём Егоров сплюнул тугой, липучей от жары слюной на асфальт и тоже достал сигарету.

— И что скажешь? — протянул я ему огня. — Справляются конвойники?

— Да как сказать. В общем и целом пойдёт. Но к мелочам всегда докопаться можно. А вообще, расслабленные они какие-то. Прохоров совсем мышей не ловит. Только наш конвой ещё прилично себя ведёт, а вот те, что в конечном пункте нам жуликов подгоняли, вообще нюх потеряли. Приехали мы на КДП, зашёл я в вагон. Поспрашивал жуликов, как, мол, житуха? Не обижает конвой? Те к нашим, конечно, претензий не имеют, всё чинно-благородно, им же ещё выгружаться. Зато про тех, откуда они прибыли, рассказали прикол.

— Какой? — я уже в предвкушении потехи мысленно потирал руки. Егоров всегда умел выдать нечто оригинальное. Мастер он по этим вопросам.

— Да рассказывают, те перед обменом, ещё до вагона, им говорят: «Скидываемся по сто рублей, чтобы в лужи не падать!». Все скинулись. Только пока шли, говорят, всё равно два раза в лужу упали!

Мы посмеялись. Конвой в любом городе имеет свои эндемичные черты, которые отличают серо-синюю массу этих «аватаров», как они сами себя кличут, друг от друга. Как гжель, палех и хохлома. Вроде всё это народные промыслы, но перепутать по первым штрихам невозможно. Тот конвой славился своей деловой хваткой и вероломным бессердечием.

— А наши тоже клоуны, — отсмеявшись, продолжил Егоров. — Начали перегрузку с вагона в машины, вылезает часовой четвёртого поста. Заспанный какой-то весь, уморённый. То ли он только что сменился с отдыха, то ли просто «плющился» до последнего, но поворачивается он ко мне задом, а на заднице у него скотчем прилеплен кусок газеты. Проводникам же выдают их печатный рупор РЖД. Смотрю я внимательнее и вижу, кто-то аккуратно вырезал название газеты и на скотч прилепил часовому аккурат на «дупло», пока тот спину качал. Читаю: «Гудок». И ведь не придерёшься! Всё сходится! Есть и в этом карауле свой Капитан Очевидность.

Мы вновь засмеялись. Я уверен, ругать и наказывать Сороку и сонного часового Артём не стал. Не его это калибр и задача. Этим пусть начальники их отделений и отделов занимаются. Да и порядочность с широтой души не позволяют Егорову скатываться в такие мелочные дрязги. Майор отрабатывал номер, он приехал прощупать зеков, а не конвой, ему до лампочки такие «косяки». А вот остроумную шутку он любит. И даже вопреки сложившемуся мнению, что большой начальник не имеет чувства юмора, Артём ценил такие перлы. И эти перлы были ещё так, бисер, в сравнении с тем, что мог выдать сам майор Егоров, когда был в ударе.

Помню, в какую-то очередную годовщину колонии или ведомственный праздник, не помню, состоялся у нас корпоративный банкет. А надо сказать, что в плане интимных отношений между сотрудницами и сотрудниками у нас сущая Санта Барбара. Я на это сквозь пальцы смотрю, ибо сам замазан. Да и не вижу в этом ничего плохого. Запрети, так они всё равно не перестанут, а злобу затаят. И подпив хорошенько, побрёл наш майор выяснять, кто чем дышит, кто с кем и как спит. Он имел кое-какие намётки и был примерно в теме, но ему, после трёхсот грамм горячительного хотелось пикантных подробностей. И жертву он выбрал самую эффектную.

Служит у нас в отделе кадров красавица Аня Ланская. Блондинка крашеная, под метр восемьдесят, только что из колледжа. Вид имеет как у куклы Барби, и в голове примерно такая же пластмасса. Но с претензией на интеллект. Участвует в самодеятельности, реализуя детские мечты об актёрской карьере, стихи в стенгазеты пишет, на мой вкус, вполне прочувствованные и складные. И такой цыпой не могли долго не интересоваться все наши кобели неженатые. Выбор её благосклонный пал на коротенького, сбитого увальня с перспективами, Бориса Степаныча, зама нашего по тылу. Закрутилось у них всё, завертелось, хоть и пришлось подполковнику Павлову долго её обхаживать, поить, кормить, выгуливать и уламывать. Тем не менее, своего он добился. А майор Егоров тоже имел виды на Ланскую, но скоро обломался ввиду полного отсутствия у объекта вожделения важных для Артёма свойств, вроде чувства юмора, адекватности и общей эрудиции. Скучно ему стало со строптивой капризной куклой. Он отвалил, но зарубочку оставил. И выбрав подходящий момент, когда обе его жертвы, включая Павлова, оказались уязвимы от ударившего в голову алкоголя, Артём неприметной акулой подкатил к Ланской.

И принимается наш бравый майор, с искренней осторожной настойчивостью влезать в душу к молодой да ранней отроковице в погонах. Вызнавать с присущей только особистам мягкой настырной дотошностью все подробности их интимной жизни с тыловиком. А той, то ли шампанское полость мозговую залило, то ли похолодание и непонимание с ухажёром возникли, то ли её поэтично-нигилистская душа требовала если не публикации, то обнародования пикантных деталей, но выкладывает она Егорову всё, как на духу. И в том числе выясняется интересная деталь. Половой жизнью она с Павловым живёт, но ни в вагину, ни в анус его не пускает. Майор наивно удивляется, мол, как так? А она ничтоже сумняшеся объясняет, что занимаются они строго фелляцией и кунилингусом. У Артёма глаза на лоб и среди его семи пядей уже лампочкой горит идея о кураже. Аня, хоть и пьяная, этот лучезарный свет тоже видит и соображает, что ляпнула лишнего. И слёзно просит Егорова никому никогда ничего не говорить. Тот хватает её руки, прижимает к своей груди и клятвенно заверяет, крестясь и божась, что он — могила, и эта тайна уйдёт вместе с ним как раз в неё. Выпив ещё бокал, Ланская трезвеет и сидит, тягостно раздумывая о том, не совершила ли она непоправимое?

И не зря.

Артём Егоров, светясь, как праздничная ёлка, отчаливает от её столика и прямиком берёт курс на Павлова. Подойдя к компании старших офицеров, он хлопает его по плечу и задушевным голосом, громко, так, чтобы слышал не только этот стол, но и соседние, невинно спрашивает:

— Боря!! Скажи, а, правда, что ты Аньке писю лижешь?!

Все под столом, немая сцена, занавес!

Обиделись на него тогда эти два любителя шестьдесят девятой позиции смертно. Только ему это фиолетово. Я сам тогда просто плакал от смеха. Такой вот у нас особист с необычным чувством прекрасного. И таких историй за ним водится тьма. Все пересказывать — ночи не хватит.

— Слушай! — вспомнил я. — У нас тут по «зоне» ходят упорные слухи!

— Какие? У нас их тут столько ходит, плюнуть нельзя, чтобы в слух или ухо чьё-то не попасть, — ухмыльнулся Артём, потом рассмеялся: — Плюнешь в ухо — нету слуха!

— Если б всё так просто было! — тоже хмыкнул я. — Слух абсолютно дурацкий. Но я по должности обязан проверить.

— Говори, не тяни.

— Знаешь нашего батюшку?

— Рыжего?

— Да. Отца Сергия?

— Видел тут пару раз. Тёрся он у смертников. А что он?

— Есть мнение, что он засланный казачок.

— И кто заслал?

— «Контора»! — я уважительно-почтенно поднял указательный палец в небо, намекая на высокий уровень пославших.

— Да, ну, хрень! Кому «там» это надо? Тем более, он всё больше по смертникам тусует, а что они такого могут ещё к своей судьбе добавить? Им и так на тот свет без очереди. Сам прикинь.

— Ты считаешь, пустой номер? Сплетни?

— Тут и без святого отца сексотов и филёров пруд пруди.

— Ну, а так, в общем, как у нас ситуация по колонии? Тревожная? — спросил я Егорова. — Как там средняя температура по больнице?

— Пока всё в пределах допустимых значений, — как-то туманно и неохотно пояснил Артём.

— А что, есть предпосылки к ухудшению?

— Как появятся, я сообщу.

Майор хороший человек, но в свою епархию не пускает даже меня. У него свои понятия о чести и правильности своей работы и дела. Он уважает меня за ум и порядочность, но не терпит фамильярности и любопытства. Настырность — это его инструмент, и когда им же пытаются доставать его самого, он сатанеет и захлопывается, как морской гребешок. Остаётся надеяться, что когда тучи над моей головой сгустятся, майор успеет заметить показания барометра и включит маяк. Если сочтёт нужным или приемлемым. Ему тоже своё кресло по душе, пусть и не такое основательное, как моё.

Как раз выгрузили первую машину и из «стакана», маленькой камерки в углу «автозака» при входе, как раз на одного человека и то стоя или сидя, на свет явился тот, ради которого я явился в свой выходной день на службу. Судя по тем статьям в его личном деле, тот самый экземпляр, о котором скучал мой дон Петруччо. Настоящий кондовый сексуальный маньяк-серийник. Убийца и каннибал.

А с виду и не подумаешь.

И никакой он не «полосатик», просто название такое закрепилось. Одет в неприметную гражданскую одёжку по сезону, выцветшую и несвежую. Майка-«алкашка» жёлтого цвета с пятнами пота, синие штаны-«треники» и раздолбаные сандалии, хорошо хоть без носков.

Небольшого роста, корявенький мужичонка, с лысиной и редким пушком вокруг «макитры», далеко не богатырского сложения и с выпирающим беременным пузцом. Лицо костистое, как у осетра. С горбатым носом и тонкими змеистыми бледными губами. Голова похожа на обтянутый кожей череп, углом сходящийся к подбородку. В общем, противоречиво он как-то выглядел. Не упитанный, рахитичный, но и не сказать, что доходяга. Выражение лица отстранённо-задумчивое, рот улыбается, взгляд расфокусирован, смотрит куда-то вверх и вдаль чуть с наклоном. И глаза на лице — как два прозрачно-голубых прожектора, аж светятся изнутри каракатицевым жидким светом. Взгляд такой чужеродный, словно не человек перед тобой, а замаскированное инопланетное существо. Или машина. Нет, взгляд не как у механизма с искусственным интеллектом. Те стараются делать похожими на людской. А тут смотрит что-то живое, но не человек. Насекомое. Почему-то мне всё время кажется, что этот бездушный яркий взгляд без капли тепла, чувства, эмоций, принадлежит жестокому безжалостному убийце, вечно голодному и не раздумывающему о том, хватать сразу или ждать. Такой кидается на жертву без раздумий и рефлексий. Как богомол, лишь уловив рядом движение. И как у богомола, в глубине этих выпуклых голубых фасеток прятались маленькие бессмысленные чёрные зрачки.

Как точки целеуказателя.

Этот богомол, по недомыслию вселённый в тёплое человеческое тело, споро проковылял к указанному ему часовым месту и покорно, но без суеты присел на корточки. Бродяжий худой «сидорок» аккуратно устроил перед собой. И завертел шишковатой круглой верхушкой свода черепа по сторонам, с интересом и выразительностью перископа, оглядывая обстановку вокруг.

А мы с майором исподволь сканировали пришельца. Тот, мгновенно почуяв наш интерес, повернул свои голубые окуляры и вперился в нас. Этот синий холодный огонь осязаемо толкнул меня в лицо. Да уж, к нам прибыл непростой персонаж. Тут есть над чем поработать. И настроение моё невольно улучшилось от предстоящих бесед с этим хищным богомолом. Хотя, какая тут радость? Общаться с конченым негодяем? Но у палача свои предпочтения и вкусы, не всем понятные и близкие. Тут поневоле сам станешь извращенцем.

Я взглянул вновь на пухлое личное дело маньяка. Бондаренко Николай Антонович. Тридцать три года. А выглядит на все сорок пять. И целый букет махровых расстрельных статей. Просто Антихрист какой-то.

— Дежурный! — крикнул я в «обезьянник», где, как макаки сновали контролёры. — Как разведёте всех по камерам, позвони мне, я с прошением подойду к этому!

И ткнул в голубоглазого изувера Колю. Он, поняв, что речь о нём, вновь высветил меня из группы конвоиров своими прожекторами, но я не оглядываясь, лишь простившись с начкаром и Егоровым, пошагал к себе в пенаты, к любимому креслу в тишину и покой кабинета. Тут им ещё на час волокиты, если не больше. Чего мне на духоте протухать?

В кабинете было свежо. Я ещё утром закрыл окна и врубил кондиционер. Теперь он безмолвно толкал из недр плотный узкий поток холода, похожий на толстый незримый нескончаемый лист ледяного проката. Я повертелся в кресле, спиной чувствуя его мощь и надёжность, бессознательно успокаиваясь и обретая уверенность вкупе с хорошим настроением. Сегодня спешить мне некуда, никто меня не ждёт и ни к кому я сам не напросился. Поэтому, когда закончу по-быстрому с новичком, нанесу визит нашему старому рецидивисту, положившему инкассаторов. Вот это уже экземпляр в пику Вадиму Александровичу не такой бесхребетный. Если взяточника сравнить с медузой, то Афанасьев Михаил Викторович, как зовут нашего налётчика, больше смахивает на морского ежа. Одних куполов на спине полдюжины.

Тем интереснее.

А пока выпало свободное время, я перебрал кое-какие бумаги, просмотрел старые отчёты, рапорты и служебные записки. Поставил, где надо росписи, наложил резолюции. Люди рвутся в отпуска, хотят, наверное, отдохнуть от унылой службы вертухая. Сейчас на море хорошо! И можно теперь позволить себе не только Анапу и Геленджик, а и Турцию с Испанией. Или Таиланд. Хотя теперь у нас есть Крым, а это и Турция, и Испания, и Греция в одном флаконе. Для тех, кто понимает, конечно. Махнуть бы в Ялту! Но я уже брал отпуск на январь. Теперь в следующем году.

Потом я открыл сейф и уставился на бутылку водки, как обновление закончившегося коньяка. Взял я «Белугу», решив сменить виноградный спирт на пшеничный. Рекомендовали мне её, как очень качественную, вкусную и безпохмельную. Что для меня является немаловажным фактором, ибо болею я иногда люто. Долго раздумывал, потом решился, с хрустом скрутил колпачок. Рифлёная выпуклая рыбка на покатом боку хитро и свойски подмигнула мне, мол, валяй, не пожалеешь! Налил на два пальца в стакан. Из кармана брюк выудил мягкий, как кусок тёплого дерьма, батончик «Сникерс». Выпил залпом, лизнул коричневую податливую массу с зёрнами ореха.

Хорошо пошла! Не обманули, водка — «премиум»!

Потом достал стандартные бланки прошения о помиловании и акта отказа. Долго вертел прошение в руках, тупо всматриваясь в белые волокна сквозь буквы. Я не старался прочитать эти формальные слова, складывающиеся в безнадёжную мольбу о пощаде. Я думал о превратностях, приводящих к тому, что в конечном итоге мне приходится вообще держать такие бумаги в руках.

И понимал, что этот конвейер не остановить. Сколько бы ни ужесточали законы, сколько бы ни придумывали новых и страшных наказаний, никогда количество совершающих преступления не сократится. Это не зависит от законов и методов казни. В обществе всегда присутствует та прослойка, которая по ряду причин не может иначе. Они, как санитары леса, не видят для себя иного пути, кроме как по «большой дороге». То ли родились с дефектом сознания, то ли воспитание им такое дали, то ли их нарочно выводят где-то в секретных лабораториях для социальных экспериментов, но такие люди, выпавшие из стандартной схемы, не могущие не перескочить запретную черту, всегда были, есть и будут. Как те же геи или дауны.

Иные.

Их истребляли все, кому не лень, а популяция всё равно держалась на одной планке. Попы отлучали от церкви. Сталин рачительно гонял их на постройку каналов и заготовку леса. Гитлер не заморачивался и тупо жёг в печах концлагерей. И это было не самым оригинальным методом уничтожения. Иван Грозный и Влад Цепеш сажали на кол. Робеспьер и Марат срубали голову гильотиной. Китайцы лихо, с выдумкой и огоньком использовали все возможные подручные средства вплоть до ростков бамбука. Американцы прогрессивно травят ядом и бьют электричеством. Как насекомых, кстати! И вообще, арсенал казней просто поражает и шокирует. Как только людишек не «исполняли»! И свинец в рот заливали, и в масле варили, и лошадьми растягивали, а им всё по барабану. Продолжают воровать, насиловать и убивать. Тот самый пресловутый определённый процент иных. И никакой страх их не остановит.

Впрочем, как и меня…

А интересно бы было вновь взять и начать применять старые затейливые казни, да ещё делать это публично и в прямом эфире. Как те же китайцы, открыто, на стадионах вместо футбола. Наш русский менталитет как всегда выкинет злую шутку. Через полгода все будут с нетерпением собираться у экранов и на трибунах с попкорном, болеть и орать «кричалки». Новые гладиаторские игры. Вот и всё. Попкорн и кровь. Хлеб и зрелища. Тёмная людская суть за тысячи лет не ушла от варварства и грязи, не смотря на все ракеты на луну, нанотехнологии и высокий гуманизм. А потом и детишки во дворах начнут понарошку «исполнять» друг друга. А то и всерьёз. Культурный уровень трудно поднять, а вот падает он и без посторонней помощи очень здорово. Нет, такого соблазна мы, как прогрессивная мировая ядерная держава, допустить не можем! Нам бы идеалы в массы внедрять. На Марсе яблони сажать и строить старый добрый коммунизм. По Стругацким развивать общество, а не по Донцовой. Идеалы должны быть высокие и неосязаемые. Вроде освобождённого труда, высокой морали и нравственности. А не материализм сплошной, типа, «бабки», «тачки», «шмотки», «кабаки» и «тёлки».

Вот так-то.

Только я верю, что хоть пока рулит второе, мы к первому рано или поздно вернёмся. У нас другого пути нет. Россия вспрянет ото сна, темницы рухнут, и свобода нас встретит радостно у входа. И братья меч нам отдадут! Короче, достойные вернут себе честь, а я уйду на покой из моего рухнувшего, никому там не нужного узилища. Под общий шумок эйфории. Тихо, по-английски. Ведь, по сути, я, как и мои зеки, тоже тут сижу. Правда, по другую сторону решётки и в более комфортных условиях. Только от этого вид решётки не меняется. Считай, я тут на срок больший максимального, положенного по кодексу. И есть ещё у меня свобода на два выхода. Терпеливо ждать пенсию, считая дни или в омут с головой в увольнение. Ни один, ни второй несовершенны.

Поэтому плыву я по течению, копчу небо и творю свои грязные тёмные делишки. Замаскировался под правильного. Так, что на первый взгляд и не подумаешь. Вроде всё по закону, всё по уставу. А на изнанке — вампир и шизоид. Маскируюсь под обыкновенного. Обыкновенного начальника. Обыкновенного человека.

Обыкновенного палача.

Зазвонил внутренний телефон и дежурный доложил, что заключённый Бондаренко доставлен в камеру. Отлично! Пора посетить нашего насильника и людоеда. Я сунул остатки шоколадной квашни в рот, захватил заодно ответ на прошение нашего убийцы инкассаторов, и поспешил в блок смертников.

По протоколу со мной внутрь камеры вошёл и контролёр. Для страховки. Во-первых, смертники могут и напасть. Во-вторых, такие, как этот маньяк, особо опасны в плане нападения. А масок, как для Ганнибала Лектера, у нас тут не водится. Синеглазый бледный Бондаренко сидел на привинченном к полу табурете за столом, словно собирался отобедать. На шум двери даже не повернулся.

Я прошёл к нему, обойдя стол, встал напротив, так, чтобы оказаться лицом к лицу. Положил бланки перед смертником, сверху катнул слегка вперёд шариковую ручку. Тот смотрел на свои сцепленные руки, вращая большими пальцами. Я не заинтересовал Николая Антоновича нисколько. Он даже не поднял свои фары вверх. Лампа с потолка освещала его светлую макушку, и было видно, как пылинки летают над ней хороводом, цепляясь за «ёжик» волос. Потерял интерес к миру гражданин Бондаренко. Контролёр застыл у него сзади, задрав подбородок, вроде скучая от рутины, но, в самом деле, зорко бдел, ожидая рывка.

Опять кататонический ступор?

Я позвал его по имени-отчеству и фамилии, удостоверяя личность, потом потыкал пальцем в бланки:

— Это ваше прошение о помиловании. Я, как начальник колонии, обязан вам предложить подать его в прокуратуру по надзору, которая отправит его в Верховный совет. Там есть специальная комиссия по рассмотрению, которая решит, отменить ли вам приговор или оставить в силе. Это если вы считаете свой приговор необоснованным. Если — нет, и вы согласны с приговором, мы заполним акт об отказе написать прошение о помиловании, и дело с концом.

— Занятно! — разлепил резиночки губ маньяк. И поднял свои глаза.

Как Вий.

Голубой свет словно озарил моё лицо. Странный и страшный тип. Эти глаза гипнотизировали жертву, забирали на себя всё внимание, топили в ложной открытости и дружелюбии. У жертвы был только один миг, чтобы за этой улыбкой и светом разглядеть тот иней отчуждения и безразличия к её жизни. А потом она тонула в обаянии. Бондаренко мог, когда хотел, становиться очень симпатичным. Как хамелеон, мигом меняющий цвет.

Только я был подготовлен и не пропустил момент. И вся его наивность одуванчика слетела, унесённая ветром знания. Знания о том, что под маской прячется богомол. Хладнокровная и кровожадная тварь.

И он понял это.

Натянулась резина старой маски, настоящего бесчеловечного лика убийцы и насильника. Утратили притяжение фонари, став просто мёртвыми галогеновыми фарами на костистой роже ублюдка. Он теперь улыбался по-иному. Криво и кисло. Ведь он иной. Давно перепрыгнувший черту, отделяющую человека от зверя.

— Вам это кажется забавным?

— Да, — голос его был глубок и хрипл. — Я так ярко порезвился, что думаю, писать прошение бесполезно. Мне всё равно не изменят приговор.

— Это значит, вы отказываетесь писать?

— Не вижу смысла.

— Хорошо, тогда я сейчас заполню акт, — я подхватил ручку.

— А вы сами, товарищ полковник, как думаете? Меня помилуют? — он улыбался шире, и в его бельмах плавало всё что угодно, ненависть, равнодушие, усталость, но не страх.

— Я лично субъективно думаю, что не помилуют. И называйте меня стандартно: «гражданин начальник». Товарищами мы уже не станем.

— Зачем же вы предлагали мне писать прошение, если сами понимаете, что мне откажут?

— Это формальная процедура.

— Что ж, раз так, то я меняю своё решение.

— То есть?

— Я буду писать прошение.

Я передал ему ручку, чуть помедлив, сомневаясь, что он говорит серьёзно. Такой странный тип мог и просто поиздеваться для собственного развлечения. Ведь это так забавно!

Он повертел ручку в пальцах. Длинных, тонких, словно лишённых крови. С шишками суставов и без волос. Как у насекомого. Потом проглядел графы и пункты, поморщил тонкую кожу на лбу и всё же выдал:

— Глупый формальный мир! Все стремятся прикрыть зад бумажкой, отлично понимая, что вся её ценность лишь в прямом употреблении — подтереть его. Но продолжают скакать и исполнять ритуал! И меня втягивают! Нет!! Я не стану!!! — и швырнул ручку о стол.

Она подскочила и дротиком свистнула у меня мимо уха. Контролёр тут же положил свою пудовую ладонь на хлипкое плечо маньяка. Я повернулся, молча, поискал ручку, нашёл, поднял её и шагнул обратно к столу. Так же бессловесно, демонстративно сухо начал выводить первые буквы на листе акта отказа.

— Стоп!!! — разорвал мне ухо богомол. — Я передумал!!! А вдруг в этом формальном мире сработает его же формальность?! И карта ляжет благосклонно?! А, не написав, я лишу себя шанса!! Я буду писать!!!

Я вновь, уже грубо, бросил ему ручку и сложил руки на груди, смотря на него сверху вниз. Попытался испепелить взглядом. Только хитин этого насекомого стойко держал мой праведный бессильный луч огня. Такого взглядом не раздавишь. У него у самого глаз, как бульдозер с прожектором.

Скрипя пером и щурясь, словно был близорук, он долго карябал свои каракули на листе бумаги, которым, по его же словам, впору было только подтереться, вместо шанса сорвать «джек-пот» в виде жизни. Ведь с такими «подвигами» жизнь его не стоит того, что останется на листе после подтирки. Да и сам он недалеко ушёл в развитии от этой субстанции. Тем не менее, я был вынужден терпеливо дождаться, пока он справится с бестолковой задачей по спасению своей никчёмной жизни, и облегчённо вздохнул, когда он протянул мне лист и ручку.

Не говоря ни слова, я принял бумагу и перо, и поспешил к выходу. Как-то странно неуютно мне было рядом с ним. Физически неприятно. Как с насекомым в человеческий рост. Хоть и маячил за его спиной с приготовленным превентивным ударом возмездия дюжий контролёр. Вот бы была потеха, если б дёрнулся на меня этот богомол, а контролёр хрястнул бы его по горбу. И всё это нагромождение маскирующегося под коллаген хитина с треском бы лопнуло. И с мокрым чмоком выпустило бы во все стороны бескровную жиденькую кашку его насекомых внутренностей. Так бы доктор Мантик и записал бы в освидетельствовании: «отсутствие состава преступления в связи с полным отсутствием идентичности данного субъекта с homo sapiens».

Была бы тогда потеха!

Теперь самое время отвлечься от этого членистоногого и навестить, пусть и колючего, пусть и расписного, пусть и живущего в другом мире с другими понятиями, но человека. Тем более, что его камера буквально следующая по коридору. Я махнул контролёру, жестом приказывая отпереть камеру Афанасьева. Тот привычно подчинился. Его присутствие теперь не требовалось. Я умел сам решить вопросы по безопасности при интимной беседе.

При первой неформальной встрече я обычно приковывал клиента наручниками к табурету. Так он и сидел, свесив руку и не имея возможности разогнуться, чтобы вытянуть спину. Это доставляло дискомфорт, воспитывало, деморализовало и настраивало беседу на нужный лад. Конечно, это была не панацея, но мера практичная и действенная. Клиент не чувствовал себя равным, что было первым шагом к осознанию и просветлению. Только люди разные, и если для одного это имело определяющий вес, то другому не являлось помехой. Как и Афанасьеву.

Если в процессе он принимал общение и начинал раскрываться, а не валять ваньку или запираться и дерзить, я мог и снять «браслеты». Если наоборот, то в ход шла проверенная тактика кнута. Я на голубом глазу мог пообещать лишить его всех маленьких благ и радостей, которые в условиях тотальной изоляции и полной несвободы вырастают в великие щедроты. Например, я отменял положенные прогулки. Свидания с возможными родственниками. Передачи от них. Да мало ли у начальника колонии законных административных рычагов, чтобы поломать упрямство строптивого клиента. Так вышло в первый раз и с Афанасьевым, старым сидельцем, косившим под вора в законе, полным беспредельщиком и отморозком в плане уважения к уголовному кодексу.

Он, когда я для профилактики сначала пристегнул его к табурету, замкнулся. А когда понял, что я пытаюсь влезть ему в душу при первой беседе, принялся кипятиться и брызгать слюной, проклиная всеми воровскими богами и суля страшные анальные кары на мою голову. В результате я объяснил ему популярно, что закон тут — я, и все жалобы непременно сойдутся на мне, поэтому цепь замкнётся кольцом и подвижек не случится. А ответ на прошение может идти долго. Так долго, что введённые санкции истреплют и без того рваную душу в лоскуты. Тот ещё похорохорился, не желая терять самоуважения и держа блатной гонор. Только я дальше слушать бессвязные и обидные речи не стал, а покинул его на три недели. И куковал он там, в полной изоляции от внешнего мира, как Робинзон Крузо. «Баландёрам», единственным, кого мог видеть Афанасьев в «решку», когда они передавали полные или забирали пустые миски, ложки и кружки, я тоже запретил вступать с ним в диалог. Промариновав его таким образом, я решил, что клиент созрел и готов к конструктивному диалогу.

Когда створа обитая сталью, крашеной бледно-костяным цветом, открылась, я сразу понял, что не ошибся в своих прогнозах. Он, как филин, резко крутанув головой, вылупился на меня своими жёлтыми рысьими глазами, даже зрачки в которых казались вытянутыми вертикально. Сидел он на кровати, спустив ноги на пол, с голым торсом из-за наступившей жары. Всё тело его, уже обвисшее, морщинисто-складчатое, пятидесятилетнее, покрывали синие картинки татуировок.

Сразу бросались в глаза восьмиконечные звёзды под ключицами, погоны на плечах и огромное полотно во всю грудь — лежащий на щите лев, возле которого примостились мечи, булава, колчан со стрелами, а из-за него торчали вверх боевые хоругви с навершиями-орлами. Лев неприятно напомнил мне моё старое прилипчивое видение, хоть и означал жестокого, но справедливого «авторитета». На погонах родом войск синел пиратский череп с костями, а вместо звания эсэсовские руны «зиг». На левом плече корчилась дьявольская отвратительная оскаленная рожа с рогами и козлиными ушами. «Отрицалово». На правом — непременное ассорти из женского бюстика, игральных карт, шприца, кинжала, рюмки и ассигнаций. «Вот что нас губит».

Все первые, а правильнее, основные или даже проксимальные фаланги пальцев испачканы перстнями. Чёрным квадратом и квадратами с белыми геометрическими просветами в виде пары сходившихся вершинами треугольников, чёрно-белым пополам по диагонали, белым андреевским крестом и фигурным георгиевским, серпом и молотом со звездой и прочая чепуха. Всё это кричало о том, что Афанасьев считал себя осуждённым незаслуженно, прошёл «сучью зону», не подавал руки «ментам», сидел за грабёж и от звонка до звонка. Короче, блатная романтика и сигналы для понимающих эту наскально-накожную живопись ортодоксов.

На запястье восходило из моря солнце, а по предплечьям застыли бегущей строкой шифровки: «ВУЗ» (вечный узник зоны), «ЖУК» (желаю удачных краж), «МОЛЧУ» (моя одержимая любовь и чувства умерли), «ПОСТ»…

Тут я не смог сдержать невольную улыбку от всплывшего в памяти маленького забавного эпизодика, случившегося у нас в колонии на самом деле. На инструктаже заступающей дежурной смены проверяющий до того замучил часовых разными «умными» вопросами, что на очередной его вопрос: «Что такое пост?», вместо положенного: «Всё, что находится под охраной часового» и так далее, тот ему с умным серьёзным видом выдал: «Прости, отец, судьба такая!».

Спины я его не видел, так как повернулся он ко мне полубоком, но знал, что там тоже всё разрисовано плотно. Храм с притвором, колокольнями и кучей куполов, как правило, без крестов. Всё в лучших традициях. И вновь мне вспомнилось, как пьяный Мантик, когда его грузили после какой-то очередной корпоративной попойки, орал во всё горло исковерканную песню мёртвого певца: «Золотые петухи на „очке“ наколоты, только синие они, и не капли золота!!».

Столкновение контркультур. И если мы, те, которые в силе, уже потешаемся над отмирающим мастодонтом «блатной музыки» и сопутствующих атрибутов, то контрагенты её всячески лелеют и хранят. В том числе и прямо на себе, непосредственно на теле. Как дикари Полинезии, откуда и пошла эта мода.

В общем, кондовый «синий» «урка», напрочь в отрицании к администрации в частности и закону вообще, озлобленный с малолетства и живущий по понятиям, но при этом так и не ставший ни «положенцем», ни «смотрящим». А «в законе» сейчас только ленивые не ходят.

— Здравствуй, Михаил Викторович! — улыбнулся я шире.

— Здорово, гражданин начальник! — он смотрел на меня со знакомым страхом в глазах, хоть и бодрился.

Он тоже ждал решения комиссии. Ждал весточки о своей судьбе. Он ещё не знал, что весть пришла и ответ не положительный. Но надежда не умирала, она искоркой морского планктона проблёскивала в океане залившего глазницы страха. Что ж, не будем пока лишать его этой надежды. Мой козырь лежал до поры во внутреннем кармане кителя.

— Вот, решил тебя проведать, узнать, как житьё-бытьё, какие есть жалобы-предложения?

— Да не гони порожняк, начальник! Ты не за этим пришёл.

Я, стоя, достал из специального небольшого кожаного кофра, висящего на портупее, наручники, поболтал ими у него перед носом. Афанасьев был не глуп, далеко не глуп, и всё понял сразу.

— Поговорить ты опять со мной хочешь. Мозги мне запарить. В душу забраться. Как намедни поп Сергий. Только душа моя тебе — такие потёмки, что заблудишься ты в ней, как серенький козлик в чаще. И сожрут тебя там серые волки, останутся рожки да ножки.

— Не хами, Миша, ты же уже пожилой человек. Это, я так понимаю, вновь отказ? Не хочешь поболтать о высоких материях? Или отец Сергий тебя уже и так приболтал?

— Не люблю я церковников. Сидел тут он, битый час мне «болтунка» запускал. Замучил в доску церковщиной. Все извилины заплёл своим Христом, грехами да раскаиванием. А я тебе так скажу: был у меня знакомый «клюквенник», Яшка Туз. Так он раз влез к одному такому батюшке в приход. Так потом полгода на югах кости грел, «шмурдяком» запивал, да баб лапал. А батюшка погоревал пару месяцев, да потом сменил «Лексус» на «гелик».

— И какой вывод из сего опуса?

— Вывод простой. Не верю я им. В байки их о вечной жизни и покаянии. Не жировали б они так, коли сами верили, что расплачиваться на том свете придётся.

— Так может у них там такая производственная необходимость возникает? Престиж института православия и всё такое?

— Не смеши, начальник! Ты ж сам — не дурак. Понимаешь, что как в этом мире устроено.

— Есть такое. Вот я и спрашиваю, мы с тобой, как люди, поговорим или ты опять в «несознанке»?

— Да садись! — махнул он рукой на табурет. — Я тут соскучился. Хоть развлечёшь меня рассказом, как космические корабли бороздят…

— Могу я узнать причину столь резкой смены гнева на милость? — я присел на табурет, а он залез с ногами на «шконку».

— Курить охота. Ты ж мне «грев» запретил. А у меня курево кончилось.

— Так я могу и отменить репрессии.

— Я не против. Только, — он замялся, — давай без «браслетов». Ты — мужик дельный, с понятием, хоть и «цветной». Я тут ушами слушаю, что там окрест творится, кое-что намотал на ус. Так что с тобой базар держать буду. И не «очкуй», не трону я тебя. Зуб даю. Тут неделя годом кажется. Успел много чего передумать. Как говорят по «ящику», я теперь открыт для конструктивного диалога. Только недоверием меня не огорчай. Я слово держу.

— Поверю, — я сунул наручники обратно.

В камерах планово проводят обыск, так что «заточки» у него нет. А если начнётся возня, часовой, что бродит время от времени по коридору, непременно услышит и среагирует. Тем более, он знает, что я в камере, и усилил бдительность.

Так даже интереснее.

Теперь я опять на пустом манеже с синим вытатуированным львом. Что ж, теперь тут есть одно отличие. Льву придётся играть на моём поле. И теперь пусть он боится и не моргает. Роли поменялись.

Михаил Викторович не производил впечатления крутого резкого бойца. Грузноватый, обрюзгший, уже не молодой, он демонстрировал все признаки последствий своей разгульной воровской жизни. Но и расслабляться сильно не стоит. В его торсе, в жилистых руках, толстых пальцах с заскорузлыми нечистыми ногтями, фасонистыми и длинными на мизинцах, ещё таились остатки былой мощи. Да и смелости ему было не занимать. Пойти с одной «волыной» на троих инкассаторов и всех успешно положить, это надо обладать крепким, как у железного дровосека, «очком».

Интересно, есть там у него «золотые петухи»? Вряд ли.

— Только давай, без лирики. Ты не изворачиваешься, не толкаешь мне «телеги» про жизнь свою трудную, а говоришь по делу и кратко. Я таких, как ты, тут не одну сотню видел и знаю, что все сидели ни за что, что виноваты все вокруг, за исключением их самих, и прочая пурга про Валерия Чкалова. Не вешай мне лапшу, я ведь умный. Твои слова.

— Спрашивай, начальник. Как есть, так и скажу. Что ты знать хочешь?

Я ещё раз посмотрел в его широкое, как штыковая лопата лицо. Римский нос с волевыми носогубными складками и голливудским мужественным подбородком. Отросшие русые волосики свисают на лоб бурсачьей стрижкой «под горшок». Ряд параллельных морщин через лоб, а под ним жёлтые, чуть раскосые глазищи. Жёлтые, с оранжевой окантовкой. Хитрые и лукавые, чуть замутнённые отступившей пеленой страха. И зрачки. Теперь, вблизи — обычные, круглые, как у нормальных людей.

— Для разминки — скажи, как тебя вынесло на тех инкассаторов, и почему так жестоко с ними обошёлся? — начал я издалека.

— Так всё — воля случая, — начал со скрытым удовольствием вещать убийца. — По случаю перепал мне от одного «чёрного копателя» ствол козырный. «Тульский Токарев», как новенький, в смазке аж! А те фраера часто за выручкой в один лабаз недалеко заезжали. Срисовал я их давно, всё не было веских аргументов их «нахлобучить». А тут такая «маза»! Вот и взял я их на «шарапа».

— А что, никак нельзя было без крови обойтись? Или просто подранить их?

— Ну, ты даёшь, начальник! — развеселился моей наивности Афанасьев. — У них же «калаши» с собой! Никак нельзя было так глупо подставляться. Да и свидетели мне никаким боком не пристебались. А сделал я их чётко и аккуратно, они и не мучились. Сзади двоим на выходе с лабаза впаял по «маслине» в «калган», а тот, третий, не понял сначала даже. Эти двое сложились, я сумки их подхватил, смотрю, третий из машины наружу лезет. Я было, уже совсем «на лыжи встал» и в переулок, но чую — «гроза»! Обернулся, а третий уже в меня из «игрушки» своей целится. Всё, думаю, сейчас «шпалить» начнёт, меня в глухую «заземлит». Я и выстрелил навскидку, не целясь. Да так удачно! Сам не ждал. Попал ему прямо промеж «шнифтов». А потом меня по горячим следам взяли, «рыпнуться» не успел. Вот так оно и было…

— Ясно. Не жалеешь, что их положил?

— Нет. Тут или я, или меня. Суровый закон джунглей. Доступно я изложил?

— Вполне.

— Но это ведь не все вопросы, начальник? — проницательно заметил довольный таким началом рецидивист.

— Ты прав. Не все. И даже не главные. Не знаю даже, с чего начать, — сделал вид, что мнусь, я, раздумывая над тактикой предстоящей игры.

— Да ты не стесняйся, времени у нас не вагон, но на пару вопросов хватит, — двусмысленно пошутил над своим остатком времени до «исполнения» Михаил Викторович, бодрясь.

— В двух словах, я хочу узнать, зачем ты сделал то, за что тебя упекли ко мне. И потом заставить тебя признать, что сделал ты плохо. Но, в двух словах не получится.

— Факт! — серьёзно согласился носитель синего рисованного льва. — Зачем я ограбил инкассаторскую машину? Так денег хотел. Жить-то надо!

— Так люди деньги зарабатывают на работе!

— Это, кто как. Кто на что учился. Я с малолетства работой рук не пачкал. Зачем горбатиться на дядю, когда у дяди можно так взять? Украсть или отнять?

— Или убить дядю, — поддакнул я в тон.

— Да хоть и так. На то они и «терпилы», чтоб быть нам, волкам, добычей.

— А они, получается, овцы? У них мясо только вам на корм?

— Мясо у меня, может, и такое же, а вот сознание свободного волка.

— Что ты себя всё волком зовёшь? Ты что, животным себя считаешь?

— Так, — замешкался на миг Михаил Викторович, — Волки — звери в авторитете. Вон, «чехи» себя тоже «нохчи» обзывают.

— Бред это всё. Ты хочешь сказать, что выбрал себе примером поведение хищника и теперь отождествляешь себя с ним настолько, что людей в сравнении с волком считаешь слабыми и глупыми?

— Вот это ты красиво сказал! — поразился точности формулировки Афанасьев. — Приятно с умным человеком! Ему не надо кашу разжёвывать, он сам тебе всё грамотно обоснует!

— Тогда, согласно твоей аналогии, волков обычно держат в клетке и стреляют, как вредный элемент!

— И тут всё верно. Меня и в клетке держали, и стрелять будут. Или нет? — закинул он первую удочку.

Только я не спешил доставать своего «джокера» из внутреннего кармана.

Успеется.

— Выходит, по твоей логике, ты трансвестит.

— Что?

— Это такие мужики, которые считают себя бабами, и поэтому отрезают себе писюны и пришивают сиськи. И, по твоей же логике, ты ограбил инкассаторов только для того, чтобы хватило на операцию по пришиванию себе волчьего хвоста!

— Ну, это ты загнул, начальник…

— Ты ассоциируешь себя с волком. Пусть не так утрировано, но если доводить мысль до абсурда, то это так. На самом деле вся твоя романтика прикрывает лишь лень и асоциальность. Ты не считаешь достойным себя работать, как все, зарабатывать честно, ты относишься к честным обычным людям, как к второсортным. Как к овцам. Которых стригут и режут. Так?

— Ну, так…

— Вот я и хочу понять, почему?

— Так ведь они сами подставляются. А я просто не могу пройти мимо, когда лохи сами мне «бока» выворачивают!

— Никто тебе нарочно карманы не выворачивает. И никому. Есть правила, закон, социум. А такие, как ты, решившие, что они априори круче только потому, что наглее, сильнее, хитрее, этим бессовестно пользуются. И закономерно попадают ко мне. Почему ты не живёшь, как порядочный, почему ты пользуешься не умом, не талантом, не идеей, а хамством, грубостью и наглостью? Ты ж не попрёшь на «быка» вдвое тебя больше? Тут ты трусливо скажешь: «Не мой профиль». А третировать слабого ты горазд. Потому что «ответки» не получишь. Стой, не перебивай, знаю, что хочешь мне сказать. Что инкассаторы тоже псы обученные и с автоматами ходят. Так вот, тут не лихость и смелость твоя взыграли. А гипертрофированная наглость и кураж. Риск для тебя тот же наркотик. И в этом угаре жизнь человеческая чужая для тебя и копейки не стоит. Почему? Только не пори мне про овец. Инкассаторы — не барашки, а такие же волчары, — катнул я пробный замаскированный шар.

И, похоже, тот угодил в цель.

Афанасьев долго думал, молчал, и смотрели на меня две пары глаз, совиные живые и синие нарисованные. В его глазах металось сомнение, а у льва застыло недоумение. Как у олигофрена. Плохой кольщик был.

Наконец он вымолвил:

— Правда твоя, начальник. Если так раскидать, шёл я всю жизнь по людям, как по мусору на тротуаре. Никого не уважал, никого не любил. Слабых презирал, сильных боялся. С детства приходилось не жить, а выживать. Умом я, как ты, не вышел. Кулаками приходилось добирать. А как только почуял, увидел, могу ломать об колено, так и понеслось. Действительно, как наркотик. И показалось мне тогда, что лучше уж так, ярко жить, чем, как червь ковыряться в одной и той же помойке. Дом — работа, дом — работа. Нет романтики…

Я слушал его и думал, что всё-таки у иных есть какой-то ген, которого нет у остальных, нормальных людей. Ведь мне тоже в детстве приходилось драться. И я всегда жутко боялся. И в армии приходилось, довольно часто. Наверное, чаще, чем за всю остальную жизнь. Там нас «прессовали» так плотно, что выбили почти весь страх боли. И дрался я тогда с наслаждением, воспринимая это, как нечто должное, обычное и повседневное. Приятно было зарядить оппоненту в рыло, когда он тебе адекватно пропорционален и настроен так же решительно. С «циклопами» поперёк себя шире и на голову выше ума хватало не бодаться. А если чувствуешь свою правоту, так и вдвойне приятно.

Тогда же при регулярном питании по режиму ходили мы вечно голодные. Однообразное меню из сечки и «мяса белого медведя» приелось так, что уже поперёк глотки стояло, и жрать хотелось так, что если бы какая-нибудь случайно раздобытая «вкусняшка» упала бы на землю, то взял бы, отряхнул и съел с удовольствием.

Тогда же я поймал себя на мысли, что могу спокойно и без угрызений совести убить животное. Курицу или козу, например. Просто потому, что хотелось есть. И не сечку с салом. И убил бы, если б случай подвернулся. Потом, уже на гражданке, всё это потихоньку прошло, рассосалось, забылось, как дурной сон. И опять вернулся страх драки и страх кого-то убить. Даже кошку или крысу.

Выходит, при неиспользовании этого навыка в повседневной, свободной от постоянного стресса жизни, он хиреет и затухает. Получается, это условный рефлекс у нормального человека. А не безусловный, сиречь врождённый, как у этих иных. Значит, генным инженерам надо копать в этом направлении. А не «съезжать» на извилисто-прихотливые коленца индивидуальных особенностей психики. Ведь он до сих пор серьёзно думает, что обладает недоступной простым доблестью! И задвигает мне тут про романтический флёр безбашенного сорви-головы с пистолетом в руке.

— Не романтика это. Обманка. Вседозволенность вместо внутренней дисциплины. Распущенность вместо самосовершенствования. Ничего ты не создавал, только разрушал. Как варвары Рим. В детстве заложились твои первые кирпичики будущего здания беспредела, которое ты по ничтожности своей, по боязни признать правду, называл лихостью и азартом, куражом и романтикой, — теперь эта партия вошла в эндшпиль, я клал шары один за другим. — В душе понимал, что мерзость творишь, но сам себя успокаивал, сам себя обманывал, и рад был советь заглушить, ибо спать она тебе мешала. Но ты быстро с ней договорился. Она спит, а ты с пути своего не сходишь. Кровью контракт подписывал? Чужой. Не пора ли ей проснуться? На пороге смерти?

— Это ещё неизвестно, начальник, — недовольно сообщил мне Михаил Викторович. — А про совесть ты зря разоряешься. Не коробит она меня. Я жил так, как жил, никто мне другой жизни не давал и не показывал. Я её просто не знаю.

— Ты слепой? Вокруг не пытался смотреть? Или попробовать хоть разок? И не плети мне про то, как трудно выбиться зеку в люди, как все его топят и унижают, прав лишают. Слабых топят. Сильные выплывают. А слабые опускаются на дно, где им привычнее, где они — короли и грозные лихие авторитеты. В грязи и крови вы там ползаете, а друг друга горячо убеждаете, что только так и правильно, что человек человеку — волк, что сильный ест слабого. Но ты ведь слышал о заповедях? Это ведь неформальный закон, зато какой! Все о них слышали! Все уважают! Только никто не выполняет! Вот и имеем в итоге старого больного человека, у которого ни кола, ни двора, ни семьи, ни детей. Зачем ты жил? Небо коптил? Паразитировал? Кому ты помог? Кого утешил? Кто тебе руку протянет? «Грев» сунут дружки и помянут разок при случае. А тебя не будет больше. И могилы твоей не будет. Растворишься ты в мировом пространстве, как сахар в стакане, и забудут тебя, словно и не было никогда гражданина Афанасьева. А многие ещё и сплюнут с облегчением, мол, сдох, упырь, туда и дорога. Так? По большому счёту?

— Загнал ты меня в угол, начальник, — нахохлился, втянул голову в плечи Михаил Викторович. — Отмазываться, придумывая, что были у меня друзья хорошие и бабы верные, это и, правда, себя обманывать. И выходит, зря я жизнь прожил. Впустую. Никого не родил, ничего не построил, не посадил. Обидно. Вот теперь, когда ты мне так ловко растолковал, обидно. Есть одна надежда, дадут мне «пятнашку» вместо «вышки», отсижу примерно, может даже по УДО выйду. Тогда на закате жизни успею кому-нибудь помочь. Кого-нибудь согреть. А в Бога я не верю. Во все эти байки про Рай и Ад. Не спорю, есть там что-то в космосе такое. Ведь души, говорят, реально существуют. Как один умник в передаче говорил, что душа, как пакет информации в этих ваших компьютерах. И когда она вылетает, то информация где-то там записывается и оседает. Навечно. А то, что за мои грехи я в Аду гореть буду, так это липа полная. Дичь.

— Никого ты, выходит, не боишься, ни Бога, ни людей, а лишь жалеешь, что мало погулял? Что «менты» — козлы тебя за подвиги «закрывали», суки, жизни не давали, а вот теперь совсем за горло берут, «вышкой» угрожают? — запустил я главный шар, решающий всю партию.

— Не понял ты меня, начальник, а вроде умный человек, — посуровел и погрустнел одновременно Миша Афанасьев.

И перестал сутулиться, а выгнул грудь, растянул морщины и на миг помолодел даже. И голос теперь не скрипучий стал, а некая трубность в нём появилась, торжественность.

— Заглянул я в себя, с твоей помощью, не скрываю. Без «понтов» и «пурги». И увидел то, что тебе и так со стороны видно. Но тебе-то это легче видеть было, ты насмотрелся таких, как я. Только разница в том, что смотрел ты на них с другой стороны баррикады. А я в этом бульоне плавал, и разглядывать не особо хотелось. Замечал, конечно, но значения не предавал. А вот теперь рассмотрел я себя, как вошь под микроскопом, и возразить мне тебе нечего. А ты чего-то назад сдал. Дальше в грязь меня затаптывать решил.

— А всё на самом деле глубже?

— Глубже. Понял я, что холостой я патрон. Выстрелили меня, а пуля ни в кого не полетела. И сгорел мой порох зазря, в никуда. Досадно это. И очень обидно. Да поздно уже. Вот только страшно мне теперь. Что же дальше будет?

— Сомневаться стал? В своей непреложной правоте? Это совесть зашевелилась. Грызёт помаленьку? Новое ощущение, наверное? Необычно и неприятно? — я загонял и загонял шары провокационных вопросов в открывшиеся уязвимые лузы оппонента.

Чувствовалось, что пробрало моего налётчика, решил он в кои-то веки сыграть честно и сразу открылся, подставился. И слил игру вчистую. Ха!

В прошлый раз такой красивой партии не вышло. И не партии даже, а в целом, игры. Сломал мне о спину кий ругательств и злобы Михаил Викторович и выдворил из бильярдной. Да только я не гордый, я могу и подождать. Тут время только на меня работает и всегда против соперника. И это даёт неоспоримое преимущество.

Когда примитивно организованным людям дают возможность неограниченно думать и размышлять, с ними происходят необыкновенные метаморфозы. Плюс, не дают ничего другого, чтобы отвлечься. Плюс, не дают привычных благ. Плюс, подстёгивают арапником простой, но занозистой мыслишки, что «Наган» уже греется в сейфе и нетерпеливо щёлкает бойком по пустому гнезду. Предвкушает и ждёт. Смотрит, как неумолимо просыпается впустую последний песок их жизни в часах. Переосмысление есть путь к очищению, проходящий непременно через страдания и переоценку. Глобальная ревизия всей жизни, с чувством, с толком, с расстановкой. Никто не гонит. Только стоят за спиной большие песочные часы. И шуршит монотонно-равнодушно песочек. А ревизор этого переучёта является всегда неожиданно. И против воли хочется в последний раз не шельмовать и подтасовывать, а выложить всю чёрную бухгалтерию и снять камень с души. А вдруг этот шанс последний? Вдруг не доведётся больше? Можно банально не успеть. Пропустить момент. Как если выведут вдруг, как недавно Димарика, на санобработку, и не вернут обратно, и говорить по душам не станут более. И ежу ясно, никуда его не перевели для дальнейшего сидения, что обработали его там быстро и надёжно. Вымыли кровью. Чтоб явился он пред очи апостола Петра вовремя, чётко и в срок.

А часы разбили.

— Страшно жить. И умирать страшно. Теперь. Когда всё вот так открылось. Совесть, говоришь? Она это в груди змеёй сворачивается? Давит? Наверное. Тебе лучше знать. Я-то всего троих «терпил» положил, а ты уж небось, десяток бродяг на тот свет отправил безнаказанно?

— Она, родимая. Это я тебе гарантирую.

— И что делать?

— Каяться. Откровенно сожалеть о содеянном. И надеяться, что тебе простится.

— Да уж. Смутил ты меня сегодня. Трудно это осмыслить. Как быть откровенным с самим собой? Это самого себя в ничтожество вгонять. Рыдать охота от горя и бессилия. И зло берёт. Нелегко себя переломить. Правильно поп говорил, гордыня во мне сидит, не даёт голову вниз наклонить, рассмотреть, что истина под ногами, а не в облаках. В облаках только журавли обманщики, да пустота всеобщая. Нет там правды.

— Что ещё ты там сегодня под ногами рассмотрел? — кажется, я нащупал нитку, ведущую к ответу на свой сокровенный вопрос. — Выход то под ногами есть? Лазейка?

— Нет. Спасения нет. Есть только понимание. И не станет мне легче и слаще теперь. Лазейки быть отсюда не может. Только ворота на тот свет. И теперь остаётся после всего того, что я про себя понял, остаток времени смотреть в небо.

— Так там пусто?

— Неправда. Есть там одна птичка. Маленькая, но настоящая.

— Какая?

— Надежда. У меня, конкретно, на то, что передумают они там, на верху, «вышку» мне оставить. И заменят на срок.

Я смотрел на этого матёрого уголовника. Грабителя, разбойника и убийцу. И понимал, что стержень его крепок, хоть и погнуло его моей откровенной беседой. Ведь он сейчас ни капли не рисовался. А действительно рассуждал так, как себе об этом думал. И его стойкость и врождённая настырность иного, нелюдя, выродка, не пускали и не давали ему свалиться в плач и сопли. Не скручивали в бараний рог ничтожества. Он принимал своё ничтожество стоя, с открытым забралом. Мужественно. И лишь надежда, маленькая птичка, питала его и успокаивала. Она теперь была его последним лучиком, соломинкой и спасением от чёрной бездны собственного раскаяния, упав в которую, уже не придаёшь значения своему самоуважению и гордости, человеческому облику и чести.

Там, на дне бездны, катался Димарик, целуя ботинки.

Но скатится ли туда Михаил? Вот вопрос. Теперь это главный вопрос. Что с ним станет, если забрать у него эту птичку? Обрушить ему на голову пустое небо? Выдержит ли стержень? Тут либо всё пойдёт по старой схеме, либо откроются новые перспективы. Ведь тогда надо будет вновь переосмысливать это, теперь с позиции последнего, главного знания. Может, тогда он напоследок сообщит мне, где та заветная лазейка?

Золото моют по крупинке, перелопачивая тонны породы. Моя лазейка как крупинка. Тонну породы я сегодня перекидал. Осталась последняя горсть, в которой истина. И там должна быть золотая крупинка. Непременно. Чутьём старого бывалого старателя, копающегося в чернозёме людских душ, я чую её запах. Я видел её блеск. Она там. Надо только сделать последний промой.

И я встал с табурета, одёрнув китель.

— Уходишь, начальник? — взглянул исподлобья старый сыч Михаил Викторович.

— Пора.

Я залез в карман, с шуршанием вынул заветное письмо. Птичку-надежду. Она затрепыхалась у меня в пальцах, словно её оживило большое последнее чувство моего собеседника. Он так хотел жить, он заставил трепыхаться мёртвую птичку. Пока он не узнал, что внутри, она была для него живой. А я смял пальцами, давя этот бумажный комок перьев, выдавливая из него жизнь, и развернув, прочитал:

— Вам отказано в вашем прошении о помиловании. Приговор надлежит привести в исполнение.

И развернув, протянул открытую бумагу к его рысьим глазам.

А он будто ослеп и оглох одновременно. Смотрел в упор в листок и не видел ни одной буквы, будто я ему на китайском текст подсунул. И слышал я отчётливый набат, который доносили до меня его вибрирующие барабанные перепонки. У него в голове играл реквием по себе. С трудом, тяжело и медленно до него доходил смысл сказанного мной. Как стылая болотная вода подтопляла его сознание, подбиралась к горлу, потом к носу, грозя захлестнуть волной. Это зелёный ядовитый страх травил поток, превращая в отвратительную гадкую жижу. Звериный ужас змеился, сновал ужом вокруг, опутывая руки и ноги. И трупик мёртвой птички-надежды медленно тонул, исчезая в мути и глубине.

А потом мне показалось, что луч света проник в камеру без окон, осветив на секунду макушку Михаила Викторовича. Приглядевшись, я с удивлением и мистическим страхом понял, что его русые волосы моментом посветлели до молочной белизны.

Афанасьев поседел.

А я сжал в руке бумажку, повернулся и неверным сомнамбулическим шагом вышел прочь из камеры. Ничего мне не скажет сейчас Афанасьев. Теперь в его песочные часы кинули последнее ведро песка.

Только я дам ему время. Пусть поживёт ещё пару недель. Я должен «исполнять» по инструкции не более двух человек в месяц. А про разрыв там ничего не сказано. Могу и перенести на удобное мне время.

А Афанасьев пусть поживёт.

Он теперь стал куколкой. И в нём зреет моё золотое зёрнышко. Бабочка, которая созрев, взлетит и укажет мне путь к так необходимой мне лазейке. У него была птичка, а у меня бабочка. Ведь я привык иметь дело с насекомыми, мне они ближе и понятней. С ними надо иметь терпение, а оно у меня в наличии. Я подожду. Тут главное, не торопиться. Таинство созревания нельзя нарушать. Иначе всё может разом рассыпаться, уйти в пропасть безумия и рассыпаться в никчёмный прах, из которого не собрать надежду обратно.

А мне нужна лазейка.

Глава пятая. Явление «антихриста» народу

Можно и прекрасное любить постыдно.

Франческо Петрарка

Уже больше недели кис в собственном соку мой кокон из уголовника Афанасьева, должного родить мне красивую бабочку-надежду для указания тропы. Общение с ним мне принесло настоящее удовольствие. Мой внутренний вампир получил тот заряд энергии, о котором скулил долгими голодными ночами в клетке с пыльным львом. И ещё радовало, что я успел обойти в вопросе покаяния и исповеди отца Сергия. Хоть он со мной и не соревновался. Одно дело делаем, в принципе, но зачем в мой огород поперёк батьки соваться? Я разделаю клиента, подготовлю, а уж потом — добро пожаловать! Как раз меньше напрягаться придётся, когда уже на всём готовом. А когда наоборот, мне никакого профита.

С утра стоял четверг, и пора было подводить итоги второго квартала. По этому поводу я собрал начальников всех служб и своих замов. В моём кабинете теперь было многолюдно. С обеих сторон сверкали большими и не очень звёздами мои сатрапы и вассалы. Весь цвет колонии.

Зам. по безопасности и охране, полковник Морозов Георгий Валерьевич. Худой и длинный, с измождённым коликой и язвой лицом сорокалетнего, уставшего от жизни спаниеля. Безобидный и тихий, дослуживающий и мечтающий только о покое. Работа утомила его давно и необратимо. Ведь всё на нём! Дежурная часть, «оружейка», вышки, периметр. И за всё несёт на своих согбенных плечах персональную ответственность лично товарищ Морозов. А его подопечные так и норовят сфилонить, смухлевать и всячески подорвать боевой дух и бдительность. И горе это печатью лежит на всём лице, придавая ему выражение стоического мученичества. Да я его и не трогаю без веских причин. Не песочу за мелкие недостатки, не компостирую мозги за «залёты» его «гвардейцев». Не заставляю стрелять в людей. Он и так Богом обижен и стулом придавлен. Не плетёт интриги, и ладушки.

Зам. по воспитательной работе, подполковник Калюжный. Этот ведает всей внутренней «кухней», под ним все начальники отрядов, контролёры и прочий младший состав. Эдакий кардинал Мазарини в серой мантии. Крепкий, спортивный, лысоватый к своим тридцати пяти, с быстрыми тёмными глазками, острым любопытным носиком и шаловливыми ручонками. Настырный, как гиена, с хищной акульей хваткой, умный, хитрожопый стратег. Смотрит в рот преданно, но курится над лысиной невидимый остальным дымок ненависти и сдерживаемого бешенства. Кипит в нём вулкан возмездия, копит лаву компромата, ждёт в смирении своего часа, чтобы грохнуть так, что мало мне не покажется. Свалит с ног и будет бить своего, чтоб остальные боялись. Не путались под ногами и даже не пикнули, когда придёт время дворцового переворота. А пока ломает мне тут комедию верноподданства и лизоблюдства, шут гороховый.

Зам. по тылу, подполковник Боря Павлов. Колобок одышливый. Большой друг блондинок с отдела кадров и связанных с ними девиаций. Французский наш щекотун. По данным разведки, сочувствующий чуждым нам элементам. Надо будет ему устроить проверку службы тыла, чтобы мыслей дурных не бродило в голове. А то он на почве недостатка полноценного секса совсем берега потерял. Или они там с Ланской разбежались уже? Надо уточнить. Прояснить для себя, какая моча или сперма ему там в голову бьёт. Ладно, этот пока безвреден, может подождать. Репрессии не мясо, на складе лёжа не протухнут.

Начальник отдела кадров, майор Полежаева Лариса Ивановна. Бальзаковская дама, похожая на лежалую селёдку. Интересно, она успела хоть в молодости с кем-то полежать? С таким отчаянным набором прелестей, как у неё, теперь это категорически противоестественно. Антигуманно. Да ей и не надо всего этого. Она всё время что-то строчит на компьютере, вся в делах и заботах, самовыдвинутый передовик труда. Полезное качество, с кадрами у нас в колонии всегда всё в порядке. А её личная жизнь охраняется государством и является тайной. Не наша это забота. Ну — её!

Главный бухгалтер, подполковник Хворостова Людмила Даниловна. Я всегда ловлю себя на мысли, когда вижу это грандиозное нагромождение роскошных рубенсовских форм, что ей для завершения образа не хватает кружевного чепца. И тогда будет полное совпадение с известной всем черепахой Тортиллой. Был такой фильм в моём детстве, про приключения Буратино. Так он там на кувшинке поразительных размеров, которой можно было запросто похоронить Дуремара вместе с Карабасом одним махом, встретил ту самую черепаху в чепце. Вот только Тортилла была добрая и мудрая. А наш бухгалтер — само зло.

При старом начальнике отгрохала гараж и дачу, прикупила джип и моталась в отпуск в Чехию и Болгарию. И это ещё до повышения заработных плат. А когда я принял бразды, у нас с ней состоялся конфиденциальный разговор. В его ходе выяснилось, что делиться она со мной категорически не планирует и при моём несогласии с таким положением использует все имеющиеся у неё рычаги. То есть, подставит меня по полной программе. Я, в свою очередь, сообщил ей, что как пламенный «чекист» вижу себя только с чистыми руками и прошу её не примазывать меня к своим грязным схемам. Главное, чтобы дебет с кредитом сходились тютелька в тютельку, и любая комиссия видела только кристально чистые отчёты. Короче, пусть она себе и дальше ворует, но чтоб бухгалтерия была в порядке. На том и сошлись. И спорить с ней бесполезно. И профита не увидишь и геморрой огребёшь. И теперь у нас такое тонкое перемирие, как у кошки с собакой, вынужденных жить в одной комнате. С её улыбочки яд капает, полы прожигает, а моя преувеличенная вежливость сильно смахивает на стёб. Так и живём.

Начальник медицинской службы, майор Мантик. Слон в кителе. Сидит, щёки надувает, вспотеть уже успел где-то. Этот «кабан» майонезный из близкого круга. Как говорится, сволочь, но своя. С ним позже, после «дележа пирогов» разберусь.

Ну и несколько капитанов и лейтенантов из второстепенных служб и подразделений. Радисты, ИТСО-шники, девки из канцелярии. Так, для кворума и приданию сходке вида демократического вече. Статисты безмолвные, крепостные герасимы, со всем согласные. Мебель, массовка.

Я с умным видом шевелил бумажки на столе. Делал вид, что озабочен текущим положением. Время от времени отрывался и справлялся, готов ли отчёт за квартал, имеются ли не устранённые недостатки по всем службам и предложения по их устранению. Сообщил, что пора бы уже озаботить личный состав прохождением плановой диспансеризации. Пусть заранее начинают, а то вечно тянутся, как хрен по наждаку.

Они кашляли, ёрзали стульями, докладывали преувеличенно бодро и браво. Молодцевато. Пялили на меня зенки без стеснения, а мне было неуютно в этом змеином гнезде. Сочился гной по кителям, блестя капельками на значках, наносило острой ядовитой отравой притворного уважения, спрятанной, как шило в мешок с ненавистью, под столом натекла кислая лужа презрения. Пора было сворачивать это шапито.

— Я раскидал тут предварительный план по премиям, потом каждому скину на «мыло». Обсудим с несогласными в рабочем порядке. При адекватных аргументах пересмотрим и поправим.

Они повеселели разом, зашевелились, затопотали копытцами, засучили алчными грабками. Премия им нравилась. Она вознеслась из-за моего кресла, сияя золотым светом, как статуя тельца. Это было их материальным воплощением убогих желаний, корявых мечтаний и тёмных вожделений. Премию они любили и почитали больше меня. Золотой свет мирил их со мной, а скорее, просто скрывал меня от их глаз, радуя и делая счастливыми. И только немного портила торжество одна маленькая мысль, что между тельцом и ими есть одно досадное препятствие. Начальник колонии, полковник Глеб Игоревич Панфилов. Нигилист и извращенец. Тряпка и размазня. Охальник, спящий с маленькой ничтожной медичкой, и выскочка с палатой ума, пользы от которого нет никому, а одни неприятности и головная боль. Потерпите, грифы мои подчинённые, лев ещё жив, ещё не падаль. Немного осталось.

Интересно, а им совесть является пред светлы очи? И если является, то в виде кого? Хотя, очи их давно заплыли жиром равнодушия, бельмами заносчивости, коростой чёрствости и эгоизма. Гноятся они двуличием и приспособленчеством, запорошило их мусором дрязг, ссор, нервной усталости и недовольства жизнью. Они не видят не только совесть, им даже не разглядеть мотоциклиста, что стал для меня символом нелепости обмена местами. Они всегда хотят встать на другое место, предварительно выпихнув с него бывшего счастливца. Не понимают, что попадут впросак. Никогда чужое место лучше не будет. Это оно со стороны только кажется более привлекательным, а на деле — раз, и всё меняется к худшему. Это закон.

Но бесполезно надрываться и что-то объяснять, доказывать, убеждать. В ушах пробки из серы раздутого самомнения. В глазах даже не щепки и сучки — брёвна. И брёвна эти уже давно дали корни. Доползли до мозга, проткнули мягкую податливую массу серого вещества, и оно одеревенело. И сочатся теперь по капиллярам и корням желчь недовольства, сукровица злобы, смола ненависти.

Тщета всё и суета сует.

— Георгий Валерьевич, — позвал я зам. по БОРу. — Там сегодня опять нам смертника привезут, я слышал?

— Так точно. Уже телефонограмма пришла.

— Как оформите его, звякни, я схожу, прошение надо ему дать написать.

— Есть, товарищ полковник!

— Тогда всё. Не задерживаю! Всем спасибо!

Они загрохотали, будто лавина стульная с горы пошла. Бабы захмыкали визгливо, бормоча что-то друг другу, не удержались до коридора. Мужики тоже закудахтали басовито. Я взглянул на толстый афедрон меда и вспомнил:

— Сергей! Задержись на минуту!!

Он развернулся, с лица сползала шкурка убитой улыбки.

Когда дверь за последним закрылась, я сказал ему:

— Нарезал я тебе премию от души. Не обидел. На опережение, считай, сработал. Доверяю. Твоя очередь меня порадовать. Есть что?

— Да как сказать, — плюхнулся он на стул обратно. — Ничего конкретного, но имеется несколько интересных моментов.

— Не томи.

— Согласно недавнего приказа из ГУФСИН Министерство озадачило нас установкой дополнительных камер видеонаблюдения. Вчера Борюсик получил партию. Мы с ним пивка после работы попили, и он мне рассказал интересную вещь. К нему сразу же, как он товар разгрузил, наведался Колюжный и обрадовал. Сказал, что знает одного хорошего грамотного подрядчика, который эти камеры быстро и качественно установит. Павлов и рад, не морочить голову с технарями нашими. А Колюжный был так любезен, что обещал все вопросы по режимности и секретности утрясти. Мол, сам их всех оформит и проведёт. Прислугой подсобит. Такие дела.

— Угу. Молодец. Заслужил печеньку. Скоро Афанасьева «исполнять» будем, имей в виду.

— В эту субботу?

— Посмотрим. Может, в следующую. Я завтра решу.

— Ты не тяни, Игоревич. Я знаю, что Калюжный в курсе, что ты Афанасьеву про отказ сообщил. У него ж везде свои люди. Все контролёры прикормлены. Кого за яйца держит, кому крошки со стола скидывает…

— Кто? Андрей свет Евгеньевич? Да он скорее из воздуха геморрой придумает и в задницу контролёру вставит, чем крошкой поделится. У тебя всё?

— Не совсем. Я не думаю, что Евгенич просто так у Афони битый час сидел.

— О как! Откуда ты это знаешь-то? Засекал что ли?

— Я к нашему ботанику, ну, взяточнику депутату на осмотр ходил. Чего-то ему там поплохело. Так вот, когда в блок пришёл, вижу, Калюжный в камеру к Афоне заходит. Меня он не видел. Я — к Иванову. Ничего там у него серьёзного. Просто давление скачет от жары и стресса. Но провозился я с ним минут сорок. Починил его, укольчик поставил, таблеточек отсыпал и собрался сваливать. Слышу — дверь в камере Афони хлопает. Я переждал, пока Евгенич уйдёт. Незачем мне с ним там пересекаться. Вот и думай, что он там у него так долго зависал. Не за жизнь же они базарили по душам? — всё-таки поддел меня в конце Мантик.

Я задумался.

Можно будет напрямую уточнить у Калюжного, но тот отвертится. А если у Афанасьева? Тоже плохой, ненадёжный вариант. Скорее всего, Евгенич пытал Афоню по поводу моего с ним вольного обращения. Морального терроризма. Ладно, информация — великая сила. Ещё поиграем на опережение!

— Спасибо за службу, товарищ Маузер! Родина вас не забудет! — поблагодарил я начмеда.

Он вскочил, поняв, что аудиенция закончена, лихо, по-пионерски приставил руку ко лбу:

— Всегда!

— Это ваше жизненное кредо? — улыбнулся я.

— Да! Ведь я — гусар-одиночка с пламенным мотором!

— Иди уже!

— Честь имею! — резвясь, повеселевший Мантик выпорхнул из кабинета.

Вот так. У меня чистые руки, у него — горячее сердце. Нам бы ещё кого-то с холодным умом и будет непобедимая команда. У меня от ума горе, у него — радость от отсутствия ума. Кого б найти с холодным разумом? Разве что пройтись по своим «угодьям»? Там, в народе поискать? Но нет пророков в моём отечестве, пустые надежды…

Я вышел из кабинета и прошёл мимо секретарши в предбаннике, звучно клацающей пальчиками по клавиатуре, выбивая сложное аллегро. В коридоре я заметил, как мелькнул вдалеке подол чёрной юбки нашего бортового священника, отца Сергия. Вот и попался, живчик! Походу, с поиском в народ — отмена, есть несколько назревших непраздных насущных вопросов к представителю духовенства. А то уже третью неделю с ним никак не могу пересечься. Бегает он от меня что ли?

Я помчался вперёд, надеясь захватить его в следующем повороте коридора, пока он не свернул куда-нибудь по своим поповским делам. И таки успел. Он как раз застыл перед дверью в наш буфет. Ещё издалека я крикнул, когда он обернулся посмотреть, кто там топает:

— Христос воскрес, святой отец!!

— Акстись, безбожник! Пасха когда была? И не след называть меня на католический манер, не отец я, а батюшка! — задудел полубасом он.

— Тогда, здравствуй, батюшка!

— Здравствуй, неразумное чадо!

— А я к тебе.

— Дело пытаешь, аль от дела лытаешь? — Отец Сергий был явно настроен перекусить, но не мог послать меня прочь открыто. Положение не позволяло. Поэтому хитрыми обводами старался выяснить степень моего интереса.

— Поговорить хочу. Посоветоваться. Вернее, прояснить для себя некоторые вопросы. Да ты проходи, не стесняйся. В буфете нам никто не помешает! — успокоил его я, и первый толкнул дверь, откуда пахнуло свежими беляшами и ароматом кофе.

— Пошли, раб божий Глеб, пожуём, что Бог послал, — подобрел Сергий.

Он подошёл к стойке, за которой маячила раздатчица, немолодая тётя, которая арендовала у нас в колонии помещение по схеме хозрасчета. Новые веяния. Самоокупаемость, помощь малому бизнесу и решение проблем питания личного состава. Крутимся, как можем, потому что полноценную столовую с укомплектованными сменами не позволяет держать бюджет. Выкинули из него такую статью на волне перемен, так хлеставших в борт пенитенциарной системы, что выпихнули её из-под крыла МВД под крыло МинЮста. А уж штатные повара потонули в шторме, как котята.

В стеклянном холодильничке-витрине стыли салатики, тряслось мелкой дрожью заливное, охлаждался компот. В мармитах томились какие-то гуляши «по коридору» в оранжевой подливе, месиво витых спиралей макарон, похожая на гравий гречка. На разносе блестели маслом пахучие беляши и блестящие глянцем расстегаи. Курился пар над кастрюльками и чайником позади раздатчицы на бытовой электроплите. Она вытерла руки о фиалковый фартук и натянуто улыбнулась батюшке:

— Чего желаете, святой отец? — и ко мне: — Здравствуйте, Глеб Игоревич!

— Привет, Марин! Мне компотика продай. А Сергию, чего он сам пожелает.

— Ты ещё «падре» меня покличь, безбожница! — пробурчал отец Сергий. — В церкви, небось, забыла, когда была?

— Да что вы, батюшка! — вскинулась Марина. — Каждое воскресенье хожу!

— Без веры и смирения проку в том чуть! Ладно, не время сейчас для проповеди. Каждой вещи своё место. Так! Сейчас Петров пост, сегодня четверг. Рыба есть у тебя? Или грибы?

— Грибов нет, откуда? Рыба? Вот, расстегаи со скумбрией.

— На растительном масле?

— Да-а, — неуверенно, будто вспоминая, не клала ли она в тесто или пережарку сливочное, протянула буфетчица. — Заливное ещё есть на бульоне из леща.

— Давай. Его и пару расстегаев. И компот!

Я усмехнулся невольно, на ум пришёл эпизод из «нетленки» Гайдая, где суточник-нарушитель жрал шашлык и так же кричал Басову: «А компот!». Мамон отца Сергия не уступал «трудовому мозолю» игравшего суточника артиста.

Сергий степенно перегрузил поданные ему тарелки и стакан на свой поднос, залез под рясу, вынул оттуда большой кожаный «лопатник». Рассчитался, терпеливо дождался сдачи и аккуратно свалил её в кармашек для мелочи. Я тоже сунул ей пару жёлтых кругляшей «червонцев» и ухватил за талию гранёный стакан с компотом, по цвету идентичным моче больного гепатитом.

— Благослови тебя Господь! — бросил, ухватив поднос за бока, отец Сергий.

— Спасибо, кормилица! — улыбнулся, отходя к столикам я.

Буфет занимал бывшую ленинскую комнату, известную раньше, как «красный уголок». Красного тут со времён свержения коммунистов демократами ничего не осталось, а вот нелепый идол вождя мирового пролетариата стоял надолбой в правом углу. В пику отцу Сергию, вместо иконостаса. Наверное, потому, что, во-первых, был тяжеленным, а во-вторых, представлял хоть какую-то художественную ценность. Этакий анахронизм, винтажное напоминание из прошлой утраченной жизни, где точно знали, что коммунизм не за горами, где остались первомайские демонстрации и прочий лютый «вин». От названия программы «WinRAR», архивирующей данные. А в этом случае, от искажения английского выражения «ты победитель!», превратившегося в компиляцию таких понятий, как: превосходный, отличный, восхитительный. «Совок» с высоты прожитых в сравнении и воспоминаниях лет, казался теперь недостижимым, восхитительным и отменным. Кое-какие его тёмные стороны, вроде привычки расстреливать преступников, тем не менее, невозбранно перекочевали и в новую демократическую формацию.

Теперь вместо лавочек и парт тут установили пластиковые наборы столов и стульев, и сотрудники бегали в обед сюда не краткий курс зубрить, а покушать беляшей, салатиков и чего посерьёзней, попутно перемывая косточки ближним и нижним. Такая вот метаморфоза. Святыни втёрты в прах, в храмах культ еды, и на коммунистических капищах теперь пляшут варвары, едва стоящие взгляда.

Впрочем, опять я замечтался.

Кроме нас в зале больше не было никого, а Марина начала бренчать утварью на кухоньке, отгороженной гипсокартонном. Мы сели в дальнем углу, прямо напротив слепо уставившегося в пространство циклопического черепа создателя РСДРП (б). Сергий недобро взглянул на «идолище поганое», но слова не молвил. Наверное, предпочитал иметь олицетворение зла в прямой видимости и прямо, без страха, смотреть ему в очи. А может, он следил за ним так? Чтобы тот за спиной в лютом бессилии что-то теперь изменить, хоть не плюнул ему ненароком на чёрную рясу. У меня — лев, у него — Ленин. Каждому по потребностям, от каждого по способностям…

— Молви, Глеб Игоревич, не томи душу. С Божьей помощью осилим твои сомнения, — развалил вилкой холодец надвое батюшка.

— Ты какими судьбами у нас? — решил я немного внутренне подготовиться и собраться.

— Хочу помочь спасти души грешные ваших узников. Слово божие несу, по мере своих слабых сил наставляю на путь истинный заблудших овец.

— Да у нас тут волки в основном. В овечьих шкурах.

— Любая тварь богу угодна. И волк, покаяние приняв, искупление получает и агнцем обращается.

— И к кому конкретно сегодня заглянешь?

— Да есть у вас тут один… — напрягся почему-то Сергий. Потом всё же добавил туманно: — Просили за него.

— Кто? Или я тайну исповеди нарушаю?

— Зачем? Ты ж свечу не держишь, когда я, недостойный подтверждать буду, что Господь ему грехи отпускает, если кается он от сердца. Томится у вас раб божий Илья.

— Это, — я вспоминал, — Дубинин что ли? Насильник малолетней?

— Он, окаянный. Ты что, Глеб Игоревич, никак после государевой службы на духовную собираешься?

— Это ещё зачем? — опешил я.

— Да те, с кем беседы я веду, рассказывают, что ты почище меня их испытываешь. Тебе это зачем?

— Понять их хочу. Причины их поступков. Докопаться до истины.

— Во многих знаниях многие печали. Отступись. Тебе и так тяжело.

— Так именно поэтому я и стараюсь для себя уяснить, за что я им воздаяние за их лиходейство выписываю! — я поймал себя на мысли, что при общении со священником подсознательно начинаю вворачивать его же фразочки. Некоторые позы собеседника копируют для более искреннего разговора, а я вот их речь перенимаю. Новый уровень НЛП. — После моих процедур они уже больше ничего мне не расскажут. А мне хочется быть уверенным, что оппонент правильно понял, за что я с ним так.

— Это, с одной стороны, правильно, хоть и не твоё это дело. Это гордыня твоя тебя жжёт, покоя лишает, требует добить ещё и морально и так поверженного врага. Не суди и не судим будешь. Суд за тебя их уже осудил. А то, что ты исполняешь приговор, так это, хоть и грех, такой, что тебя на время от Причастия отлучать надо, но не то, что ты себе возомнил. Поумнел ты с прошлой нашей беседы. Смирение в тебе появилось, хоть и не достаточно. В церковь надо чаще ходить. Молиться Святой Троице и апостолу Фоме, когда неверие беспокоит душу. За души убиенных — Матери Божьей, за себя — Георгию Победоносцу и, конечно, Господу нашему, Иисусу Христу. Только с верою молиться, словами, идущими от сердца. Когда молишься святому, молитва твоя будет по него, а помощь по его молитве получишь от Бога…

— Вот как раз я и хотел спросить прямо, — пока отец не увлёк меня в дебри своих сложных умозаключений, перебил его я. — Те, кто на войне врагов бил, они тоже грешники?

— На войне ты не врага бьёшь. На войне ты зло бьёшь, что не только на тебя, на весь народ твой, на землю твою идёт, на Родину. Ты не ближнего своего на войне убиваешь, а носителя этого зла. И Осябля, и Пересвет убивали нечисть, а не конкретные личности татар и монголов, когда их Преподобный Сергий благословил и послал. Понимаешь разницу?

Я кивнул. Он продолжал:

— А на войне не убивать эту нечисть — грех. Начинать раздумывать над обоснованностью своего действия — грех. Преступление землю свою не защищать. И, к сожалению, придётся убивать. Без этого никак. Убийство — грех, но в этом случае, не равно тому, как если ближнего своего жизни лишить. Я понял, ты не видишь разницы между собой и теми, кого на тот свет отправляешь, кроме того, что с тебя спроса нет. Ты чуешь спрос Господень. Так молись. Кайся и молись, и будет душа твоя спасена.

— А вот ещё такой тонкий момент, — успел вставить я в чуть ослабший поток велеречивости. — Есть мнение, что все грехи убитого перекладываются на убийцу.

— Тут тоже не всё так однозначно, — отец Сергий управился с заливным и откусил от первого расстегая, распространив одуряющий рыбно-луковый аромат. — Например, тот, кто убил человека, не дал тому, кого убили, покаяться в своих преступлениях и прегрешениях перед Богом. Он, допустим, желал облегчить душу исповедью, но убийца не дал ему такой возможности. Возможно, Господь отпустит грехи убитому, если тот действительно имел намерение каяться. А убийца кроме своих всех грехов, кроме этого греха убийства, понесёт ещё ту ответственность, что меряется в невозможности покаяться убитому. Он станет ответственен в грехах, которые не дал искупить убитому. Вот я и хожу к вашим узникам в надежде помочь им покаяться, снять грех с души. Да и ты сам подспудно к этому их склоняешь в меру своих сил. Только нет у тебя этих полномочий, а без должного знания и подготовки скатишься ты в гнев и гордыню, как пить дать. И только навредишь и им, и себе. Отступись, не лезь поперёд батьки в пекло!

«Кто тут ещё главнее батька — вопрос» — подумал я, но вслух сказал другое:

— А мне тогда как жить с этим? Я ж не для того, чтобы их унизить и растоптать это делаю! Я ж себя спасти хочу! Найти в них тот корень зла, увидеть самому, чтобы понимать, что не человека я казню, а зло в нём! Пусть для этого только такой способ и есть, чтобы зло уничтожить, надо и человека угробить вместе с ним!

Тут я намеренно слукавил, ибо если бы признался, что получаю я от общения с казнимыми и некое тёмное удовольствие, ту самую вампирскую энергию, то наш диалог резко бы свернул совсем в другое русло. А мне надо именно сейчас некоторые мутные детали прояснить. Вроде начали пробиваться признаки смутной альтернативной тропы, по которой я смогу обойти своего недрёмного льва. Одну тропу мне может указать бабочка-надежда, что зреет сейчас в Афоне, а вторая только что нарисовалась. И надо её осветить светочем познания и прояснения, надо рассыпать по ней вешки наводящих вопросов, застолбить памятью чужого знания.

Марина за отгородкой включила радио погромче, наша беседа на повышенных тонах мешала ей наслаждаться музыкой. Сергий кивнул на неё, мол, не лишние ли это уши, раз уж пошёл такой откровенный разговор. Я махнул рукой. Марина была бывшей нашей сотрудницей, потом подавшейся на ниву индивидуального предпринимательства, но хорошие отношения с нами сохранила, отчего её и пустили на режимный объект со своей лавкой. Она и так была в курсе, кто тут и чем занимается, и сливать информацию никому постороннему не имела привычки.

— Считай, что это и есть твоя война, — попытался помочь мне Сергий неформально, от души, по-дружески, но тут же добавил положенное по сану: — И молись! Только молитва, как прямое общение с Господом, спасти может душу грешную.

Да не верю я в эти молитвы! Не знаю ни одной, кроме «Отче наш». Не впечатляет меня всё это песнопение, коленопреклонение и челобитие. Нет, прийти, упасть на колени и стучать головой в пол я могу, только облегчения от такого перформанса не испытаю, а время потрачу зря. Материалист я, хоть и верю в Бога. Прогрессивный православный христианин. Только сомнения гложут и страх неизвестности. Как принца датского. «Когда бы неизвестность после смерти, боязнь страны, откуда ни один не возвращался, не склоняла б воли мириться лучше со знакомым злом, чем бегством к незнакомому стремиться…». Он это по поводу суицида там размышлял, но основная суть та же. И понимаю, что я так считаю только потому, что это гордыня мне не даёт проникнуться, а сделать с собой ничего не могу. Слаб я ещё в коленках, чтоб себя об колено ломать.

Вот такой дуализм мышления.

С одной стороны страшит грех убийства, пусть и минимизированный обстоятельствами, осознание, что за него придётся ответить, с другой — не даёт искупить этот грех гордыня. И понимаю, что молитвой и воздержанием от всех её проявлений можно вот так, тупо на одной вере в Рай въехать, а с другой стороны, очень уж ненадёжная это штука, чистая вера. Нам, материалистам необходимо хоть косвенное, но материальное подтверждение. Не вера, а хоть капелька уверенности. Только на том вся игра и построена, чтобы вера в уверенность не превратилась. Иначе — смысл пропадает. Но я тщетно пытаюсь обойти все эти догмы по призрачной тропе. Щупаю в полной темноте, ножками по болотцу хлюпаю. Пока не провалился, слегу тыкаю наугад, авось повезёт.

А вдруг?!

— Так всё равно меня страх берёт и совесть мучает за то, что я сам убиваю эту нечисть!

— Так это хорошо! — удивился Сергий. — Не закоснел ты душой, раз совесть не спит!

— Чего хорошего? Я спать не могу!

— А вот страх твой понятен. Но я повторяю тебе, не такой это грех, чтоб за него сон терять. Молись, общайся с Богом, обретай покой и уверенность в себе. А то так и будешь страдать.

— Хорошая попытка. Вот только не даст мне покоя совесть, пока не уверую я в свою праведность.

И отец Сергий, прикончив первый расстегай, будто понял или прочитал мои недавние скрытые мысли.

— Червии сомнений тебя едят. Грех уныния, что порождён корнем всех грехов — гордыней. Молись, сын мой, молись и веруй. Сомнения прочь.

— Что ты заладил, батюшка? А есть некий убедительный факт, чтобы мне не сомневаться в своей правоте? — спросил я в лоб.

— Есть такой анекдот, — лукаво, но с добрым видом, будто и вправду собирается мне помочь и открыть тайну, сообщил Сергий. — Еврей полез на гору, сорвался и повис на руках над пропастью. И кричит: «Помогите! Есть тут кто-нибудь?». Ему голос отвечает: «Есть!». Он: «А ты кто?». Голос: «Я — Господь!». «И что надо делать?». «Отпусти руки!». Еврей подумал, подумал, и кричит: «А есть тут ещё кто-нибудь?!».

— Так надо совершить «прыжок веры»? — кисло улыбнулся я. — И что там потом с тем евреем было, интересно. Жаль, это анекдот, а не реальный случай.

— Так тебе реальных случаев — пруд пруди. Посмотри новости. Там всегда говорят, что кто-то где-то чудом спасся. Понимаешь? То, что люди считают чудом, есть совокупность разных мелочей, приводящих в итоге к положительному результату. Иногда они настолько невероятны и так далеки друг от друга, что и аналогию сразу не проведёшь. Но поразмыслив, понимаешь, что не связанные с собою напрямую обстоятельства, в итоге сложились в ту мозаику, что спасла кому-то жизнь. Это и есть чудо. И Всевышний, таким образом, посвящённым даёт инкогнито, не впрямую, понять, что он существует, не показываясь открыто. А те, кто не хочет это признавать, называют такое чудо счастливым случаем. Игрой судьбы. Стечением обстоятельств. Так ведь ещё Булгаков писал о том, что кирпич просто так никому на голову не падает.

— Так он о Дьяволе писал.

— Пути Господни неисповедимы, а Дьявол суть есть обезьяна Бога. Этот мир злой, тут Сатана правит бал, но мы сами можем ему противостоять своими слабыми силами. Главное — вера должна быть. Все мы на этой земле грешными родились. И только от нас самих зависит, кем дальше быть, грешным или грешником. Разница в том, что грешники грешат осознано, они в грехе живут аки свиньи в луже. А грешные понимают свою греховность и веруют в Христа. Порядочность отличает их и скромность, благочестие и вера. И чем она крепче, тем труднее лукавому нас смутить. И тогда мученики с радостью идут на костёр, а грешники извиваются от простой мысли, что за их попустительство к лукавому гореть им в Геенне огненной.

— И как мне справиться со своей гордыней? Если я тебя правильно понял, уняв в себе её, мне откроются новые горизонты познания благодати?

— Вот ты, Глеб Игоревич, местами умный человек, правильные мысли излагаешь, а таких простых, очевидных истин, как смирение, понять и принять не хочешь. Я тебе помогу.

И он надкусил второй расстегай. А я пригубил компот. Хоть мне сейчас остро хотелось выпить, чтобы прочистить мозги, потому что замотал батюшка своими кружевами церковными меня с ног до головы. Но тропу я нащупал, вот-вот и получу лазейку мимо арены с совестью. А то и открыто с ней договорюсь. Щёлкну арапником святой праведности, усмирю её хищный норов, погашу оба жёлтых глаза одним ударом. Ляжет она спокойно на коврик и будет дремать вполглаза, довольная и сытая благодатью. И настанут в душе мир и спокойствие.

Хоть высплюсь нормально.

— Гордыня есть грех самого Сатаны. Он первый возгордился, за что и был низвергнут в Ад. А гордыня, хоть и походит на гордость, но с ней антиподы. Гордиться можно чем-то. А гордыня, горделивость обращена сама на себя. Так же гордость не может быть направлена против кого-то, а в гордыне человек всегда найдёт виноватого, за счёт кого и будет питать сию страсть. Это есть матерь всех грехов. Из неё истекают и зависть, и гнев, и алчность, и даже уныние. Ведь Господь часто попускает нам впасть в те грехи, которые мы осуждаем в ближних. А осуждать — значит судить, предвосхищать суд Божий, присваивать его права, недостойно и голословно, ибо только Господь знает о человеке его прошлое, настоящее и будущее, и только он может судить о нём. Всё начинается с малого. Ты замечаешь, что в чём-то объективно лучше других. И всё, пропала душа! Рождается тщеславие, возникает потребность в самоутверждении, начинается поиск суетной славы, похвалы. Эго порождает превозношение над остальными, они де глупы, невежественны, ленивы или слабы. А я — выше, умнее, быстрее, сильнее. А значит, и праведнее. Вспомни, Христос не осуждал ни явных грешников, ни блудниц, ни прелюбодеев, потому что знал, что их земной путь не закончен, и они могут встать на путь исправления и добродетели.

— Да! И на свободу с чистой совестью! Сергий, но ведь местами, так и есть. В чём-то я действительно лучше серой массы плебса. И не вижу ничего плохого в том, чтобы культивировать в себе это. Например, я люблю читать, духовно развиваться. Умнеть, проще говоря. А остальным, не всем, конечно, но многим, это до лампочки. Так разве они лучше меня?

— Вот опять ты споткнулся на том же месте. Я не говорю, что тянуться к знаниям, совершенствоваться в чём-то, плохо. Есть ведь учёные, спортсмены, да мало ли кто, которые двигают прогресс, ставят рекорды и прочее. Не в том дело, что ты лучше большинства простых людей. Дело в том, что ты их считаешь хуже себя, даже в том, в чём ты объективно лучше. Ты видишь в их глазах сучок, а своё бревно пропускаешь. Самые явные признаки гордыни просты: всегда хочется всем и везде доказывать свою необычность, своё первенство, не быть, так хоть казаться лучшим. Недовольство, а то и гнев от того, что всё в мире как-то не так, как тебе видится или хочется, а все остальные намерено поступают не по твоим представлениям. Ложная жертвенность — попрёки всех и вся в своих канувших втуне усилиях, одновременно с тем бравирование своими успехами. Недовольство и критика всех вокруг, кроме себя, потому что ты-то безупречен! И всегда тебе все должны, а ты — никому. А ведь всё не так. Ты не самый лучший, а они не так уж плохи. Пусть их, пусть они не такие умные или сильные. Нельзя их за это осуждать. Всегда во всех и каждом есть что-то хорошее, что-то, что он сможет сделать лучше тебя. И вот это надо искать в человеке, этому радоваться за него. А не смеяться и презирать за то, что он не такой, как ты. Понял?

— Понял. Я стараюсь искать в людях хорошее, но иногда оно так глубоко спрятано, что, бывает, и не нахожу. А вообще, я не завистливый, я могу и в сторонке постоять. Всегда, как ты сказал, найдётся со временем кто-то, кто будет лучше меня. И тогда мне что? Удавиться? Не, я не гордый в этом отношении, я могу и порадоваться за такого.

— Не торопись. Гордыня живуча, как сорняк. Тут росток пока придушил, сзади два новых выросли. Да таких, что и не поймёшь, сорняк это или цветочек аленький. Есть такая горделивость утончённая, что может проявиться в виде чрезмерного собственного принижения, самоуничижения. Принижая себя, возгордившийся самонизводится на уровень младенца. А младенец ненаказуем и неподсуден, спроса с него никакого. Зато ему все априори должны!

— О, это тонкий троллинг окружающих, — прочувствовал я мысль священника. — Грешен, иногда и я себе позволял валять такого дурака. Это как защитная реакция. А оказывается — новый уровень гордыни!

— Правильно понимаешь. Слава Богу, что сам хочешь искренне разобраться в себе. Не приходится на пальцах объяснять по два раза, — он уплёл вторую свою коврижку с рыбой и допил компот.

— Хорошо. С диагностикой мы разобрались, болезнь обнаружена, — улыбнулся я. — Теперь поведай, как побороть сей недуг.

— А ты не веселись, смешного тут нет. С гордыней не так просто справиться, как с ангиной. Тут универсального лекарства нет. Тут, словами эскулапов, целый комплекс мер нужен. Путь борьбы со страстями труден и тернист, сын мой. И лежит через смирение, а оно лежит через молитву Богу. Потому как путь этот — единственный для православного христианина. Никто не может служить двум господам, ибо одного будет ненавидеть, а другого любить, или одному станет усердствовать, а другому не радеть. Невозможно служить Богу и оставаться рабом страстей. Царство небесное силою берётся, и употребляющие усилие восхищают его. А стяжание Небесного царства невозможно без очищения себя от грехов и страстей. Духовная работа требует не просто приложения усилий, но принуждения, понуждения, преодоления себя. Человек, ведущий борьбу со страстями и побеждающий их, венчается за это от Господа. Сказано: побеждающему дам место сесть с Собою и облеку в белые одежды. А если человек не борется с собой всё время, то доходит до ужасного ожесточения, которое влечёт к верной гибели и отчаянию.

— Ты меня запутал, батюшка, — взмолился я. — Как бороться-то? Просто молиться до посинения?

— Душой надо стремиться к Господу, а заставь тебя просто молиться, ты и лоб расшибёшь! Христа спросили: «Какая наибольшая заповедь в законе?», Он ответил: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем своим, и всею душою твоею, и всем разумением твоим: сия есть первая и наибольшая заповедь; вторая же, подобная ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя». Противоположная гордыне добродетель — любовь. Любовь роднит нас с Богом, ведь Бог есть любовь. Но не как любовь мужчины к женщине или к товарищу, я не содомитов имею в виду, а друзей и дружбу. Не восхищение кумиром, но любовь отеческая, как нас всех любит Всевышний. Ведь он создал всё сущее и любит каждую травинку, каждого комарика, и тебя, и меня, всех!

— А Содом и Гоморра?

— Гнев господень тоже есть любовь. Это трудно укладывается в голове, но если просто, то он пресёк их будущие грехи, чем и спас.

— Амнистировал посмертно.

— Если тебе так понятней. Любовь не может сама быть без наших усилий. Её нужно воспитывать в своем сердце, возгревать день за днем. И нужно делать всё, чтобы это чувство не погасло, иначе наше чувство долго не протянет, оно станет зависеть от множества случайных причин: эмоций, нашего настроения, обстоятельств жизни, поведения ближнего и прочее. Любовь стяжается ежедневным трудом, но награда за этот труд велика, ибо ничто на земле не может быть выше этого чувства. Но в начале, нам приходится буквально понуждать себя к любви. Одолело плохое настроение — понудь себя, улыбнись, скажи ласковое слово, не срывай раздражение на других. Обиделся на человека, считаешь его неправым, себя невиновным — понудь себя, прояви любовь и первым пойди примиряться. И гордость побеждена. Но тут очень важно не возгордиться уже своим якобы смирением. Так, воспитывая себя день за днем, ты дойдешь когда-нибудь до того, что уже не сможешь жить по-другому: у тебя будет внутренняя потребность дарить свою любовь, делиться ею. Любовь побеждает гордость, ибо гордость есть недостаток любви к Богу и людям. Запомни, главные враги гордыни — ответственность, истинное самопожертвование и долг. Переключись с мысли «мне должны» на «я должен». Права всегда идут в наборе с обязанностями. И относись к людям так, как хотел бы, чтобы они относились к тебе. Иоанн Богослов говорил: «Кто говорит: „Я люблю Бога“, а брата своего ненавидит, тот лжец, ибо не любящий брата своего, которого видит, как может любить Бога, которого не видит? И мы имеем от Него такую заповедь, что любящий Бога любил и брата своего». Доступно объяснил?

— В общих чертах, — я сидел разочарованный.

Ловко, как фокусник, щёлкнув пальцами у меня под носом, отец Сергий упрятал в рукав карту-схему к лёгкой тропе. Опять досужие пустые разглагольствования про всеобщую любовь, тяжкий труд на ниве самосовершенствования, отречение и самопожертвование, усмирение плоти и привод в порядок мыслей. Долгая дорога в дюнах. Нет у меня времени, да и особого желания этим заниматься. Теперь я точно знаю, что моя гордыня не даёт мне приступить к первому кирпичику нового здания моего храма освобождённой от страстей души, но есть ещё попытка обмануть судьбу. Созревшая бабочка в коконе убийцы. Мы, вампиры, имеем свои тайные фермы по рождению быстрых решений проблем.

Вот если и там сорвётся, то всё, выхода нет. Надо будет начинать любить всех без разбора. Убийцу Афанасьева, гея Иванова, придурка Бондаренко. И Димарика. Этого опарыша и слизь. Тяжеловато мне придётся. Ведь в этот калашный ряд уже просятся и гад Калюжный, и мудак Манин, и мразь Хворостова. Я люблю людей, была такая песенка у Дельфина. Недаром он её так назвал. Тождественно мыслит.

Чёрт!

Как это всё сложно, когда кажется простым! Ещё Сергий забыл увидеть во мне смертный грех лени и праздности. А это она, родная, не даёт мне начать любить всех прямо сейчас. Это как курить бросать. Вроде просто, а на деле совсем невыносимо. Но сейчас пора разбегаться. Я вижу, он уже ёрзает. Не хочет впрямую сказать, что опаздывает, но собирается выполнить чью-то там просьбу. Только сегодня, батюшка, Дубинин Илья Фёдорович, насильник и убийца-педофил — мой! А то вдруг ты мне опять всю малину там своими убедительными проповедями обгадишь, как вышло с Ивановым. А мне позарез нужен запасной кокон. Я перфекционист в вопросе собственной безопасности, и не намерен упускать такой шанс. А чтоб он не лоснился от своей удачной, как ему казалось, проповеди, я подгорчил ему пилюлю:

— Спасибо, батюшка, — я встал из-за стола. — Вразумил сирого и убогого. Последний вопрос. Даже не знаю, неудобно как-то спрашивать…

— Что опять?

— Злые языки треплют, работаешь ты с «архангелами» из Федеральной Службы Безопасности?

— Глупости твои языки мелют! — он даже не обиделся.

— Так ведь ты такие тайны от наших зеков можешь знать, что они очень им пригодиться могут?

— Тайна исповеди есть одна из самых страшных. И никто не вправе её открывать! Никому!

— Я не о том. Я не сомневаюсь, что ты и под пытками не выдашь никого, но факты в истории были. Я имею в виду, вообще. В принципе.

— Были. Но сейчас легче «прослушку» навесить на меня так, чтобы я и сам ничего не знал об этом, чем вербовать, покупать и запугивать. Да и ничего такого мне твои зеки не сообщают из ряда вон выходящего. Террористических заговоров не готовят. Не беспокойся. Я тебе вот что скажу. Такие, как я, для ФСБ не интересны. Они ещё может нашими высшими чинами заинтересоваться могут, но это уже больше к политике относится. Там уже совсем другие сферы интересов, если ты понял, о чём я. Но это так, между нами.

— Раз всё так радужно, на этой мажорной ноте разреши раскланяться! Ещё раз — спасибо! Спешу!

— Благослови тебя Господь! — перекрестил меня дистанционно отец Сергий.

Я в быстром темпе поспешил обратно к себе в кабинет, а он благообразно и основательно воздвигся над столом и принялся собирать обратно на поднос тарелки и стаканы. А я пронёсся по коридорам, мимо Леночки, всё так же что-то выстукивающей на своём компьютере, в свою пещеру, нет, графский замок. Там сорвал трубку коммутатора.

— Соедини со вторым КПП!

— Слушаю, второй КПП, дежурный наряда Полетаев!

— Это Панфилов! Серёга, сейчас к тебе поп наш, отец Сергий подкатит! Знаешь такого?

— Так точно, товарищ полковник!

— Не пускай его к Дубинину! Скажи, того в санчасть отвели, а попа хочет видеть новенький! Бондаренко! Пусть развлечётся духовенство, Бондаренко этот — «интересная личность». Они там найдут друг друга в плане мозги запудрить! Понял?

— Да! Так точно!

— Выполняй! Я скоро подойду!

И бросил чёрную тяжёлую пластиковую трубку. Влез в сейф в поисках нужных бумажек. По моим расчетам нового смертника как раз загрузят в камеру к тому моменту, когда я закончу беседу с Дубининым. Чтоб два раза туда-сюда не мотаться, захвачу прошение о помиловании и акт об отказе сразу. Щёлкнула сзади дверь и Леночка вплыла в кабинет с пачкой конвертов в руках. Всё-таки она хороша, но я на сиюминутные удовольствия личное спокойствие не размениваю. Да и работает она хорошо, держу, как говорится, исключительно за деловые качества. А она, кажется, с каким-то прапорщиком живёт. Не для карьеры, а в удовольствие. С карьерой у неё и так всё «пучком» под моим целомудренным присмотром.

— Глеб Игоревич, спецкурьер из УФСИН корреспонденцию доставил. Приказы, распоряжения, методические материалы из Министерства.

— Брось на стол!

Я захлопнул сейф, найдя нужные бланки, плюхнулся раздраженно в кресло и бегло посмотрел конверты. Отбросил один, второй, а вот третий меня заинтересовал. Ответ на прошение о помиловании Вадима Александровича Иванова. Нашего взяточника нетрадиционно ориентированного. Разорвал край, вытянул лист.

Отказано.

Что ж, господин бывший депутат, придётся выписать вам билет за границу невозвращения. Раз такое дело, придётся «исполнять» Афоню в эту субботу. Созрела там бабочка или нет, а график поджимает. Вон, на Иванова уже отказ пришёл. Его теперь придётся ставить на конец месяца. Или перенести на первую субботу июля? Да какая разница! Афанасьеву от этого не легче. Всё равно теперь ему осталось жить два дня. Надеюсь, за неделю он хорошенько проварился в собственном соку и дал такой сочный бульон, что куколка внутри него успела напитаться по ноздри. Посмотрим в субботу. А теперь пора к Дубинину!

Но поспешить в расстрельный блок опять не удалось. Зашевелился, зажужжал пчелой в кармане телефон. Звонил Петюня.

— Привет, «мусор»! — тепло начал он.

— Привет, «кардан»! — это была наша старая дружеская игра.

— Как настроение?

— Отлично! Всё у меня налаживается, жизнь становится лучше, жизнь становится веселее! Я теперь определился в собственной классификации и занял почётную нишу энергетического вампира. Достойно, красиво и почётно.

— Насосался что ли?

— Да. Была удачная охота! — я чувствовал, что Петя тоже в игривом настроении, что сулило долгожданную встречу, а теперь он просто развлекается:

— Мне отсосёшь?

— Попадёшь ко мне в замок под замок, отсосу! — принял я его игру в остроты.

— Вот так друзей и теряем, — огорчился Петя. — Я, в смысле, энергию. А ты о чём подумал?

— А я подумал, что потеряв друга, ты найдёшь настоящую чистую и вечную любовь!

— Ага. Педерастия, как высшая степень проявления воинского братства. Слушай, я что хотел! Завтра у меня «окно» в графике, как раз есть повод нам встретиться, посидеть, как в старые, добрые времена. Ты как?

— Я — за! Во сколько?

— Давай в шесть. Подгребай опять ко мне, я водки возьму. А ты там сам, по настроению.

— Замазались!

— Ну, всё, давай, брат!

— Давай! — я отключил соединение и всё-таки вышел в коридор.

Теперь к Дубинину. Надеюсь, прапорщик направил отца в нужную камеру. Потому что сейчас я ощущал в себе необыкновенный прилив сил, настроение за последние полгода поднялось до рекордной отметки, а внутри всё клокотало от плотной уверенности, куража и эйфорических необоснованных, но тем и приятных предпосылок будущей удачной беседы. После Афони мне казалось, что я выбрал правильную тактику, приносящую плоды. И пусть она действует не сразу, зато безотказно.

Контролёру, который собрался отпереть мне дверь Дубинина, я тихо сказал:

— Зайди со мной, мне с ним поговорить надо, соответственно «пристегнуть» к табуретке. Если вякнет, перетяни «ПР-ом», — и протянул свои «браслеты».

Тот, не говоря ни слова, понятливо кивнул. Высокий, худой, обманчиво медлительный. Но за этим прячется КМС по боксу. Наша гордость на всех спортивных состязаниях между разными подразделениями Уголовно-Исполнительной Системы. До сих пор не понимаю, зачем нам эти «весёлые старты»? Ещё бы соцсоревнование устроили. Как между колхозами. Кто больше «посадит». Будто без этих норм ГТО скучно живётся. Да ничего не попишешь, партия прикажет, комсомол ответит: «Есть!». На жопе шерсть.

Илья Дубинин, как и все обитатели блока смертников, нервничал и невольно прислушивался ко всем шорохам внешнего мира, простиравшегося за границей его двери. Молодой ещё парень. Здоровенный, как богатырь. Только в отличие от былинных Муромцев и Добрынь, этот был налит «здровым недобром». Богатырь со знаком минус. Антипод. Заплывший жиром, весом не меньше сотни, но под футболкой ещё можно заметить рельеф, а руки все в узлах мышц, аляповато разрисованных смесью кельтского узора и пёстрого граффити китайских триад. Никаких «оскалов на власть», свастик и аббревиатур. Стандартная лажа зажравшегося «крутого» мажора.

Лицо правильное, наверное, привлекательное, если бы не надутые салом щёки, так что низ лица шире верха, отчего невольно кажется придурковатым. И глаза. Карие, смотрящие исподлобья, с недоверием, тлеющей злобой и презрением ко всему миру. Чёрные брови хмуро сдвинуты, рот с полными губами перекошен кислятиной, словно ему все сто червонцев должны и никто не отдаёт. Волосы чёрные, короткие, прямые. Аккуратно подстрижены. Такой может себе позволить вызвать с «воли» и частного парикмахера, и еду в ресторане заказать, и девочек. Правда, девочек я ему запретил. Как и спиртное. Не за чем так расслабляться, хоть и новые демократичные времена. Именно этот вопрос и был оставлен на моё усмотрение, в отличие от проблем питания и гигиены. И я решил, что такому ублюдку будет «не по рылу каравай» развлекаться с проститутками на территории учреждения. Тут не только вопрос цены и спонсорства. Тут уже принципы морали. Кого другого, хоть и Иванова, я бы не стал прищемлять, а тут статья неподходящая. Воротит меня от него.

Но в глазах я не заметил привычного обыденного страха. Смотрел он скорее с интересом и ленивой снисходительностью. Как если бы он был занят, а мы ему своим приходом помешали, от дела оторвали. Но раз уж начальство пожаловало, то можно от дела немного оторваться.

— Здравствуй, Дубинин! — не стал «выкать», как обычно официозно на первом свидании, я. — Сядь на табурет. Поговорить надо.

Он со скрипом пружин качнул своё тулово, зримо массивное, как мешок с утрамбованной мукой. Легко вскочил и тут же плюхнулся на крякнувший от веса табурет. Контролёр подошёл, и умело прихватил толстое запястье кольцом наручника. Потянул вниз. Дубинин немного растерялся и инстинктивно напряг руку. Только контролёр тоже был не из слабых и рычаг у него был больше, так что он надавил до хруста в железном тельце того кольца, что уже ухватило запястье преступника, начав от усилия затягиваться и с механическим щёлканьем зубцов приносить боль. Тогда Дубинин охнул и поддался, а служивый ловко приковал его к ножке. Теперь тот был надёжно зафиксирован в немного неудобной для такой туши позе, да ещё с запястьем, которое сдавили равнодушные стальные тиски.

— Что такое?! — недоумённо и недовольно вякнул было он, только было уже поздно.

— Говорить будем! — улыбнулся я. — А это так, для безопасности. Моей, конечно, твоя-то тебе уже не нужна!

— Это почему?

— У тебя ж приговор — высшая мера.

— Я подал прошение. Ответ ещё не пришёл. А если придёт, меня помилуют. Ослабьте наручники — больно.

Я молча смотрел на это перекошенное смесью разноплановых чувств лицо и, не стесняясь наслаждался этой гаммой. Этот человек оказывается тоже может чувствовать боль. Причём, сдаётся сразу, хнычет и просит. Не привык к дискомфорту. И в то же время видно, что злится, хоть и не выражает это открыто. Притаился до поры. А вот неприкрытое презрение так и висит прозрачной маской, никуда не уходя даже на миг. Как же он нас всех не уважает, не любит и ненавидит. Смотрит, как солдат на вошь. Да только теперь это выглядит глуповато.

Выдержав паузу, я сказал контролёру:

— Ослабь. Он уже понял, что дёргаться — себе дороже.

Ключ у него был свой, и он профессионально ослабил стальные объятия, сразу выйдя наружу и прикрыв аккуратно дверь за собой. А Дубинин не знал, что это мои наручники и у меня тоже есть ключ. И это правильно, ведь если попытается «быковать», я могу и не позвать того, кто может ослабить мучения. Пусть так думает, это настраивает на позитивный, общительный и покладистый лад.

Ощутив своё новое положение, Дубинин внутренне смирился с временными неудобствами, с видом снисхождения и подчинения произволу. Мол, злобствуйте, развлекайтесь, гады, моё слово всё равно будет последним и веским. И теперь невинно смотрел на меня, ожидая развития ситуации. А я не спешил начинать. Наоборот, хозяином прошёлся по камере, приглядывая удобное для себя место, потом вольно развалился на его кровати, откинувшись назад и почти полулёжа. И смотрел в его глаза, ловя момент, когда тот начнёт нервничать.

— Ты говорить хотел, полковник, — наконец прорезался Дубинин, скорее от того, что в неудобной позе стали затекать спина и рука. — Говори. Я слушаю.

— С чего ты взял, что тебя помилуют? — мне было плевать, с чего начинать, но для разминки всегда нужны общие вопросы.

— Так что? Уже пришёл ответ? — по-еврейски, вопросом на вопрос ответил хитрый Дубинин.

— Нет, — не стал увиливать и нагонять тумана я.

— А чего надо?

— Шоколада, — так же грубо всё-таки не сдержался я.

— В тумбочке возьми, — хмыкнул он, тяжеловесно пошутив.

Скорее всего, у него в тумбочке был шоколад. И он просто издевался, демонстрируя полный контроль за своей нелёгкой тюремной жизнью, где он ухитрился в самые сжатые сроки наладить такой приличный для себя быт, что теперь у него даже шоколад водился. Рыночные отношения при достаточном количестве «бабла» решают почти все вопросы. В его понимании финансы это волшебный эликсир, выручающий в любой ситуации. В той сказке, откуда свалился к нам этот недобрый молодец, «бабло» всегда побеждает зло. И лишь такой зловредный Кащей, как я, самодур и головотяп, оставил его, такого богатого богатыря без «десерта». Но это ничего, он, конечно, помучается, но потом, стоически перенеся все тяготы и лишения, дорвётся до положенного ему по закону.

Закону рыночных отношений.

Только хрен он угадал. Даже если его помилуют, свою «пятнашку» он будет мотать под моим крылом. А уж я позабочусь, чтобы на весь срок, без УДО и амнистий единственное, что бы его развлекало, было его же рукой. Или сморщенным волосатым анусом камерного «петуха», если уж совсем невмоготу. И ещё один нюанс. Теперь времена другие, спокойные и лояльные, но всегда могут найтись ортодоксы, что свято чтут понятия, а с такой статьёй, как у Ильи Фёдоровича, ему прямая дорога к «параше». И теперь уже в свою очередь его «очко» станет весьма людным местом.

— А ты, значит, предприниматель? Бизнесмен? — отвлёкся я от бессмысленной пикировки остротами, и добавил: — Был?

— А что? На жизнь не хватает? — криво ухмыльнулся, продолжая держать марку, Дубинин. — Так давай договоримся, как бизнесмен с бизнесменом. Все только выиграют!

— Позже. Сначала скажи, у тебя много денег?

— Договориться хватит, не «очкуй», полковник.

— Отлично. Тогда скажи, если их куры не клюют, почему ты себе нормальную бабу не купил, а малолетку бесплатно изнасиловал? Экономил?

— Так она сама ко мне лезла. «Люблю тебя!», говорит. «Хочу!». А я откуда знаю, сколько ей там? Они в тринадцать на все двадцать выглядят! Акселератки!

— Ага. И ребро ей от взаимного чувства, заключив в страстные объятия, так поломал, что оно лёгкое пропороло. И в «дышло» настучал, чтобы она тебя насмерть не затрахала. Отбивался, понимаю, необходимая самооборона.

— Полковник, суд меня уже судил, в материалах дела всё есть. Тебе чего от меня надо? — сменил тон на гнусаво-противный, устало-презрительный, Дубинин.

— Шоколада!

Теперь он шутить про тумбочку не стал. Сморщил лоб, отвернулся, всем видом демонстрируя сдерживаемое бессильное бешенство и покорность судьбе из-за стальной детальки на его руке. Ха-ха! Он мечтал поменяться со мной местами! Глупый мотоциклист! Да мой Ад в душе вмиг смоет с тебя всю холёную уверенность, сальную наглость и дешёвые мажорские понты.

А вот я бы не поменялся.

И не только потому, что участь его незавидна даже при отмене казни. Меня воротит сама мысль влезть в шкуру этого существа, в его одноклеточную жизнь сытого животного, в его примитивные интересы, кончившиеся тем, что пресытившись наслаждениями обычными, он без оглядки перешёл к запрещённым. Чувство сказочной неуязвимости сыграло злую шутку. «Бабло» не помогло, а глупая дура ещё и сдохла назло всем, испортив всё веселье. Так бы сунул операм и «следакам», завалил её и всю её семью зелёными купюрами, глядишь, и обошёлся бы «условкой» и испугом. А теперь всё повернулось слишком круто. Воздух сбросил давление в лёгком, и она тупо задохнулась, лёжа избитой и связанной, пока он дрых, опорожнив литр «вискаря». А опера вышли по горячим следам и наводкам свидетелей на него тёпленьким, очумевшим от похмелья и не успевшим даже понять, что он обоссался во сне на простынь, а рядом с ним ночует труп.

— Просто скучно? — он пошёл в праведную атаку. — Поиздеваться решил? Так в наручниках оно, конечно, весело. А так — боишься?

— Не считаю целесообразным. Я с тобой не драться пришёл. И не издеваться. От тебя зависит качество и продолжительность беседы. Будешь «буровить», я тебя пальцем не трону, но лишу всех благ. Просто так, из вредности. Потому что могу. Никаких свиданий с родственниками, никаких передач и посылок, никаких писем и прогулок. Нравятся апартаменты? Не буду мешать созерцать их круглосуточно.

— Так тебе сколько надо? Ты что, цену набиваешь?

— Одичал ты тут, Илья Фёдорович. Совсем отупел. Твои деньги остались за стенами моей тюрьмы. Они ничего тут не решают и не влияют ни на один, самый ничтожный процесс. Их нет в этой системе координат. Зато есть я, материальный и осязаемый. И я хочу знать, что тобой двигало, когда ты привёл к себе ту малолетку?

— Ты что, полковник? Мазохист? Или со скуки одурел? Это у тебя в тюрьме мои деньги не решают, хотя и не факт, что не решают. Ты думаешь, тут все, такие, как ты, правильные? Или думаешь, ты самый умный? Найдутся люди и более сговорчивые. Да так, что у тебя под носом мне цирк с конями приведут в воскресный день. А уж за твоей тюрьмой мои деньги давно работают. И плодотворно. С результатом. Так что ты мне тут свои вопросики интимные не задавай, я с тобой на эти темы беседовать не буду.

Ишь, прорвало его, как только ткнул я первой палочкой острого вопроса в это протухшее тулово, набитое дерьмом и салом. Однако, какая уверенность! Что-то он знает такое, чего не знаю я. А вот теперь проговорился. То, что его адвокаты усиленно подмазывают всех и вся причастных в столице к комиссии по помилованиям, опустошая счета этого местечкового олигарха, это и так ясно. А вот про то, что у меня в колонии кто-то из сотрудников может вступить в неуставные отношения, в преступный сговор, это уже интересно. Недаром Калюжный хочет понатыкать камер, это и мне на руку выйдет. Усилю бдительность, персонализирую резервы наблюдения среди смотрящих интересные передачи в комнате видеослежения, вычислю «крысу». И мне зачёт, и Егорову хлеб, и Илье Фёдоровичу крутой облом.

— Ошибаешься! — довольно хихикнул я. — У нас и нечета тебе люди, из списка «Форбс» сидят, как милые. Что, у них денег не хватило? Или ума, как у тебя?

— Ты сам знаешь, что они по политической линии сидят. А некоторые вообще со следствием работают и переводятся в статус свидетелей. Или под домашний арест.

— Так это экономические, а ты-то у нас — уголовный. Тебя шлёпнуть — только мир чище сделать. Ты сам-то как к себе относишься? Совесть не грызёт?

— Да по большому счёту, я просто неудачно попался. Не успел отреагировать. Ты, полковник, многого не знаешь, о многом не слышал. Скоро законы про ответственность «гомосеков» и педофилов поотменяют, возраст согласия уменьшат, чурки будут невест расхищать по аулам, а по проспектам гей-парады маршировать. Ты что, новости не смотришь? Так в чём моя вина, если просто всё так несуразно повернулось. Я ж говорил, случайность всё это!

— То есть, тебе совсем не стыдно, что ты маленькую девочку к себе обманом приволок, издевался, угрожал, бил, а потом вообще изнасиловал?

— Она всё равно из неблагополучной семьи была. Ещё пару лет и на панель бы вышла. А там быстро её в порядок бы привели. Сторчалась бы или СПИД поймала. Так что ничего сверхъестественного я с ней не сделал. Ну, переборщил чуток, так пьяный был. Согласен, виноват. Но меня за это стрелять? Да с какого хрена?!

— Ты всё обо всех наперёд знаешь?

— А это и так видно.

— Значит, ты ясновидец.

— Полковник, не придуряйся, ты понял, о чём я.

— Я понял. Понял, что тебе насрать на то, что ты ведёшь себя, как животное, презираешь всех людей, берёшь от жизни всё, что хочешь и не желаешь переплачивать.

— Ты в каком мире живёшь, полковник? Оглянись вокруг? Да все так живут! И не считают за отклонение. Просто некоторые умалчивают, кто умнее, а я вот по пьяни спалился.

— Угу. Говорить со мной о высоком, о роли муз во влиянии на встречу разных судеб, о муках совести и благодати раскаяния ты не станешь?

— Я лучше помолчу.

— Не бойся, тебе всё равно недолго осталось, так облегчи душу! — я уже не всерьёз настаивал, а просто издевался напоследок.

Потому что и так было понятно, что сегодня беседа не задалась. Это мне знакомо. С этим я постоянно сталкиваюсь. Первый блин, он всегда комом. Любой повар скажет. Зато потом, когда клиент хорошенько прогреется на сковородке несвободы, подогреваемый огнём страха и неизвестности, на масле сомнений и под приправой ограничений, санкций и репрессий, он станет гораздо покладистей и сговорчивей. Станет открытым, пушистым и белым, как лунь.

Как стал белым Афанасьев.

Вот тогда я и впорхну к нему в камеру чёрной вампирской тенью, и вопьюсь в уязвимо обнажившийся источник откровения. И потечёт вместе со слезами просветления из него чистая питательная энергия. И тогда я получу то, что искал.

А сегодня — голодный паёк.

Сегодня я лишь терпеливо уронил первые зёрна сомнений в почву, которую заборонит своей косой старуха смерть. И политая едким потом ужаса, заветренная душным сквозняком ожидания, она даст нужные всходы.

Я подожду.

— Исповедоваться я батюшке буду. А ты, полковник, зря тут время теряешь. Мои и свои нервы треплешь. Мне хоть не скучно с тобой словами кидаться. А ты напрасно время теряешь. Не на того напал, — вяло отмахнулся от предложения Дубинин.

— Нет, напал на того, да не тот. Жди, к тебе скоро отец Сергий заглянет, так ему и расскажешь про вред алкоголя и обыденность житейского убийства никчёмной малолетки. Потом сам меня пригласишь, мозги проветрить сменой темы.

— Вряд ли, — серьёзно ответил он.

— До встречи, Дубинин!

Он не утрудил себя ответом, а только покивал головой, одновременно и прощаясь, и фиксируя моё фиаско, и облегчённо ожидая контролёра, чтобы тот снял наручники. Не созрел ещё этот фрукт, дерзок, зелен и хамло. Посмотрим, если ему отказ пришлют. А я встал, развернулся и вышел вон. Прошёл мимо камеры Бондаренко. За ней слышалось глухое гудение баса отца Сергия, перебиваемое скрипучим голосом маньяка. Действительно нашли друг друга.

Я поманил издалека высокого контролёра, а когда тот притопал, сказал ему:

— Дубинина не отстёгивай. Пусть посидит, подумает. Будет стучать и орать, скажи, что скоро к нему батюшка заглянет, поэтому, в целях безопасности снимать ему «браслеты» рано. И батюшке, когда от Бондаренко выскочит, скажи, что Дубинин уже заждался. Пусть он с ним тоже «перетрёт», как сначала хотел. Если Сергий скажет, наручники сними. Священника-то он не тронет, не совсем отмороженный. Потом их мне занесёшь или в «дежурке» оставишь. Где тут у вас новенький?

— Вот тут, — по уставу, не оглашая номера камеры, ткнул в дальнюю дверь контролёр.

— Пошли, откроешь. И дело мне его принеси из «дежурки».

Мы дошли до торца коридора, к последней камере. Дверь открылась, и я увидел нового постояльца блока смертников. И первое, что бросилось в глаза, он не смотрел на меня. Он стоял у дальней стены и разглядывал решётку вентиляции в углу. А на шум открывающейся двери даже не обернулся.

Вида совсем обычного, неприметного и незаметного. Такого увидишь в потоке людей, через секунду забудешь и как выглядел, и во что одет. Роста среднего, шатен, не худой, но и не прокачанный. Среднестатистический обыватель.

— Присядьте, заключённый! — позвал-приказал я.

Он обернулся, мельком вгляделся в меня, прошёл к табуретке, сел, опять развернувшись спиной и положив руки на стол.

А я успел рассмотреть его лицо.

Какое-то никакое. Стандартное. Как на фотороботе. Если разобрать его на «запчасти», смешать с другими образцами, а потом попытаться восстановить, ничего не получится. Обычный овальный абрис, простые, как на наброске подмастерья, губы, нос, не подходящий ни под одно описание. Просто нос. Середина между всеми носами. Не пятак и не орлиный, не римский и не греческий. Лоб правильной ширины, с парой тонких морщинок. А вот глаза мне показались странными. В камере не то чтобы было темно, а просто в неярком свете плафона они совсем не блеснули отражённым светом. Они словно втягивали свет в себя и от того казались чёрными, без зрачков. Как у инопланетянина.

Я постоял в проходе, пока контролёр, метнувшийся за делом, не вернулся. Не спеша посмотрел титульный лист. Кузнецов Олег Адамович, тридцать восемь лет. Как мне. Статья сто вторая, пункты «г», «и». Понятно. Подробности потом прочитаю.

— Олег Адамович, — шагнул я к столу, — я — начальник колонии, полковник Панфилов Глеб Игоревич. Моя обязанность предложить вам написать прошение о помиловании в комиссию Верховного совета.

Он посмотрел на подошедшего меня снизу вверх, но без признаков неравенства положений. Как будто я его просто от дела отвлёк. И никакая эмоция не читалась на пустыне его невразумительного, недостоверного лица. Лишь глаза двумя чёрными маслинами прошлись по мне, как по объекту раздражения. Без досады, без интереса, без надежды и без страха. Просто сканером глазным бесстрастным провёл он вверх-вниз, и опять уставился в стену. И молчал.

— Вы понимаете, о чём я говорю?

— Да.

Голос тоже какой-то блёклый, без выраженного тембра. Как «говорилка», программа синтеза речи.

— Так вы будете писать прошение?

— Нет.

— Вы хорошо обдумали свой ответ?

Он вновь поднял ко мне лицо. Всмотрелся внимательнее. И я немного похолодел. В его глазах не блестели радужки. Они сливались со зрачками и были черны, как сажа, как чёрный бархат, глубокие колодцы с вечной тьмой, куда не мог добить луч света, как чёрные дыры, поглощающие сам свет без шанса вырваться обратно.

И он был спокоен. Совершенно.

— Я не считаю нужным писать прошение. Я считаю приговор справедливым, — и вдруг улыбнулся мне, обнажив верхний ряд мелких одинаковых, без разделения на резцы и клыки, зубов. — Не волнуйтесь за меня.

И было в этой улыбочке нечто запредельное, лежащее за гранью добра и зла, такое, что я смутился, скомкано объяснил ему про акт об отказе, так же сумбурно его заполнил и смущённо покинул камеру. И гуляли по моей спине непонятно откуда взявшиеся мурашки. Вроде, не пугал он меня, и страха я не чувствовал. И неприязни не было. Симпатии или равнодушия, к слову, тоже. А было некое новое чувство, будто столкнулся я с невероятным, сказочным персонажем, только внешне похожим на человека. С лешим, например, или русалкой. Это совершенно не вписывалось в мои привычные ощущения, будоражило, сталкивало с мыслей и вследствие всего этого тревожило.

И лишь услышав за спиной щелчок замка, облегчённо выдохнул, будто морок пропал.

Какой странный человек!

Глава шестая. Любит наш народ всякое…

Люди никогда не испытывают угрызений совести от поступков, ставших у них обычаем.

Вольтер

— Привет, Глеб! — сказала мне жена Пети, Вика.

Они как раз вновь отбывали на свою загородную «фазенду», но что-то копались, и я успел застать её и двоих детишек Петюни, пятнадцатилетнюю Елизавету и десятилетнего Ромку. Ромка весело со мной поручкался, улыбаясь во весь рот. Он уже заранее был всем доволен. И скорым приездом на природу, и предстоящими выходными, и приходом папиного друга. Лиза, как и все подростки, в её возрасте, смотрела преувеличенно серьёзно и хмуро. Кивнула и сухо кинула: «Здравствуйте, дядя Глеб». А вот Викушка, увидев меня в дверях с пакетом, предательски бренчащим посудой и шуршащим обёртками закуски, закатила глаза, и надув щёки выпустила тяжкий вздох. Но её формально вежливое приветствие не дополнилось обычным ворчанием вроде: «Вот, опять припёрся, алкаш. Сам „квасит“ и этого дурака спаивает. А ему за руль завтра». Видимо, Петя как-то поднял ей настроение.

Потом они выволоклись, гружёные рюкзаками, скарбом и инвентарём на лестничную площадку и загомонили так, что эхо заметалось меж лестничных пролётов и улетело вверх по шахте лифта. А потом дверь отсекла все эти посторонние шумы и посторонних в предстоящей вечеринке Петиных родных. И Петя теперь сам облегчённо выдохнул. Он тоже весь светился, будто попойка со мной ему доставляла несоизмеримое с остальными радостями удовольствие. А я протянул пакет и сказал ему:

— Свобода — это Рай! Как говорят умные люди у меня в вотчине.

— Заходи, не стесняйся! — Петя ухватил пакет за ручки и, взвесив в руке, уважительно покивал: — Угорим по-взрослому?

— Или! — вспомнил я присказку одесского капитана-начкара, привёзшего мне маньяка Бондаренко.

— Или что? — уходя в кухню, не понял Петя. — Не угорим?

— Нет, угорим однозначно, а «или» — это в смысле: «а как же».

— Я опять на балконе накрыл! — крикнул мне из кухни Петя, звеня моими «Джеками Дениэлсами», гулко булькая колой, разворачивая бумажные обёртки на ветчине, буженине, салями и прочих яствах.

Скупиться на закуску я не стал, потому что собирался заодно плотно поужинать. Да и дон Петруччо не страдал булимией на фоне анорексии. Вечер выдался тихим и не удушливым, как прошлые летние июньские дни. Почти прохладный ветерок шевелил прищепки над столиком со скатертью из клеёнки безумного шотландца, солнышко пряталось за стайками вспененных, как сливки облачков, а птицы в кронах тополей галдели наперебой.

Я уселся на промятую, словно на ней слон ночевал, широкую тахту, с удовольствием закурил. Но расслабиться и получить удовольствие от предвкушения предстоящего веселья не получилось. В дверь позвонили.

— Глеб, открой!! — заорал из кухни Петя. — У меня руки все в колбасе!! Это, наверное, Вичка забыла что-нибудь!!

— Иду!! — я притушил «королевский бычок» в консервной банке и поднялся.

Но это была не Вика.

За дверью стоял, сияя, как начищенная бляха, Шустрый. Сердцем Коля меня что-ли чует, как Шариков? В одной руке он держал за хвост провода «болгарку», а вторую хитро прятал за спиной.

— Здорово! — хмуро от разрушения нашей с Петей интимности, сказал я.

— Здорово! — сказал Шустрый и без перехода спросил: — Хрен нюхать будешь?!

И протянул мне под нос руку с зажатым в ней продолговатым предметом, видом и цветом больше всего напоминающим кусок плотного дерьма. Я рефлекторно отшатнулся, но мои ноздри зацепили ванильно-сладкий аромат шоколада.

Оказывается, как выяснилось чуть позже, наш пролетарий Коля Токарев раздобыл где-то силиконовый фаллоимитатор, не поленился, слепил алебастровую форму, расплавил на паровой бане пять плиток шоколада и отлил бурый половой член в натуральную величину.

— Ты что, блин, совсем дурак что ли? — вскинулся я. — Убери от меня это говно!

— А что, — Коля вертел кулаком с тяжёлой съедобной «гениталией», — я бы такой и сам пососал!

— Вот и соси, только не откусывай!

Только сосать и кусать свою «шоколадную эрекцию» ему было жалко. Как настоящий художник, он гордился своим произведением и максимум, что предлагал, так это понюхать его кому-нибудь. Что и произошло тут же, как только из кухни вырулил Петя с тарелками нарезок в обеих руках. Воспользовавшись его беспомощным положением, Шустрый смело и неотвратимо протянул ему под нос член и повторил свой остроумный вопрос. На что был законно послан отпрыгнувшим Петей на него же. В смысле на шоколадную статуэтку.

— Да я тебе инструмент хотел занести, — оправдывался Коля, с трудом успевая вставить свои реплики в поток загибов, которыми оскорблённый в лучших чувствах дон Петруччо, щедро его охаживал. — А вы опять бухаете?

— Глеб, возьми у этого придурка «болгарку», брось на антресоль! — всё ещё гневно, но, уже отходя, попросил меня Петя, проходя мимо, в комнату с проходом на балкон.

А я, увидев теперь всю картину не от первого лица, а от третьего, ржал в голос, не удерживая себя. Очень уж у них обоих были в тот момент колоритные лица. Пикантности добавлял сам предмет дискуссии, начинавший уже подтаивать в трудовых мозолистых руках доморощенного Микеланджело.

Он протянул мне углошлифовальную машинку, а потом, подумав, сунул липкий похабный леденец во вторую, свободную.

— На, Глеб! Пусть Петруха Вике подарит!

— Спасибо! — не нашёлся, что ответить, я, рефлекторно ухватив протянутую противоестественную конфету.

— Привет семье! — помахал шоколадной ладошкой Шустрый и прикрыл дверь с обратной стороны, решив не ждать, пока хозяин вернётся и заметит подарок для супруги.

А я забросил «болгарку» на полку антресоли тут же, в коридоре, потом воровато шмыгнул на кухню и огляделся. Уже топал обратно Петя за новой партией тарелок, стоявших сейчас на барной стойке его храма кулинарии, так что время поджимало. Поняв, что на жаре этому авангардистскому фаллическому символу придёт скорый конец, я не придумал ничего лучше, чем сунуть его в морозилку их огромного «Индезита». Мягко чавкнули резиновые прокладки, как двери на дорогом лимузине, и я едва успел повернуться к столу, как вернулся за добычей Петя.

— Вот же идиот! — сообщил он мне. — Вроде большенький, а всё так же, как в детстве, ветер в голове.

— Хорошо, что не пуля, — двусмысленно и с натугой пошутил я, подхватив пару салатниц.

— Ага, там снаряд целый! — не заметил иронии Петя. — Ушёл он?

— Свалил, слава Богу! — я повернулся и поспешил на балкон.

— Три недели «болгарку» динамил, мастер-ломастер. Я думал, он там уже полквартиры распилил, а он писюны из шоколада отливает! В жопу бы ему засунуть!

— А, по-моему, смешно! — не согласился я. — Человек делал, старался. А ты ему — в жопу! Это ж извращение, пищу в прямую кишку совать! Там не вход, там — выход!

— У нас в стране всё так. Не успеешь оглянуться, тебе уже кто-то присунул. И не шоколад, а мясо.

— Фу! Не будем начинать наш вечер с грустного.

И, правда, поначалу у нас это получалось. А потом — всё одно, скатилось в полемику, а ля: «так жить нельзя!». Но сначала Петя похвастался:

— Прикинь! Скоро я буду жить в новой квартире! «Трёшке»!

— В лотерею выиграл? — уточнил я, разливая Пете его трофейную «Хортицу», а себе вражеский виски, долив его колой.

— Я с государством в азартные игры не играю! Нет! Помнишь, я говорил, у моей тётки сестра была?

— Ну.

— Она в соседней области живёт. Так вот, она тут на днях письмо прислала. По почте! Пишет, приезжай, Пётр Василич, ко мне, хочу квартиру на тебя в завещании отписать.

— А зачем к ней ехать?

— Так она, для пущей надёжности, меня там, у себя, прописать хочет! У неё ж дочь — «наркоша» конченая. Так вот она подстраховывается, чтобы та не оспаривала завещание. Саму её она ещё раньше выписала, когда та замуж вышла. Она тогда к мужу прописалась. А потом они начали «колдырить», пересели со стакана на иглу, «сторчались», хату разменяли на «подселёнку» и понеслось. Та к тёткиной сестре обратно, мол, пусти нас жить. Её-то с мужем соседи гонят! Они ж прям в комнате притон организовали. Сестра упёрлась. Так и воевали. А теперь она вроде как помирать собралась, про меня вспомнила. Если доча в хату ворвётся, считай — пропало лето.

Я поднял свой хайбол с ароматным «чаем», Петя подхватил пробирку прямой высокой стопки.

— Будем! — предложил он и закинул в себя первый «полтинник».

— Будем! — согласился я с ним полностью, и отхлебнул половину своего «колдовства».

— Вот! — захрустел солёным уксусным огурчиком Петя. — Я уже отсюда выписался, теперь к ней заеду, там пропишусь. Она помрёт, квартира — мне. Я её продам, эту продам, потом в новостройке «трёшку» купим!

— Нормальный вариант. А с риэлторами там, с юристами обсуждал? Не попрёт тебя дочка через суд? — я накидал на срез батона буженины и салями.

— Пусть судится. У неё теперь шансов нет. Она — асоциальный элемент, а я положительный отец семейства.

— Но это же не за один день делается? Ты что, отпуск взял?

— Да какой там! Просто сейчас пробел в рейсах, успею обернуться. А потом, через неделю я еду в столицу, груз повезу.

— Ясно.

Петя подрабатывал на собственной фуре. Был привязан к нескольким торговым фирмам экспедитором. Не то чтобы настоящий дальнобойщик, скорее наоборот. Штрейкбрехер. Брался за дёшево, но часто за то, от чего отказывались уважающие себя реальные «дальнобои». Трудолюбие и всеядность помогли ему в короткие сроки обставить квартиру, одеть жену, себя и детей, приобрести собственный «Дэу Нексия» и отремонтировать грузовой «КамАЗ» и кухню. Вернее, отремонтировал он всю хату, а кухню всё никак не мог закончить до последнего. Судя по тому, что я сегодня там увидел, осталось ему совсем немного.

— Ты-то сам как? Вижу, порозовел с прошлого раза. Всё наладилось? — Петя раздобрел, водка мягко прокралась через стенки желудка в кровь и молекулы спирта, как конница батьки Махно, лихо оседлав эритроциты, понеслись брать станицу — мозг.

— Да. После «исполнения» того маргинала я успел много с кем переговорить. Даже с батюшкой прояснил некоторые вопросы. И вроде нашёл способ обрести гармонию. Тут главное — найти себе надежду. Она, как бабочка или светлячок порхает в кромешной оголтелой тьме серых будней, и надо просто бежать за ней, понимая, что счастье не в конце дороги, а в самом движении.

— О, я вижу, «вискарь» уже долбанул в голову? — ухмыльнулся Петя.

— Ты давай, начисляй, не вовремя выпитая вторая это потерянная зря первая!

— Я сам себе не могу!

— Чтоб ты без меня делал!

Я налил ему в стопку.

— Люблю мелких подхалимов! — пошутил Петя.

— Надо же кому-то ухаживать за убогими! — парировал я. Да, ещё батюшка говорил, что надо молиться, каяться и любить людей.

— И всё это одновременно, жонглируя мячиками и сидя на велосипеде! — довёл мысль до абсурда Петя, «замахнув» свою стопку.

— Вот ты любишь кого? — не стал спорить я.

— Ну да, — Петя задумался. — Жену, детей…

— Ага, скажи ещё, баб всяких случайных.

— Нет. С теми я просто балуюсь. Вот тётку люблю. И маму с папой, хоть их и не помню особо.

— Так вот, любить тех, кто нравится или кто сам любит тебя, это не та любовь, которая ведёт к спасению. Любить надо всех, даже незнакомых, даже тех, кто тебе совсем неприятен. Любить, как себя самого.

— Даже Гитлера? — в своей парадоксальной манере брякнул чуть закосевший и от этого на порядок расширивший горизонты сознания Петя.

— Ты не утрируй! — я немного сбился. — Даже Гитлера, если на то пошло.

— Иди ты сам на «то»! — Исаев голодно вгрызся в свой бутерброд с ветчиной, сразу хищно откусив половину, потом, чуть прожевав, добавил: — Не выноси мозги, Глеб! Не начинай мне-то хоть тут пургу мести про любовь. У меня выходной! Я хочу расслабиться! Давай о приятном!

— Да давай! Кого со двора нашего или из класса видишь? — я допил вторую половину виски с колой и намешал себе ещё порцию.

Настроение у меня было хорошее. Я будто перешёл в режим ожидания, зафиксировался на время в стабильно добром расположении духа. Даже засыпать стал спокойно. Нет, мой лев никуда не делся, и каждый вечер вспрыгивал на свою тумбу. Но стал какой-то вялый, больной. Шерсть совсем потускнела, вылезла неопрятными клоками и сыпалась, как при линьке. Грива свалялась, повисла кривыми сосульками. Жёлтые глаза утратили живость и интерес. Он моргал и прижмуривался, иногда отворачивая морду и зевая. Понял, наверное, что я почти нащупал тропу, вот и делал вид, что заскучал. Я заставил его нервничать, а он избрал тактику обмана. Сделав вид, что я ему стал почти безразличен со своими поисками смысла и дороги к спасению. В такие спокойные моменты мне и удавалось задремать. А потом приходили сны, неясные, разорванные, бессмысленные. Не было в них явной тревоги, но не было и приятных ситуаций. Снилось, что я опять в школе, но к своему удивлению и досаде забыл портфель и не выучил урок. Или работая на одной работе, взялся подрабатывать, да замотался и забыл, перепутал график и не вышел. А потом лихорадочно спешил, опаздывал и просыпался с противным чувством, что подвёл коллектив и руководителя. И вздыхал с облегчением. Ведь наяву я сам — руководитель, и опоздать не могу. В общем, хоть вернулась возможность выспаться, сами сны оказывались низкого пошиба.

И о чём там только моё подсознание думает?

Мечется оно в лабиринтах памяти, сталкиваясь на перекрёстках с локомотивами сиюминутной насущности. Перемешиваются образы, ситуации, лица. Одноклассниками становятся армейские враги, коллегами по работе — бывшие подопечные зеки. Мёртвые учителя грозят поставить двойку. Мозаика развалилась от времени, перетряслась в винегрет, и теперь неумело пытается собраться каждую ночь. Получается плохо. Иногда странно. Иногда вообще полный бред. И почти никогда успешно.

— Да практически — никого, — подумав, сообщил Петя. — Вон, только с Токаревым иногда сталкиваемся, а так — редко с кем пересекаюсь. Жизнь разбросала. Все поженились или замуж вышли, разъехались. Обычные дела.

Он доел свой бутерброд, налил себе ещё водки. Пить сразу не стал, закурил, посылая сизую завесу в первую робкую спарку атакующих комаров, летящих в открытые окна лоджии. Я тоже прикурил. Петя блаженно прищурился и сказал:

— Слышал, Оксанка Хорошева замуж вышла и с мужем в Америку уехали?

— Да? А что за муж?

— Да какой-то то ли художник, то ли архитектор. «Крученый» какой-то, шилом бритый. В Сиэтле живут. На шоу Коперфильда ходила. Живьём, пишет, видела.

— Где пишет?

— В «Одноклассниках». Не письма же она мне пишет до востребования?

— А! Понятно. И что Коперфильд?

— Фокусничает, что! Пишет, круто он там фокусы показывал. Загляденье. А Вовка Чуйков там с ней рядом, в Сан-Франциско, в Силиконовой, то есть, Кремниевой долине программистом примостился. Программы пишет для «Майкрософт».

— Чуковский? Надо же! Не знал! Хотя, он был ботан ботаном. Неудивительно.

— Да. Мишка Толбухин Йель закончил. Теперь в Лондоне социологию преподаёт где-то.

— А Ярик Бочкин?

— Этот тут, в нашем «Водоканале» шустрит. Начальника возит. Толик «Бакен» на заводе металлоконструкций пашет. Надька Малинина в парикмахерской. Тонька с «Бублем» поженились, теперь она не работает вообще. А что? Он ювелир, «бабки» «поднимает», зачем ей работать? Зато Коган, помнишь, был такой длинный хмырь?

— Помню.

— «Сторчался». Говорят, гепатит подхватил. Не знаю, жив ещё или «крякнул» уже.

— А я Серёгу «Бороду» видел! — вдруг вспомнил я. — Давно, правда. Он к нам в колонию загремел транзитом. У тёщи украл на даче шторы, варенье какое-то, курицу жареную из холодильника. Так она на принцип пошла, засадила его на два года за кражу! Прикинь!

— И что он?

— Да что? Он давно на кривую дорожку вышел, всё к тому и шло. Мне сказал, выйду, её закопаю. Сейчас как раз уже вышел, наверное. Скоро опять ко мне заедет. Теперь не случайным проездом. Теперь по сто второй.

— Да уж! Размотало нас. Кого в князи, кого об дно. Выпьем?

— Непременно.

Мы вновь выпили.

Вечер только-только неуверенно заявил о своём наступлении. Мы успели к самому началу. Дневная жара ещё плавала маревом, словно мы сидели на дне огромной горячей чаши, в которой умещался целый город. И вот кто-то отключил огонь, подогревавший её, и первые струи робкой прохлады потекли, слоясь, чуть прикасаясь желанными лёгкими потоками к воспалённым лбам и щекам. Солнце скатывалось ниже, подкручивая реостат своей яркости, затухая, меняя цвет с беспощадно-ослепительного на мягко-жёлтый, а потом зарозовело по краям, как пекущийся небесный блин. Облака из монохромных раскрасились пастельными мазками розы и индиго, сирени и оранжа. И из-за горизонта начали подниматься красное зарево с запада и фиолетовый мрак с востока.

Красота!

— Мне, по роду службы приходится видеть только тёмные стороны нашей жизни. И старые друзья встречаются, только если они набедокурят. Так что мне иной раз и не хотелось бы видеть, чтобы кто-то из них попал ко мне в тюрьму. И без них клоунов там хватает, — я вновь закурил сигарету, после ударившего в голову хмеля контроль над количеством и частотой перекуров терялся. — Помню, делал я смотр своим подопечным. Подошёл к одному, спрашиваю, за что сел? Он говорит, миллион украл. Как? Прямо как в кино! А оказывается — ничего особенного, угнал он джип какой-то «навороченный», девятьсот семьдесят тысяч стоит. Почти миллион, без мелочи. Вот такие повороты. Он ещё мне одну умную вещь сказал…

— Тебе долить? — Петя уже булькал себе новой порцией своей «огненной воды».

— Не. Так вот, он сказал, пока будут на свете богатые, будут и те, кто у них это богатство будет красть. Не важно, как они его будут охранять и прятать. Всегда найдётся тот, кто сможет у них из-под носа его увести. Как бы они ни старались его сохранить. Вот такие оригиналы попадаются иногда. А в основном, конечно, одни посредственности. Серая тупая масса. Быдло без фантазии, без образования, без профессии и планов на будущее.

— Быдла и на гражданке с избытком. Ты погляди вокруг! — согласился Петя. — И откуда только повылазили? Количество зашкаливает! В интернете стоит написать что-нибудь не совпадающее с общим мнением, тебя так обольют дерьмом с ног до головы, потом час сидишь, в себя приходишь, обдумываешь, откуда в людях столько злобы и глупости? Любой спор заканчивается через пару строк в лучшем случае аргументом, мол, а ты чего добился? Или сразу — сам дурак! Нет у них обоснованных ответов, а высказаться хочется. И сразу скатываются в ругань и «холивар».

— Это что?

— Это от английского «holy war», «святая война».

— Да уж! — я вскинулся. — И что, сука, характерно, каждый мнит себя умником, профессором в данном вопросе и у него есть только два мнения, его и неправильное! Причём все свято уверены в своей правоте и полной некомпетентности собеседника, будь он даже профессором в этом вопросе. А сами меж тем в каждом слове по три ошибки делают. Прочитать иногда невозможно, не говоря уж о том, чтобы понять, что он там нацарапал.

— Вот-вот, — Пётр отмахнулся от надоедливого упорно атакующего в лоб москита. — А они мне пишут, я мол, высшее образование имею! Да купил ты это образование, если «жи-ши» пишешь через «ы».

— Странное у нас отношение к высшему образованию стало, — посетовал я. — Раньше оно было, чуть ли не лучшим в мире, как и школьное. А теперь свели всё к тестам, как в Америке. Штампуют под одну линейку дебилов. Потом они в институты идут, дипломы и корочки покупают. Хорошо, если он какой безобидный специалист, хотя, и тут один вред от него. А если врач? Или конструктор? Да хоть тот же педагог! Чему он будет учить, если сам в вопросе ни ухом, ни рылом? Пошло уже то поколение, что не учились, а числились, а богатые предки им оплачивали ту «учёбу». Теперь уже скоро под ножами начнут люди умирать, ракеты — на землю падать, заводы — взрываться непонятно от чего.

— В любой сфере один бестолковый мажор может всё дело завалить, все наработки разрушить, всех под монастырь подвести! Хоть в сельском хозяйстве, хоть в строительстве, хоть где! Видел ролики, как новостройки целиком складывались? Это хорошо, что их заселить ещё не успели! Вот она, купленная образованность! Да сейчас и агрономов то днём с огнём не сыщешь! Одни экономисты и менеджеры! — разошёлся мой дон Петруччо.

— И что самое страшное, дураки всегда уверены в себе! — меня тоже раззадорило не на шутку. — Это удел умного — сомневаться, взвешивать и искать альтернативу. Дурак точно знает, как надо. Он уверен в себе на сто процентов. Его самоуверенность абсолютна, и хрен докажешь ему, что он не прав в элементарных вещах. Даже если поймёт, что не прав, никогда в этом не признается. Будет тупо упираться рогами и говорить, как ты сказал, сам дурак! Для них начать раздумывать, это пойти поперёк себя. А раз нет образования, нет и культуры. А нет культуры, получите заплеванные, закиданные мусором и «бычками» улицы, пляжи, площади и набережные, не говоря уж о дворах! Ведь для них вести себя, как человек — слабость, будешь им это объяснять, воспримут в штыки, будешь не только говорить, а показывать своим примером, тебя же затопчут. Как чуждый вредный элемент. При всём этом, быдло очень завистливо. Он не принимает талант. Всегда душит нечто, выходящее за рамки их представлений о жизни. Потому и крадёт то, что не может получить честно. Не может украсть — сломает. Чтобы неповадно было выскочкам. Прогресс со знаком минус.

— А откуда всё пошло?! — Начал копать глубже в праведном гневе уже покрасневший носом и окосевший глазом Петя. — Рыба с головы гниёт! Развели демократию, «гомосеки» одни кругом! Либерасты, поцреоты!! Сталина на них нет!!!

— Тише, тише, — похлопал я его по горячей руке, трудовой и сильной, попади под которую в сей час расплаты некий либерально настроенный патриот тухлодырый, вмиг прихлопнул бы его Петя, как навозную муху. — Ты тут демагогию не разводи! Ничего ты не понимаешь в современной геополитике. Думаешь, они там, наверху ничего не видят? И не знают? Не-е-ет, братец, недооцениваешь ты власть или по недомыслию не понимаешь всей глубины текущих процессов!

— Просвети, раз ты у нас такой умный! — встал в позу раздувший ноздри дон Петруччо.

— Слушай, только не перебивай! Мы сейчас вступили в эру глобального прогресса, в том числе средств массовой информации. Телевизоров у каждого в квартире, куда ни плюнь. Опять же, интернет из каждого телефона сочится. Информации — жопой ешь. То, чего раньше не знал, искал по библиотекам, делал запросы в учреждения и академии, ждал месяцами, сейчас за минуту в сети нароешь. Было бы желание. При должном хотении и прилежании можно образование получить не хуже высшего. Я думаю, процент гениев, творцов и самородков, как и маньяков с «педиками» в мире примерно на одном уровне колышется. А в Кремле, уверен, есть свои аналитические отделы, которые не спят день и ночь, землю носом роют, прогнозы строят на ближнее и отдалённое будущее. И, как следствие, сделали давно один простой вывод. Всегда легче управлять тупой серой массой, неграмотным стадом. Опять же, откуда там, в этой куче навоза взяться новым Лениным и Фиделям? Поэтому, при отсутствии в стране открытого тоталитаризма, чётко выраженной агрессивной идеологии, исчезновении явного внешнего агрессора, на которого можно мотивировать народный гнев, не остаётся ничего, как прекратить народное образование. Тем более, интернет тут скорее враг, чем помощник. Умные начнут открывать правду про то, что спецслужбы прослушивают всех и вся, бойкие выложат ролики о том, как всё было на самом деле. И тогда авторитет власти может пошатнуться. А мы не в Сомали живём, у нас ядерная дубина стоит на запасном пути. Тут ошибаться и пускать на всё самотёк нельзя. Поэтому и внедряется нарочно реформа образования, начинают незаметно народ отуплять, подсовывают ему всякую «вату» вместо развивающих и интеллектуальных передач. Завалили ширпотребом низкого пошиба. И в этом мутном потоке «мыльного кинца» умный разглядит нужные завуалированные посылы, прочитает между строк и сделает правильные выводы. А дурак будет просто тупо пялиться и пускать слюни. Ему и искать ничего не придётся, рекламные баннеры сами выпадают. Нашей стране не нужно тотальное высшее образование. Не удивлюсь, если на него скоро вообще налог введут. А вот без контроля за каждым инакомыслящим или просто сомневающимся, или впервые задумавшимся, никак государству не обойтись. Тут один шаг до народного бунта или массового терроризма. Партизанщина начнётся, анархия и разруха. А кругом внешние враги никуда не делись. Сидят теперь под овечьими шкурами и ждут, алчно щёлкая зубами. А то и ведут тайную подрывную деятельность. Я это давно уже наблюдаю. Не воочию, а как тёплый поток в холодной воде. Чувствую кожей. И уже немного могу предположить, куда что вырулит, какое событие к каким результатам приведёт.

— И что ж ты такого предвидел, пророк комнатный? — откинулся на спинку своего утлого дерматинового креслица Петя.

— Например, войну в Афганистане. Или превращение нашей народной милиции в чуждую нам буржуазную полицию.

— Так войну тебе любой дурак предскажет. Американцы бы не оставили арабам такое оскорбление без ответа. А с милицией, тут и так ясно, что на смене вывески просто деньги отмывают.

— Не скажи. Нас аккуратно подсознательно готовят к той мысли, что мы живём в якобы демократическом с первого взгляда, а на деле в тоталитарном, полицейском государстве. Ведь у этих понятий даже происхождение разное. Первые отряды милиции были ещё в войну севера и юга, нечто вроде народного ополчения. Ключевое слово — народ. А полиция — от слова «полис», город по-гречески. Наёмная городская стража. Чувствуешь разницу?

— А как же простые граждане? — Петя налил себе ещё водки, плеснув через край на скатерть.

Я тоже в процессе пламенной проповеди промочил иссохшее горло остатками из бокала, и смешал себе новую порцию «божественного нектара».

— Так я ж тебе пояснил! Простые граждане заняты той жвачкой, что суёт им телевизор. Они ленивы, инертны, нелюбознательны и откровенно глупы. Их устраивает положение дойной коровы, лишь бы было тёплое стойло и вдоволь соломы и комбикорма. Всё хорошо, пока от бока кусок карбоната не отрежут. А если и отхватили у соседа, так это не у меня, можно и не обращать внимания. Энергичная часть активно «сёрфит» интернет, но и там уже сплошные запреты, препоны и ограничения. Умные затаились или свалили за бугор. И теперь отсиживаются там. Богатые под этим соусом продолжают выкачивать ресурсы и строить замки на Лазурном побережье впрок. Их детишки тупят в Оксфордах, Кембриджах и Сорбоннах. Всё идёт по плану. Попытки взбрыкнуть пресекаются превентивно или сразу по факту. Порядок и стабильность гарантируются тотальным контролем, а все бунты и недовольства регламентированы и дозированы. Даже оппозиция теперь не более, чем нанятые актёры, исполняющие роль за гонорар и получившие такой карт-бланш, что могут безбоязненно нести с трибун такую чушь, дичь и ахинею, что мы, простые граждане, только нервно смеёмся. Мол, какие же мы всё-таки умники, если там, наверху пробились эти имбицилы, способные серьёзно пытаться регламентировать количество «обнажёнки» и пропаганды наркотиков в мультиках и вводить права на велосипеды.

— Это что за бред? — Петя завис с открытым ртом и поднесённым к нему бутербродом, с которого вдруг сорвался листик колбасы, спланировав под стол.

— Это пока бред. Ты вспомни, каким бредом казался запрет на продажу алкоголя после одиннадцати и курение в поездах. Вообще, мне это странно или я ни хрена не понимаю. Как государство, узаконившее наркотики в виде алкоголя и табака, берущее с них одной рукой акциз в бюджет, другой же мешает нам, простым гражданам, в полной мере этими наркотиками наслаждаться? То ли пилит сук, на котором сидит, то ли дела наши совсем плохи, нация деградирует. Так поначалу я ждал бунтов и демонстраций, а отделались пожиманием плечами. А потом — ничего, привыкли. И так по нарастающей. Аналитики подкидывают практикам идеи, а те пробуют их на нас вживую. Скушаем ли мы очередной запрет или возмутимся. Если скушаем, можно давить ещё. Накидывать новые «блины» на штангу налогов и ограничений. Если нет — всегда есть возможность чуть откатить назад или умаслить послаблением в чём-то другом. А в соцсетях постоянно идёт мониторинг градуса кипения общества. Под видом безобидных туповатых опросов. С очевидным приоритетом и скрытым подвохом. Запомни, геополитики могут спокойно жертвовать в игре любым количеством фигур. Их задача — думать о будущих поколениях. И никогда никого не интересовала ни одна персональная судьба. Масштаб не тот. Отсюда и геноциды, и холокосты, и прочие нефтяные, информационные и национальные войны. Государство печётся о себе, обо всём том конгломерате из территорий, ресурсов и народа, из которого оно состоит. И для будущего выживания готово легко пожертвовать не то, что сотнями, миллионами жизней. Народ всегда стоит на границе точки взрыва. Дашь ему больше, он расплывётся, зажиреет, у него появится много свободного времени и найдутся те, кто лёжку перед экраном предпочтёт поиску ответов на разные вредные и праздные вопросы. А когда народ в чёрном теле, ему некогда думать о высоких материях, он занят проблемой насущного выживания. И времени ему теперь хватает только прийти с работы, помыться или прямо грязным закидать в рот варево из ГМО сои и глутамата натрия. Да посмотреть сериал про бандитов, чтобы снять накопившееся за день моральное напряжение. И чтоб сериал был такой, где не умничают, а носятся и болтают на понятном полублатном сленге. Для быдла и сериалы снимают про быдло. Замкнутый круг.

— Это, ты, верно заметил, — согласился Петя. — Сейчас вроде под триста каналов, а такая галиматья везде, что, бывает, все переключишь и ничего для души не найдёшь. На юмористических матом кроют в открытую, если и «запикивают», любой поймёт, что сказать хотели! По новостям уже год один и тот же «порожняк» гоняют. Или на музыкальный любой включи, так там все клипы про сиськи и жопы! Или вообще трахаются почти в открытую. И не просто там, мальчик с девочкой. Это ещё, куда ни шло. Так и девочка с девочкой, и мальчик с мальчиком! Скоро до собак и коней доберутся! «Гадиши» всякие, «твариши», бабы бородатые! Цирк-шапито. А молодёжь всё это «хавает» и за чистую монету принимает. Учится у них, как надо жить. И тексты такие, что послушал — и не понял, забыл, из головы вылетело. О чём только что спели? Припев только в башку вбили бессмысленный, как код. Вот вспомни, раньше песни со смыслом были, с сюжетом. Или фильмы старые! Не то, что сейчас, жвачка безмозглая, унылая. Комедии какие снимали! А как мы «Прекрасное далёко» слушали, когда фильм тот, «Гостья из будущего» шёл? Пробирало до мурашек!

— Так точно! До слёз, сука! — поддакнул я. — «Зомбоящик» — великая сила. И если раньше он гнал идеологический продукт, то теперь просто то, что приносит хоть малую прибыль. Без всякой морали и идеологии. Вернее, новую потребительскую мораль и буржуазную идеологию. Всё продаётся, всё покупается, нет запретов и границ. Отменили запрет на пропаганду гомосексуальности, серьёзно обсуждают проект об отмене уголовного наказания за это. А в образовавшуюся щель тут же хлынул весь мутный поток дерьмеца, такого, что только можно себе представить. Вывалили разом всё. От «порнухи» до Лунтика. Безвкусное хлебово массового потребления. «Доширак» для мозгов. Говна, но досыта. «Пипл хавает!». И ведь находит любая халтура своего зрителя!

— И как жить? — грустно посмотрел на меня красными глазами Петя.

— Да так и жить! Не трепыхаться, сидеть тихо. Понимать, что ты всего лишь винтик, пока крутишься, тебя не тронут. Заржавеешь от тоски или резьбу сорвёшь, доказывая с пеной у рта, что так жить нельзя, тебя изолируют немножко, подержат в керосине моей тюрьмы, вновь резьбу накрутят, где надо, и вернут. А если будешь упорствовать в своей ереси, так и заменят. А тебя — на свалку истории. У моих маньяков резьбу стёрло до основы, там уже «леркой» не обойдёшься. Там нужен мой верный «Наган». Понял?

— Страшновато что-то жить стало, — передёрнул плечами Петя. — Выпьем!

— Давай!

И мы выпили ещё, а потом ещё, покурили, пожевали увядшие субпродукты под видом вкусных деликатесов. Закат наливался красками, матерел, проявлялся, как картинка на старинной цветной фотобумаге. И носились очумелые стремительные ласточки и стрижи, звонко пища, шумел поток автомобилей где-то внизу, люди гуляли в пятничный вечер, веселились, любили и отдыхали, совсем не думая о том, что они всего лишь безликое стадо, биомусор, топливо для машины, называемой «государством». Если так думать, наступает тоска и сплин, начинает выползать из тёмных недр замшелая совесть и старым усталым львом карабкаться на тумбу. Особенно, если тебе лично приходится пускать в расход бракованные, испорченные шестерёнки и винтики.

А ведь выход из тоски прост.

Надо полюбить всех этих весёлых бессмысленных прохожих, тебе лично неизвестных. Всех маньяков и нелюдей, что томятся по камерам смертников. Всех людей на планете в равных пропорциях. Академиков, артистов, красавиц, дебилов, гомосексуалистов, террористов и прочее, и прочее. Полюбить искренне, спокойно и основательно. Как отец любит неразумное дитя. Полюбить, как себя.

Ведь все они — ближние?

Не получится. Не тот у нас с Петей настрой. Не те мы люди. Не с теми чувствами, стремлениями и приоритетами. А весь наш разговор, это бурление чёрного вязкого мазута гордыни, что плюясь и булькая, летит друг в друга, пачкает и покрывает тягучими липкими перетяжками, увлекая глубже в трясину, где уже ждут своего часа пучеглазые жабы алчности, скользкие тонкие змейки прелюбодеяний, колючие раки гнева, бесхребетные вялые личинки уныния. Где-то, совсем глубоко, прячется, скользит до поры, выжидая своего часа, планктон лени.

И снулые, надутые рыбы чревоугодия.

Я смотрел на грустно-пьяного Петю, набивавшего в приступе чревоугодия рот хлебом и бужениной, и не мог пропустить этот смертный грех, хоть он, конечно, не определял его, как личность. Я вот уже наелся. Теперь во мне выпивка горит, как бензин в цилиндрах, она и поит, она и кормит. Из лёгочных дюз вырывается пламенный свежий перегар, мозг поднимает вверх, к высоким материям и гениальным мыслям реактивная тяга опьянения. Лёгкое освобождение от страхов и сомнений, от совести и сдержанности. Все эти неудачники остались за бортом моего лайнера, они будут ждать его посадки до завтра. А я лечу к звёздам во всё расширяющееся сознание моего микрокосма. А тернии остались позади. Лишь пара колючек застряла в складках одежды и волосах. Это внутренний осторожный и внимательный самоконтроль, уже положивший твёрдую маленькую ладошку на рычаг автопилота, и пресловутый «фильтр для базара». Без этих помощников никак. Они — моя команда пьяного пиратского космолёта «Пятниццо».

А я — капитан Глеб Людобой!

А надо стать Людолюбом.

Да что-то не приходит мне в широте подсознания чёткий и простой ответ, как полюбить всех ближних. Мысли, как гружёные гремящие составы, пущенные бесшабашной рукой все разом, толкаются и летят навстречу и мимо, как на локации у Павелецкого вокзала, где два десятка путей, полсотни развязок и тьма стрелок. Лихо расходятся в сантиметре друг от друга, скребут боками, высекая первые искры. Скоро они начнут сталкиваться и сходить с рельсов. А пока безумный регулировщик успевает отследить опасные сближения. И тут на вокзал сознания неожиданно прибыла яркая, как кавалькада цирковых братьев-дрессировщиков, мысль. Была она свежей, пряной, духовитой. И торчали из-за краёв открытых теплушек оригинальные экзотические головы жирафов гипербол, сновали за решётками обезьянки иронии, трубили на открытой платформе массивные слоны безысходности.

А вот львов совести что-то видно не было.

Прятались где-то в неприметных служебных вагонах. Смешались с толпой распутных ярких девиц-акробаток, извивающихся женоподобных канатоходцев в обтягивающих трико. Вульгарных, размалёванных клоунов. И неприметных дрессировщиков, зорко отслеживающих точность подачи состава и время прибытия. А может, львы прячутся в белом вагоне с красным крестом? Ведь те дрессировщики любят белых львов? А так их легче маскировать.

Но Пете я сказал совсем о другом, вернее, облёк этот цирк на колёсах в ту форму подачи, какой она должна быть понятной моему другу, а не моему разыгравшемуся больному воображению, привыкшему превращать простые мысли в сложные:

— Знаешь, мы живём в двадцать первом веке. Прогресс шагнул так далеко, что нас не смущают такие вещи, о которых в детстве мы читали только в фантастических романах и мечтали дожить до третьего тысячелетия. Мы думали, что тогда наступит то самое прекрасное далёко, мир падёт к нашим ногам, рассыпавшись дарами благ цивилизации. Теперь нас не смущает мгновенная бесплатная видеосвязь, открытые границы и масса гаджетов для комфорта и удовольствия. Это так. Будущее незаметно наступило. А вот сознание наше неумолимо скатилось в средневековье. Эдакое просвещённое средневековье с задатками стать тем самым, дремучим и кровавым. И всё к тому идёт.

— Это ты о чём? — уже пьяно, преувеличенно внимательно задрал Петя бровь дугой.

— Это я о том, что признаки средневековья, пусть пока незаметные и неброские, проявляются во всём.

— Например?

Я прикурил новую сигарету, задумался ненадолго, сосредотачиваясь, выпустил дым вверх. Он поплыл, клубясь и расползаясь вширь, начал расслаиваться и свиваться в причудливые спирали, подхваченный сквозняком. Комары недовольно отпрянули назад.

— Посмотри объявления в газетах и интернете. Кругом потомственные ведьмы и колдуны. Снимают порчу, наводят порчу. Снимают и портят. Шутка. И это в тот момент, когда наши космические корабли бороздят просторы. Нанотехнологии есть, это факт, но они такие маленькие, что их пока не видно. Церковь, конечно, в целом не одобряет этих бесноватых, но это потому, что упразднили институт инквизиции. Да и не до того ей сейчас. Она активно рвётся во власть. Лоббирует свои интересы, продвигая нужные ей законы и поправки. Тут, как обычно вопрос профита. С колдунами и ведьмами всегда можно разобраться потом. На досуге. А сейчас, хоть церковь и отделена от государства, всё равно она совсем не против вновь слиться с ним в экономическом экстазе. Как при каком-нибудь Людовике тринадцатом или Петре первом. Не хочет дальновидно поразмыслить над тем, что ultima ratio regum всегда останется именно королевским последним доводом, а при случае те самые пушки можно отлить из колоколов, снятых со звонниц. Ну, это так, сентенции.

— Просто людям разрешили играть в сатанистов, экстрасенсов и магов. Такая он-лайн РПГ в натуральную величину, — заспорил Петя. — Чем бы не тешились, лишь бы не бунтовали. А так, во всеобщей неразберихе пусть друг другу мозги пудрят, да тень на плетень наводят. Кто зарвётся, выскочит высоко над головами, того всегда можно ухватить и в чувство привести с конфискацией имущества.

— Это так. Но, будем последовательны. Налоги теперь при таком всеобщем подъёме изобретают совершенно необычные и оригинальные. Как местечковые князьки, строя мост через ручей, начинали брать пошлину за проезд. И не волнует, что тот ручей до щиколотки не достаёт. Плати! Закон!

— Тут не поспоришь, — кивнул Петя, не понаслышке знавший, что такое разного рода обязательные страховки, подорожные налоги, штрафы и прочие прелести обладателя собственного индивидуального средства передвижения.

— Теперь дальше. Такое уродливое явление, как рабство, вновь обрело второе дыхание на заре новой эры. Теперь воруют прямо на улицах среди бела дня. И кого куда. Кого в зинданы, ждать свободы за выкуп, кого на поля, морковь убирать за баланду, кого в бордели. А кого и на органы. Как мясо на базар. Это уже прогрессивным человечеством не одобряется, но прибыль поступает, партии разыгрываются и сильные мира сего всерьёз начинают задумываться, а не включить ли этот источник дохода в такие популярные схемы, как торговля наркотиками, оружием и проституция? Ладно, до этого пока далеко, но не за горами. Есть время увидеть ещё более колоритные признаки. Активизировалось пиратство. «Весёлый Роджер» реет над побережьем Африки и тоже сулит неплохие перспективы. Целые страны живут пиратством, предпочитая рисковую добычу прилежному хозяйствованию. Это грустно.

— Не будем о грустном, — Петя поднял стопку с прозрачной каплей горькой водочной слезы.

Я звонко стукнул об неё своим бокалом, залпом выпил сладко-терпкий, с душком горелого дерева коктейль, твёрдо сказал:

— Будем! Будем смотреть дальше. Самое печальное у нас ещё только в перспективе. Уже жгут еретиков на кострах. Пусть пока не на площадях, не у столбов, но большими партиями. Уже пытаются вернуть старые законы гор, по которым можно красть и брать в жёны несовершеннолетних, не особо спрашивая их согласия. Уже подминают любое инакомыслие под формулировку «оскорбление чувств верующих». Шаг остался до введения института вассальства и права первой ночи. Куда ни плюнь, везде новые дворяне: князья, графы и бароны. И ведь не кодексы свои хотят восстановить, не на дуэлях честь свою отстаивать, а лишь «отжать» обратно замки и имения. А ты говоришь, не средневековье. Мне самому только красной «балаклавы» с колпаком не хватает…

Петя замолчал, сосредоточенно глядя в одну точку. Наверное, переваривал сказанное, а скорее всего, потерял нить и теперь судорожно пытался родить что-то умное, но «Хортица» уже вплыла на острогрудых челнах под гиканье запорожских головорезов ему прямо в серо-розовые извилины, распугав «гопаком» все мысли.

А я почувствовал, как вопреки выпитому, начинаю непроизвольно трезветь. И голова от перегрузки моего вокзала загудела, будто кто-то надел на череп тугой обруч, а потом просунул в специальные отверстия стальные ржавые спицы, прошедшие насквозь. Чем не средневековая пытка? Надо срочно выпить ещё. Залить это досадное несоответствие, утопить обруч со спицами, растворить их алкоголем, расколоть коррозией. Смыть очищающим душем похмельного забвения.

Кидай, современный космический пират, в топку своего космолёта новые порции огненного топлива, улетай с этой планеты, забудь без сожаления гнусный и тлетворный новый Арканар. Здесь некого жалеть, здесь не о ком молиться. А лавры дона Руматы Эсторского подождут. Не время сейчас, пока сторожит манеж плешивый лев, не время, пока не вылупилась бабочка-надежда из кокона смертника Афони. Не время, пока твои враги не готовы идти на приступ чёрным воинством Святого Ордена под водительством дона Рэбы Калюжного.

Благородный дон и пират, полковник Глеб Людобой, по совместительству спекулатор и профос, сегодня просто хочет отдохнуть перед завтрашним страшным узаконенным злодейством. Хочет провести весело время с лучшим другом, братом по молоку от бешеной коровки, поболтать о пустяках, перелить из пустого в порожнее, отточить лясы в остроумии и острословии, а скорее, пустословии и злопыхании. Хочет забыться посредством «напиться, чтобы аж земля валяться». Вот только не забыть бы такси себе вызвать. Но ещё рано, ещё солнце не пригнуло свою круглую розово-багровую голову за неровную гребёнку новостроек на горизонте. Ещё цела вторая бутылка. Кстати, пора её почать. Наверное, это от слова «початок». Им же затыкали открытые бутыли пираты? Да не, всё проще, «почать», это устаревшее «начать».

Начнём!

Я с приятным хрустом свернул пробку на квадратной формы бутыли, плеснул в бокал. С громким шипом открыл напряжённую от распиравшего её углекислого газа колу, разбавил до сладости. Мне нужны простые углеводы чтобы сточить обруч и засахарить спицы в голове. Желудок уже надулся и не принимает пищу, никакую, кроме жидкой. Вот сейчас и поставим капельницу с глюкозой и спиритусом вини перорально. А Петя, тоже почти прикончивший свою украинскую горилку, тяжело встал и сходил на кухню-долгострой за добавкой. Вернулся с какой-то четвертинкой, на две трети полной очередной прозрачной гадости.

— «Дядя Сэм»! — гордо стукнул он донышком по столу. От Вичкиных родных остался. Они там у себя, в деревне гонят. Шестьдесят градусов!

— Тебе ж завтра ехать? — забеспокоился я за него.

— Так мне же на автобусе ехать! — удивился моей наивности Петя.

— Тогда нет повода не выпить! Выпьем за любовь!! — прочувствованно, как одноимённый певец, воскликнул я.

— И по бабам!! — согласился Петя.

— Отставить! — я выдохнул, утирая рот тыльной стороной ладони. — Пьём за любовь к ближним!

— Правильно! Люби ближнего, дави нижнего! — неостроумно пошутил пьяный Петя.

— Я серьёзно, — не унимался я. — Мы, чтобы спастись и обрести покой и гармонию, должны любить всех ближних! Ты любишь ближних?

— Я? — Петя надуманно покачал головой, делая вид, что соображает. — Люблю.

— Всех?

— Всех! Тебя, жену, тёткину сестру…

— Дурень, надо вообще всех!

— Иди в пень! Так никакой любви не хватит!

— Хватит! Она, как цепная термоядерная реакция, растёт по экспоненте! Только надо осуществить синтез! Синтез любви. Разогреть своим чувством атомы души, столкнуть их, чтобы нейтроны любви синтезированной полетели, сталкиваясь со следующими, дальше и дальше, и мир поглотила бы общая большая любовь. Вот только кулоновский барьер из недоверия, озлобленности и косности мешает.

— Вот тебя прёт! — восхитился Петя и икнул. — Если ты такой умный, иди в Академию наук за Нобелевской премией!

— Не, в олимпийский комитет, за медалью по литрболу, — внёс я поправку.

— И в наградную палату, за орденом Сутулого с закруткой на спине, за высокие показатели установления мира во всём мире.

— И почётной грамотой ассенизатора общества от вредных ближних. Но с условием, что я их тоже буду любить. И молиться за спасение их грешных душ. Каяться и сожалеть…

— Всё, — скривил лицо Петя. — Понеслось мракобесие. Ей-богу, я тебя сожгу на костре, как Джордано Бруно, если ты опять будешь нести околесицу про эту херню. Оболью вот самогоном и брошу спичку.

— Тоже мне, Томас де Торквемада! Великий инквизитор! — я вновь присосался к бокалу. — Ладно. Проехали!

— Вот ты такой добрый, — вдруг пришла Пете в голову новая оригинальная мысль. — Всех любишь. Так?

— Я пытаюсь. Пробую, учусь любить…

— Ну, ладно. Но работу над собой ведёшь в этом направлении?

— Это так.

— А вот что ж ты тогда на своей Танюхе не женишься?

Я задумался. А и, правда? Чего не решусь никак? Тут уже моя косность, замшелость старого холостяка сказываются. Ведь раньше, когда был молод и не разменял ещё четвёртый десяток, были у меня все шансы жениться. Не на Татьяне, я тогда и не знал её. Была у меня другая любовь. Большая и светлая. И красивая, вылитая Патрисия Каас в молодости. Только она была слишком чистой и правильной, чтобы мне хватило совести водить её за нос и кормить несбыточными обещаниями. Та девушка была со мной откровенна, понимала все тонкости моего положения и не настаивала, не давила, не приставала. Только и ждать не хотела. Она поговорила со мной откровенно, вывела на чистую воду, благо, я и не сопротивлялся. И мы решили, что раз так искренне и честно относимся друг к другу, то нам стоит сохранить хорошие отношения, но перестать жить, как любовники, перестать обманывать себя надеждами на будущее, а разойтись, как корабли, каждый в свою гавань.

Она строила карьеру, ей нужен был надёжный тыл. Она имела виды и перспективы. И да, в её планы тоже входили дети. А я всё мыкался тогда по однокомнатной квартире с родителями, только начал расти вверх, будучи тогда ещё капитаном и замом зама на подхвате, а не теперешним начальником и полковником. И перспективы мои были более чем туманны. Короче, я не стал ломать ей жизнь и просто отпустил. С тихой, спокойной светлой грустью.

Она потом всё же выстроила свою жизнь так, как и планировала. Превратилась в успешную бизнес-леди, вышла замуж за какого-то мажора, слила капиталы и родила детей. У неё всё теперь отлично. Дом — полная чаша, муж — местечковый олигарх, автомобиль — «Мерседес» и пара славных мелких потомков. Мы с ней иногда переписываемся в соцсетях. Редко, раз в месяц. Она хвалится своим счастьем, я осторожно повествую о нелёгкой доле рачительного хозяина тюрьмы, она жалеет меня, но сдержано и без развития тёплых чувств, давая понять, что тогда сделала правильный выбор, а мне благодарна за понимание. Я хвалю её, восхищаюсь всеми «плюшками», свалившимися на её голову, а потом тихонько выхожу из сети.

С Татьяной всё по-другому. Она не так открыта, зато более изобретательна и горяча. В меру откровенна, но коварно-хитра и наверняка строит свои корыстные планы. Как и все женщины, подсознательно хочет уюта и счастья в настоящей семье, но слишком горда, чтобы просить. Она может лишь требовать или интриговать. Мне нравится огонёк её интеллекта и дух авантюризма, неугасимо переплетающиеся в ней, как китайские драконы на пергаменте, видимые сквозь её тонкую кожу. А вот жениться?

Я слишком долго шёл к женитьбе. Как путник сквозь ураган. И пока я брёл, пригибаясь и закрывая глаза от ветра, он срывал с меня эти желания, как корку. Уносил сначала маленькие кусочки, то, что мог урвать, потом отваливались целые лоскуты. И к тому моменту, когда я достиг заветного порога, последнее хотение уже унесло куда-то за спину, похоронив в песках и пыли привычек. Я успел обрасти вместо сорванной кожи новым панцирем холостяцких привычек, как голый рак-отшельник погружает мягкое уязвимое тельце в пустую раковину. И сама мысль, что опять придётся обнажаться, выкидывать старую раковину, чтобы по кирпичику строить новый комфортный добротный дом на целую семью, меня страшит и отворачивает.

Да и нет сейчас возможности жениться официально. Придётся кому-то увольняться с работы. А это вновь проблемы, революция и разруха. Это такая скала, о которую разобьётся любое счастье на самой крепкой семейной лодке. Карусель, неразбериха, головная боль и бедлам. Зачем мне это всё?

— А я женюсь. Когда выйду на пенсию, — веско сказал я. — Мне просто надо немного времени. В себя прийти. Отойти от всего этого. Короче, побродить, пока не верну себе спокойствие и способность мыслить рационально. А то с этими делами меня, вишь, как заносит!

— Вижу. Ладно, Танюху ты любишь. А меня? — у Пети началась его любимая в таком состоянии забава, условно называемая: «Ты меня уважаешь?».

— Конечно, мой маленький наивный друг! — повеселев, сообщил я.

— А вот ты мне не друг! — сделал шокирующее заявление Петя. — Ты мне брат! Больше, чем брат!

— Да, да, — я пожал протянутую мне руку. — Извини, ошибся, не так выразился.

— А зеков своих любишь? — продолжал странную игру с подвохом Петя.

Вот тут уже сложнее. Любил ли я этих «ближних», волею судьбы приставленных ко мне, чтобы я, в конце концов, сделал из них «новопреставленных»? Нет. Никак пока не получается почувствовать к ним хотя бы симпатию. К самым первым моим жертвам я не чувствовал ничего, кроме страха и омерзения. Злобы и досады, что мне пришлось пачкать руки их кровью, а душу мазать грехом. К Димарику я чувствовал презрение. К Иванову, незадачливому взяточнику, я относился нейтрально. Как к корове, просто стечением обстоятельств вынужденной пойти на мясо. Афоню я почти уважал. Берёг, но с корыстью, ведь он мог принести мне бесценный дар надежды. Хоть и придётся его для этого пустить в расход. Это уже смахивает на ритуальную жертву. Или у меня просто мозги уже закипают. А вот к Дубинину оставалась стойкая ненависть и ни капли любви. Его я сознательно не хотел любить, и заставлять себя даже пытаться это сделать было мучительно и противоестественно. Наверное, не созрел я ещё для таких подвигов или обстоятельства ещё не сложились. И ещё эти два странных человека, маньяк Бондаренко и убийца Кузнецов. С ними я ещё не разговаривал, а у последнего даже о «подвигах» его не читал в личном деле. К ним я никак пока не отношусь. Они — просто серый фон, общая масса. Их можно любить. Нужно.

Ведь надо же когда-то начинать?

— Петя, — сказал я. — Я честно пытаюсь это делать. Мне тяжело. Я ломаю себя об колено. Трудно сказать однозначно, но, забегая вперёд, я буду их всех любить. Как только научусь хоть немного это делать.

— Хорошо, — серьёзно кивнул Петя. — Тогда последний вопрос.

Вот оно. Хитрая Петина подводка закончена, сейчас будет неожиданная развязка. И он, конечно, не подвёл:

— Вот, например, к тебе, такому любящему всех и вся, неожиданно попаду я. Мало ли? И тебе надо будет меня расстрелять. Ты как? Больным скажешься, на помощников «съедешь»? Или сам меня «исполнишь»? И как будешь казнить? Любя?

— Если нарушишь закон, казню, — жёстко сообщил я ему.

И замолчал. Налил себе ещё, выпил весь бокал залпом. Закурил. А Петя всё смотрел, прищурясь, гонял в тяжёлой хмельной голове новую информацию. И я ждал, что сейчас начнётся землетрясение. Содрогнутся столпы и основы нашей дружбы, нашего братства, покатятся валуны обличений, острая крошка упрёков, увесистые голыши разочарования, пойдут под ногами трещины обвинений в предательстве.

Но Петя только цокнул языком, налил себе самогона и закинул огненный прозрачный шарик в рот. Не чокаясь и без тоста. И тоже закурил. Потом, всё же подобрел и развёрз уста:

— Не бери в голову. Это я так, утрировал. Но, за откровенность спасибо.

— Я это сделал бы не потому, что боялся бы с работы полететь или из вредности, мол, я тут тебе комедию ломаю, а на самом деле давно тебя ненавижу и непременно воспользуюсь таким шикарным случаем, чтобы тебя в могилу загнать на законных основаниях, — принялся наводить мосты я. — Просто я думаю, что тебе было бы приятнее, чтобы это с тобой сделал я, а не какой-то посторонний, не знакомый тебе лично, дядя.

— И то верно! — усмехнулся, наконец, Петя.

И после этого мы ещё пили и пили, пока все запасы не кончились, тарелки не опустели, а солнце не ушло незаметно за край земли, оставив нам только мутные сумерки. Жёлтым больным светом проклюнулись фонари. Таранили тьму «галогенами» дорогие иномарки. Огни реклам расцветили улицы праздничными новогодними разноцветными гирляндами. Пора было ехать домой. Завтра ещё «исполнять» мою куколку, беременную надеждой. Надо быть в форме.

Петя вёл себя хорошо. Не рвался «по бабам», даже не отрубился, не дождавшись моего такси. А я до последнего держал себя в руках, пока не хлопнула за мной дверца, вывалив меня перед дверью моего подъезда. Таксист уехал, спеша на новый вызов, зажав в клюве щедрые чаевые сверху оплаты за услуги. Я же, качаясь, поднялся к себе.

Скинул одежду, проверил будильник и, выключив свет, рухнул в койку. Но спасительный сон не пришёл сразу. Я с удивлением вдруг обнаружил через пару минут, что кровать моя начинает слегка взмывать над полом и плавно, ускоряясь, раскручиваться. Давно меня не накрывали «вертолёты»! обычно, вслед за тем, как она раскрутится на всю катушку, следовал праздничный фонтан из ранее подготовленной, измельчённой и полупереваренной закуски. А сегодня желудок вёл себя на удивление примерно. Не сокращался, не давил на рёбра, сидел себе внутри тихо и делал вид, что его вообще нет. А сон, затянутый водоворотом крутящейся кровати, наплывал, как угол савана, постепенно проникая в голову, изменяя мир, пуская в него сюрреализм и фантасмагорию.

И вот уже я увидел себя стоящим на чём-то твёрдом, а в руках оказался старинный деревянный резной штурвал. Как у пиратского корабля. Сам корабль я рассмотреть не успел, потому что увидел, как над ареной, вокруг которой шло круговое моё движение, плывёт никелированная тумба с облезшей обивкой. А на ней, впившись когтями в бархат, напряжённо ловит равновесие старый поблёкший лев. И глаза у него, хоть и пялились на меня, теперь были растерянными и испуганными. Совесть одолели сомнения. Она боялась этой странной карусели. Виски встал непробиваемым щитом на защиту моего спокойствия. А я лихо вертел штурвал и освобождённо смеялся. Мы, как две панночки, носились по кругу, а нас разделял невидимый плотный барьер. Мы были недостижимы и неуязвимы друг для друга. Оставалось только куражиться и строить рожи. Пока манеж не рухнул вниз, а вместо него не возник страшный свинцовый водоворот, куда нас потащило вниз по спирали.

Только мне уже было ничего не страшно. Я видел, как боялся плешивый лев. И перед тем, как ухнуть в чёрную воронку беспамятства, я услышал, как из скрытых цирковых динамиков прорезались оглушающие аккорды финала песни. Своим высоким, надрывным, поставленным голосом девочка Земфира, любительница сюра, орала мне в уши: «Созрела!! Созрела!! Созрела!! Созре-е-е-ела-а!!!»

Бабочка созрела…

Глава седьмая. Двойственное впечатление

Делающий постыдное должен, прежде всего, стыдиться самого себя.

Демокрит

— Афанасьев Михаил Викторович, тысяча девятьсот шестьдесят четвёртого года рождения, — читал я формальные сведения из дела. — Осуждён по статьям сто второй, пункты: «а», «в», «г», «д», «з», «л»; сто сорок шестой, пункты: «б», «г». Приговорён к высшей мере наказания — расстрелу. Собирайтесь, Михаил Викторович, вас переводят в другой блок.

— Не ври, гражданин начальник, — скрипуче, с натугой протянул с койки Афанасьев. — «Рассчитывать» ты меня ведёшь. Я ж знаю. Вон, сколько народа ждёт за тобой. Целая «капелла»!

Комедию я ломал чисто формально, потому что того требовал официальный протокол. Смертник уже две недели знал, что будет казнён. И всё это время тихо квасился в рассоле грустных безнадёжных мыслей. Вызревал, носил в себе моё золотое зёрнышко, мою личинку бабочки-надежды, мою тайную тропку-лазейку, обход недрёманной совести.

И, надо сказать, ела она его изнутри славно. Точила, разъедала, росла и крепла. Я видел, что она созрела вполне, налилась ядовитыми соками страха. Судороги тяжких размышлений пробегали по её крепкому упругому телу. Вот-вот лопнет кокон и тогда надо не зевать, ловить её сачком слуха, силками понимания, прятать в ячейку памяти, фиксировать булавкой воли.

А сам Афанасьев сильно сдал за эти две недели. Похудел, обвис кожей, заморщинился. Ввалились щёки и глаза, поникли плечи, усох он и даже стал меньше ростом. Точил его непроходящий ужас скорой неминуемой смерти, выкручивала судорога безнадёги, лихорадочно билась мысль о чуде. Перестал он смахивать на хищную рысь, теперь походил на старое, набитое опилками и дрянью, чучело испуганного филина. Или белой полярной совы в седых перьях. Но, теперь уже не важно, как выглядит клиент. Он свою миссию в этом мире закончил. Осталась пара формальностей. Добыть зерно и влепить ему в «башню» освобождающую пулю.

Мне же с утра, как ни странно, было хорошо. Просто потому, что вчерашний хмель ещё не до конца выветрился. И в голове было пусто и звонко, бились о ватные стены черепа простые понятные мысли. О том, что надо всего-то взять и отвести Афанасьева в подвал и пустить ему пулю в затылок. Но, перед этим выяснить про хитрую обходную тропу. И всё. Больше никаких лишних навязчивых саднящих мыслишек о том, что опять придётся марать руки и брать на себя грех. Это придёт после, когда опьянение рассеется.

Пора.

Он обречённо встал, оглянулся вокруг, будто попал в свою камеру впервые, подхватил с койки узелок со скарбом, теперь уже бессмысленным и ненужным. Но, такова процедура. Исполнялся ритуал, и все персонажи играли свои роли в спектакле с кровавым финалом. Нарушать его торжественность пренебрежением к деталям — святотатство и кощунство. И мы все старательно исполняли их в силу скромных актёрских способностей.

Когда Афанасьев вышел в коридор, а я следом за ним, замыкающим, контролёр привычно прислонил зека лицом в стену. Прокурор Костя, доктор Мантик и халдей из пресс-центра Лёха стояли в ряд, молча пялясь на этот исход. Впереди короткий путь на Голгофу, последние секунды и зрелище на таинство наступления смерти, переход живого в неживое, сакральное отхождение души. Но всю торжественность момента подпортил сам Михаил Викторович, понимая, что сюда ему больше не вернуться, а заявить о себе «народу» он может только сейчас. И он принялся кричать:

— Прощайте, братья!! Жизнь ворам!! Процветать и крепнуть всему людскому ходу воровскому!

— Тихо!! — сунул ему кулак в печень захлопнувший камеру контролёр.

Мы, все остальные, большие и маленькие «звёзды», оторопело онемели, а вот в соседних, обитаемых камерах прошло шевеление. Я каким-то шестым обострившимся чувством различал, что там происходит, за этими дверьми.

— Прощай, брат!! — вякнул из своего глухого узилища визгливым фальшивым истерическим фальцетом маньяк Бондаренко.

— Удачи!! — с открытой издёвкой превосходства плеснуло мерзостью из-за двери с Дубининым.

Остальные две обитаемых камеры молчали. Только явственно тёк по полу тонким ледяным слоем страх из-под двери Иванова, который теперь, наверное, застыл и сжался в ужасе, весь превратившись в слух, воочию чуя, как смерть шагает мимо, совсем рядом, на этот раз, пощадив его. А вот из камеры Кузнецова ватой толкалась непробиваемая спокойная тишина. Не струились оттуда никакие эмоции. Может, он спал?

А наша скорбная процессия споро отправилась в нижний уровень, в подвалы, к душевым, к эшафоту. Когда контролёр открыл заветную дверь, я подхватил его за локоть и отвёл чуть в сторону, всем видом показывая, что имею некий интерес, не такой скрытый, чтобы таиться от остальных, но и не такой явный, чтобы объявлять его при всех.

Перегар от меня наносило такой, что контролёр невольно поморщился, но постарался не подавать вида. Никакие жвачки не смогли перебить этот «трахан» из спирта и жжёной древесины. Только сейчас не до миндальных реверансов.

— Скажи, прапорщик, эту душевую мониторят?

— Да. Установили недавно камеру и тут, — кивнул подвальный исполняющий обязанности апостола Петра с ключиками, а вернее, просто неразумный Буратино, по недогляду сегодня владевший всеми ключами, кроме золотого.

— Сейчас дуй на пост, отключи её. Это Калюжного бредовая идея снимать такие «видео»?

— Так точно! Только нужно письменное распоряжение, — попытался отбрыкнуться прапорщик, боявшийся своего зама по воспитательной работе, то и дело кружащего по катакомбам тюрьмы, больше, чем высоко сидящего и редко появляющегося начальника колонии.

— Будет тебе бумажка, — я нахмурил брови. — Фамилия твоя как?

— Прапорщик Миронов.

— Так вот, Миронов, я приду, проверю запись, заодно лично тебе распоряжение своё доставлю. Окажу, так сказать, честь. Не подведи. Или будет, о чём подумать на досуге, когда за невыполнение схлопочешь служебное несоответствие. Смекаешь? — подмигнул ему я с заговорщицки-залихватским видом серьёзно пошутившего кота, прижавшего когтями мышь.

— Так точно, товарищ полковник!! — посерел лицом Миронов. — Разрешите выполнять?

— Бегом!

Ишь ты, какие все стали грамотные! Уже прапорщики норовят, наступив на горло традициям и субординации, открыто хамить, страхуя свою задницу. Кого он больше боится? Явно не меня. Плохо. Распустил я их своим мягким отношением. Ведь я всегда старался манипулировать перед носами своих подчинённых пряником, а не арапником. И вот к чему это приводит. Говорят, куда зека ни целуй, у него везде — жопа. С этим я согласен, убедился на собственном опыте. А вот сотрудники почему-то тоже принимают доброе отношение за мою слабость, и норовят меня исподволь «нагнуть». Мы, кажется, давеча с Петей об этом как раз говорили. Что ж, получается, поговорка про поцелуи актуальна и для личного состава. Да что там говорить, я как-то слышал, что они называли сами себя: «зеки в камуфляже». Кругом одна пакость.

Я развернулся к группе моих сатрапов, к расстрельной команде с укомплектовавшимся стабильным составом. Тут люди крепкие, морально устойчивые, понимающие и входящие в тяжёлое положение их руководителя и исполнителя главной партии. Можно начинать тонкую операцию по извлечению бабочки из живого трупа Афони.

— Михаил Викторович, — позвал я вновь прислонённого лицом в стену Афоню. — Проходите в душ!

Он медленно развернулся, обвёл всех нас мёртвенным потухшим совиным глазом. Потом посмотрел внутрь чёрной резиновой душевой с нелепым «гусаком». Шагнул раз, два, и замер на пороге. Я подошёл сзади, легонько подтолкнул его в спину. Он влип в пол, как надолба. Вся его недавняя истеричная бравада схлынула, улетучилась сквозь поры, выдавившим её ужасом, зародившимся в груди, мгновенно разросшимся, заполнившим всё его естество. И ноги предательски застыли, не в силах сделать такое простое движение, как шаг.

С шага начинается жизнь человека, а у некоторых им же и заканчивается. И если младенец делает первый шаг с удовольствием, он для него, как открытие нового, разноцветного мира, то последний шаг ненавистен, невозможен, противоестественен. Сделать его — и всё, конец, смерть и полное небытие. Мужество закончилось. И осталась теперь только младенческая наивная уверенность, что если не делать последний шаг, то и умирать не придётся. Я решил помочь ему. И заодно попытаться извлечь аккуратно бабочку.

— Михаил Викторович, у вас есть последнее желание?

Он повернул ко мне бледное, покрытое бисеринками холодного пота лицо. Позади вежливо, но с намёком покашлял Мантик. Он намекал мне на прошлый раз, на инцидент с сигаретой для Димарика. Когда того так пробрало от дыма, что нам пришлось обонять все прелести человеческой физиологии при полной потере контроля, а похоронной бригаде ещё всё это отмывать. Да только плевал я на врачебное мнение этого коновала.

У меня свой интерес.

— Желание? — будто пробуя слово на вкус, повторил Афоня. — Желание есть. Только ты, начальник, его не можешь выполнить.

Миронов уже, наверное, отключил камеру в душевой. Пора «исполнять». Но сначала сделать своё маленькое дело. Добыть золотую крупинку в последней горсти породы. От мусора уже почти ничего не осталось, она уже почти видна, осталось тихонько дунуть, чтобы смести шелуху.

— Понимаю, — кивнул я. — Тогда ответьте мне на один вопрос.

Все, включая Афанасьева, посмотрели на меня с интересом. Он, потому что я давал ему время жить, остальные, как на новый поворот в кровавом шоу.

— Чем вы жили эти две недели? Что вас питало? Что давало стимул жить? Как вы с этим смирились?

— Много вопросов, начальник, — криво улыбнулся Афанасьев. — Я скажу…

И вдруг он закатил запавшие глаза, пошатнулся, упершись спиной в косяк душевой, заелозил ладонью по груди, будто хотел помассировать её напоследок. Челюсть отвисла, изо рта вырвался стон пополам с хрипом. Стон сильной, нестерпимой боли. Не отчаяния, не злобы, простой человеческой физической боли. А дальше Афоня завалился плашмя, вперёд головой на жёсткую резину камеры смерти.

Мантик оттолкнул меня, даже не успевшего достать пистолет, упал перед корчащимся убийцей на колени, бросил рядом чемодан, щёлкнул замками, выхватил стетоскоп, второй рукой пытаясь ухватить запястье и прощупать пульс. Костик и Лёха вылупились, напряжённо переминаясь с ноги на ногу. Они помочь ничем не могли, а такого исхода не ожидали. Новая страница в заплечном деле. Пациент решил обмануть смерть летальным образом.

— Жив, зараза!! — крикнул снизу Мантик. — Без сознания! Обморок!

— Что с ним?! — выскочил на шаг вперёд лейтенант Зайцев.

— Инфаркт! — Сергей уже сопел, сам начиная покрываться липким вонючим потом. — Грудь тёр, значит, болело, вон какой белый, как полотно! И холодный, как труп, хоть и в поту! Слизистые синюшные — цианоз! Может в любую минуту коньки откинуть!

— Так что делать?! — воскликнул я.

Моя бабочка рвалась наружу, как хищная злобная оса, прогрызая тонкое иссохшее тело Афони, разрывая ему грудь, желая упорхнуть из моих силков. А ведь я её почти поймал! Чёрт!!

— Давай, Игоревич, вали его, пока он сам не сдох!! — совет врач мне дал совершенно не Гиппократовский.

— Уйди, Айболит хренов! — я выхватил «Наган», взвёл курок.

Манин тяжело вскочил, отпрянул вон из душевой, освобождая место. Сзади жгли мне затылок взгляды Костика и Лёхи. Но мне было не до них. Алкоголь махом выветрился у меня из головы, будто сильным сквозняком унесло. Да оно так и было. Вихрь мыслей со свистом пронзал черепушку от уха до уха. Моя бабочка вот-вот вырвется, ловко, как моль, прошмыгнёт между ладонями и улетит в пустое небо. А я останусь ни с чем. И странное чувство я испытывал сейчас. Не привычный страх перед тем, что придётся стрелять, а азарт охоты пополам с паникой. Некое новое, непривычное чувство. Двойственно полярное. Неприятность потери контроля компенсировалась сладким чувством ловли добычи. И паника отступала под напором азарта охоты на человека. Вернее, на содержимое этого человека. Дичь уходила из силков.

Но, на то охотнику и оружие!

Афанасьев лежал на спине, раскинув руки и ноги. Голова чуть повернулась на сторону, рот так и оставался открытым. За жёлтыми зубами и стальными «фиксами» я рассмотрел странный синий язык, будто Афоня чернил хлебнул перед «исполнением». Надо его «валить»! Смерть от инфаркта пятном ляжет на мою репутацию. Надо прострелить ему голову, пусть он уже умер, и стрелять придётся в труп. Концы должны упасть в воду. Ни к чему мне эти хлопоты. Я ещё раз прислушался к его еле слышному хрипу, поглядел в белки закатившихся совиных глаз. Да что ж такое! Где моя бабочка?!

Нет, не сообщит он мне ничего. А время уходит! Как ему стрелять в затылок в таком положении? Чёрт!! Чёрт!!! А, какая разница! Тут форс-мажор, тут не до инструкций! Я примерился, приставил ствол к груди, надеясь попасть ему в сердце. И всё произошло одновременно. От касания твёрдого металла Афоня каким-то чудом очнулся, выкрутил на фокус свои жёлтыё бессмысленные глаза, уставился на меня. А я уже выжал мёртвый ход и, заметив его взгляд, рефлекторно сократился от испуга. Грянул глухой выстрел, дым сгоревшего пороха прыснул тонкими струями от разорвавшейся футболки. Краешки отверстия почернели, а из багровой дырочки заструилась вдруг обильно кровь.

Он обиженно-возмущённо замычал коротко и глаза его, с расширившимися от боли зрачками, вновь закатились, показывая нечистые белки в прожилках капилляров. А веки он так и не смежил, будто пытался рассмотреть порхающих над ним бабочку, зловредно выпущенную на зло мне на волю, и смерть, большим чёрным клубком бьющуюся почти вплотную. Она уже тянула к нему свои острые жёсткие лапы. И, наверное, была так страшна, что Афанасьев невольно закатывал глаза. А я слышал, как остриё её косы скребёт по нарезам ствола моего «Нагана». Оно пряталось там, как осиное жало.

Рядом брякнулся Манин, отвёл мою руку с пистолетом, прижал Афоне стетоскоп к груди, пачкая хром инструмента тёмной густой кровью. Все замерли, стараясь призвать тишину, напуганную грохотом выстрела.

— Жив!! Сердце бьётся!! — прорычал в удивлении и азарте Мантик, я даже удивился, рад он этому факту, доволен, что кровавое шоу продолжается или просто поражён бешеной волей к жизни убиваемого человека.

Похоже, капризная судьба давала мне второй шанс. Маленький и ускользающий, призрачный и невнятный. Теперь уже было не до протоколов, и не до хороших манер. Я тряхнул Афоню, лежащего, как кукла, за плечо, голова его мотнулась, но глаза всё ещё оставались бессмысленными. Тогда я хлестнул его по щекам и крикнул:

— Афанасьев!! Очнись!! Что ты хотел сказать?!!

Из дыры в груди тихо надулся и лопнул большой красно-розовый пузырь. Потом Михаил Викторович сдавленно кашлянул всего один раз, и изо рта вырвались мелкие кровавые брызги, покрывшие красными точками его нижнюю часть лица и футболку на груди. Нет, шанс ускользнул, он был лишь игрой моего воспалённого испуганного воображения, обманом прихотливой фортуны.

— Так его не оживить, — уверенно сообщил сбоку доктор. — Нашатыря?

— Куда стрелять?! — окатил я его холодным криком, приводя в рабочий настрой.

— Сюда! — Мантик ткнул пальцем на пару сантиметров ниже и левее пулевого отверстия.

Футболка напиталась кровью, жуткое пятно расплывалось, начиная стекать по бокам. Новая гроздь пузырей запенилась из раны. Я приставил дуло к показанной врачом точке, с усилием надавил на спусковой крючок. Выстрел повторился, тело Афони дёрнулось, как от удара током. Я смотрел в новую дыру, видел, как уровень крови чуть приподнялся над её краями, но теперь лишь одна маленькая струйка робко засочилась по коже.

Начмед опять приставил свой слуховой аппарат, выискивая признаки жизни, но я уже понял, что Афанасьев Михаил Викторович мёртв. Умер от того, что пуля из «Нагана» продырявила ему сердце. Окончательно и бесповоротно. Насовсем. И бабочка-надежда упорхнула, ехидно посмеявшись напоследок мне в лицо. А потом его веки дрогнули и медленно закрылись. И я с удивлением обнаружил на них новую, ранее незаметную татуировку. На правом было: «НЕ», на левом: «БУДИ».

Не буди.

Стандартная наколка, сделанная из озорства, теперь она мне не казалась забавной. Я вдруг понял, что это и есть последнее послание от умершего зека. Он не показал мне тропку, но оставил совет на веках. Не самый радикальный и не всё объясняющий, но достаточно дельный. Не буди лихо, пока оно тихо. Не дёргай смерть за усы. Маугли дёргал Шер-хана, а я своего Льва. Так вот, это опасная игра. Нужно просто уложить своего Льва спать, а потом просто постараться его не будить. Простой и мудрый совет. Что ж, это я могу попробовать сделать. Хоть какая-то польза от моих изысканий и рискованной закваски двухнедельного срока. Хоть так Афоня послужил делу поиска палачом дороги к успокоению и гармонии с собой. Хоть такой шерсти клок с этой дохлой овцы.

Всё, экзекуция окончена.

— Мёртв, — подтвердил мои мысли Мантик, сворачивая стетоскоп. — Живучий, сука, попался!

Я тоже поднялся, сунул пистолет в кобуру на поясе. Пора было идти, писать многочисленные бумажки, регламентирующие то непотребство, что сейчас случилось в душевой. Какая мерзость. И никогда не знаешь, как и что повернётся. Такая вот нервная бодрящая и держащая в тонусе работка. Нет, надо непременно выпить, успокоиться. Заодно и похмелиться.

Что я первым делом и сделал, когда отпёр дверь своего кабинета. Остальные не возражали. Воробьёв принял стакан с водкой, как нечто само собой разумевшееся, Мантик тоже заглотил свою порцию, как награду за качественно выполненную работу. Зайцев с сомнением повертел свой, потом осторожно пригубил, поставил на стол, там плескалось больше половины.

— Что, пресса, пробрало? — нервно усмехнулся я, раскладывая перед собой акты.

— Каждый раз по-новому, — покрутил головой Алексей. — Как первый раз.

— Это тебе не девок «жарить», — согласился я. — Смерть, она у каждого новая, у каждого своя. Неповторимая и единственная.

— То ли ещё будет, — хмыкнул подобревший от горячительного Костик.

— Хоть без мозгов и «дристантина» обошлось, — принял от меня заполненную бумагу Манин.

Когда все формальные процедуры посмертного ритуала были закончены, прокурор и лейтенант из пресс-центра отправились прочь, а Мантика я задержал для приватной беседы.

— Что, Сергей Владимирович, — плеснул я ему ещё грамм пятьдесят, — поставил Калюжный свои новые камеры?

— Поставил, Глеб Игоревич. Уж неделю, как.

— И где он их ещё поставил, кроме, как в нашей уютной душевой?

— Не могу знать, — пожал он круглыми, как мешки с мукой, плечами. — Думаю, везде, где только мог. Тотальный контроль. У него ж на этом пунктик. Да ты к технарям сходи, пробей схему установки. В комнату мониторинга загляни, проверь все активные исходящие картинки. Нажми там на них, как ты это умеешь, они тебе Андрея Евгеньевича и «сольют» с потрохами.

— Угу. Так и сделаю. Ещё хочешь?

— Спасибо. Но, нет. Откажусь. Мне ещё сегодня надо склад медикаментов инспектировать. Чистая голова нужна.

— Ясно. Только голова нужна холодная. Чистыми руки должны быть.

— У меня — чистые, — показал жёлто-бордовые ладони-лопаты Мантик.

— Смотри там, сильно спирт не инспектируй, оставь на контингент. А то опять придётся камфарой протирать.

— Да как вы такое подумать могли! — притворно вскинулся Манин. — Я только исключительно из ответственного подхода, а не для личного интереса!

— Хорошо. Ступай. Не держу более. Валяй, инспектируй там свой склад наркоты и алкоголя, бутлегер.

— Разрешите выполнять?

— Иди.

Он вышел, а я посидел ещё немного, тихонько покручиваясь в кресле и успокаиваясь. Какой-то он слишком исполнительный и немотивированно радостный, наш доктор Менгеле. Что-то знает такое, чего не знаю я, а говорить пока не считает нужным. Свою игру ведёт, бонусы копит. Чтобы в нужный момент вывалить передо мной целый чемодан экскрементов и потребовать взамен чемодан «плюшек». Хитрован. Калюжный тоже, сука лагерная, затеял видеослежку. Наверняка в камерах смертников понатыкал «глазков». Придётся мне его немного обхитрить по-тихому.

Я положил перед собой чистый лист бумаги, подумал немного, поигрывая ручкой. Потом написал распоряжение по колонии для моего дюже грамотного прапорщика Миронова. Затем взял второй и набросал второе для всего личного состава, что заступал на дежурство перед мониторами. О том, чтобы они вырубали камеры, когда я проводил беседы с заключёнными. Формально, проводить такие беседы мне никто запретить не мог, не было в этом ничего противозаконного. А вот их содержание абсолютно никого не должно было касаться. Тут уже начинались тонкости, о которых я решил не упоминать на бумаге, а объяснить технарям лично.

Спустившись в подвал, я оставил на КПП распоряжение для Миронова, который как раз сменился в отдыхающую смену, потом нашёл околоток, где ютились техники. Там пил чай на верстаке какой-то чумазый работяга в сменном, старом, ещё зелёном камуфляже. Увидев меня, он вскочил, чуть не уронив свой «купец», вытянулся, по запарке поднеся руку к «пустой» голове:

— Здравия!..

— Сиди! — махнул я рукой. — Ты кто?

— Младший лейтенант Толкунов!

— А имя?

— Алексей!

— Значит, Лёша, расскажи ка мне, кто ставил новые камеры в «зоне»? — я присел на свободный табурет рядом.

— Так, это, Калюжный же свою бригаду приводил, — начал выстраивать в памяти цепочку событий Лёша. — Они всё и монтировали. Нам только показали, что и где смотреть, ну, новые мониторы.

— И где конкретно установили новые камеры?

— В коридорах, там, где раньше несколько «мёртвых» зон было. Потом, в душевых во всех, — он многозначительно выделил конец предложения. — Ещё в камерах блока «расстрельных».

— Угу. А видео как пишется?

— На жёсткие диски. Когда цикл проходит, запись идёт поверх старой. Старую смотрит Калюжный или слушает по ней доклад. Что считает нужным, «скидывает» себе на «флешку».

— Хорошо. Вот тебе бумага от меня, прочитай сейчас.

Алексей Толкунов забыл про остывающий чай и впился глазами в распоряжение с таким видом, словно сразу пытался перевести его в голове на английский. Очень серьёзное лицо у него стало в тот момент. Прочитав, он поджал губы и взглянул мне в глаза.

— Всё понятно?

— Так точно.

— Вопросы есть?

— Если Калюжный будет интересоваться отсутствием записи, ссылаться на это распоряжение?

— Да. И ещё просьба от меня лично.

— Я слушаю.

— Ты, Лёша, должен понимать, что конфиденциальность в этом деликатном вопросе очень важна. То, что может случайно попасть на запись, не будет являться чем-то противозаконным в широком смысле, но может быть извращено и неверно истолковано. Или грязно подделано, благо, средства позволяют. А если записи нет, то и подделать ничего невозможно. Ты же не хочешь, чтобы честного человека грязно подставили?

— Никак нет, — помотал кудлатой головой Толкунов.

— И главное, относиться к распоряжению надо ответственно, со всем тщанием. Раз проигнорировав, вы можете допустить утечку записи не в те руки, и Бог весть, как эти шаловливые руки ею воспользуются. Я-то всегда смогу «отмазаться» или вывернуться, плевать в меня — себе дороже. Я выше и ваши слюни вам же на голову упадут. А вот наградить за безупречно выполненную работу я всегда могу. И никогда не обманываю. Ты проникся этой мыслью, товарищ младший лейтенант?

— Я всё понял, Глеб Игоревич. Своим скажу, они до всех смен доведут. Просто контролёры не все такие ответственные, как бы хотелось…

— Так ты с ними беседы в течение месяца проводи и сам контролируй. А я не забуду твои старания. Потом по факту доложишь, как тут и что. Кто филонит, кто попу рвёт. И скажи им, что это дело на моём особом контроле. Для чего мне это — дело секретное, не в их вертухайской компетенции. Их дело маленькое, смотреть, чтобы порядок был и режим содержания не нарушался. А наши дела их не должны волновать. Раз я это делаю, значит — так нужно. Ясно всё?

— Так точно. Всё сделаю.

— Молодец, товарищ младший лейтенант. Так держать. И получишь в конце года ещё одну звёздочку. Или нет. Как себя покажешь. Ну, давай, пей чай, а то остыл уже совсем.

Я хлопнул его по погону с одинокой маленькой звездой, и покинул пахнущую канифолью и солярой обитель техников.

Настроение моё было странно двойственным. С одной стороны грызла незавершённость моей авантюры, масса слабых звеньев этой ненадёжной человеческой цепи. Всех ведь тотально не возьмёшь под контроль, за каждым не усмотришь, каждого не проверишь. Над каждым не поставишь своего лейтенанта Толкунова, дав ему звезду для стимуляции сторожевого рефлекса. Рулетка получается. Хоть и поле почти всё сплошь заставлено фишками, достаточно выпасть на одну пустую и сработает уже принцип домино. Вся схема посыплется.

А с другой стороны я, хоть и не поймал бабочку-надежду, зато получил дельную «наколку» от зека Афанасьева. Хоть один буй всплыл на этом мутном фарватере. Есть, куда ориентироваться на оперативном просторе. Да и моя разведка боем, хоть и не обещала стопроцентного результата, всё же была успешной. Калюжный, конечно, надавит на своих опричников, когда «прокурит», что его обошли, да только к тому времени я уже новые подстарховки придумаю. Кстати, ему скоро в отпуск. Я поставил его на август. Пусть съездит в Крым, развеется. Может, ему там свежий бриз карму прочистит. Или триппер какой надует. Оба варианта меня устраивают.

Такой вот дуализм бытия. Распирают меня противоположные чувства. Настроение приподнимает паровым котлом алкоголя, а привычная хандра давит сверху тяжёлой плитой крышки реактора. Ядовитая радиация страха пока осталась под её толщей, но кто даст гарантию, что выдержат коммуникации? Вошёл я в подвальное своё казино и запустил большую игру. В ней нет пощады никому. И ставкой тут служат не деньги и не фишки. Здесь, в перевёрнутом, инфернальном казино на алтарь кладут карьеры, репутации, уважение, а кое-кто — и жизнь. Буквально. Ставки сделаны, господа, ставок больше нет.

Пока нет.

А чтобы закрепить в себе позитивный настрой, самое время проведать нашего постояльца-маньяка. Я почитал его дело. И, надо сказать, впечатление оно у меня оставило самое мерзкое. Бондаренко всю жизнь прикидывался заурядным серым планктоном. Работал себе в каком-то офисе системным администратором, чинил оргтехнику, да онанировал в серверной. Жил тихо, незаметно, как кактус на подоконнике. А тем временем внутри этого серого мышонка зрел зверь. И однажды зверь проснулся и вышел на охоту. Перестала его удовлетворять мастурбация на порнографию в сети, захотелось зверю живого свежего тёплого мяса. Видно, совсем прижало.

То ли не находил он понимания среди своего коллектива, вернее, женской его части, то ли не умел общаться кроме как через монитор своего компьютера, то ли просто фатально не складывалось у него с бабами, но не придумал он ничего лучше, как воспользоваться тем, что умел делать хорошо.

Я не верю в то, что он был таким уж недотёпой и тюхой. Наверняка было у него для начала, как пробный шар, общение со жрицами древней профессии. Но и там не нашёл он удовлетворения своим чувствам, кроме, может, похоти. Да и денег на них надо много. Что-то его отвращало от такого простого и лёгкого пути. Скорее всего, искал он настоящую чистую и светлую любовь. А навстречу ему попадались сплошь современные циничные и меркантильные девицы. Не там он искал, но не понимал своей ошибки. Вот и решил, что нет в жизни счастья, а любовь надо завоевать в буквальном смысле.

Силой.

Но не с руки ему было прятаться по паркам с кухонным ножиком. Он начал искать жертв через сеть интернет. И очень оригинально. Соорудил сайт вроде «Муж на час», выполняем любую работу по дому. И в нём специальное ответвление по починке сложной оргтехники. И принялся искать одиноких дам с неустроенным бытом. На сайте имелся чат, где он, получив заявку, начинал невинно переписываться с клиентками, исподволь выясняя их статус, положение и степень одиночества, начиная с уточняющих вопросов о поломке и постепенно раскручивая на откровенные разговоры. Потом он часть переписки удалял, в том числе и с компьютера жертвы, уже непосредственно попав к ней домой.

Когда он приходил, то чинил всё, что ломалось, а потом начиналось то, за чем он собственно и являлся. Он начинал приставать, а если жертва не соглашалась, то начинал доминировать. И ведь, как назло, не попалось ему сразу такой, что вызывала мастера не столько для починки, сколько для себя. Нет, попалась строптивая. И пришлось ему применять силу. А когда он закончил все дела, она умудрилась ему ещё и пригрозить. И тогда он испугался. Первый раз серьёзно испугался. И решил замести следы окончательно. И замёл. Насмерть. Потом уничтожил все следы в компьютере, заодно дописав от лица жертвы новую заявку на что-то, далёкое от ЭВМ. То ли поклейки обоев, то ли смены барабана на стиральной машине. И даже вызвал какого-то мастера, найдя в сети такой же, но настоящий сайт, предварительно поиграв со временем, так, что приход настоящего работяги совпадал бы с его визитом. А телу попытался придать вид то ли самоубийства, то ли несчастного случая.

И что самое смешное, в самый первый дилетантский раз у него всё получилось. Совпало равнодушие следователей, нерадивость оперов, тщательность упрятывания всех возможных следов и ниточек. После этого наш герой затаился на долгое время, покрываясь испариной в своей норе от страха расплаты и дрожа мелкой дрожью приятного возбуждения. Рефлекс закрепился, плохое смылось в памяти, а эйфория осталась и проросла, заставляя придумывать всё более коварные планы и хитрые ловушки. Особо он озаботился своим алиби и те, кто лопатил эту серию, принялись после пятой жертвы копать всерьёз, со всем пролетарским упорством и высокой ответственностью, оказанной доверием вышестоящих инстанций, недовольных появлением серийника.

Подключилось ФСБ со своими лютыми хакерами, которые не чета доморощенному сисадмину из глубинки. Они в своё время, до перевербовки, пентагоновские сайты «ломали», куда ему с ними тягаться! Когда нитку нашли, всю эту двойную бухгалтерию быстренько прочитали и немного, как принято выражаться у хакеров, «фалломорфировали». К тому времени на счету Бондаренко было уже семь женщин. Без промедлений его взяли за мягкое седалище тёпленьким, прямо на работе. А он от испуга и неожиданности во всём чистосердечно признался. Потом, правда, часто менял показания и отпирался, но в итоге намотали ему «вышку» и сослали ко мне в смертный блок. Такие вот дела. А в прессе так и не мелькнуло ни одного громкого сообщения. А зачем? У нас и так народ у точки кипения, а органы работают отлично, не за награду, а за справедливость. И трясти грязным бельём на людях не с руки. Тем более, что никто из граждан, кроме оперативников, не связывал странные разрозненные убийства по всему городу в одну логичную цепь. В одну серию, исполненную скатившимся с катушек маньяком.

И я уже закинул дело в сейф, когда зашевелился мой сотовый, задрожал мелко, как Бондаренко в норе после «дела». Звонил, конечно, Петя, который опять начал с обычных оскорблений:

— Мудак ты, Глеб, вместе с Шустрым!!

— Здрасьте, Пётр Василич! Тоже рад вас слышать. Что опять не так?

— А то ты не знаешь!

Я, честно говоря, не понимал, чем он недоволен. Но, вспомнив Шустрого, освежил порядок событий и понял, что разговор сейчас пойдёт о шоколаде и невольно улыбнулся, хоть Петя и не видел меня.

— А что случилось? — я решил не признаваться сразу, не узнав последствий своей невинной шалости.

— Да пока, слава Богу, ничего! — воскликнул Петя. — Хорошо, я с утра полез лёд к голове приложить! Башка после вчерашнего трещит, жуть! Смотрю, лежит на полке чудо! А если б Вика залезла? Или Лизка?

— О, это было бы ужасно! — притворно посетовал я. — Лиза бы сильно удивилась и заинтересовалась. А вот Вика воспользовалась по назначению.

— Ты о чём? — подозрительно серьёзно уточнил Петя.

— Засунула бы шоколадный член тебе в «шоколадный глаз»! и тогда всё встало бы на свои места.

— Глеб, ты, вроде, умный человек, а шутки у тебя дебильные! Ну как ты мог догадаться сунуть эту гадость в морозилку?

— Да как-то машинально получилось, — я уже жалел о том, что Петя так расстроился из-за этой нелепой и неудачной выходки. — Шустрый сунул мне его в руку и свалил по тихой грусти, а я на автомате его в холод положил. Он таять уже начал, а я не люблю, когда у меня в руке что-то липкое и мягкое. Вот и сработал рефлекс. Извини.

— Ладно. Жаль ты рядом не стоял, когда я его вытащил. Я бы тебе им точно башку разбил. Он «коловой» был, когда я его достал. Прикинь, ты в медпункте с черепно-мозговой травмой, тебя спрашивают, чем били? А ты говоришь — членом! А медсестра такая, эх, где б такой взять?

— По-твоему, все медсёстры мечтают о «коловом» члене?

— Большинство. А если его ещё можно пососать со вкусом шоколада!..

— Странное у тебя представление о нашей медицине, — строго остудил я его разыгравшуюся буйством фантазию, но не совсем, потому, что Петя тут же, по своей привычке, парадоксально сменил тему на абсолютно другую:

— Ну как? — загадочно-заговорщицким тоном пропел он: — Ты уже поцеловал свинцовыми губами своего ненавистного антипода?

— Что? — растерялся я. — Кого? Ты о чём?

Потом вспомнил Афанасьева, сопоставил аллегорию и недовольно сказал:

— Что за педерастия в стиле «стим-панк»?

— Я хотел поразить тебя метафорой! — проникновенно объяснил Петя.

— У тебя очень не получилось, лучше не пробуй совсем никогда, — утрированно коряво посоветовал я ему. — И не задавай свои метафоры мне по телефону. У телефонов длинные уши. Если не брезгуют президентами, нас, смертных слушать — сам Бог велел. Тем более — меня.

— Понял. Не буду больше.

— Не заигрывайся. И не пей больше, а то тебя заносит, куда не нужно.

— Да я собираюсь уже ехать, сумку упаковал. Не знаю, как надолго. А потом ещё в рейс. Так что звоню проститься.

— Не печалься, Пётр Васильевич, разлука мигом пронесётся, тебя любимая дождётся!

— Да, теперь не скоро с тобой ещё так посидим! — с доброй грустью пожалел Петя. — Ладно, давай, счастливо!

— Пока, мой благородный дон Петруччо!! Аккуратнее там! Удачи!

— Пока! — Исаев повесил трубку.

Я посидел, решив перекурить и выпить ещё стопку перед свиданием с маньяком Бондаренко. В душе царило странное перемирие. Не покой, не тишь и гладь, а именно перемирие, временное, но от того ещё более желанное. Будто две армии сошлись на поле, встали напротив и ждут хорошей погоды для атаки. А пока официально выкинули белые флаги, всё чин по чину, никто предательски не готовит вылазку. И совесть моя молчит. Не спит, даже не дремлет, но уже клюёт носом, прижимает веки, иногда таращится сполошно, вполглаза проверяет, нет ли момента подходящего, броситься мне на спину, вонзить когти в лопатки, прикусить зубами шею. Но и мой дозор стоит на страже, не дёргает её за усы, не машет арапником, инертно наблюдает, не теряя её из виду.

Перемирие.

С таким вот благообразием внутри я и пошёл неспеша, поигрывая наручниками, в подвалы, к томящимся узникам. К маньяку Бондаренко, похожему на богомола, с удивительными светящимися голубыми глазами. И почему бабы не оценили этого света? Или он им неприятен? Холодный свет его глаз внушал им омерзение и ужас, и они предпочитали уйти от этого света на тот с его непосредственной помощью. Прежде, правда, всё равно успев отдать ему своё тело, хоть и не по согласию. Чего только на свете не бывает! И, в основном, всякая гадость.

Привычно напомнив на КПП о своём маленьком капризе по поводу видеослежения, я с контролёром прошёлся до камеры Бондаренко. Войдя внутрь, застал его лежащим на «шконке». Бондаренко не спал, и при виде входящего меня подскочил так, что наблюдательный контролёр быстро шагнул вперёд, страхуя своего начальника. Но маньяк нападать не собирался, он просто не знал, как надо себя вести и перестраховывался. Видимо, пока велось следствие, его надрессировали уважать любого человека в погонах, вернее, вбили условный рефлекс: если не вытянуться во фрунт — будет больно. У собачек Павлова — лампочка перед едой, у богомолов кулаки и резиновые дубинки при отсутствии должного почтения и старания.

Для него, да и для основной части всего «прогрессивного» человечества боль есть самый запоминающийся вид воздействия, самый яркая мотивация, самый действенный способ подчинения, самый быстрый метод добиться нужного результата. При минимуме затрат. Никакими уговорами, посулами, обещаниями, никакими наградами, стимуляцией и задабриванием не получить такого качественного результата, как просто взять и обработать объект кулаками. Или «ПР-ом». Или всем, что попадётся под руку. Даже сама вера основывается в подавляющей своей части на страхе. Страхе наказания за грехи. Страхе перед неизвестным после смерти. Иные, нелюди, выродки не боятся наказания, которого не могут почуять непосредственно на своей шкуре сейчас, сиюминутно. А загробный мир их волнует мало. Им и в этом не скучно, ведь столько ещё надо сделать! Пожрать, украсть, переспать с самкой, убить ради самоутверждения или обогащения. Или для забавы, а может, просто от скуки. И высшим пилотажем считается уйти от ответственности и наказания ещё в этом мире, в этой жизни. Вот тогда на том свете их мастерство оценят по заслугам и, наверное, не только всё простят, а ещё и наградят. Ведь они так круты, они самые умные, сильные, смелые, элита человеческой популяции.

А уж если не свезло, то простая резиновая палка легко превращает их обратно в покорных серых овечек, ибо круто только самому причинять боль, а когда травмируют твоё совершенное тельце, это очень некомфортно и нет ни одной причины стоически терпеть, продолжая дальше доказывать свою крутизну. И все сказки про специальные тренинги выносливости и повышения болевого порога, все байки про упёртых разведчиков и стойких еретиков, есть выдумка и пропаганда. Вы себе по пальцу молотком попадали? А если это сделает некто посторонний и неоднократно? Да все секреты, даже которых сами не знали, выдадите под громкий храп совести на тумбе.

Проснётся она только потом, когда утихнет боль физическая.

Я показал жестом Николаю Антоновичу усесться на табурет, привычным ловким движением прихватил его наручниками, зафиксировал за ножку, привинченную к полу. Теперь он обездвижен и стреножен. Неопасен. И можно поболтать на интимные темы. Поднять вечные философские вопросы о совести, о преступлении и наказании, о выходе из тупика греха. Короче, устроить интеллектуальную пикировку, поиск истины, а на самом деле просто высосать из маньяка всю энергию, напитать свой биоаккумулятор впрок. А потом сыто расхохотаться и выпорхнуть нетопырём в форточку.

Вот бы он удивился!

Только форточек в подвале нет, а есть лишь гудящая лампа под потолком, забранная мелкой стальной сеткой. Света она даёт немного, так, чтобы можно было разглядеть собеседника. Но у того замечательно лучатся голубым ледяным светом его собственные «фары». Бондаренко сидел, потирал машинально запястье с браслетом, и глупо улыбался, ожидая объяснений. Я махнул контролёру рукой, мол, свободен, окинул периметр камеры, ища спрятанную камеру. Только команда монтёров дело знала и замаскировала её так, что понять, где она, было совершенно невозможно, если не устраивать тотальное прощупывание каждого квадратного сантиметра площади. Ну и ладно.

— Добрый день, Николай Антонович, — нейтрально начал я, привычно вольготно устроившись, полулёжа на его койке.

Он молчал, глазел и лыбился, будто я говорил с ним на китайском языке. Гипнотизировал что ли? Только на меня и цыганки не действуют со всем своим арсеналом заморачивания головы. Хочет поиграть? Поиграем.

— Я начальник колонии, полковник Панфилов. Меня можете называть Глеб Игоревич или гражданин начальник. Как нравится. Я хочу с вами побеседовать.

Глаза светятся в полутьме камеры, как у кошки светится глазное дно, если туда падает свет. Но у человека же глазное дно красное, оно часто появляется на фото, есть даже такое понятие, эффект красных глаз. Выходит, у этого типа оно голубое? Молчит. Ладно.

— Мне интересно знать, что вы сами думаете о своём теперешнем положении, когда вам вынесли самый крайний приговор и скорее всего, оставят его в силе. Как вы себя чувствуете? Понимаете вопрос?

Всё он понимал, только решил, что если пока не бьют, можно повалять дурака, провести разведку, понять диспозицию и выработать стиль. Только если он такой умный, должен также понимать, что лимит терпения и благосклонности почти истаял. И скоро могут посыпаться репрессии. И Бондаренко осторожно кивнул, раз, другой. Пока он тряс гривой, глаза его чуть сменили цвет, наверное, ракурс обзора поменялся. Теперь они чуть пригасли и стали просто серыми. И он поспешно открыл рот:

— Я понимаю. Чувствую себя хорошо. Кормят тут прилично. Персонал обходительный. Жалоб у меня нет.

— Это прекрасно, что вам нравится у нас. Не беспокоит ли вас совесть, не гложет ли вина за содеянное?

— Да. Мне очень жаль, что я убил этих женщин. Теперь я понимаю, что совершил плохой поступок. Ведь нельзя же так грубо нарушать закон. Нет такой причины, чтобы разменивать на неё человеческую жизнь, — теперь мне показалось, что он просто тонко издевается, «троллит» собеседника, пытается развлечься, но я продолжал терпеливо слушать, и был удивлён развитием этого стёба. — Я очень сожалею, что мне пришлось так поступить. Я раскаиваюсь во всех своих мыслях и действиях. На тот момент я думал, что мне всё сойдёт с рук. И чувствовал себя очень хорошо. Я никогда не испытывал ничего более приятного, когда держал в руках живого человека и понимал, что только я безраздельно владею его самым ценным даром, его жизнью! И все они это тоже понимали! И просили меня не убивать их! Только я знаю всю их гнилую сущность! Они пытались обмануть меня!! Хотели, чтобы я оставил их, исчез в тюрьме, не владел бы больше их телом и жизнью!! Глупые женщины!! Они думают, что могут манипулировать мной только потому, что у них есть некоторые физиологические различия, такие притягательные для мужчины!! Я уже взял их тело, получил всё, что хотел!!! Так почему бы мне не взять и их никчёмную жизнь?!! Ведь это-то и стало главным удовольствием от обладания, без этого оно было не полным!!! Да!!! Я хотел убить их!!! Убить их всех!!! И я убил!!!

Он распалялся постепенно, как чайник, начинающий незаметно закипать. Сперва гнал какие-то заученные общие фразы, а потом уже пошли настоящие эмоции, заблестела алым на срезе правда-матка. И сам он изменился. Бледное личико пошло сначала маленькими, потом всё расплывающимися пятнами, уже брызгали слюнки, но я заворожённо смотрел на его глаза. Они из серых неуловимо становились голубыми, пока не вспыхнули вдруг отчётливо, осветив впалые глубокие глазницы. Неудивительно, что с таким монстром приличная женщина просто испугается оставаться наедине, да ещё вступать в близкие отношения.

— Тише, тише, Николай Антонович. Что вы так возбудились? — мирно успел вставить я свою реплику, пока мне было просто интересно следить за его метаморфозами.

— О, да!! — он сверкнул на меня блеском синего арктического льда. — Когда я сделал это в первый раз, я очень возбудился!! У меня раньше было несколько женщин. Ну, не то, чтобы серьёзные отношения, скорее так, случайные связи. Так вот, это всё — не то!! Только обладая женщиной целиком, держа в руках не только её плоть, а саму жизнь, можно получить то наивысшее наслаждение, бледную тень которого испытывают остальные! Трудно быть богом, но оно того стоит! И вот теперь придётся за это ответить…

Он вдруг ухватился свободной ладонью за лицо, прикрыв свои «прожекторы», замолк, осознав ужас и неминуемость наказания, приуныл и засопел. Я терпеливо ожидал продолжения. Такой номер при мне исполняли впервые. Интересно, а что испытывал благородный дон Румата, когда крушил всю эту средневековую «шелупень»? Наивысшее наслаждение?

Вряд ли.

Когда он убрал руку, лицо его стало театральной маской печали. Глаза потухли и превратились в блёклые серые мышиные шкурки. И продолжил он говорить теперь почти полушёпотом, всхлипывая и подвывая от страха.

— Господи, я не знаю, как это со мной произошло. Как вышло, что я не встретил ни одной женщины, которая могла бы меня полюбить. Это всегда было моим проклятием. С самого детства. Два проклятия. Отсутствие интереса противоположного пола и повышенное либидо. Вместе это даёт очень опасный коктейль. Взрывной, как выяснилось. Коктейлю Молотова до него далеко. Но ведь на свете много разных женщин! Почему ни у одной не возникло ко мне тёплых чувств?! Они сами всё время провоцировали меня на то, чтобы я сделал с ними это! Как так вышло, что все законы есть, а такого закона, чтобы женщина спала с мужчиной, если он хочет её, нет?!! Не понимаю, как остальные не додумались до такой простой вещи!! Это заговор!! Заговор силовиков и женщин!! Силовики придумали законы, охраняющие телесную неприкосновенность, закрепили альтернативу непомерной пошлиной, и теперь вместе с женщинами обирают остальной народ!! Хочешь спать с женщиной, будь любезен покупать цветы, ходить в кино, долго говорить бессмыслицу и вливать в неё массу денежных средств, без твёрдой гарантии, что всё срастётся, и ты своё получишь!! Или короткий путь — просто заплати!! Да ещё и она в последний момент всегда может отказаться оказывать тебе свои услуги, если сочтёт тебя недостаточно привлекательным или состоятельным, или вообще несовместимым по каким-то таинственным критериям!!! Вы разве не видите, что этот заговор особо и не скрывается, лежит на поверхности?!!

— Выходит, — веско и серьёзно сказал я, — что виноваты все вокруг? Женщины алчны и беспринципны, силовики вероломны и хитры, а ты, агнец божий, есть лишь жертва их совместного заговора? Или нет! Ты — борец с системой, пламенный революционер, храбрый подпольщик. Значит, трахаться тебе хочется, либидо у тебя выросло, а элементарные вещи, вроде адекватного общения, анализа своих действий и поступков, самоконтроль и уважение к людям — остались в зачаточном состоянии, как ненужный балласт. А несовершенные законы и пресловутый заговор ещё и загнали тебя, бедолагу, в угол, откуда ты стал вести свою подпольную революционную деятельность. Сократил, так сказать, басню. Это я всё понимаю, только откуда у такого ничтожества, как ты, взялось смелости совершить свою гнусность в самый первый раз? Что тебя так допекло?

— Это было закономерно, — звеня от заливавшей его злобы, почти прорычал Бондаренко. — Я искал выходы, но везде были только тупики! И исчерпав варианты, я вышел на единственную тропу к решению вопроса. Это было решением задачи. Как в школе. И когда я решил её, то всё встало на свои места и оказалось просто и ясно. Только слепой не видит очевидного.

— Выходит, — вновь стал гнуть я свою линию, — тебя совсем не волнует то, что ради удовлетворения своей похоти ты изнасиловал семь женщин?

— Они, по сути, и созданы для этого! — запальчиво крикнул богомол. — А всё остальное — шелуха наносных догм, условностей и традиций! Не я открыл это первым, ещё большевики хотели национализировать женскую плоть! Я лишь разглядел хитрый план, коварный заговор!!

— Но ведь по закону, нельзя изнасиловать человека и не понести наказание! А тем более нельзя безнаказанно убивать!

— Можно!! — взревел Бондаренко, вспыхнув почти круглыми глазами, выкатившимися из орбит. — Если закон преступен, если ты осознаёшь всю его извращённость, ущербность и антигуманность, то преступлением является как раз исполнение такого закона!!

— И в чём же преступность закона, если он требует наказать того, кто убил своего ближнего, чтобы только скрыть другое преступление? — в этих хитросплетениях софистики я чувствовал себя, как рыба в воде, запутывая собеседника паутиной передёрнутых фактов.

— Не было никакого преступления, которое надо было скрыть!!! — взвизгнул он.

— Зачем тогда ты убил их? — поймал я шипастого хитреца-богомола булавкой прямо в грудь.

На этот вопрос он мне не ответил. То ли посчитал, что я глуп, потому что не вижу очевидного факта, про изначальное несовершенство и извращённую суть основного закона. Из-за которого закон богомолову невинную шалость и удовлетворение естественных потребностей квалифицирует, как преступление и ему приходится скрывать сам факт этой шалости. То ли я нарочно его дразню демагогией и открыто над ним издеваюсь. И ещё, в контраст орущему и брызжущему слюной просвещённому революционеру-подпольщику, пристёгнутому железом к табуретке в неудобном положении, я полулежу и разговариваю спокойным негромким голосом. И не трогаю его пальцем. Это совершенно выбило пробки странному богомолу, то включавшему голубые «фары» и повышающему тон, то приходящему ненадолго в себя и становившемуся почти покладистым и никнувшим от тяжести вины. Втрое ему явно не нравилось, вносило дискомфорт в стройные логичные умопостроения о несправедливости мира, поэтому «крикун», прячущийся внутри был в приоритете. И распоясался настолько, что не сдержал эмоций, захлестнувших горячую голову выше макушки, забыл о наручниках и бросился на ненавистного мучителя.

Меня.

Да только не рассчитал силёнок и траектории. Я лежал так, чтобы ему как раз чуть-чуть не хватило ухватить меня хоть сколько серьёзно. Он сделал бросок с табурета, выкинув вперёд свободную руку, тело пошло за ней в горячке атаки, вторая рука натянула цепь, наручники хрустнули, беря запястье в жёсткий зажим, а инерция и боль отбросили его назад. Он неловко царапнул мне по колену, уже сам подаваясь обратно, поняв всю тщету своих потуг. И я добавил ему прыти и ускорения, просто вскинув ногу и от души впечатав ботинок на всю ступню в грудь. Чтоб выбить экспансивность и отбить желание повторения.

Он издал какое-то полушипение-полувозглас, воздух вылетел из лёгких противоестественно, как из треснувшего футбольного мяча. Взмахнул беспомощно свободной рукой, теряя равновесие от неловко вошедшего в задницу угла табурета, и завалился на спину бесформенным кулём с картошкой. Даже грохот получился воглым и неубедительным. Словно кукла из папье-маше свалилась на пол. Но и лежать в такой позе было совсем неудобно. Руку тянуло и сдавливало сталью «браслетов», выворачивало из сустава, приносило мучение. Поэтому он неловко, но бодро вскочил, испуганно зыркнул уже серенькими невзрачными дульцами глазок, суетно принялся устраиваться на жёсткое сиденье обратно. На груди его чётко отпечатался след моего ботинка. Серый, как и его теперешние глаза.

Как он это делает? Как он меняет их цвет?

Я, как ни в чём не бывало, дождался, пока он проморгается, потом спокойно и размерено повторил свой простой вопрос:

— Зачем ты убил их?

Испуганное лицо Бондаренко совершенно преобразилось. Куда делись все красные пятна? Куда ушёл блеск, цвет и свет глаз? Теперь передо мной сидел просто испуганный человечек, несуразный, нелепый, жалкий, испуганный. Он очень боялся, что я встану и примусь методично лупить его по мордасам и почкам, добиваясь непонятных ответов на свои странные вопросы. Однако я мирно лежал, не шевелясь, смотрел на его метаморфозы и мимикрию, кротко ждал, пока он соберётся с мыслями.

— Не бейте меня, пожалуйста! — выдавил вдруг богомол.

Как ребёнок, ей-богу!

— Не буду, — добро пообещал я. — Так что с моим вопросом?

Бондаренко замкнул рот, диковато озираясь. Он оглядывал камеру, как будто попал сюда впервые, бесполезно ища щель или пролом, куда можно шмыгнуть и спрятаться от неудобных, жалящих вопросов. Но щелей и закутков не было, да и наручник крепко впился ему в запястье. Надо было отвечать. Предупреждение уже чётко вынесено, и бушевать, нести чепуху и придуриваться больше не выйдет. Пора говорить начистоту.

— Я, я не знаю… — промямлил он вдруг. — Я понимаю, что так нельзя. Нельзя убивать. Нельзя насиловать. Я — преступник. И я совершил много ужасного. Это какое-то помрачение. Вы знаете, я ведь не всегда был таким. Вернее, это жило во мне, ну, чувство неудовлетворённости, несправедливости. Только раньше я с ним как-то справлялся. Удерживал своё раздражение, свою злобу, ненависть, свою похоть, наконец. Решал вопрос мирно. Но она никуда не уходила. Она, как вода за плотиной, только копилась и набиралась. Осторожно, исподволь, постепенно. Но непрерывно. Иногда на меня находило что-то, бывает, нахлынет, как туча с дождём. В глазах аж темнеет. И чую, закипает кровь, страх уходит, остаётся чистая ярость. В общем, однажды я не сдержался. И потом понеслось. А в тот самый момент, когда плотина рухнула, во мне будто переключатель щёлкнул. Я, как паровоз, который ходил по одной ветке всю жизнь, вдруг однажды перевёл стрелки и унёсся совсем в другой мир. В мир новых острых и приятных ощущений. В сладкий тёмный преступный мир, где я становился кем-то значительным, кем-то, с кем надо считаться, кого надо бояться и уважать. Выполнять все его прихоти и приказы. Ведь он всемогущ и беспощаден, он может легко убить. А потом иногда я возвращался к мысли о том, что же я творю? И ужасался. Но желания во мне вновь разгорались, притупляли страх, уносили сожаление, гнали на охоту опять. И я вновь делал то, что делать никак нельзя. Дальше это уже было сильнее меня. Как тяжёлый наркотик, привыкание к которому постепенное, но неотвратимое. Мне очень жаль, что всё так вышло. Я не хотел никому зла. Я проклятый человек. Наверное, во мне сидит дьявол. Это накатывает помимо воли, я как будто выхожу из себя на секунду, а когда возвращаюсь, старые чувства пропадают. И я становлюсь страшным человеком. Лихим и не желающим следовать рамкам. Способным на всё. Как же я раскаиваюсь теперь! Мне очень стыдно за то, что я не смог удержать себя! Ведь это ужасно! Меня теперь казнят!! И поделом!! Но мне так страшно умирать!! Я просто запутался уже во всём этом!! Я думал и думал тут, в камере, и понял, что никогда нельзя было давать волю гневу! Переходить черту! За ней — пропасть и небытие!! Мне конец!!!

И он заплакал в голос, как ребёнок, который безутешно и бесполезно, но искренне и от всего сердца пытается вымолить прощение за свои неблаговидные поступки. Слёзы потекли из его набиравших голубизну глаз, лицо сморщилось, как резиновая маска, сжатая рукой, нос насморочно запузырился. Свободной ладонью он тёр по лицу всю эту мокроту, тщетно пытался собрать её в горсть, только размазывая в совсем уж неблаговидное зрелище. В этот раз он сдержал своего демона, хоть тот и непроизвольно выкручивал внутри ручку громкости его голоса, и подливал света в сменные фильтры радужных оболочек.

А я оцепенел, вдруг разом осознав и поняв всю картину. И от этого мурашки побежали по моей коже. Я будто таращился в упор в мазню безумного художника, видя лишь беспорядочное скопище бессмысленных мазков, а потом вдруг шагнул назад, окинул вновь, то же, но в перспективе, и увидел гармоничный чёткий понятный рисунок.

В Николае Антоновиче Бондаренко без противоречий и нестыковок уживались две разных личности. Одна — основная, покладистая и законопослушная, тихая и застенчивая, мирная и наивная. И вторая — тёмная и сильная, злобная и без тормозов. Пока первая довлела над второй, всё шло как надо. А когда сумма причин, исподволь и не сразу приведших к усилению тёмной и утомлению нейтральной превысила порог сдерживания, он изменил полярность. Только эмоциональная дикая часть быстро выдыхалась, получив долго ожидаемую подпитку, и тогда вновь рулила спокойная.

Раздвоение личности. Шизофрения.

Странно. Врачи установили его вменяемость, а там не такие коновалы, как наш Мантик, там профессионалы психиатры. Как же они не заметили очевидного? Или богомола так обработали следователи, что его второе я просто ушло в глухую чащу и притаилось там, не шевелясь и не дыша? Я не психиатр и даже не психолог, чтобы выстраивать тут стройные научно обоснованные теории, но мне кажется, всё гораздо элементарнее. Ведь трудно увидеть то, что лежит на поверхности, если настроен копать глубоко.

Просто две его личности в одном теле живут так плотно, что одна помнит всё, что совершила вторая, и наоборот. Нет у него провалов в памяти, за которые можно зацепиться и вытащить наружу зверя. Нет у него чётких различий между этими антиподами. И они не контролируют друг друга, не сдерживают и не ограничивают, а просто отслеживают статистику и подстраиваются одна под другую. Этакий осознанный симбиоз. Поэтому каждая в отдельности является вменяемой. Просто первая обыкновенная, со всем комплексом простого обывателя, со всеми внушёнными правилами, понятиями, образцами поведения. С моралью, нравственностью и всеми табу. А вторая — тот самый иной, зверь, животное, которое плевать хотело на законы, запреты и страх расплаты. Она живёт инстинктами и вырывается на простор, если видит хоть маленькую возможность творить свои мерзости без страха быть наказанным. А в тюрьме, перед расплатой она поняла, что далее скрываться нет смысла. Может, от собственной животной наглости, может от страха загнанной в угол крысы, которая начинает огрызаться. А может от потери контроля.

И только его удивительные глаза выдавали, как лакмусовые бумажки доминирование той или иной ипостаси. Серые и блёклые принадлежали законопослушному гражданину, серой мышке сисадминской породы. А яркие, голубые, светящиеся чистым хрустальным безумством и насекомой злобой, относились к иному.

К зверю.

И ломать этого зверя бесполезно. Не приемлет он долгих умных разговоров. Не понимает всех деталей и тонкостей умозаключений. Глух он к призывам о морали и к запретам законов. Плевал он на высокие сферы, потому что изначально презирает и отторгает их. Для него всё это — слабость. А он силён. Сила есть его закон, его мораль и его суть. А если и замечает он некие неудобства, вроде уголовного кодекса, то легко успокаивает слабый голосок протеста сумасшедшей теорией заговора. И только другая, встречная сила способна загнать зверя в берлогу. Почуяв её, он трусливо поджимает хвост и, скуля, улепётывает в безопасную тень второй своей половины, которая за всё и отдувается.

Ведь стоит мне его разозлить, чтобы выполз зверь, никакие мои слова не возымеют отклика и понимания. Будет плестись явная дичь, а когда моя агрессия устанет терпеть это пустое словоблудие, которое зверь может производить бесконечно, когда я хоть пальцем дотронусь или просто нахмурю брови, он мышью юркнет в логово, а извиняться и рыдать станет его Альтер эго, законопослушный гражданин.

Тупик.

Впрочем, закономерный. Звери, иные, грешники не приемлют раскаяния, не пугаются своей совести, не понимают значения искупления и благодати. Ведь и лев не плачет над убитой антилопой. Она лишь часть его естественного функционирования в пищевой цепочке. Он искренне не понимает в чём его вина. Скорее, наоборот, прямо по Крылову: «Ты виноват лишь тем, что хочется мне кушать».

Интересно, а мой плешивый лев тоже без зазрения порвёт меня, если я хлопну ушами? Он ведь тоже простой и понятный зверь. Только охотится он на одну дичь. На того, кто совершает нечто, идущее со львом вразрез. Поэтому сомневаться не приходиться. Я уже много чего насовершал. И лев мой только и ждёт, когда я ослаблю контроль. Он не моя вторая половина, он не мой антагонист, он часть моей собственной экосистемы, как болевой рецептор. Пока давлю тихо, он гундосо мозжит, а если увлекусь, развалит меня когтями на части так, что мало не покажется. И тогда я, наверное, стану совсем другим человеком. Перейду за новую грань, постигну новое воплощение. Только что-то мне пока не хочется испытывать этот искус, мне и так хорошо. Я не допущу прыжка хищника. Пусть пока сидит и ждёт. Пусть даже задремлет. Так будет лучше всем. А пока он спит, я уйду тихонько по призрачной тропке и потеряюсь. Вот только совсем темно мне на тропе. Шагу не ступить. Поэтому лев спокоен. Он ждёт. Он хочет вцепиться в меня когтями и зубами.

Ну-ну. Посмотрим.

А с моим богомолом я закончил. Я получил от него то, за чем собственно и приходил. Мой лев получил дозу веселящего газа и теперь сыто и сонно улыбается. Как это умеют делать только старые, побитые молью львы. Довольно и с превосходством. Вроде, сегодня я был хорошим мальчиком, заслужил передышку. Но жёлтые глаза дымятся скрытой пеленой равнодушия ненавистью. Лев ничего не прощает. Он только откладывает расправу на потом, милостиво разрешая дурманить его сладким газом праведности содеянного. Хотя, это только мой персональный лев считает, что я делаю праведные вещи. Или просто ищу истину, без корысти и не для забавы. Занимаюсь параллельно непраздными поисками смысла жизни, верности выбранной дороги и личного благополучия, спокойствия и спасения. Вместе с тем скрытно ищу предательский обходной путь. Но лев только ухмыляется.

Может, он знает, что ищу я напрасно, и никакого обходного пути нет?

Только я чувствую, что зря он так уверен. Нельзя недооценивать противника, как и переоценивать. Противника надо уважать. Как себя. И, наверное, любить. Как себя. Тогда есть шанс объективно найти приемлемый выход. В моём случае — тропу. Ведь я постоянно улавливаю разные маячки, вижу проблеск проносящихся светлячков, на миг озаряющих тропку. И вот-вот нащупаю первый утоптанный отрезок, ведущий в лабиринт, где не водятся минотавры, а львы плохо умеют ориентироваться в хитросплетении ходов, тупиков и перемычек. Вот только надо хоть немного оторваться ото льва. Повернуться к нему задом, чтобы разглядеть тропу внимательно. Понять, что перед тобой не обманка, не ложная дорога, а именно заветная тропка. Но лев пока не смежил веки. Он бдит. И поворачиваться к зверю спиной нельзя. Надо дождаться, пока он крепче задремлет, сомкнёт свои вежды, забудется сном. Отвлечётся от моей скромной персоны. Хоть на минуту.

Надо продолжать убаюкивать его. Не спешить. Не делать резких движений. Не издавать громкие звуки. Ждать. Тихонько, на ощупь провешивать направление, щупать каждый камешек, интуитивно обходить тенета и топи. Пока приходится пятиться, но, когда лев крепче уснёт, можно будет развернуться и ударить во все лопатки.

А пока — не буди.

Больше получить из того, для чего я здесь, от этого плачущего в голос людоеда, не получится. Да и не нужно. Не нужно вновь продолжать дёргать зверя за усы. Он уже открылся. Посыпался. Вывернул себя наизнанку. И продолжать топтать это разваленное, поверженное тело, неблагодарное и постыдное занятие. Пора «сваливать». Упорхнуть в форточку не получится, за её отсутствием и невозможностью обратиться в сытую жирную летучую мышь. Да и не хочется. Как и перехотелось выпить.

Только сейчас я заметил, что вновь трезв, как стекло. Весь алкоголь за время беседы испарился от накала страстей, развернувшихся в этой подслеповатой камере. Весь хмель выдавило через поры прессом разительно противоположных эмоций. От ужаса и унижения, до гнева и ярости. Как ураганом унесло. А потом прошлись ещё метлой удивительного открытия двойственности этой неординарной натуры. Только бежать теперь к врачам поздно и неконструктивно. Нецелесообразно. Раз уж они признали его нормальным, не мне это опровергать и не мне решать его дальнейшую судьбу. То, что сделали эти два в одном человека, непременно заслуживает суровой кары. Он и сам это понимает своей светлой половиной. А тёмную надо уничтожать однозначно, как бешеную росомаху. И пусть он написал прошение о помиловании, по своему опыту я знал, таких, как он, чудом выживших после следственных застенков, однозначно решают пустить в расход.

И ещё я поймал себя на новом удивительном чувстве. Тонком, но ярком, как красная ниточка, натянутая и дребезжащая. Раньше я подобных чувств к своим подопытным не испытывал. Мне стало немного жаль ту светлую часть в нем, которая искренне сожалела о творимых тёмной половиной гадостях. Если задуматься, её лишили права управления грубой животной силой. Только она продолжала сопротивляться до конца. Правда, теперь это уже бесполезно. Но, по меркам отца Сергия, должно быть зачтено в общий счёт, в его положительную часть баланса. Надо, кстати, поговорить с отцом по поводу исповеди этого Бондаренко. Тонко намекнуть на то, что в нём остались хорошие качества. Пусть облегчит белую половину своей непростой души.

Николай Антонович уже успокаивался. Он теперь изредка истерично и надрывно всхлипывал, булькая омерзительно соплями, плечи его судорожно вздрагивали, а слёзы кончились. Я встал, отстегнул наручник от табуретки, потом его вторую часть от посиневшего запястья. Оно уже, наверное, онемело совсем. Бондаренко не сопротивлялся. Он ушёл в себя. А мне было пора уходить отсюда.

— Я пришлю к вам священника, — тихо проговорил я на прощание, чтобы хоть немного подбодрить светлый «инь» его начала.

Тёмный «янь» растеряно скрылся в глубокой своей норе и теперь тихо сопел оттуда, ожидая моего ухода. А я не стал тянуть резину, нервировать зверя, и бередить без лишнего повода положительную часть.

Взял и вышел из камеры, хлопнув дверью, чтобы закрыть замок. Потом сам задвинул массивный засов. Прислушался к остальным камерам в коридоре. Везде стояла напряжённая тишина. Они слышали недавно громкие бешеные крики злобного «яня». Они покрывались липким холодным потом, гадая, к кому я приду в следующий раз. Они ненавидели меня.

«Да плевать!» — подумал я и не стал забивать себе голову ерундой.

И пошёл по коридору, в странном двойственном настроении, вроде и весёлый от хорошей работы, а вроде и задумчивый от приоткрытия новых горизонтов. В задумчивости я непроизвольно запел самовольно прилетевшую в голову навязчивую строчку припева забытой песни:

— Ко-ля, Николай, Ни-ко-лай! Не могу я забыть твой ла-ли-ла-лай!

Потом дико оглянулся, поняв, как нелепо и странно это смотрится. Тут нельзя веселиться. Тюрьму раньше называли — дом скорби. Вот и сейчас ни к чему поднимать шум. Надо соблюдать режим тишины и не тревожить совесть.

«НЕ БУДИ».

Глава восьмая. Закон есть закон;)

Угрызения совести начинаются там, где кончается безнаказанность.

Клод Адриан Гельвеций

И вот минул почти месяц с тех пор, как я открыл маленькую тайну моего богомола, пришпиленного булавкой приговора в мою камеру. Но никому об этом распространяться не стал. Это моя коллекция экзотических насекомых, и мне решать, как с ней поступать. Кого у меня только не было! И заурядные экземпляры, ничтожные опарыши, вроде Димарика, и борзый жук навозник Дубинин, и блёклая засохшая скукожившаяся оболочка комара-взяточника, и даже кокон, из которого упорхнула бабочка-надежда под названием Афоня. Теперь вот ходит по клетке ручной богомол с двойной начинкой, Бондаренко.

Да и сам я, как большой паук Унголианта, сижу в центре паутины-колонии, чётко слышу каждый звоночек натянутых струн, жду новую жертву, попробовать на вкус её энергии. Паук-вампир без кожистых крыльев, зато многоногий и многоглазый. Красивый, пушистый, совершенный. И хелицеры у меня из стали. Один изогнутый, рифлёный, двойной, с застёжками, фиксирует жертву к табурету намертво. Второй — боевой. Простой с виду, но убойный, как чёрт. Мозги вышибает на раз. Правильно, хозяин должен быть совершенной машиной убийства, иначе его любой богомол съест.

И сидит, притаился внутри своей норы загадочный черноглазый Кузнецов. Кто он? К какому виду, классу, отряду относится? Пока неизвестно. Я с ним ещё не общался. Так, полистал дело, но с омерзением закрыл, просто вникнув в общий смысл. Опять «серийник», да ещё гораздо более удачливый, чем богомол. И специфика совсем другая. Убийца детей. Он их просто убивал. Не похищал, не насиловал. Просто брал и убивал. Причём, в абсолютно хаотичной последовательности. Будто наугад. Очень странный, мутный, тёмный тип. Хоть с виду и совершено обычный, невзрачный, так сказать, рядовой непримечательный ничем обыватель. От того его так долго и не могли поймать. Почти четыре года. А он за это время мотался по всей стране и наколбасил почти двадцать детишек. Есть, о чём с ним побеседовать. Только мой вампир внутри сыто дремал до последнего времени. Казней не было, письма «счастья» не приходили. Спокойный выдался месяц.

До сегодняшнего дня.

С утра стояла пятница, и весь прогрессивный свободный народ готовился к вечеру предвыходного дня уже с утра. Соображали посиделки в парках, скверах и на пляжах. На построении личного состава я в сотый раз предупредил каждого сотрудника об ответственности за свой высокий моральный облик в свободное от службы время. А то повадились «ханку» жрать до безумия, так, что потом, то на вокзале гастарбайтеров арестовывают, для последующей их передачи УФМС, то просто заблёвывают все лавочки и клумбы в местах общественного отдыха трудящихся, то за руль их тянет, крайняя необходимость вдруг возникает, неудержимая тяга к просторам и ветру в лицо. А мне потом всё это говно разгребать. Баста!

Потом работал с документацией всех мыслимых направлений. Вот ведь как! Сидят над нашей головой целые институты права и судопроизводства, измысливают каждый день нововведения, генерируют самые смелые прожекты, куда там лунным тракторам и яблоням Марса! А мне потом в обязательном порядке вылезать из кожи, чтобы всё это планов громадьё в жизнь воплощать. Хилыми средствами внутреннего бюджета и вялыми ленивыми человеческими ресурсами. Ведь всем плевать, что инженерно-технические средства охраны давно морально и практически устарели. Всем подавай полный отчёт с цветом и звуком. И чтобы ни один комар не проник за «запретку» не отмеченным в журнале посещений.

Или вот ещё, разнарядка пришла, организовать кружки по интересам, соорудить концерт к годовщине и наладить клуб весёлых и находчивых с песнями и плясками, конями и немцами, под шапито и непременно с оригинальным живым уголком, вроде слонёнка Дурко, по-аглицки, значит, Дамбо, летающего на ушах. Всё это исключительно силами личного состава из числа сугубо талантливых. Где их найти? Все шарахаются от этого анахронизма, как черти от напузного креста отца Сергия. Их боевой листок или стенгазету не заставишь нарисовать, не то, что изображать из себя остальной балаган с «блэк-джеком» и шлюхами. Разве что Ланскую попросить стишат насочинять, да и то с непредсказуемым результатом. Короче, нормальная рабочая рутина, текущий производственный делопроизводительный процесс из смеси нанотехнологичных инноваций и ортодоксальных, но бессмертных, как конница Буденного, пережитков прошлого.

Верной дорогой идёте, товарищи!

После обедни припёрся не к ночи помянутый отец Сергий. Ходит сюда, как на работу. Что он тут для себя нашёл? Тоже тропку ищет? Или епитимья у него такая? Пересеклись с ним опять в буфете, устроились в компании вождя мирового пролетариата. Поговорили о цветах и пряниках. Оказывается, он успел уже по нескольку раз заглянуть к каждому из смертников.

Иванов был его отрадой. Полностью исповедовался, раскаялся и активно очищал себя от скверны греха. Постился, молился, высоко духовно развивался напоследок. Для меня он — сухая шкурка экзоскелета в плане пользы для поисков тропы. Я искренне рад за него, ведь человек полностью проникся осознанием своей вины, жить начал по новому, с чистого листа. Но очень это всё неправильно получилось. Поезд уже ушёл. Хоть и есть маленький шанс, что его помилуют, всё равно за годы после, он много раз ещё может поменять мнение о праведности и правильности жизни. Только я думаю, не помилуют его. И вся эта волынка зря тут теперь дудит. Это как начинать писать «Война и мир», сразу после того, как узнал, что неизлечимо болен неоперабельным раком головного мозга в стадии метастаз. Тщета это всё, но если ему нравится, то пусть. Я не препятствую. Мне его теперь даже казнить как-то неловко, если придётся всё же. Но надо. Дело наше правое прежде всех личных симпатий, а перед нашим самым справедливым и гуманным законом все равны поголовно.

И уголовно.

Просто не все успели сесть и осознать это. Время есть, чтобы это исправить, а когда все поймут, как хорошо жить в этой свободной стране, тогда и наступит всеобщая благодать. Геи сбегут за границу в разлагающуюся от язв толерантности Европу, депутаты, чиновники и прочие слуги народа щедро раздадут каждому по потребностям, а маньяки, убийцы и насильники с омерзением бросят свои гнусные занятия и станут кормить уточек в прудах. Вот такая вот жизнь настанет. В четверг, после дождя, когда на влажную травку ближнего взгорка выползет прогрессивный генномодифицированный рак-свистун.

А пока приходится разгребать завалы из преступников, упрямо не хотящих исправляться и каяться. Как тот же Дубинин. Про него отец Сергий говорил как-то скомкано. Наверное, не добился нужного результата, но и те, кто просил за него побеспокоиться о грешной душе нашего насильника малолетних, не только слова применяли. Завалялась где-то у отца Сергия «котлета» «зелени» на нужды прихода, теперь вот приходится пыхтеть, наставлять мальчиша-плохиша неразумного, педофила срамного, душегуба упрямого на путь истинный. А тот знай себе, в ус не дует и с прибором ложит на все проповеди.

Рассказывал с болью в сердце, что он к нему и так и эдак, и по-человечески, и по-божески, а тот ни в какую. Не виноват он, стечение обстоятельств, виноваты все вокруг! Среда так воспитала, трудное детство, деревянные игрушки, лихие девяностые, дура девка, шлюха и содомитка, обманула, охмурила, совратила невинного агнца, а потом ещё и померла всем на зло, да и вообще бес, зараза попутал! Все вопросы к бесу, благо ас Пушкин в своём одноимённом произведении про лётчиков чётко указал, как с помощью верёвки, коня и моря решить вопрос со всеми бесами преисподней лично, без посредников в виде него, Ильи Дубинина. Хоть отец Сергий и держал себя в рамках приличия, ибо сан обязывал, в его иносказаниях чётко просматривалось короткое, прямое и чёткое определение всей долгой бестолковой беседы: «Ссы в глаза — божья роса!». Ну, с этим всё ясно. Он и у меня вызывал стойкое отвращение. Ничего, придёт вот неожиданно бумага на расстрел, промариную я его чисто из принципа пару недель, чтоб весь «понт» с него слетел, как кожура с банана. А потом пущу пулю в башку, и не дрогнет у меня ни один мускул. Совесть моя уже дремлет, а на такую мразь и ухом не поведёт. Матереет её сон, берегу я его, не будоражу льва. Не бужу. Помню чётко его давний посыл о том, что он до меня скоро доберётся, и улыбаюсь внутренне. Это ещё бабушка надвое сказала, уважаемый царь зверей. Пока спи спокойно, дорогой товарищ. У нас перемирие.

Про Бондаренко Сергий так прямо и сказал: «Он бесноватый!». Понимает поп, не хуже нашего. Но у нашего штатного батюшки подход патриархальный, канонический и старорежимный. Один тут только выход для него, провести обряд экзорцизма. Или как там бесов у православных изгоняют? Ван Хельсинг в рясе! Интересно было бы взглянуть!

Сподобился наш «бесогон» и к Кузнецову на огонёк забежать, молитвой перекинуться. О нём я знал лишь понаслышке и то, краем глаза и уха, поэтому мне были интересны подробности. Вот об этом блёклом человечишке отец рассказал с жаром и негодованием. Оказывается, тот не просто придуряется и валяет ваньку, как покойный Афоня, не запирается, как Дубинин, не выпиливает мозг своей таинственным дуализмом сознания, как богомол. Он не отказался от разговора, но перечеркнул все потуги священника разом. Заявил, что в Бога не верит в том смысле, в котором его преподносит церковь. И в содеянном не раскаивается ни на йоту. И держался так, будто не в камере сидит, в ожидании смерти, а просто попал в затруднительное положение по недоразумению. Ошибка, мол, скоро всё исправится. Вроде как, взяли его патрульно-постовые для проверки личности и ничего ему, кроме пары потерянных часов не грозит. И ведь, что интересно, тоже признан полностью вменяемым, а бесовщины внутри не содержит. Убил семнадцать мальчиков и девочек от двух до двенадцати лет — и хоть бы хны!

Кремень, интересная личность!

А на прямой вопрос по поводу наличия во вселенной Бога, он ему ответил развёрнуто. Нечто вроде, в примерном пересказе, что спор о том, как всё устроено, не приводит к пониманию и принятию Бога, как состоявшегося факта. Можно долго, с пеной у рта забрасывать друг друга стройными теориями, неопровержимыми доказательствами, железными фактами, задокументированными и запротоколированными случаями, смелыми гипотезами и бредовыми домыслами. Только от этого воз не сдвинется. Никто, мол, туда экспедицию не отправлял и обратно не возвращался. Всё стоит на вере, а у каждого она своя. И вообще, каждый человек есть индивидуальный микрокосм, у каждого внутри своя вселенная, свой Бог и свой Ад. И если вера отлична от общей концепции, это совсем не значит, что она ложная. А все замшелые проповеди по поводу того, что эти еретические заявления не что иное, как происки лукавого, непомерная гордыня и языческие заблуждения, неубедительны, бездоказательны и несостоятельны. Короче, ни хрена ты, поп, не смыслишь в строении мира, а рассудит нас время. Вот оно, бремя прогресса, горе от ума и сон разума, рождающий чудовищ. В итоге отец так разошёлся, что закончил его характеристику, как: «Вылитый форменный анчихрист, прости Господи!».

Надо будет в ближайшую субботу посетить столь одиозную фигуру под личиной рядового обывателя, поинтересоваться, как же он сам видит внутреннее мироустройство, роль Бога в нём и понятие глубинных процессов, которые регулируют этот порядок, раз он такой умный. Такой противник давно не попадался в мои силки. Наконец достойный экземпляр. Венец коллекции, если Сергий не врёт. Притом, что раскаиваться он не собирается и вины не чувствует. Не скрывает её, не душит, а просто не имеет такой субстанции внутри. Этот похож на скорпиона. Загадочную химеру из частей паука, краба и змеи.

Уникальный экспонат!

И как я его проглядел? Замотала рутина, обнадёжил Афоня, удивил богомол, придремал мой лев. Вот так всегда и происходит. Только теперь ещё надо приказы дописать, утвердить графики и посмотреть статистику. Работы на пару часов. А потом можно смело валить домой, где ждёт меня в холодильнике порезанная сёмга, тихо мреет бочонок-кега чешского пива с хитрым соском-раздатчиком. В «компе» лежит честно украденный с торрента фильм в эйч-ди качестве о приключениях безупречных, бесстрашных и безбашенных американских супергероев какой-то там локальной, картонно-глянцевой комиксовой вселенной. И нет вокруг никого, кто бы мне помешал. Ни ведьмы, последнее время вечно чем-то недовольной. Ни друга Пети, который уже месяц не кажет носа и даже не звонит. Ни льва, которому такие фильмы неинтересны.

Проведу время с пользой.

Вернувшись в кабинет я, к своему неудовольствию, обнаружил поверх основных, приготовленных для работы документов, ещё и новую пачку корреспонденции, которую скинула мне птичка-Леночка, модельная моя секретарша, как ворона нагадила. Среди прочего бросились в глаза сразу аж целых два письма из Верховного совета. Для Иванова и для Дубинина. Они там что, оптом теперь работают, как ОСО?

Я разорвал первое письмо. Для взяточника Иванова. Вчитался в основную строку и неприятно удивился. Его прошение рассмотрели и решили отказать в помиловании. А ведь Иванов стал мне почти симпатичен. Придётся теперь его «исполнять». Вот так и закончилась эта попытка переосмысления всех жизненных основ, не успев толком начаться. Они там, наверху, чувствуют, что ли наши настроения? Был реальный шанс получить обратно нового честного гражданина, в прошлом не убийцу, не насильника, не маньяка. Пусть, гея, но это ещё надо будет потом его за руку, вернее, за жопу поймать, чтобы новый срок навесить. Так ведь нет! Давай расстреляем негодяя и извращенца, соблазнившегося у бюджетного корыта большим жирным куском! Теперь и за грех чревоугодия расплатой непременно служит кровь!

Отбросил на стол, взял следующее, для Дубинина. Вскрыл, развернул в предвкушении. Раз уж взяточника не пожалели, то убийцу педофила «стопудово» вкатают в асфальт! Что? Я перечитал вновь, не веря глазам. Ошибка! Это ошибка! Всё должно было быть наоборот!

Помиловали!

Заменили срок заключением. Да как же это?! Что ж там такое наверху происходит?! Они там совсем ослепли?! Или им «баблом» нюх и зенки замазали наглухо? Вот почему он так уверено держался! Он знал, что нужная сумма, пусть и астрономическая, пусть и пускающая под откос поезд его благополучия и финансовой состоятельности, нашла нужного адресата, и тот сработал на совесть. «Отмазал» явного урода, конченую мразь от справедливой пули в свинячье рыло, пересмотрел это гнойное прошение и нашёл, что оно вполне себе убедительно. Ведь такая уникальная личность! Без неё мир станет совсем серым и унылым! Она достойна жить!!

Да что ж такое творится?!!

Я вскочил, непроизвольно смяв и отбросив письмо, словно мне в ладонь попалась оса. Вот значит как! Придётся переводить его в другой блок, к тем, кто просто «чалится», в ожидании «звонка»! Хорошо!! Я его переведу!! Прямо сейчас!! Он у меня этот перевод на всю жизнь запомнит!!!

Дрожа от возбуждения, от ударившего в голову адреналина вперемешку с праведным гневом, от омерзения к несправедливости заоблачных высоких начальников, так вероломно испортивших мне веру в их непогрешимость принятия сановных решений, я выхватил из сейфа револьвер. Секунду смотрел на него, словно забыл, зачем нужна эта стальная штука странной формы. Потом выщелкнул все оставшиеся после «расчета» Афони патроны, оставив его пустым. Пусть, я не казню его, но научу любить жизнь по-другому.

По-настоящему!

Чтоб ценил, думал, взвешивал и не шалил более. Подхватил смятое письмо, запихал его во внутренний карман. Сунул пистолет в кобуру, выскочил из кабинета и помчался к Мантику в медчасть. Пусть помаячит для убедительности. Тот, узнав, что я задумал, решительно поддержал идею, он всегда был за любой бардак, но предупредил:

— Только сегодня пятница, в колонии полно лишних глаз и ушей. Да и Калюжный у себя в кабинете.

— Плевать! Караульная смена в курсе про моё распоряжение насчёт камер. Не должны они слажать. Я-то ближе буду, чем их упырь Андрей Евгеньевич. Забоятся ослушаться. А я потом проверю.

— Тогда погнали! — подхватился упругий, налитой азартом и салом Мантик, для пущей убедительности подхвативший свой «тревожный» медицинский чемодан, чтобы не ломать игру.

Мы мигом промчались до КПП, там я задержался. Вошёл, посмотрел мониторы, напомнил про свой приказ. Контролёры неохотно согласились, что понимают, но из-за этого у них потом «тёрки» с прямым начальством. Я заверил, что они смело могут посылать Калюжного прямиком ко мне, а потом перешёл к финальной убеждающей и вдохновляющей увертюре. Уточнил, помнят ли они, за что сидит у нас Дубинин. Те были в курсе. Тогда я театрально протянул им решение о помиловании и тут же спросил по-свойски об их личном по этому поводу мнении. Те разделили моё негодование и возбудились, как рой диких пчёл, когда я добавил им про взяточника с его смертным вердиктом. Тут они совсем побросали знамёна зама по воспитательной работе и массово перешли на мою сторону. Тем более, что я тут же выложил конкретный план по немедленному торжеству справедливости и розыгрышу насильника и убийцы.

После этого все они с горящими глазами и пламенными сердцами приготовились к действу справедливости. При мне отключили камеры в его боксе, коридоре в подвал и в расстрельной душевой. Оставив одного дежурить и смотреть за тем, чтобы никто ненужный не завалился случайно в блок смертников, они втроём, изображая пусть не полноценную команду из прокурора и представителя прессы, но зато хорошую силовую поддержку, отправились к камере Дубинина, звеня ключами и праведным негодованием.

Когда мы, шумно стуча каблуками и вполголоса переговариваясь, вошли в блок, за дверями камер смертников стояла напряжённая тишина. Все они, замерев, прислушивались, за кем там сейчас идут в неурочный день, что с ним станет и чем это может кончиться? Дежурный смены, здоровенный младший лейтенант, вонзил ключ в скважину камеры Дубинина, провернул с треском. Я тут же стремительно вошёл, когда тяжёлая створа с ветерком распахнулась. Илья Фёдорович изволили лежать, но не спали. Он разлёгся, подложив тяжёлые мясистые ручищи в татуировках под кабанью голову, похожую на Шалтай-болтая, острым концом вверх.

В глазах — тревога.

Не давая ему опомниться, я гаркнул:

— Встать!! Дубинин Илья Фёдорович, тысяча девятьсот девяносто первого года рождения! Статьи: сто восьмая, сто семнадцатая, сто вторая, пункт «е»! На ваше имя получено письмо из комиссии Верховного совета по помилованию! Нам немедленно надлежит привести их приговор в исполнение! На выход с вещами, вы должны пройти обязательную санобработку перед переводом. Быстро!

— Что такое?! — Дубинин привстал, невольно подчиняясь простым твёрдым командам, но, не веря ушам.

Я нарочно завуалировал всё так, чтобы было непонятно, какой же приговор ему впаяли. Тут важна быстрота, стремительность и натиск. А этот «бивень», хоть и спустил ноги с койки, хоть и принялся собирать в пакет свои пожитки, соображать не разучился. То ли был очень уверен в своей неуязвимости, то ли просто оказался толстокожим, то ли тупое носорожье упрямство вытесняло даже страх и панику. Но он тряхнул головой, будто разгоняя липких мушек ужаса предстоящей процедуры, и неуверенно вякнул:

— Покажите бумагу!

— Давай бегом!! — вырос из-за моего плеча Мантик, не уступавший ему размерами. — В душе тебе всё покажут!!

И трое дюжих молодцов-контролёров убедительно перемялись с ноги на ногу, своей монолитной группой безмолвно намекая, что не прочь применить силу при малейшей попытке сопротивления и просто нерасторопности. Вот тогда Дубинин и засомневался всерьёз. Он покрутился на месте, проверяя, всё ли собрал, и нарочно затягивая время, чтобы понять или разгадать наш план. Но дежурный шагнул вперёд, ухватил его за плечо и твёрдо придал направление движения. Дубинин впервые сдержанно психанул:

— Эй! Руки! Я иду, иду. Но я не понял, что со мной? Что там решили?

— С тобой всё в порядке, — криво усмехнулся я. — Не переживай, тебе теперь бояться нечего!

— Ты не имеешь права «беспределить», полковник! Тут не тридцать седьмой год!

— Вперёд! — уже грубее толкнул его во всю подыгрывающий мне дежурный.

Дубинина тут же подхватили на руки тычками и толчками двое остальных, сноровисто играя им, как грузчики контейнером:

— Лицом к стене!! Руки за спину!! Стоять!

Дверь захлопнули, путь Ильи Фёдоровича на лживую голгофу начался. Только он пока не знал, что это всё фикция и розыгрыш. Поэтому громко трубно заголосил:

— Это незаконно!! Я имею право видеть приговор!! Что тут вообще происходит?!

Но замолк, получив короткий, незаметный и болезненный удар в печень, отработанный годами тренировок от одного из контролёров.

— Рот закрой!!! Не разговаривать, осуждённый!! Вперёд, двигай! Прямо!

Так, под заботливые тычки и пояснения направления: «Вниз! Направо! Руки за спину, я сказал! Прямо!», мы дошли до чёрной душевой. Вновь его грубовато, но крепко впечатали мордой в шершавую осклизлую стену, надавив для убедительности предплечьем на шею, слившуюся с затылком в одну жирную головогрудь, пока отпирали эшафот. А паника Дубинина начала набирать серьёзные обороты. Что не могло меня не порадовать, ведь в таком беспокойстве он не мог больше рационально соображать, и кульминация обещала стать фееричной.

Мантик щёлкнул выключателем, и обитую резиной душевую залило мёртвым искусственным дневным светом, отчего она приобрела фантастический инфернальный монохромный оттенок. Дубинина развернули и втолкнули внутрь. Я шагнул вперёд, встав на пороге.

— Раздевайся! — приказал я и бросил назад: — Дежурный, мыло!

Тот уже подготовился заранее и протянул мраморно-коричневый хозяйственный брусок, сухой и потрескавшийся.

— Полковник, — начал бледнеть лицом Дубинин, — ты не прав!

— Мойся! — бросил я непреклонно.

Остальные молча жгли его глазами. Своим видом они отсекали нехорошие мысли о попытке сопротивления. И насильник начал сомневаться. По его непроизвольно перекосившемуся лицу можно было читать, как с монитора. Сперва он хотел настоять на своём, и даже попробовать начать драться, но потом сообразил, что если его и, правда привели расстреливать, то запросто могут перед этим лихо и от души помять, а то и покалечить. А это больно. С другой стороны, зачем ему мыться, если его сейчас казнят? Вдруг это просто, в самом деле, такой порядок? Пока не убивают, надо подчиниться, пусть они развлекутся.

И он стянул с себя рубашку с короткими рукавами в синюю мелкую клетку, потом сбросил сандалии, потянулся к ширинке. А лицо его продолжало бледнеть и становится всё противнее. Небритая щетина на этом белом пергаменте кожи теперь походила на то, будто Дубинина обсидели мухи. Нечистое лицо, нечистая совесть, нечисть…

Он оголился, принял от дежурного мыло, с сомнением поднял взгляд на «гусак». Потом с ржавым скрипом покрутил вентили, регулируя температуру воды. Грудь его уже начала обвисать. Ляжкам позавидовала бы любая бразильская танцовщица самбы. А живот кошельком нависал над причинным местом. И повсюду торчали кривые чёрные волосики. Как на плешивой собаке. Да ещё татуировки, жирные и ветвистые, оплетали руки, как лишай.

Вода захлестала его по макушке, намочив волосы, заливая глаза. Он повернулся, принявшись тереть голову куском мыла, то стало нехотя пениться. А Дубинин, заняв тело действием, сосредоточился на ощущениях, непроизвольно отвлекшись. И когда он потерял контроль настолько, что престал оборачиваться каждую секунду, следя за мной, когда мыльная пена натекла на глаза, заставив их зажмуриться, я в полной тишине извлёк свой штатный «Наган». Остальные приготовились к развязке. И я почуял от четвёрки сзади стоящих людей острый запах, похожий одновременно на свежесть озона и нестерпимую резкость нашатыря. Я даже подумал сначала, что Мантик раскупорил свою аптечку, но потом сообразил, что так пахнут напряжение и алчный азарт человекоядных двуногих хищников. Они бы все, каждый, с удовольствием подержали бы сейчас в руках мой «Наган». Потому что знали, что тот пуст и ответственность за убийство на них не ляжет. Только пока оружие в моих руках, а у них остался только шанс на то, что Дубинина переклинит и он бросится на меня с кулаками. Вот тогда они и оторвутся от души.

— Что, Илья Фёдорович, — прервал я тишину, немного смазанную плеском грязной мыльной водицы. — Есть у тебя какое-нибудь последнее желание ко мне?

Тот замер, остановив поднятые руки ладонями на макушке. Не поворачиваясь, глухо прогудел:

— Покажи мне решение комиссии.

— Непременно, — сказал я и с сочным хрустом, рассёкшим и плеск, и сопение, и посторонние шорохи, как сабля, взвёл курок.

Вот тогда Дубинин, наконец, спёкся. При этом звуке, который ни один человек в его положении не спутает ни с чем, он ощутимо вздрогнул, будто его судорогой свело и одновременно током дёрнуло. Перестав натирать своё белое тело, он, как был, в пенных наростах, медленно повернулся ко мне лицом. Мыло с глухим звуком ударилось о скользкую резину пола, выскользнув из безвольно повисшей руки. А повернувшись окончательно, он увидел прямо перед своим носом огромное чёрное дуло пистолета, направленное ему в лоб. И задним фоном за ним мою довольную улыбку. И азартные блестящие глаза бессердечных злых зрителей, жаждущих зрелищ, крови и мяса.

Получилось эффектно, даже лучше, чем я ожидал.

Последние крупицы уверенности вместе с мыльной пеной, подхваченные душевым водопадом прокатились по белой коже и смылись в слив. А изнутри по венам и артериям уже растекался адреналин, нарушая весь баланс, срывая плотины здравого смысла, руша бастионы упрямства, подмывая стены уверенности, гоня на гребне мутный пузыристый коктейль из страха, паники и ужаса. А в глубине потока уже юркими длинными рыбками сновали первые, только формулирующиеся в звуки слов мысли о пощаде. Гордость, гонор, гордыня, дырявыми, проеденными коррозией смертного страха шаландами, безвозвратно уходили на дно сознания. Их крысами покинули все многочисленные «понты». Мне даже показалось, что Дубинина сейчас разорвёт от внутреннего давления, как глубинную рыбу, извлечённую на свет божий. Теперь он стремительно багровел телом, а лицо так и осталось висеть над ним отдельно запачканной мухами луной. И краем глаза я заметил, как его тёмный, бурый член немного приподнялся. Видимо, кровь искала все свободные каверны.

Настал момент истины.

Глядя ему в ставшие круглыми, карие глаза, дополнительно залитые расширившимися зрачками, я свободной рукой вытащил из кармана бумагу. И показал ему издалека, так, чтобы он не смог сразу всё рассмотреть. Тем более, натекшее мыло заставило его сощуриться, сбивая фокус.

— Теперь ты видел всё, что хотел! — сообщил я. — Твоё последнее желание выполнено.

А он вдруг шагнул, стараясь уловить смысл написанного. Пистолет упёрся ему в лоб, а выросшие из-за моей спины, как по волшебству, многочисленные руки, будто я стал вдруг аватарой Шивы, мгновенно ухватили его, фиксируя и пригибая к полу. Под ногами было скользко, и Дубинин не удержал равновесия. Он шваркнулся вниз, успев подставить ладони, поменяв позу на партер. Руки сотрудников любезно приподняли его, придавая красивое и закономерное, по их мнению, положение, стоя на коленях. А я убрал бумагу обратно, так и не дав ему разобраться в мелком печатном тексте. Пистолет всё ещё упирался ему в лоб, оставляя красные кольца на белой коже.

— Молись, — коротко посоветовал я Дубинину.

И он всё же разомкнул через силу сведённые уста, только вылетела оттуда не молитва.

— Н-н-н… — заблеял он, почему-то став сильно заикаться. — Н-н-не… Н-н-ет! Н-н-нет!!

Тело его, плечи, сиськи, щёки вдруг мелко затряслись. Глаза, не смотря на щипавшее мыло, вперились в меня. Вибрация передалась пистолету, и я только чуть прижал спусковой крючок, заканчивая ломать затянувшуюся, но удавшуюся комедию. В мгновение оглушительной тишины «Наган» звонко щёлкнул осечкой. А Дубинин дёрнулся так, словно его одновременно зажало в молотилке с колючей проволокой, по которой пустили ток, а в задницу въехал раскалённый лом на половину длины.

Он тонко, по-птичьи вскрикнул, невольно откидываясь назад, удержал равновесие, но упустил мочу. Из напряжённого члена хлестанула струйка, и я едва успел отскочить в сторону и назад. А он всё стоял на коленях в позе смертельно раненого, но не сдающегося героя, а из его ствола всё била и била в коридор моча. Просто скульптура «Писающий мальчик», спустя года, версия два-ноль! Потрепала мальчика жизнь! Превратила в ссущегося борова.

Остальные тоже успели податься назад, хоть я и толкнул кого-то спиной и плечом в грудь. И все заворожённо смотрели на это действо. А Мантик, как истинный слуга храма Эскулапа и почти что личный друг Гиппократа, успел констатировать очевидное:

— Всё-таки обоссался, сволочь!

— Так, — я спрятал пустой пистолет и деловито повернулся к подчинённым. — О том, что тут было — никому! Это понятно? Для нас это маленькая шалость без последствий, а для кого-то повод усомниться в нашем соответствии занимаемой должности. Вы поняли, о ком я. И пойдём мы все соучастниками. Оно вам надо? Если Калюжный прижмёт, стойте на своём, как перед женой, когда она вас застанет с любовницей. Мол, ничего не знаю, ничего не видел, это не я. Только так выйдем сухими. Теперь с этим…

Я повернулся к Дубинину. Сейчас это была развалина человека. От пышущего здоровьем и наглостью свина не осталось ничего, кроме кое-как напоминавшей его внешне оболочки. Да и та обвисла, скукожилась и пестрела красными пятнами, как на особой породе хряков. Слюни стекали с толстых губ, глаза были прикрыты, а сам он согнулся на бок, мелко трясясь и хныча. От облегчения и отпускающего лютого ужаса.

Я нагнулся к нему, стараясь не касаться, крикнул ему в тупое бессмысленное отрешённое рыло:

— Эй!! Илья Фёдорович!! Ты чего расклеился? Помиловали тебя! Заменили расстрел на срок! «Пятнашку» дали! Так что слюни подбери, радоваться надо!

Он услышал, переварил, придал взгляду осмысленность. Но продолжал стоять на коленях, скосившись на бок и повесив руки плетьми. Член его сморщился и тоже обвис. Но хныкать перестал и рот прикрыл, вытянув губы ниткой. Дрожь теперь била его приступами, будто он резко замёрз.

— Одевайся, давай! Купание красного коня окончено. Но то, что тебя помиловали наверху, уважаемый, ещё не значит, что теперь тебя ждёт долгая счастливая жизнь. Тебя переведут в блок «особиков», которые тоже «чалятся» по длинному сроку, — и повернулся к дежурному: — Есть там, у «первоходов» «правильная хата»?

— Имеется, — кивнул младший лейтенант, мигом поняв мой замысел.

Да я и не скрывал:

— Туда его оформляй. Скажи, для них специально подмыли. Насильник малолеток — первый сорт, практически «целочка». Пусть проведут с ним воспитательные мероприятия по полной программе. Научат хорошим манерам и правилам, объяснят житейскую мудрость и укажут истинное место в этом мире. А там уж, как пойдёт. Прощай, «бивень», пиши письма мелким почерком на больших листах. Любую жалобу я рассмотрю, пересмотрю и непременно выкину к чёртовой матери. Удачи на любовном фронте!

Оставив Дубинина на попечение дежурной смены, мы с Мантиком пошли в административный корпус. Того просто разбирало от радости свершившегося представления торжества неформальной справедливости. А мне было не по себе. Ещё одному быку рога обломал, добился своего, а вроде как сжульничал. Объегорил, грязно надругался, использовал грубую силу и коварное вероломство. Да и не раскаялся он, не проникся, а просто обгадился, как животное на бойне.

И вот теперь ему в качестве дополнительного бонуса ещё в камеру, где сидят очень специфичные граждане, каждый из которых совершил своё ужасное преступление, но объединили их в одну «хату» не по этому признаку. У меня хоть и «красная зона», но свой порядок внутри всегда должен быть. И построить его только на «козлах» и «гладиаторах» невозможно. Поэтому, вопреки перфекционисту Калюжному, я велел организовать нечто вроде «ВИП-камер». Не по признаку комфорта, а исключительно по спецконтингенту. У рецидивистов это оказалось просто. Там многие живут по понятиям, чтут «закон» и не прочь бы были перейти на «чёрный» статус. Я им этого не разрешаю, но и на вольности смотрю сквозь пальцы. Имеется у них там и свой «общак», и свой «сходняк», и свои разборки, но только не в масштабах колонии, а скорее локально, в посвящённых кругах. Так, потешное войско из разбойничков и лихих людишек. Им и этого хватает, потому что Калюжный жмёт их нещадно и чутко бдит. Вот они вместе и играют, один в правильного исполнителя наказаний, вторые в «блатную музыку», «коней» и «макли».

А у тех, кто попал впервые, таких «правильных» пришлось долго отбирать. Тех, кто тяготеет к той самой воровской жизни и добровольно готов исполнять её правила. И вот к таким вот сочувствующим я и поселю Дубинина. Они его, конечно, насиловать, скорее всего, не станут, но то, что жить он будет под «шконкой» у «параши», это однозначно. За пятнадцать лет такой жизни мировоззрение его сильно изменится. Не факт, что озарит его просветление, но наглости точно не останется. И будет тлеть в нём обида лютая на всё и всех, и выйдет он конченым моральным уродом, чтобы буквально через месяц опять въехать обратно с новой расстрельной статьёй.

Только это всё будет потом, не скоро, уже без меня.

А сейчас мы шли плечо в плечо, испытывая абсолютно разные эмоции. Манин откровенно светился от радости, получив заряд бодрости от публичного унижения Дубинина. Наверное, чувствовал себя, если не Тесеем, то членом команды аргонавтов, неким античным героем, шагающим к выходу из нашего местечкового провинциального лабиринта, оставив внутри поверженного минотавра с отломанными рогами. А я смотрел на него искоса, и незаметно морща нос. Потому что античный мой авантюрист-аргонавт совсем не дружил с богиней здоровья Гигией, судя по ацетоново-мускусному запаху свежего пота. И когда успел так взопреть? Зато он в отличных отношениях с другой богиней, Манией, которая отвечает за безумие. Вон у него какой нездоровый лихорадочный блеск в глазёнках!

Мне же совсем не весело. Во-первых, от того, что Дубинин так и не понял, что я от него хотел. Да, он испугался всерьёз, заикался и мочился. Наверное, осознал, что тут не шуточки, и смерть пощекотала его слегка. Но выводы он сделает диаметрально противоположные. Утвердится в мысли, что его деньги решили вопрос со смертью, а его начальник — самодур и садист. А он опять невинная жертва произвола и обстоятельств. Я же всего лишь открыл ему глаза на его истинное место в нашей насекомой коллекции. Место жука навозника, так и не понявшего, что вся его жизнь — сплошное дерьмо. И нет у него в брюшке никакого кокона, нет надежд на переосмысление, на исправление, на тропу в обход совести, наконец. Пустой он человечишко. Падаль помойная.

Из этого как раз и вытекает моё «во-вторых». Ведь мне теперь надо любить своего ближнего, Илью Фёдоровича, чуть не забрызгавшего меня мочой, любить, как себя, родного. Бескорыстно, прилежно и откровенно. Вот и как мне это делать? Жизнь умеет задавать сложные задачи. И когда уже почти полюбил взяточника по-христиански, вместо этого она суёт тебе под нос жирного кнура, который с упрямостью осла роет навоз своих жизненных принципов и ни в какую не хочет поднять рыло вверх, чтобы увидеть всю бездну своего падения. Как ни задирай. Вместо просветления, раскаяния и осознания, он просто ссытся, хорошо, не в глаза. А любить надо.

Вот же оказия!

Хоть убей, не могу даже подступиться к этой мысли, не то, что пытаться начать его любить. И не уверен, что время вылечит, всё плохое забудется и взойдёт светлая заря всепрощения и любви. Не укладывается этот ворох мыслей, чувств и воспоминаний в чемодан моей памяти, как их не перекладывай и не утрамбовывай. Не понимаю я какой-то ключевой момент во всём этом процессе. Это как не иметь способности к музицированию. Можно долго читать нотную грамоту, пытаться запомнить аккорды и лады, но сыграть не выйдет никогда. Или очень не скоро.

Эх, хорошо таким, как Мантик! Идёт и сияет, всем доволен и счастлив. О чём он только себе думает, врач-майор? Ведь высшее образование у человека, а не нашёл для себя ничего лучше, чем гнобить зеков у себя в пыточной. Видимо, такой уж он человек, вроде убийц в белых халатах, реализовывавших свои застарелые комплексы и дикие фантазии на невинных жертвах под видом научных экспериментов и формальной помощи. Да у него, даже если кто и помрёт под ножом, так всё равно ответственности никакой. Сам же напишет заключение, мол, сердечная недостаточность, и попробуй, докажи, если труп уже вывезли и прикопали в номерную могилу. Ведь сейчас редко кто из родственников соглашается хоронить своих непутёвых «сидельцев» сам. Такие расходы! А тут государство любезно предоставляет весь перечень. Родственникам умерших не от моей наганной пули, а скончавшихся в нашем лазарете, сообщают тот самый номер. И они могут приходить туда, возлагать цветы и венки, ставить новые памятники вместо стандартного креста, заказывать панихиды, молебны и отпевания. И уж совсем редко кто сомневается в диагнозе доктора Манина. Пока таких случаев было два, и в каждом ленивая равнодушная экспертиза подтвердила компетентность выводов самопровозглашённого патологоанатома Сергея Владимировича. Рука руку моет, а ворон ворону глаз не выклюет. Круговая порука — мы своих не выдаём, просто циклично передаём по рукам, а руки у нас длинные. Ведь это не они, а мы дружим с таким же начальством из сопредельных ведомств. И услуги у нас взаимные. И рычаги одинаковые. Так что попробуй, ретивый искатель правды, докажи, что «зека» умер от того, что Мантик ему вкатил не ту дозу какой-то отравы из скудной нашей фармацевтической лавки. Нет, если бы он серьёзно и открыто калечил спецконтингент, естественно бы не отвертелся. Только он, хоть и садист, но с головой, границы не переходит. И делает дела более-менее грамотно. Чтобы и самому не попасть в жир ногами, и порядок с тишиной в подведомственной ему епархии сохранялись. Показатели, так сказать, даёт для позитивной статистики. Премию вымучивает.

— Знаешь, что, Сергей, — сказал я ему, когда мы поднялись из подвала. — Тут кроме Дубинина, ещё на Иванова «похоронка» пришла.

— Его в расход? — уточнил деловито Манин.

— Да. Хоть я бы сделал наоборот. Поменял бы местами с Дубининым.

— Какая разница? — пожал плечами доктор. — Завтра думаешь собирать команду?

— Нет. Не завтра точно. Я вот думаю, пусть хоть этот поживёт ещё немного. Неделю или две. А, может, и три. Вроде новых писем в течение следующего месяца не должно прийти, так что можно нам и перерыв устроить. Всё спокойнее жить. И нам, и им, и всем. Так что ты расслабься, я сообщу заранее за неделю, когда решу его «исполнять».

— Хорошо. Вам виднее, товарищ полковник.

Мы как раз подошли к КПП, когда оттуда выскочил вопреки инструкции смотрящий контролёр и позвал меня внутрь. Что-то там он интересное увидел в мониторах. Я сперва для порядка приказал отсмотреть материал из тех камер, которые было должно выключить на время экзекуции. Здесь всё было в порядке. Оказывается, просто отрубить их не давала хитрая система защиты. Однако сметливые контролёры сумели обойти её гениальным и простым способом. Они просто выводили звук и яркость в ноль, камера писала, но на выходе шла чёрная глухая картинка. И хронометраж сохранялся, и информация не фиксировалась. Хитро. Цепь замыкается на себя, змея кусает свой хвост. Приказ дал я, контролёр обязан исполнить. Кто виноват? Контролёр! Но наказывать его должен я. А я не буду это делать. Схема работает. И Калюжному долго придётся пыхтеть, чтобы найти ко мне те точки приложения, когда придётся снимать ответственность с ничтожного исполнителя моей воли и взгромождать её на себя. Утрись, Андрейка!

Вот так вот!

Но позвал меня наблюдатель не за этим. Оказывается, уже четверть часа на мониторе, показывавшем убранство одной из камер смертников, её обитатель проявлял странную активность. Он встал напротив глазка с микрофоном и методично взмахивал руками, то и дело повторяя:

— Позовите мне начальника колонии! Я хочу поговорить!

Этим странным семафорщиком оказался Кузнецов. Убийца детей. Странно. Я первый раз видел, чтобы смертник сам вызывал на беседу меня, страшного въедливого мучителя, копателя правды, искателя раскаяния, добытчика вины, старателя осознания, и, если проникнуться, дарителя благодати и лёгкого перехода в загробный мир.

— И что он хочет? — уточнил я, имея в виду, что тот сформулировал некие конкретные просьбы или требования.

— Просто встал, когда вы уже спустились в подвал, и начал «маяковать», — пояснил контролёр.

— Больше ничего не просил?

— Никак нет.

— А как он узнал, куда надо смотреть и кричать?

— Не знаю…

Отлично. Я сам не знаю, куда Калюжный вмуровал свои «хитрые глазки», а этот незаметный невзрачный убийца без проблем и верно, мигом обнаружил ухищрённо упрятанный гаджет. Теперь и я удосужился распознать, откуда ведётся съёмка. Глазок стоял рядом с лампой, в потолке. Разумно. Свет не даст разглядеть неровности потолка и заметить странный скол. А яркость и контраст всегда можно скорректировать дистанционно. С этого места как раз получается круговая панорама всего пространства камеры. И теперь это пугало стоит в центре композиции и машет крыльями, монотонно бубня: «Я хочу поговорить!». Соскучился он по общению, пряник печатный.

Хоть его идеи и показались мне оригинальными, я не думал, что от общения с таким типом, получу хоть малую долю того, что получал раньше от таких зубров, как Афанасьев или Бондаренко. Вот там была высокая игра. А этот унылый маньяк детоубийца просто будет теперь серо ныть про глобальную несправедливость и необратимую тягу к разрушению, лишавшую его воли и заставлявшую справляться с теми, кто не может дать сдачи. Мерзость. Да и Сергий о нём отозвался, как об упёртом и настырном. Такие любят говорить сами, но уводят беседы в дебри сентенций, начинают разводить тонкую ироничную софистику или открытую прямую демагогию. И если язык подвязан, спорить с ним можно часами, а он будет юлить и уходить от прямых простых ответов. Вот если ему в печень зарядить, тогда разговор может наладиться, но это уже не высокая игра, а передёргивание.

И я стоял и сомневался, идти к этому типу или «забить» и «свалить» домой. Рабочий день уже скатывался к часу «икс», когда все стоят на низком старте в ожидании хлопка к началу гонок по выходным. С одной стороны настроения не было. Дубинин не сбил мне моё равновесие в деле убаюкивания совести, ведь я не казнил его, а просто наказывал в меру своей фантазии. И не вылупила совесть свои жёлтые глаза, ведь после казней её такими штучками не удивишь и не впечатлишь. С другой — не было и особого желания. Опять же по причине того, что мой внутренний вампир напитался и ещё не растратил сытости. А Дубинин дополнительно налил его пусть не первосортной чистой артериальной кровью истинного раскаяния, но зато досыта мутной бражкой венозного кумыса животного страха. Для сытого вампира и такой суррогат пойдёт.

Однако фильм мой вместе с пивом могут немного и подождать. Они ж неодушевлённые. А тут мается в изоляции такая интересная душа. Нет, разводить с ним словоблудие, размазывать манную кашу по чистому столу я не собираюсь. Зайду чисто из любопытства, поинтересуюсь, чего в этот необычный раз ему от меня надо, а не мне от него. Если бытовые просьбы, не проблема вообще. Если бред сивой кобылы — будьте любезны, ожидайте своей порядковой очереди. Зайду только за оригинальность, бонус за смелость и нестандартный подход.

Это ж надо, сам палача призывает!

И я отправился обратно, дождавшись, пока вернутся те, кто переводил Дубинина. Они сделали всё, как надо. Кинули его к пятерым уголовникам, сидящим за разбой и убийства, пусть не «законникам», но уже озаботившихся набиванием на спины первого купола. Те внимательно выслушали пояснения дежурного и выразили свою озабоченность дальнейшей судьбой насильника малолетки. Да и с тюремным «радио» у нас всё в порядке. Да уж, начнётся у гражданина Дубинина теперь новая интересная жизнь. Скуку как рукой снимет. Не до адвокатов, «грева» и «подгонов» будет. И мысли о похоти пропадут. Теперь ему наоборот, похоть станет чуждым отрицательным явлением, не пустить которое в себя придётся буквально, зажимая природные отверстия ладонями. Если повезёт, до этого не дойдёт, но кто их там знает?

Поживём — увидим.

А когда дверь за мной закрылась, я вытащил наручники и спросил Кузнецова:

— Вы по какому вопросу так беспокоитесь? Что-то нужно?

— Да. Я хочу с вами поговорить. Вы же любите говорить с такими, как я, на отвлечённые темы? Вот я и решил, что вам сейчас необходимо со мной поговорить.

— И не угадали. Я собирался как раз пойти на законные выходные и заняться абсолютно другими делами.

— Это вы просто ещё не поняли, что на самом деле хотите говорить. Это скоро прояснится.

— Интересно. Таких заявлений я ещё никогда в свой адрес не слышал. Вы или очень смелый, или самонадеянно глупый. В любом случае, не поймите превратно, я должен для собственной безопасности пристегнуть вас к табурету. На первый случай. Всё-таки, вы — убийца. И вам теперь терять нечего. А мне пока рано.

— Вы зря опасаетесь. Если вы читали моё дело, то знаете, что я, после того, как меня взяли за убийство последнего ребёнка, который, кстати, выжил, не зная ещё об этом, сам дал все признательные показания по всем эпизодам. И продолжать заниматься тем, что делал, далее не собираюсь. Если вы ещё обратили внимание, то моя специальность именно дети. Вы мне не интересны. Ваша жизнь абсолютно обыденна, она никак не повлияет ни на один процесс. Вернее, очень точечно, на уровне вашей же колонии. У вас тут, к счастью, очень простые люди. Без загибов и хитрых переплетений…

— Не понимаю, о чём вы, но разговора не будет, если…

— Хорошо. Делайте, как считаете нужным, но я уверяю вас, я не сдвинулся бы с места в любом случае. Вы мне интересны именно живым и невредимым. В вас я чувствую очень неординарный ум. Может, я смогу направить его на правильный настрой.

— Не кажется ли вам, простите, как вас? — запамятовал я его имя, пока пристёгивал «браслетами», а он любезно подсказал. — Так вот, Олег Адамович, не кажется ли вам, что вы сами себе противоречите, говоря сначала, что я вам не интересен, а потом наоборот.

— Вы не поняли. Неинтересны вы мне в плане ваших будущих поступков в глобальном смысле. А в обыденном, как раз наоборот. Очень вы нетривиально себя ведёте. Только сами не видите, куда же вам прилагать направление ваших поступков, чтобы перестать в них сомневаться.

— И что же за такой глобальный смысл?

— Об этом мы побеседуем в своё время. Уверяю, вы вновь захотите меня увидеть.

— Ну а в обыденном? Что вас так во мне заинтересовало?

— Вы неравнодушны к своим подопечным. Есть в вас такой недостаток, — усмехнулся Кузнецов, скорее иронизируя, чем констатируя.

— А это плохо? — не стал спорить по пустякам я.

— Это хорошо. Для таких, как я. Плохо для таких, как тот, кого вы увели сегодня из соседней камеры слева, потому что он поймёт всё диаметрально противоположно и станет ещё более опасен, хоть и не фатально. Хорошо для таких, как тот, который сидит ещё левее. И для того, кто сидит правее меня, хоть он и получит то, что давно надо было с ним сделать.

Он сейчас говорил о Бондаренко. А до этого об Иванове, а ещё раньше о Дубинине. Откуда он узнал, что Иванову от моих бесед стало хорошо? Что он ещё более проникся идеей раскаяния? Или Бондаренко, раздвоившийся на маньяка и покладистого адеквата, не сумевшего сдержать преступный порыв, заслужил быть казнённым? И как он понял, что Дубинина не расстреляли, а помиловали, раз он говорит о нём, не сомневаясь, что у него есть какое-то будущее? Он что, телепат? Волан де Морт, мать его, последний эпизод — писающий мальчик, который выжил! Ладно, начало уже интересное. Пусть сам продолжит. Не стоит перебивать, пока он не откроется или не подставится для такого вопроса, который валит с ног надёжнее апперкота. А Кузнецов, видимо интуитивно поняв мой посыл, продолжал, быстро освоившись:

— Я не хотел бы сейчас скатываться в конкретику, сделать это никогда не поздно, но это убьёт нить и смысл. А для начала поговорить о темах общих, если можно так выразиться, глобальных. Всеобъемлющих.

— Воду в ступе потолочь? — всё же не сдержался я от такого поворота.

— Если вы уделите мне несколько минут вашего драгоценного времени, уверяю, вам будет интересно. И поможет пролить свет на интересные именно вам вещи.

Лихо он умеет заинтриговать. Что ж, ради такого, стоит пожертвовать получасом. Если не заинтересует, сегодня оставлю его на пару часиков пристёгнутым, а уж в следующую субботу разберусь с ним по-своему. Тогда уж я буду задавать вопросы, которые меня действительно интересуют!

— Итак, прежде всего я хотел бы уточнить, что вы сейчас ко мне относитесь предвзято, исходя из суммы моих деяний. Априори определяя их, как преступления. По текущему закону это так. Но нет ничего более несовершенного и изменчивого, как человеческие законы. Которые пытаются определить и регламентировать правила поведения в социуме. Бесспорно, что они необходимы, но их сложность невероятна, она растёт с каждой поправкой, причём так быстро, что в них начинают путаться и теряться самые блестящие юристы и адвокаты. Эта путаница выгодна лишь тем, кто непосредственно их принимает и утверждает. Таково основное правило их существования. Таков главный уберзакон, довлеющий над остальными. И это уже упрощает общее понимание положения. Вам следует учитывать, что понимая это несовершенство, сиюминутность и конъюктурность нашего, да и мирового законодательства, моя вина возможно не так велика, а то и вообще абсурдна.

— Не может быть невиновным человек, убивший ребёнка. Даже при самых объективных мотивах и причинах! — не согласился я.

— Да неужели? — улыбнулся Олег Адамович. — А всего-то сотню лет назад священник, крестивший младенца в проруби и случайно упустивший его под лёд, был неподсуден. Ибо это считалось великим благом. Вроде как младенец сразу переквалифицировался в ангелы, так что пропуск его временной земной жизни есть не упущение священника или его банальная криворукость, а высокий, недоступный нам замысел, промысел божий. И все были счастливы.

— Но вы-то не священник, утопивший малыша случайно. Вы это делали нарочно.

— Вы правы. Не случайно. И на первый взгляд бессистемно, беспричинно. Однако врачи установили мою полную душевную состоятельность. А так как я совершенно не чувствовал за собой вины, следователи решили, что я просто очень законспирированный киллер с экзотической спецификой.

— А это не так? — невинно уточнил я.

— Об этом в другой раз.

— Тогда в этот раз я хочу уточнить для себя очень важную деталь. Чтобы, как вы хотите, воспринимать вас объективно. Неужели вы совершено не раскаиваетесь в совершённом? Ведь вы же признались во всём сами, чистосердечно, хоть и могли скрывать до последнего?

— Вы удивитесь, но, если бы вы на минуту влезли в мою шкуру, то ощутили бы, что внутри меня покой и гармония. Меня не мучает совесть, не лишает сна раскаяние от содеянного, не беспокоит совесть. В отличие от вас.

— А с чего вы взяли, что меня беспокоит совесть? — закинул я первую робкую снасть.

— Иначе вы бы не проводили так много времени со специфичной частью своих подопечных. Вы бы просто стреляли бы их, как куропаток, а потом шли бы в кино или клуб. Были бы простым киллером, но с лицензией на отстрел «человеков».

— Да, я убиваю людей. Я киллер поневоле. Только меня обязал это делать закон. И мне от этого ремесла очень не по себе. А вот вы, Олег Адамович, заявляете очень странные вещи. Не могу я поверить, что вы не понимаете, какая страшная вина за вами, какие ужасные преступления вы натворили!

— Ерунда! Как вы думаете, много забойщиков скота мучаются той же проблемой?

— Люди — не скот! — запальчиво возразил я.

И невольно вспомнил такой же разговор с одним киллером, которого потом казнил. Полгода назад. На заре своего хобби. Этот наёмный убийца тоже долго не признавал вины, ссылаясь на то, что не чувствовал ничего, убивая свои жертвы. Он абстрагировался от их очеловечивания полностью. Считал за скот. И рассказал, что этому его научили в свою очередь какие-то кавказцы, привыкшие резать баранов на склонах тенистых гор, куда киллера занесла какая-то нелёгкая. Они ему говорили: «Дорогой, режь барана без чувств. Как неодушевлённый предмет. Как колбасу. Он для этого и рождён, это его прямая судьба. Режь без эмоций и сожалений. Это просто работа. Считай, он уже умер. Рождён мёртвым». Самураи со своим кодексом и дзеном, блин, со склонов Фудзи-нохчо. Я потом всё же расколол этого «ронина», так, что он абсолютно пересмотрел свои позиции и устои, и потом долго мочил слезами подушку и истово, вслух вычитывал молитвенник, одолженный у отца Сергия. До самой казни. То была моя первая крупная удача. А Кузнецов тут же согласился с моим тезисом:

— Это верно. И внешне, что далеко не главное. Ведь закон защищает и животных от жестокого обращения. И внутренне, что и определяет особое положение людей перед защитой законом. Даже льва, напавшего в цирке на укротителя, пристреливают за профнепригодность и потенциальную опасность. К сожалению, люди опаснее любого льва. Ибо того можно просчитать по совокупности знаний о его поведении, инстинктах и некоторых индивидуальных особенностях. А вот с человеком сложнее. Никто не может влезть ему в голову, что не так уж фатально. Страшно то, что никто не может просчитать, как поступит тот или иной человек в сложной цепи событий и обстоятельств, иногда таких запутанных и на первый взгляд абсолютно не связанных между собой, но приводящих к неожиданному взрывному эффекту. А ведь он может натворить много такого, что ни одному льву за ним не угнаться в своих самых смелых мечтах.

— Так ведь за это человека потом и судят, а если он натворил через край, то и казнят! — я не понимал, куда клонит Кузнецов.

— Иногда уже некого казнить, — туманно парировал он. — Иногда его наоборот, превозносят за преступления. А иногда бездна вреда, который он нанёс, несопоставима с его ничтожной жизнью.

— Так ведь нельзя заранее знать, что насовершает тот или иной потенциальный преступник. У нас судят по факту, а не по гипотетическим предположениям.

— А если бы вы точно знали, что гипотеза есть факт?

— Вы что? Фантастики насмотрелись? И у вас появилось «Особое мнение»?

— Давайте просто предположим, если бы вы знали, что те, кого вы, например, не казнили, если бы у вас лично был такой выбор, после того, как выйдут, совершат ещё более страшные преступления. И знали бы это точно, вы бы казнили их, если представилась такая уникальная возможность?

— Но я этого не знаю!

— А если бы знал?! — без перехода перешёл на более близкий уровень общения Кузнецов.

— Всё равно — нет! Нельзя убивать за то, что ещё не совершено!

— Это потому, что вы пленник сослагательного наклонения и не можете до конца поверить, что новые преступления обязательно будут. Это как смотреть на личинку комара и не раздавить её, потому что комар ещё не вылупился и никого не покусал. Вас останавливает неизвестность и надежда, что этого комара прибьют раньше, чем он воткнёт свой хоботок в кого-то или его проглотит лягушка, а то и просто он высохнет на солнце по пути к жертве. Но это тщетные иллюзии. Комар непременно ужалит. И горе тому, кого он ужалит, особенно если комар будет малярийным.

— Я повторюсь, люди — не комары!

— Несомненно. Наш разговор не о комарах. Наш разговор о законах. Сейчас происходит гуманизация, и, не смотря на это, меня казнят за преступления, которые настолько ужасны, что другого выхода нет. И мне не объяснить судьям и присяжным, что это тоже конъюктура. В силу текущего момента, в силу прогресса общества, в силу новых правил морали, отделённости церкви от государства, отхода от старых средневековых устоев, суеверий и авторитетов. Просто не тот момент. А, вот если бы генеральным прокурором был бы Игнатий де Лойола? Не случилось бы всё наоборот?

— Вы сами прекрасно понимаете, что история не терпит сослагательного наклонения. Вам бы тогда и надо было рождаться при главе ордена иезуитов.

— Это так. Но горе в том, что времена меняются, а вектор остаётся неизменным. И происходит то, что происходит. Люди забыли один главный универсальный ветхозаветный закон. «Око за око». А остальное всё — от лукавого. Вам это и ваш духовный наставник скажет.

— Иисус отменил Ветхий завет. Мы живём по Новому. А там говорится про подставление щёк.

— Правильно. Вы только забыли, что Иисус заодно отменил совершение грехов. Как сознательное, так и бессознательное. Даже помыслы должны быть чистыми. Что же тогда все позабыли про эту отмену? И кто должен за этим следить и за это отвечать? Никто! И тогда меня бросают в каземат, а вас заставляют брать в руки пистолет, наивно полагая, что верно решили, кто жертва, кто преступник, а кто палач.

— А вы точно знаете, кто есть кто?

— А вот это уже тема совсем для другого разговора. Спасибо вам, что уделили мне своё время. Надеюсь, не занял его зря. На первый раз достаточно. Вижу, заронил зерно сомнения в вашу цитадель уверенности. Подумайте об этих отвлечённых вещах на досуге. Иначе следующий разговор может оказаться неплодотворным. А вам ведь так надо докопаться до истины, узнать настоящие глубинные правила и законы, по которым существует всё сущее. Тогда вы будете точно знать, как обуздать свои сомнения и примириться с совестью, — вещал, постепенно повышая тон, Олег Адамович.

И вроде, сидел он, не шевелясь, не менялся в лице, не истерил и не бубнил, говорил ровно и чётко, спокойно и дружелюбно. Но, то ли с электричеством в колонии случились скачки напряжения, то ли аура у него оказалась сильной для такой чувствительной натуры, как я, только гипнотизировал меня он круче удава с кроликом. И его чёрные глаза так зримо вытягивали те люксы света из камеры, что лицо его непроизвольно темнело, сливалось в одно тёмное пятно, силуэт размывало, будто его окутывал саван мрака, да и сама камера погружалась в сумрак. Из углов вылезали чёрные ребристые тени, постель стала жёсткой, а по ногам засвистел леденящий сквозняк.

Или я просто впечатлился и всё себе напридумал.

Только шестым чувством я понимал, что не пустой разговор затеял этот странный неприметный детоубийца, не для скуки позвал он меня к себе, не праздно пустословил и распинался о сиюминутности законов и призрачности наказания. Не блефовал по поводу своего равнодушия к оборванной своей судьбе и самой жизни. Нечто большее таилось за фасадом этой человеческой оболочки. Нечто тёмное. И страшное в своей непоколебимой правоте. Очень непростой, штучный экземпляр. И крепкий орешек, в любой уверенности может пробить трещину.

Скорпион.

Действительно, говорить дальше — смысла нет. На первый раз вполне достаточно. Есть над чем подумать, может, обмозговать контрдоводы, может, в чём-то и согласиться. Интересно получилось. Я закидывал удочку в надежде ухватить конец тропки, ведущей мимо совести, а он рубанул задел на продолжение и развитие темы, щедро бросив напоследок жирный кус посула не то, что о тропке, об освещённом асфальтированном шоссе мимо совести в объезд. С официальным пропускным пунктом и паспортным заверением полномочий проезда. Рыбак рыбака видит издалека.

Кто кого ловит? И кто тут рыба?

Он прав. Мне пора. Я встал, отстегнул «браслеты» и сказал ему:

— Действительно, засиделся я с вами! Я пойду, но вернусь. Ведь вы никуда не уйдёте?

— Смешная шутка, — оценил, потирая запястье, Кузнецов. — Я непременно вас дождусь. Приходите, когда посчитаете себя готовым к новому разговору.

— До встречи! — я прошёл к двери.

И когда я вышел и уже закрывал её, он вслед произнёс тихо, но так, что я чётко услышал:

— Вы ещё поймёте, что львы нужны только для сафари.

— Что? — сунулся я обратно.

— Они не те, кем хотят, чтобы их видели. Царь зверей — это иллюзия.

— Вы о чём? Не понимаю.

— Поймёте. Всему своё время. Благодарю за приятное общение!

— И вам не болеть, — я изумлённо и немного в ступоре прикрыл аккуратно дверь, тихо щёлкнув замком.

Задвинул засов, положил наручники в кармашек. И побрёл по коридору к выходу из тюрьмы. К свету свободы. К пиву и кино. Вот только к пиву теперь надо купить бутылку водки. Она расширяет сознание и прочищает мозги от всего лишнего и наносного почище любых стимуляторов. Иначе с этими вопросами мне не разобраться.

Глава девятая. Блажен, кто верует

Чистая совесть — самая лучшая подушка.

Генрик Ибсен

Странный заключённый Кузнецов занимал мои мысли всё время, что я откладывал казнь раскаявшегося взяточника Иванова. Но он оказался ещё более странен, когда я, спустя неделю, посчитал, что готов слушать его пространные отвлечённые, но затягивающие и интересные умозаключения, и пришёл к нему в субботний день. Выходной всё равно оказался смазан плановой учебной тревогой, поэтому моё присутствие на работе нужно было теперь чем-то оправдать. И я решил зайти к нему. Но Кузнецов, лишь взглянув на меня, нахохлился и вежливо, но наотрез отказался устроить новый диспут. Свой нелогичный отказ общаться он объяснил парадоксальным выводом о том, что я, дескать, не готов плодотворно внимать его умным речам. Не созрел, не проникся, не переварил полученную бесценную информацию. Сказано это было вежливо, но непреклонно. Это не то что задело меня или вызвало раздражение, а скорее удивило и заинтриговало.

Странную игру он затеял, но оно того стоит, чтобы подождать. Ведь моё время терпит, а у него оно утекает. Я проигнорировал следующую субботу в маленькую отместку за предыдущую выходку. Пусть не думает, что начальник колонии будет бегать перед ним, как перед великим оракулом, ловя открытым ртом каждое слово. Да и дел у меня было много, чтобы теперь мечтать только о новой встрече с каким-то смертником. Пусть и дюже загадочным.

Служба занимала львиную часть времени, остальное отнимали попеременно спиртное и Татьяна, которая встречу от встречи становилась мрачнее и таинственнее. Назревал очередной серьёзный разговор с валом неоспоримых аргументов, осторожных угроз и, возможно, жёстких ультиматумов. А пока постепенно подкатила очередная суббота, которая вырвала меня из дома, от телевизора и монитора компьютера, чтобы бросить в подвальные мрачные казематы с резиново-глухой камерой смерти.

Неохота, а надо.

Я заполнял необходимые графы в бланках по утилизации будущего покойника Вадима Александровича Иванова, которому сейчас они были бы страшны и отвратительны, а после «исполнения» вообще фиолетовы. Это нашей «канцелярии» нужна бумажка на любой случай, даже такой нетривиальный. Прессе, прокуратуре, медслужбе, верхним инстанциям для отчёта и учёта. А покойнику это всё до фонаря. Его не будет беспокоить после смерти собственное бренное тело, которое ленивая похоронная бригада запакует небрежно в пластиковый чёрный пакет, провезёт, прыгая нещадно на ухабах, к погосту и швырнёт в готовую яму, чтобы наспех закидать землёй с комьями глины. И путь его земной окончательно закончится.

А нам надо будет продолжать жить.

Костик Воробьёв, прокурор по надзору, сидящий слева, сказал:

— Странно. За убийство с изнасилованием помиловали, а за взятку — нет.

Я лишь поднял брови, наморщив лоб, мол, такие вот бывают чудеса. И продолжил писать дальше, внимательно проверяя, чтобы не сбиться и не начинать заново.

— Я видел, про этого Иванова выходил сюжет в какой-то криминальной программе на федеральном канале, — вспомнил Лёха Зайцев, представитель информационного центра. — Там ещё показывали его квартиру в Сан-Франциско. Говорили, он туда часто летал, вечеринки с местной богемой закатывал.

— Неплохо пожил, — кисло хмыкнул доктор Манин.

— Ещё в Амстердам он часто наведывался, — продолжал восстанавливать в памяти жареные факты из наспех сляпанного горячего сюжета лейтенант. — Подозревали, что за наркотиками, потом оказалось, что посещал квартал красных фонарей. Причём, его специфические заведения. Но за руку не ловили, так, предположения одни. В Нидерландах криминала нет, а для нас его моральный облик за границей малоинтересен. Типа, в Европе своя свобода личности.

— Так он что? — Сергей заинтересовался. — Неправильный? А куда он там ходил? К мужикам? Или к собачкам?

— Не знаю. Об этом вскользь заметили, — пожал плечом Зайцев. — Скорее для красного словца. Чтоб побольше грязью облить.

— Если он и, правда «голубой», так они его не облили, а обличили уродливое явление, чтобы подчеркнуть общую картину развращённой деньгами и безнаказанностью натуры, — сурово поправил Костик. — Стрелять таких надо, а не «пятёрку» давать!

— Так ведь ещё доказать надо! — не согласился Лёха.

— Да доказали бы! — успокоил Воробьёв. — Просто он на взятке попался. Да на такой козырной, что уже нет смысла ему сто двадцать первую вешать.

— Всё равно огульно заявлять, что он — извращенец, когда его уже «закрыли» по другой статье, это как бить лежачего, — спорил Лёха.

— Теперь уже не важно, как там всё было, — я воткнул ручку в стакан с остальной канцелярской фурнитурой. — Я смотрю, вы, товарищ советник юстиции, как узнали, что осуждённый имеет физиологические сексуальные отклонения, сразу охладели к тому вопросу, что его не за изнасилование с убийством расстреливают? То есть, «педиков» уже не жалко?

— Странно, конечно, — смутился Костик. — Но моё сугубо личное, субъективное мнение, так это их не просто сажать надо, а «валить» без суда и следствия. Прямо там, где поймал!

— Ага! — улыбнулся я: — В туалете поймаем, прямо там, в сортире и замочим! Не толерантно как-то!

— Это уголовное преступление! — отбрыкнулся Воробьёв.

— Не-е-ет, — покачал я пальцем. — Это твоё нетерпимое отношение к секс-меньшинствам. За разжигание розни своя статья есть.

— Там ни слова про «ахтунгов»! — отбился Костик.

— Это скоро изменится. Сто двадцать первую уберут, а в ту, что про рознь, не помню, какая там, про них вставят, — издевался я над советником.

— Возможно, — дёрнул недовольно он в ответ плечами.

— Да не возможно, а точно! — я откинулся на спинку бронекресла. — Лобби, брат, в законодательном органе! Я по своей работе вижу, что теперь рулят разные, чуждые нам лобби, проросшие в верхах, как наследие девяностых. Сначала жулики всякие, которые про права человека вспомнили, и теперь режимы похожи на пародию, а не на исполнение наказания. Теперь попробуй у зека что-то на этапе отнять или потерять! Затаскает свой же ОСБ. Зато и горячим их обеспечь, и постелью, и куревом. Скоро баб начнут просить. А за жуликами и «гомосеки» подтянулись. Потом педофилы разные голову поднимут, зоофилы, копрофилы, некрофилы и прочие геронтофилы с вуайеристами!

— Ужас какой! — притворно сложил ладони Мантик.

— Это с эстрады гнилым ветром наносит, — предположил Зайцев. — Там, я слышал, половина уже всех певцов, композиторов, продюсеров, артистов — «заднеприводные».

— Тлетворное влияние запада, — хлопнул я ладонью по столу, подводя итог. — Рухнул железный занавес, хлынула к нам вся эта распущенность и вседозволенность под маской свободы и демократии. Затопила гнилым болотом гласности и перестройки последние островки морали и идеологии. Пока последний бастион держится такими, как мы, но скоро и он падёт. Так что пойдём, господа, внесём свою лепту. Одним извращенцем меньше будет!

И встал из-за стола, подхватив бумаги. «Наган» уже угнездился в кобуре, по ноздри забитый патронами. Дальше тянуть не было возможности. Я и так откладывал казнь три недели. Не хотелось мне стрелять в этого чудного несуразного взяточника, хоть и наворовал он порядочно. Не потому, что стрелять его надо за воровство или за его неверную ориентацию. А просто этот человек, на мой взгляд, раскаялся до самого своего дна, вывернул всё нутро наружу. И сам старался теперь истово загладить вину покаянием. К нему часто заглядывал отец Сергий, беседовал по душам, выходил довольный. Только Иванов не стал вливать свои капиталы в комиссию по помилованию. То ли не успел, то ли не сообразил, то ли проникся так, что не думал об этом. Много тут причин, не разобраться сразу. Возможно, перекрыли ему «кислород» доблестные наши фискальные органы, сами или по указке сверху, возможно, груз вины был так велик, что, наконец, почувствовал он облегчение от того, что всё уже случилось и теперь не надо жить и бояться. В общем, встал он на праведный путь, а вот тут-то ему и крышка. Жернова мелят медленно, но неотвратимо. А без купюрного масла механизм не запинается, и выдаёт стандартный вердикт: «в прошении о помиловании отказать!».

Когда я зашёл в камеру к Иванову, он, заметив остальную мою свиту, сразу всё понял. Встал, обречённо свесив плечи, но твёрдо, решительно. Покидал в пакет свои вещи. Молча выслушал мою привычную речь, кивнул на том месте, где я сообщил о том, что ему оставляют приговор без изменения. Будто заранее знал или даже надеялся на такой исход. Скорее всего, он уже смирился и не питал надежд на чудо. Поэтому и не стал канючить или гневаться, или закатывать невольную истерику, а, просто повернулся ко мне, посмотрел в глаза и сказал:

— Я сегодня видел сон. Чётко помню, что я лежал в своей ванной. Мылся так, не спеша, основательно. Даже запах шампуня помню. А потом полотенцем вытерся и шкаф открыл, чтобы одеться. А там все костюмы — белые. Я оделся, поглядел в зеркало, стою весь в белом. Гигиенические процедуры, значит, гражданин начальник? Я понимаю. Пойдёмте…

И вышел бодро в коридор, где его стандартно, но аккуратно сунули грудью и лицом в стену. А потом так же смело, твёрдо чеканя шаг, не озираясь и не крича ничего остальным сидельцам, зашагал в наш лабиринт, откуда нет возврата, по своей последней «зелёной миле», к резиновому эшафоту. У Христа Голгофа была горой, а в нашем лабиринте она перевёрнута вверх ногами, уходит верхушкой в подвал. Это потому, что мы казним настоящих Варавву, Гестаса и Димаса во всех их проявлениях. И нет скидки на раскаяние и обретённую святость. Наша гильотина с лейкой вместо ножа равнодушно примет любого, без сбоев и поломок «исполнит» привычное действо, а потом легко смоет все следы до будущего раза. И так бесконечно. По кругу. Как в филиале Ада на земле. Самый первый, нулевой круг тут. В мрачных подвалах заштатных колоний по всему миру. На перевёрнутых Голгофах терпеливо притаились кривые «гусаки» гильотин, во тьме поджидая своих клиентов. Никто не забыт, ничто не забыто. Ни профессор анатомии Жозеф Игнас Гильотен, ни зубной врач, тяготеющий к стульям, Альберт Саутвик, ни, те же оружейники братья Наганы. И все их специфические поделки, позволяющие поставить рубку голов на поток, оригинальное применение простого электричества или банальные пули, как у меня в патронах к пистолету. Всё только видоизменилось немного, мимикрировав согласно требованиям момента, а суть осталась та же, что и десятки тысяч лет назад.

Око за око.

В душевую, лоснящуюся сухой матовой чернотой резины, он шагнул свободно. С интересом осмотрелся, крутя головой. Всё ещё послушно скрестив руки за спиной. Потом повернулся к нам, в онемении следящим за каждым его движением. Он был ниже меня на полголовы, толстенький, но не заплывший, с кругловатым лицом. Оно не было сейчас перекошено страхом, не сводила его судорога отчаяния, а глаза, хоть и непроизвольно выпученные от внутреннего напряжения, всё равно осмыслены и не бегают по сторонам. Такой выдержки я не припомню за всю свою практику.

— Вы что-нибудь хотите напоследок? — робко спросил я, чувствуя одновременно неловкость и горячее желание выполнить последнее желание приговорённого.

— Я не курю, — чуть улыбнулся краем рта Вадим Александрович. — А другое, я слышал, тут не возможно. Впрочем, скажите, могу я помолиться?

Я оторопело посмотрел на свою команду. Те так же опешили от такой необычной оригинальной просьбы. Костик хмурился, Лёха совсем потерялся, а Мантик тупо раздувал ноздри с каменным лицом.

— Да, конечно, — я махнул руками в пригласительном ободряющем жесте.

Он поставил пакет в угол, прислонив к стене, потом аккуратно опустился на колени, наклонил голову и свёл на груди руки. И тихим голосом, себе под нос, принялся бормотать. Но в наступившей тишине мы слышали чётко каждое слово:

— Святой Боже, Святой Крепкий, Святой Бессмертный, помилуй нас. Отче Наш, Иже еси на небесах! Да святится имя Твоё, да придёт Царствие Твоё, да будет воля Твоя, как на небе, так и на земле! Хлеб наш насущный дай нам днесь, и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим. Не введи нас во искушение, но избавь нас от лукавого, — и заладил много раз подряд: — Господи, помилуй, Господи, помилуй…

Я же подумал, что Вера, в которую он так самоотверженно и без оглядки, как в океанскую пучину, опустился, а правильнее сказать, взлетел, как птица в небеса, очень ему помогает контролировать простые человеческие страхи и сомнения. Вера не терпит сомнений, если она истинная, она полностью, непробиваемым коконом укутывает человека, защищая от внешних невзгод вроде ужаса небытия, боли от экзекуции и щемящего своей неизвестностью таинства загробного мира. И с завистью отметил, что не могу так же истово и безоговорочно поверить, чтобы убить сомнения и успокоить льва.

— Придите, поклонимся Царю нашему Богу! — и резко, но осторожно ткнулся лбом в резиновый пол: — Придите, поклонимся и припадём Христу, Царю нашему Богу! — и опять отбил поклон: — Придите, поклонимся и припадём Самому Христу, Царю и Богу нашему! — и вновь согнулся лбом до резины.

Я бывал в церкви, стоял там, слушал службы, крестился, хоть и чувствовал себя в этот момент неловко, но чтобы вот так, на коленях отбивать поклоны, на такое меня бы не хватило. Или перед смертью становится всё равно, отлетает шелуха привычек, растворяются сахаром в кипятке Веры комплексы, спадают оковы гордыни? Интересно, если бы ему всё же изменили приговор, молился бы он так же рьяно и самозабвенно? Или закрылся бы, внутренне потирая ручки и радуясь без внешних симптомов? Однозначно, он бы не вернулся к прежним мыслям, не стал бы вновь тем же чиновником без совести, но со страхом, чтобы опять хоть и бояться, но воровать. Вера неуловимо изменила его. Лишила главного ущербного чувства, его страха перед возможной поимкой, перед возможным раскрытием его пристрастий, его сделки со своей загнанной в непроходимый лес, затравленной и забитой совестью, оглушённой оргиями, алкоголем и трусливым забытьём.

— Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей, и по множеству щедрот твоих очисть беззаконие моё. Наипаче омой меня от беззакония моего и от греха моего очисть меня; как беззаконие мое аз знаю, и грех мой предо мною есть выну. Тебе единому согрешил и лукавое пред Тобою сотворил; как да оправдаюсь во словах Твоих и поборю, всегда судить Ты. Сам потому, в беззакониях зачат есть, и во грехах родила меня мать моя. Сам потому, истину возлюбил эту; безвестная и тайная премудрость Твоя явила мне это. Окропивши меня иссопом, и очищусь; омой меня, и паче снега убелюсь. Слуху моему дай радость и веселие; возрадуются кости смиренные. Отврати лице Твое от грехов моих и все беззакония моя очисти. Сердце чисто создай во мне, Боже, и дух правый обнови в утробе моей. Не отвергни меня от лица Твоего и Духа Твоего Святого не отыми от меня. Воздай мне радость спасения Твоего и Духом Владычным утверди меня. Научу беззакония путем Твоим, и нечестивые к Тебе обратятся.

И отсидел бы наш взяточник свой срок, выйдя пожилым, но вполне сохранившимся человеком, пережив в тюрьме все старые пороки и искушения. Молился бы себе потихоньку, да воспитывал праведность. И ещё много бы хороших годных добрых дел успел сделать на воле. А я бы последил, чтобы сокамерники его не обижали. Да, тут спецконтингент не любит разные проявления человеческой натуры. Не любит наглости, не любит вранья, не любит хвастовства. А вот набожность, скромность и правильность вполне терпит. Не то, что считает это за слабость, скорее скрыто, но с почтением уважает. И принимая таких за блаженных, даже иногда сам проникается и начинает верить. И по духовной тяге, и от скуки, и от долгих внутренних размышлений и переоценки ценностей внутри этого замкнутого мирка. Вот только не судьба вышла гражданину Иванову, так рьяно ступившему на путь очищения от грехов. Осталось дождаться окончания его последней молитвы.

— Он читает отходную молитву, — чуть слышно выдохнул у меня за спиной Зайцев. — По себе…

— Избавь меня от кровей, Боже, Боже спасения моего; возрадуется язык мой правде Твоей. Господи, уста мои открой, и уста мои возвестят хвалу Твою. Как ещё бы восхотел эти жертвы, дал бы ибо: всесожжения не благоволишь. Жертва Богу дух сокрушен; сердце сокрушенно и смиренно Бог не уничижит. Ублажи, Господи, благоволением Твоим Сиона, и да воздвигнутся стены Иерусалимские. Тогда благоволи жертву правды, возношение и всесжегаемое; тогда возложат на алтарь Твой тельцы, — Вадим Александрович вдруг замолк, застыл в своей позе, а потом ясным спокойным просветлённым голосом сообщил: — Я готов!

Читал он свою молитву наизусть, старательно, чуть напрягаясь, вспоминая, чтобы выразить её так, как сам понимал, вставляя более знакомые, привычные слова, но, не теряя сути. И постепенно проникался, напитывался уверенностью, доходил до своего маленького незаметного экстаза. Теперь же он окончательно раздавил свой страх и оставил позади всё, что сопровождало его в жизни. Он был готов переходить в новый непознанный мир, и ожидал этого с радостью от ощущения своей беспредельной внутренней свободы.

Голос был уверен и спокоен, ни один мускул предательски не дёргался. Он просто стоял на коленях и смиренно ждал освобождения. И это было поразительно. Я же, поняв, что прелюдия закончена, и говорить что-то будет неуместно и лишне, просто вытащил, стараясь не шуметь, пистолет, взвёл курок с оглушительным треском, приблизил дуло к его затылку, стараясь согнуть руку так, чтобы попасть куда нужно, повёл палец, нажимая крючок.

И совесть моя чуть шевельнулась на своей тумбе, но вновь прикрыла глаза. Я не чувствовал теперь страха наказания за творимое убийство. Я наоборот, словно отпускал его в лучший мир, которого он теперь с невероятным смирением и нетерпением ждал, заражая попутно и меня своим бесстрашием. Я не творил зло, я помогал окончательно обрести Бога, хоть в глубине души и досадовал, привычно смущаясь своей ролью посредника. Киллер поневоле, лучше не скажешь. Ни удовольствия, ни удовлетворения, ни вознаграждения, только горькое осознание того, что это моя участь, и жребий выпал мне быть убийцей по закону.

Выстрелил.

Голова Иванова дёрнулась резко, но череп выдержал, не лопнул фаршем в стену. Попал я правильно. Пуля вошла как надо, вмиг взбила в пену желе мозга, ткнулась в толстый свод и срикошетила обратно, добавив хаоса в черепе, окончательно разметав все сложные нагромождения извилин, порвав все контакты и связи.

Убив наповал.

Тело его медленно свалилось ничком на пол. Из чёрной дырочки среди волос натекла робкая одинокая струйка тёмной крови. Вот так. Спокойно, без соплей, криков и бардака. Без эффектных фонтанов крови, мозга и мочи. Аккуратно и филигранно. Идеальная казнь. Все бы так.

Манин протиснулся рядом, присел, послушал стетоскопом биение сердца, приложил палец к месту на шее, где проходила артерия. Ничего не услышал и не нащупал. Коротко констатировал безоговорочное наступление летального исхода. Вернулся, выйдя из душевой, к остальным.

— Пошли, — опустошённо повернулся я к своей команде, пряча дымящийся «Наган» в кожаное ложе.

Хорошо, что щелчок курка оказался громче самого выстрела. Два разных звука, две вехи, разделяющие жизнь Вадима Александровича на «до» и «после». На бытие и небытие. После выстрела уже не важно, какой грохот он породил. Дело уже сделано. Но всё равно страшно. Я чуть не всполошил свою дремлющую совесть громкими нелепыми звуками. Нельзя её будить. Она наоборот должна крепче уснуть. Странно, как выстрел может быть тише звука взводимого курка?

Или мне так показалось?

А всю торжественность момента враз испортил хам и невежа Мантик, которого напрягало ожидание конца молитвы, заставляя скучать и переминаться с ноги на ногу. Поэтому он ляпнул, стараясь разрядить обстановку и уесть Веру казнённого:

— Аллах акбар! Иванов «принял ислам»!

— Заткнись, придурок! — я толкнул его локтём и пошёл вперёд, к лестнице, возглавив свою молчавшую команду.

— Крепкий попался «ахтунг», не зассал! — немного восхищённо, немного расстроено сказал, проходя за мной Костик. — Уважаю. Хоть и не люблю…

— Здесь каждый раз по-разному, — заметил очевидное Зайцев. — Ни разу пока не повторилось!

— Я тебе больше скажу, — не оборачиваясь, сказал я. — Никогда не угадаешь, как поведёт себя тот, кто шагнул за резиновый порог. И ждать можно чего угодно. И всегда не то, на что рассчитывал или мог представить. Специфика уникальная. Вырастешь, книгу про это напишешь!

— Я не силён в беллетристике, — огорчился Алексей.

— Тогда мемуары! — подсказал Манин.

— Мемуары подписка о неразглашении не даст издать, — пояснил я. — Только выдумка и эзопов язык, только полунамёки между строк имеют шанс пролить свет на наш нелёгкий труд санитаров генофонда. Ведь мы — бойцы невидимого фронта, не за славу и награды исполняем свой священный долг. Исключительно по совести и зову пламенного сердца.

— Эх, замполитов упразднили, — посетовал Мантик. — Вам бы там цены не было!

— Прогиб засчитан! — ухмыльнулся я, подколов начмеда.

У КПП нас встретил дежурный смены, таинственно приглашавший меня внутрь. Когда я шагнул внутрь, из «дежурки» мне на встречу выскочил подполковник Калюжный, немного растерянный и будто пойманный врасплох. Я молча удивлённо поднял брови, но он лишь буркнул: «Внеплановая проверка. Здравия желаю», и быстрым шагом двинул в административную половину.

Посмотрев ему вслед, я немного напрягся и задумался. Что ему тут надо в собственный выходной? Опять ходит вокруг меня, сжимает кольцо, наблюдает и вынюхивает. Видимо, просёк, что записей нет, вот теперь лично пытается что-то увидеть. Да только хрен он угадал. Сегодня всё прошло, как по маслу. Идеально. Так что остался ты, не солоно хлебавши, Андрей Евгеньевич!

Я махнул своим, мол, идите вперёд, сейчас догоню, и заглянул в «дежурку». Оказывается, мой скорпион Кузнецов опять «маяковал» руками в камеру, призывая начальника колонии на разговор. Оригинально получается. Значит, теперь не я сам хожу к нему, когда пожелаю, а он теперь находит подходящий момент, чтобы вывалить на меня новую порцию интересного плетения кружев своей богатой фантазии. Совсем субординацию пошатнул, чертяка. Ладно, пусть помашет пока ластами, я оформлю документы, тогда и выберу минутку, чтобы заскочить к Олегу Адамовичу. Так я и сказал дежурному, добавив, чтоб он не забыл прикрутить настройки камеры и в этой камере. Смешно получилось. Разные вещи имеют одинаковое название. Как и в английском. «Снимать» и «стрелять» у них одно слово. Кстати, «снимать» напрямую связано и с камерой, которая «видео». Тут всё зависит от контекста. А если так: «В камере камера снимает, как стреляют»?

Вот переводчики голову сломают!

Закончив с бумагами и распрощавшись с расстрельной командой, я ещё немного посидел в своём кресле, приводя мысли в порядок. Подумал, а не выпить ли мне? Потом решил, что и так сегодня бодр, чтобы лишний раз грузить нервную систему. Ведь Кузнецов говорил умные вещи, следить за его мыслью надо внимательно, иначе, упустив кончик, потом придётся возвращаться опять к началу. Так что спиртное подождёт. А вот Кузнецов уже ждёт. И я жду, когда можно будет вновь попытаться пошатнуть его бетонное безразличие к судьбе своих жертв. Скрывает он что-то, очень ловко скрывает. Не может быть такого, чтобы его совесть умерла насовсем.

Вот и попробую выяснить.

Олег Адамович встретил меня, сдержано улыбаясь. Так как, в первый раз он проявил благоразумие и великолепную выдержку, что, вкупе с его установленной врачами вменяемостью, давало основания полагать, что он не кинется на меня без причин и внезапно, приковывать его к табурету я не стал. Он это воспринял, как должное, но подспудно отметил, что уровень доверия у нас повысился. Я понял это по благодарному взгляду, быстро мелькнувшему и потухшему, но так, чтобы я успел это определить. Что ж, можно и побеседовать.

Так я стану на шаг ближе к заветной тропке.

А он поелозил, удобнее устраиваясь на далеко не мягком сиденье табурета, выпрямил спину и смотрел на меня сдержанно, из вежливости к гостю, предоставляя ему право первому задавать вопросы. Чтобы подыграть мне. Моя игра — мои правила. Как бы извинение за то, что он отказался говорить со мной в прошлый раз. И я ударил прямо в лоб:

— Итак, Олег Адамович, ты сказал, что совершенно не чувствуешь вины за убийство детей, при этом оставаясь совершенно нормальным человеком. Не ущербным, не психопатом, не сумасшедшим. Это очевидный факт. Но такое в принципе не возможно. Ты или придуряешься, или скрываешь от меня нечто очень важное, определяющее звено в такой твоей позиции.

— А вот это правильный вопрос, — сверкнул тусклыми антрацитами глаз Кузнецов. — И об этом я могу рассказать. Только вновь не в прямую. Необходимо пояснить это на несколько отвлечённых вещах. Чтобы потом было легче всё поставить по своим местам. Логично и стройно. Так, чтобы картина явилась разом и во всей красе.

— Я слушаю.

— Начнём с того, что человечество так устроено, что оно привыкло всё систематизировать. Сначала у себя в голове, после среди окружающих, неформально, потом и законодательно. Чтобы не позабыть, не упустить потом нечто важное, определяющее, и опираться в дальнейшем на эти прецеденты, как нечто неоспоримо правильное, краеугольное. Это происходит, в свою очередь, от того, что хоть память человека абсолютна, но багаж накопляемой информации растёт, и удержать всё разом в голове невозможно. Физиология, естественный процесс. Поэтому человек помнит только самые яркие события, произошедшие с ним в жизни. И хорошие, в силу уникального устройства памяти, но и некоторые плохие, чтобы было с чем сравнивать. Так же и в законодательной практике. Преступления делят на важные и второстепенные. Соответственно вынося разные наказания за то или иное. И главная ошибка даже не в том, что все события в природе, в принципе, одинаковы. Равнозначно ценны для неё, без ярлыков, делящих их на хорошие события и плохие. Главная ошибка в том, что последствия этих событий непредсказуемы для будущих поколений определённых представителей этой природы, которые научились для себя определять качество событий. Судить о том, хорошо это или плохо. К примеру, жили же давным-давно динозавры. Долго, гораздо дольше человека. Пусть они не создали письменность, не стали разумными, но предпосылки для развития того же человека они неосознанно отметали. Каков с точки зрения человека этот факт? Хорошо это или плохо?

— Субъективно с точки зрения человека — это плохо, — не стал спорить я против этой хитрой подводки.

— А с точки зрения динозавров это хорошо, — продолжил банальную мысль Кузнецов. — И вот, в один прекрасный день прилетает метеорит. И гробит всю цивилизацию динозавров под корень. Такое событие однозначно трактуется с позиции вымерших ящеров, как плохое, а с нашей точки зрения, в пользу человечества, как хорошее.

— Это природа, у неё свои законы, — пожал я плечами.

— Да нет там никаких законов. Что, уцелевшие динозавры подавали в небесный суд на вероломно упавший астероид? Просто случилось некое событие. Можно его назвать важным. Которое все запомнили. Заметьте, природа не имеет судебных институтов, опираясь только на естественный отбор. Который можно с натяжкой признать совершенным законом. И который попытались утрировать люди в то самое «око за око». И закон этот долгое время всех устраивал, потому что был наиболее приближён к природе. Человечество развивалось, теряя некоторые важные инстинкты и заменяя их изменчивыми, подстраивающимися под текущий момент, законами. Оно, не желая признавать свою животную природу, стало заменять естественные рефлексы и модели существования ради выживания вида понятиями из другой оперы. Придумало мораль, и из неё вытекла нравственность. Освоило гигиену, из которой потом вкупе с любопытством произошла медицина. Ведь до последнего времени люди не знали, что такое рак. Они просто умирали от неизвестной, не констатируемой болезни. И списывали её на духов, на воспаление желчи или на промысел Божий. Кстати, из-за слабого развития естественных наук все природные явления разом определили в понятие религии, которая с помощью целого пантеона богов легко и убедительно объясняла все эти молнии, громы, потопы и вулканы с цунами. Всё меняется, но религия живуча, она так крепко срослась с человечеством, что породила истинную Веру. Как у того, кого вы сегодня казнили.

— А откуда ты знаешь, кого я сегодня казнил? — немного удивился я, сделав вид, что считаю это откровением. — И что вообще его казнили?

— Не будьте наивным, Глеб Игоревич! — чуть улыбнулся одними губами Кузнецов. — Здесь и у стен есть уши, а имеющий их, да услышит! К тому же мне не трудно сложить два и два, чтобы сделать правильный вывод, что это будет четыре.

— Допустим. Тогда откуда ты узнал про остальных? И точно знаешь, что того же Дубинина не расстреляли?

— Вы внимательны и наблюдательны. Об этом мы обязательно поговорим подробно, но, опять же в следующий раз. Примите на веру. Скажем так, я предположил, и мои предположения оказались верными.

— Темнишь, Олег Адамович! — погрозил я ему пальцем, понимая, что он всегда может сослаться на излишнюю болтливость персонала и свои сверхчуткие уши.

Но, так как откровенной крамолы или явных несоответствий в его повествовании не прослеживалось, я благосклонно решил не придавать пока этому решающего значения. Скажем так, отложил на потом это слабое звено его цепи. Ведь вся цепь не крепче своего самого слабого звена?

— Нисколько, — серьёзно покачал головой Кузнецов. — Однако, с вашего позволения, я продолжу. Дело не в том, казнили вы кого-то или нет. Дело в вашем отношении к казни. Вы считаете, что совершаете нечто злое. Когда-то кто-то твёрдо определил, что есть зло, а что есть добро. И все теперь слепо кивают, каждый раз примеряя любое действие к вырезанному кем-то незапамятно давно лекалу. И сразу видят, добро перед ними или зло. А ведь сама природа не понимает, где добро, а где зло. Для неё любой процесс — просто процесс.

— Вот именно! А только непосредственные субъекты этого процесса определяют сугубо для себя, где у них тут добро, а где зло. Лев жрёт антилопу, для него это добро, он насытится, и будет жить. Для антилопы же процесс её пожирания однозначно зол. Несправедлив.

— А для природы всё гармонично. Если бы львы ели травку, они всё равно были бы для антилопы злом, лишая её корма. Вот только у антилоп нет суда, чтобы судить львов. Сама природа разумно контролирует процесс пищевой цепочки. И лемминги сами прыгают со скал, и львы мрут от голода сильно расплодившись, и антилопы могут осатанеть и встать в круг рогами наружу, своей массой затоптав агрессора. Это частности. Исключительные, крайние проявления. Мы же говорим о некой середине, откуда всё ответвляется, и которая является тем стержнем, вокруг которого и существует цивилизация. У животных всё просто с нашей позиции. Люди не так явно делятся на антилоп и львов. И им нужны законы регулирования. А для закона главное, понять, что есть добро, за которое надо поощрять, и что есть зло, которое надо искоренять. У людей от своей разумности непреодолимая тяга всё систематизировать. Они изучают абсолютно всё вокруг, делают поверхностный, а потом и глубокий осмотр, и, посчитав, что поняли всё о предмете, навешивают на него ярлык. Это лев. А это антилопа. Это собака, а это кошка. Они разные. Собаки ненавидят кошек. И так далее. А случаи, когда собака и кошка дружат, относят к исключениям, подтверждающим общие правила. И так обо всём. Это горячее, это холодное, это синее, а это красное. Это хорошо, это плохо. Это добро, а это зло. И всё. По этой схеме больше не надо задумываться и сомневаться, что зло это однозначно плохо, а добро — однозначно хорошо. Упрощение для всеобщего понимания. Но тут вдруг, время от времени, возникает некая нестандартная ситуация. Это бобр, а это утка. А вот это — утконос. Он имеет признаки и того, и другого. Что же это? Нечто новое. Отдельное существо, которое надо вынести непременно особняком, чтобы не возникало путаницы и лишних вопросов. Это не помесь бобра с уткой, а самостоятельный утконос. И нельзя смешивать во избежание хаоса. Есть утки, есть бобры, а есть утконосы. Есть добро, есть зло, а есть нечто среднее, например, нейтральное равнодушие, называемое нирваной. Но это иллюзия. Самообман. Нет никаких уток и бобров. Есть только утконосы. Каждый неповторим в своей уникальности. И нельзя назвать одного утконоса добрым, только потому, что он больше похож на бобра, а другого злым, так как тот смахивает на утку. Каждый утконос уникален сам по себе. Зло не однозначно плохо, а добро не априори хорошо. Да и нет ничего этого, есть только то, что вдолбили нам с детства. Ещё в книжке: «Что такое хорошо и что такое плохо». А кто станет сомневаться, того быстро приведут в чувство карательные органы. А если он не переходит грань текущего закона, за него принимаются церковники, которые сначала попугают его Адом, где еретику гореть вечно, а потом соблазнят Раем, где львы с аппетитом кушают капусту и вообще все довольны. Что, по сути, если представить, вообще полный абсурд. Счастье есть состояние мимолётное. Нечто, что наступает и проходит. Чтобы было, с чем его потом сравнить. Находиться постоянно в состоянии счастья невозможно, ибо пойдёт привыкание и девальвация этого состояния, нисхождение его к стандарту. К норме. И, как следствие, поиск нового допинга, нового раздражителя. Нового счастья.

— Это вопрос вообще спорный. Про Рай, Ад и прочие составляющие загробной жизни, — не согласился я. — Ни доказать, ни опровергнуть наличия или отсутствия того и другого никто не может. На то и Вера, чтобы верить. Она не может стать уверенностью, чтобы в свою очередь не девальвировать себя. А у нас просто вопрос свободы воли. Хочешь — верь, хочешь — не верь. Вера — дело добровольное.

— Бесспорно! — горячо согласился в этом пункте мой скорпиончик. — Никто не заставит верить насильно. Но тогда не стоит напрочь отвергать и альтернативное мнение. Упершись рогами в Веру, не стоит слепо идти её путём. Не для того, чтобы мучить себя сомнениями, не для того, чтобы менять саму Веру, если вдруг контрдоводы покажутся вдруг убедительными. Просто, вселенная так многогранна, что имеют место существовать все мнения и все предположения. Ведь человечество непрерывно развивается. Мы вышли в космос, заглянули в микромир, пустили коллайдер, что не мешает всем желающим верить в Бога. Хоть его никто и не видел, и нет ни одного научного доказательства.

— Нет и убедительного опровержения, — парировал я.

— И не будет! Бог, если он есть, не глуп, и настолько велик, что не допустит самой малой утечки информации про себя. Такова его игра. Мы живём на захудалой планетке, вращающейся вокруг заштатной звёздочки на закраине галактики. С чего все решили, что мы исключительно уникальны? Что Бог непрерывно смотрит на нас и контролирует всё? Заметь, религию и веру придумали ещё когда все не сомневались, что планета плоская и находится в центре мира, а весь остальной космос вращается вокруг неё. Потом, конечно, подредактировали, но осталось главное — религия и Вера. И стало очень удобно списывать любое естественное, но неизученное, а потому пока необъяснимое природное явление на Божий промысел. Плодить уток, бобров, и иногда утконосов. Теперь у них целый зоопарк с описанием в каталоге под названием «Библия». Есть там много интересного и про Рай, и про Ад, и про Бога. Вот только не думайте, что Бог озабочен исключительно спасением наших душ и тотальным попаданием каждой из них в Рай. Если логично продолжать цепочку его замысла, который может оказаться и ложным, по разумным, озвученным выше причинам «промысла Его», то главная задача Бога отнюдь не спасение каждой души или всего этого конгломерата. Ведь какова конечная точка существования вселенной, если в ней есть Бог?

— По Библии это Судный день. Конец света.

— Так, тепло. И что будет, когда Суд над каждым закончится?

— Все получат по заслугам и отправятся праведники в Рай, а грешники в Ад.

— А потом?

— Будут там вечно наслаждаться или вечно гореть.

— А потом?

— Не будет потом. Это будет длиться вечно.

— Ошибочка. Даже вселенная не вечна. Она рождается из Большого взрыва, а потом медленно сжимается обратно, пока не схлопнется, чтобы повторить цикл.

— Причём тут Бог?

— Ведь он же её создал? — Кузнецов пытался загнать меня в какую-то хитрую ловушку, и у него это получалось из-за моих слабых знаний теософии. — Значит, даже если представить, что он не часть её, а нечто, над ней, отдельное, то зачем ему это цикл? Какой в нём тогда смысл?

— Чтобы всё начать сначала.

— То есть, цикл без развития, без прогресса, ради цикла? Не кажется ли это несколько пресной целью для такого оригинала, как наш христианский Бог? А ведь отгадка на поверхности.

— Возможно, в следующем цикле он наберёт больше праведников себе в Рай, чем в прошлом, — представил я себе эту картину.

— Верно. А если развить мысль? Довести до логичного конца?

— В какой-то раз в Аду не останется ни одного грешника.

— Верно. А кто же там останется?

— Демоны.

— А кто там главный?

— Дьявол. Но причём тут это?

— Притом, что, как вариант, главной задачей Бога, помимо полного и всеобщего «обезгрешивания» всего человечества, является именно раскаяние того, с кого вся игра началась. Когда раскается сам Сатана, тогда и прервётся весь бесконечный цикл. Остановится и застынет в вечном наслаждении, без того, чтобы кому-то гореть. А раскается он не раньше, чем в Аду станет пусто. Сначала в Рай перетекут все грешники, потом все демоны вернут себе ангельские крылья, а в итоге Люциферу не останется ничего, как покинуть свой опустевший Ад, чтобы в искреннем раскаянии обрести своё старое звание верховного архистратига и позабытое имя Денница. А люди — лишь пешки, расходный материал на этой вселенской доске. Но, это только с точки зрения христианской религии. В реальности всё может оказаться проще. Или сложнее. Вот вопрос Веры в Бога, к примеру. Учёные открыли чёрные дыры. Это факт. Они очень загадочны. Настолько, что те же учёные говорят, что внутри их перестают действовать абсолютно все известные законы физики. И само время меняет ход. Это тоже факт. Так почему бы не начать верить в чёрные дыры, как в проявление вселенской божественной сути?

— Потому что дыры есть. И это факт. А факт — уже уверенность. А она и Вера, это как вещество и антивещество. Не могут быть в одной вселенной, — я аж загордился собой, так ловко вывернувшись из подставленной ловушки.

— И хоть мы не можем увидеть или пощупать чёрную дыру, мы верим в то, что она действительно есть. Мы в этом уверены. И не станем молиться тому, что можно в потенции посмотреть, пощупать, изучить и систематизировать. А потом и использовать в прикладных целях. А Бог, он где-то в нашем сознании, куда не дотянуться ни рукой, ни глазом, ни манипулятором. Он неуязвим, пока он в головах. Где-то на одной полочке, рядом с добром и злом. Они неразрывно все связаны между собой, но это самообман. Это просто три разных утконоса. Три нейтральных понятия. А мы привыкли присовокуплять к ним некоторые свойства, которых они не имеют, но нам так добро, зло и Бог кажутся понятнее, объяснимее, ближе и роднее. Подмена, самообман, самовнушение и в итоге ложное построение модели существования, многочисленные нестыковки, казусы и парадоксы.

— Если так думать, получается, что убийство есть естественный процесс, не подлежащий осуждению, а всё остальное можно списать на неподсудность по той причине, что каждое явление нейтрально, — поймал я всё-таки скорпиона за хвост. — Это просто доведение отдельно взятой мысли до абсурда. Полное выворачивание её наизнанку. Это интересно, но не практично. И всё равно не оправдает злодейство никогда. Просто потому, что это модель без питания. При такой позиции вселенная встанет. Нет тока — нет движения. Нет движения — нет жизни. А ток — это как раз противостояние добра и зла. В другой вселенной возможны другие варианты противостояния, но ток есть необходимое условие их существования.

— Очень верная мысль. К сожалению, все вселенные не придумали альтернативы более блестящей, чем эти два простых термина. Однако, я ни в коей мере не собираюсь настаивать на своей невиновности, доводя мысль до абсурда. Это было бы наивно. Я просто подвожу к общему пониманию проблемы. Вы уже прониклись осознанием, что не всё так просто в нашем мире. Это большой шаг вперёд. И как ещё один практический пример, я хочу вас спросить, что вы думаете о порядке и хаосе?

— В общем смысле?

— Да. Начиная с вселенского в целом и спускаясь до посредственного, насущного, бытового.

— Есть выражение: «вселенский хаос». Из него потом родились все упорядоченные составляющие: планеты, звёзды, галактики. Есть хаос бытовой, проще — беспорядок. Получается, порядок и хаос — антонимы, — описал я примерную общую картину.

Это было увлекательно. Кузнецов «втирал» мне всякую ахинею, но делал это так убедительно и ненавязчиво, что можно было заслушаться. А потом он так увлекался, что поймать его на досадной логичной ошибке, на мелочи, рассыпающей весь его сложный карточный замок в труху, было просто и легко. Главное — видеть всю картину разом, а это возможно только при напряжённой работе мысли и чётком отслеживании его доводов, их построении, очерёдности выводов и общей схеме перед внутренним взором. Сложно, но интересно. И некоторые из них являлись неоднозначными, с которыми можно и согласиться. Или против которых трудно поспорить. В общем, рациональное зерно в этих бреднях безусловно было. И не одно. Интересный собеседник. И начинает он основательно, издалека, проясняя главный вопрос последовательно, постепенно, системно. Похоже, мы идём с ним в одном направлении.

Идём по зачаткам нужной мне тропы.

— Всё правильно, — одобрил мою мысль Кузнецов. — А теперь я постараюсь вас в этом разубедить. Мы привыкли в бытовом плане считать порядком тот случай, когда все предметы стоят в предписанных им местах, согласно стандартной схеме. Так нам проще ими манипулировать и это не вызывает у нас дискомфорта. Хаос же — это нарушение порядка. Предметы перемешаны, нарушены логические цепи их связи с определёнными местами их нахождения, происходит когнитивный диссонанс и рождается дискомфорт, то есть отрицательная эмоция. Но это с точки зрения простого индивидуума, привыкшего к порядку и воспринимающего это понятие, как некую систему, вызывающую положительные эмоции, только потому, что его так учили с самого начала. Как пример частного случая противоположности, можно привести следующее: некоторые маргиналы прекрасно ориентируются в том хаосе, который вокруг них, и который они сами создали. Просто для них это свой порядок. Но это скорее шутка, передёргивание и манипуляция терминами. Однако, порядок, в нашем понимании, вещь приходящая, хотя бы потому, что его надо постоянно поддерживать. Иначе всё снова скатится к хаосу. И чем сложнее порядок, тем быстрее происходит этот процесс. Например, простая лопата, хоть и малоэффективна, но гораздо надёжнее экскаватора. Вернее, если сломается экскаватор, ремонт его затянется в разы дольше, чем починка простой лопаты. Да и срок службы у них будет разный. Каменный топор надёжнее пулемёта, потому что его порядок примитивен. Камень, верёвка и древко. И тому подобное, аналогов тьма. Вопрос качества, комфорта и коэффициента полезного действия мы оставим в стороне, он, хоть и очевиден в преимуществе вещей сложного порядка, но нас теперь не интересует. Получается, что любая вещь, созданная для порядка, стремится к хаосу, к первозданному виду. Экскаваторы норовят сломаться, самолёты — упасть, вернуться в инертное состояние хаоса. То есть, изначальной точкой отсчёта являлся именно хаос, как состояние исходного покоя. А вся наша, да и вообще природная деятельность, это попытка упорядочить хаос, нарушить его покой, произвести из него порядок для собственного комфорта. И, как любое нарушение покоя вселенной, оно будет непременно приведено в изначальную стадию упокоенного хаоса. Деревья растут, потом умирают, гниют и разлагаются на то, из чего они изначально выросли. То же относится к любой вещи, предмету, явлению…

Он всё говорил, говорил, а на меня словно опускался ватный купол, заключая нас обоих в непроницаемый кокон странной общности. Кузнецов не гипнотизировал в общепринятом смысле, не программировал мой мозг, перестраивая его с помощью кодовых фраз. Только всё равно он напоминал мне некий манекен, а не живого человека. Робота, умеющего рассуждать. И голос его, хоть и правильный, даже приятный, но какой-то не живой, будто всё это произносит электронная программа. Нет, отвращения или явной тревоги это у меня не вызывало, речи его оказались интересны, умны и нетривиальны. Вот только его странный вид меня немного смущал. Он был похож на полую куклу, прихотью механика умеющую очень ловко маскироваться под человека. Пустую внутри, где вместо мяса и мозгов стоят реле и сенсоры, микрофоны и процессор. Безликий манекен с размытым серым неприметным и незапоминающимся лицом, пустой внутри.

Оболочка.

А ещё там прячется скорпион. Настоящая его сущность, Альтер эго. Он увлёкся, и не видит того, что я раскусил его насекомообразную составляющую. Пусть говорит, нам с ним в этом вопросе по пути. Я помогаю ему подсознательно прийти к тому, что сам изначально от него хотел. Выговариваясь, анализируя, он непроизвольно подходит к точке переосмысления и осознания. А потом и раскаяния. А заодно он невольно показывает мне ту тропу, по которой привык всё время ходить сам.

Симбиоз.

И я не мешал ему, прислушиваясь и внимательно следя за мыслью, чтобы вовремя поддержать разговор или указать на досадную промашку, вбить кол в брешь просчёта. Только вот снова свет вокруг него мерк, мир сжимался, погружаясь во мрак, тьма окутывала нас в этом небольшом каменном мешке. Будто его странные матовые глаза, как маленькие, неизвестные науке чёрные дыры, высасывали из камеры все люмены, люксы и канделы света от лампы под потолком. Вопреки всем известным законам физики, которые здесь переставали действовать.

— А теперь посмотрим на порядок и хаос во вселенском масштабе. Вот тут и начинается интересная замена понятий одно на другое, — разливался скорпион. — Очевидно, что при рождении вселенной, всё началось именно с первоначальной упорядоченности всего сущего. Иными словами, то, что мы привыкли считать первобытным хаосом, из которого потом стали возникать некие сущности, вроде звёзд и планет, есть на самом деле тот самый покой, к которому хаос всегда стремится. Иначе говоря, то, что мы привыкли считать упорядочением, вроде формирования звезды из пыли, есть на самом деле всего лишь процесс упокоения потревоженного хаоса, в свою очередь, после первозданного нарушения его покоя, и теперешнего его стремления к нему. Вселенная не упорядочивается, как нам кажется. Планеты, звёзды, галактики — это не порядок. Это всего лишь естественный процесс возвращения к покою. К хаосу. И получается, что произошла досадная подмена понятий. Хаос и есть настоящий порядок. А порядок есть лишь временное нарушение покоя хаоса. Он не то, чем кажется. Как и лев — не тот, кем мы его считаем. А совесть лишь химера, её нет. Мы привыкли думать, что совесть заставляет поддерживать внутренний порядок, но так как он является на самом деле хаосом нашего микрокосма, то она соответственно — призрак, порождённый воспитанием и моралью. Фантомный утконос. Её можно изничтожить окончательно, но это опасно в первую очередь для самого носителя. Он ведь находится не в полной изоляции. А потеря совести, как части моральной составляющей личности чревата конфликтом с внешней средой. Проще говоря, потерявший совесть совсем, рано или поздно совершает нечто, идущее вразрез с общепринятыми нормами общественной совести. И, как следствие, среда реагирует и нейтрализует нарушителя всеми способами, вплоть до кардинальных. Совесть сильно осложняет жизнь, но убивать её окончательно нецелесообразно. Зато совесть можно загнать в лабиринт без выхода. Она может смотреть за тобой в щели в кладке лабиринта, но мучить не сможет. Только предупреждать рыком, если будет видеть потенциальную опасность для носителя от его бессовестных действий. И всегда интровертно, сохраняя целостность лишь носителя, а не общих моральных устоев. В таком положении совесть будет лишь служить простым внутренним детектором, а не довлеть над всеми поступками, заставляя выбор становиться мучительным, приводя к нарушению внутреннего покоя и порядка…

Я встрепенулся. Не сразу, заворожённый открывающейся мне завесой над заветной тропой. Но всё же меня смутила одна маленькая деталь. Кузнецов случайно упомянул в своих переплетениях речей льва. А лев — это моё индивидуальное отождествление аморфной совести с понятным ассоциативным предметом. Вернее, зверем. Хищным и беспощадным, благородным и коварным, неподкупным и вызывающим уважение. Но и ненавистным от того, что он сожрал мой покой. И не хочет договариваться по хорошему, заставляя искать обходные пути. А откуда Олегу Адамовичу знать про мои внутренние ассоциации? Я ему об этом не рассказывал? Или он всё же умеет влезать в голову? И спросить как-то не с руки, глупо будет выглядеть. Он опять объяснит, что привёл первый попавшийся случайный пример, как яркий и доступный к пониманию. Скользкий хитрый скорпион. Или просто умный и проницательный хладнокровный убийца, профессионально заточивший свою совесть в лабиринт, и теперь получивший благодарного ученика, чтобы передать ему свою мудрость перед тем, как ученик казнит его? Надо срочно что-то делать с этим наваждением.

И тут мне пришла в голову совершенно простая и логичная мысль. Как противоположность всех сложных схем, выстроенных передо мной Кузнецовым. Я просто не с того начал разговор с ним на самой первой встрече. А он хитро и быстро увёл его в нужную ему сторону. А надо-то было выяснять не про чувство раскаяния или вины, а копнуть чуть раньше. И я запоздало перебил его, стараясь не упустить тот ключик, который так просто открывал ларчик:

— Извини, Олег Адамович, про совесть я всё понял. Это очередной утконос. Так же, как и его производные — раскаяние, осознание, чувство вины. Но вот объясни мне простую вещь. Если ты, как сам мне тут «втирал», не наёмный киллер, выгоды с убийств не имел, то тогда какова их причина? Мотив? Ведь не для развлечения же ты это делал? Иначе тогда я бы усомнился в компетентности врачей, поставивших диагноз: «вменяем»? Так как? — и я даже привстал с матраса, стараясь приблизиться к его чёрным провалам в глазницах, находясь почти в туннеле, потому что не видел уже вокруг себя никакого света, кроме отражённого от его лица.

— Вижу, — тоже чуть изменил позу, подавшись мне на встречу скорпион, — мои проповеди возымели действие. Я смог показать вам выход из того морального тупика, в который вы сами себя невольно загнали. Виной тому ваша тонкая душевная организация, внутренняя порядочность и несколько ключевых воспоминаний, вошедших в конфликт с реальностью. Надеюсь, я вам помог. А по поводу мотива всё сказано в моём деле. И это уже совсем другая тема. Тема для нашего будущего разговора, к которому вы опять должны подготовиться. Так что сначала прочитайте внимательно моё личное дело.

— Откуда ты знаешь, что я его не читал? — прямо, без реверансов брякнул я.

— Иначе вы спросили бы об этом гораздо раньше. Ведь вы так были уверены, что я виноват, что не придавали значения моим причинам. Я был для вас виновен по определению. И вас лишь смущало и раздражало моё спокойствие и полный отказ признавать вину. Отсутствие раскаяния. Атрофия покаяния. Разложение внутренней благодати с заменой её на таинственный стержень уверенности, пока непонятный вам. И чтобы не нарушать установившейся между нами тонкой связи, выгодной нам обоим, я предлагаю вам не спешить. Чтобы чему-то научиться, нужно проявлять прилежание. А для этого много заниматься. Совершенствовать себя. Оттачивать навык. Будьте смелее, Глеб Игоревич. В следующий раз, казня маньяка, стреляйте спокойно. Знайте, что он абсолютно лишний человек в этой жизни. Безнадёжный. Иной, не такой, как нормальные. Это больная особь, больная смертельно. И лекарство для неё одно — пуля. Так что выстрелите в него, и прислушайтесь к себе. Не скажет ли вам новое знание о том, что этот маньяк не собирался останавливаться, просто не мог, потому, что не контролировал уже свою тёмную составляющую души, и если бы мог, продолжал бы это бесконечно. Вы спросите, откуда я это знаю? Я это вижу.

И лицо его на протяжении всей речи потихоньку плыло ко мне, будто незримо и незаметно отделившись от основания. И свет бился тонкими заполошными вихрями вокруг его тёмного абриса. А глаза всасывали эти смерчики, поглощая и всё чернея. Свет питал его энергией. Как и моего вампира насыщали эмоции казнимых.

А может, он через свет высасывал меня?!

Попался на пути ещё более мощный вампир. Такое бывает. Однако чувствовал я себя прекрасно. Будто мой таинственный собеседник не вытягивал мои световые жилы энергии, а просто поигрывал по ним мягкими коготками, извлекая приятные уху гармонии. И заодно щедро делился своим потенциалом, напитывая моего внутреннего вампира теми продуктами распада световых вихрей, которые он привык усваивать. И это было одновременно жутко и приятно. Совершалось странное таинство, происходил обмен не только информацией, но и более тонкими материями, что-то неуловимое, нематериальное текло от него в меня, и от меня к нему.

Он высасывал мою неуверенность, сомнения, дурное настроение и прочий негатив, присущий тем, кто не может не заниматься самокопанием и самоуничижением из-за специфического устройства своего внутреннего мира. И он чистил этот мир от наносного, от лишнего, заодно добавляя новые элементы, идущие на построение других, совершенно оригинальных принципов. Перепрограммировал, настраивал систему, менял расшатавшиеся винтики моего микрокосма, подтягивал до новых значений болтавшиеся кое-как шестерёнки. Чистил от вирусов самобичевания и недовольства. Налаживал и нивелировал. Встраивал модули и разгонял. Прокачивал и совершенствовал. И мне это подсознательно нравилось, после того, как прошли первые мурашки от необычности прозрения и охвата новых горизонтов.

Он помогал мне выстраивать по кирпичику такой нужный, необходимый мне лабиринт, в котором заблудится мой лев, перестанет зорко приглядывать за мной и выслеживать каждый мой шаг. Покажет ему настоящее место, его замшелую тумбу, на которой тот и будет дальше сидеть, оставив все мысли о том, чтобы внезапно броситься мне на плечи, выпустив когти и обнажив клыки. Потому что настоящий царь в своём внутреннем мире — я сам, а не то, что прижилось во мне опосредованно и проникло через поры учения и размышления. Я — человек, царь своей природы, своего мира, своего «я».

И когда весь свет поглотили чёрные дыры его мёртвых глаз, я вздрогнул и испугано потряс головой. И тут же всё вернулось как было. Исчезла плотная, сгущавшаяся душная тьма, а скорпион на табурете трансформировался в обыкновенного заурядного человечка. С незапоминающимся стандартным лицом и голосом. И даже глаза стали какими-то обычными. Просто тёмными и тусклыми. Ну, бывают такие радужные оболочки у людей, генетика и прочие прихоти природы.

— Интересно, — хрипло разлепил я ссохшиеся губы, — как ты всё это видишь?

— Поверьте мне. Просто вижу. Некоторые обладают такой возможностью. Это, как видеть сны. Только сны осознанные, настоящие. Они показывают реальность. И это не чудо, не суперспособность, не дар свыше. Это может развить в себе каждый при желании и усердии. И нельзя сказать, что это может его порадовать.

— Ты — экстрасенс? — вновь прямо спросил я.

— Не станем забегать вперёд, чтобы не разрушить тот фундамент, на котором зиждется наша новая беседа и наши новые откровения, познания и осмысления. Давайте будем терпеливы и последовательны. То, что мы узнали, надо ещё переварить. Переосмыслить и понять до конца. Тогда и возникнет потребность узнать нечто большее, абсолютное, проливающее свет на последние неразборчивые моменты, на последние пробелы и пятна, чтобы ощутить полную гармонию в знаниях и понимании. Чтобы выйти на качественно новый, высокий уровень, подняться над собой и серостью обывательского мира. Стать новым человеком. Свободным и спокойным от обретения Знания. Не верящим, но уверенным. Властелином своих чувств.

— Ну, хорошо, — я не стал спорить и настаивать. — Не будем запрягать телегу впереди лошади. Действительно, сегодня много было сказано и о многом ещё надо подумать. Спасибо тебе, Олег Адамович, развлёк приунывшего начальника. Приятно было пообщаться.

Он покивал согласно, соблюдая субординацию, не стал вставать и тянуть руку на прощание. Тактичный скорпион, вежливый, умный. Коварный и хитрый. Но и честный. Он не хотел меня обмануть в привычном смысле этого понятия. В этом сомнений у меня не было. Но, только выйдя из камеры, я окончательно отделался от липкой паутины его навязчиво-притягательных обволакивающих посылов. Они были безупречны. Прямы и чисты. Он не разменивался в своих стремлениях на дешёвые трюки с обманом или подменой. Он не собирался меня провести или что-то мне навязать. Не хотел извлечь корыстной выгоды для себя. Он хотел большего. Гораздо большего.

Он хотел всего меня целиком…

Глава десятая. Судьба и её хозяева

Мало разницы между мелочными и так называемыми важными занятиями; одно внутреннее побуждение и чувство важно. Делайте, что и как можете: только любите добро, а что есть добро — спросите у совести.

Николай Михайлович Карамзин

Десять дней я размышлял о том, что мой скорпион — самый уникальный экземпляр в моей коллекции. Её украшение и жемчужина. Посыл его мыслей прочно угнездился, ассимилировался и неустанно возводил в моём сознании стены невероятного лабиринта, в которых должен был заблудиться мой потасканный лев. Кирпичик за кирпичиком, поворот за тупиком, развилку за коридором. У меня в тюрьме свой лабиринт с обгаженными минотаврами, обрывками нити Ариадны, висящими на неровностях осклизлых стен и незримой табличкой при входе о тщете находки птички-надежды для тех, кто перешагнул его мрачные чертоги. А вот в моей голове безупречные стройные и непробиваемо крепкие монолиты бесконечных стен, с плавными изгибами, сворачивающимися в улитки, сеть сложных развилок, потайные дверцы и несколько хитрых ловушек. И обитает там не безрогий бык с человеческим телом, а зверь гораздо более опасный. Старый выцветший и полинявший лев с жёлтыми безжалостными глазами, истекавшими вечной жаждой насыщения.

Пусть стены зияют брешами, кое-где не хватает краеугольных блоков, а ловушки недостроены. Работа кипит, и процесс движется, льва почти не видно за лесами и свалкой строительного материала. Рано расслабляться, он может в любой момент спрыгнуть с тумбы и отправиться на поиск. А в недоделанном здании меня будет пока ещё легко найти. Нет повода для радости и эйфории победы, необходимо соблюдать выдержку и ещё немного затаиться до полной сдачи объекта под ключ. А терпение у меня есть.

Я подожду.

Под вечер, когда уже потянулись по коридорам первые, самые смелые и нетерпеливые сотрудники и сотрудницы нашей бумагомарательной части «конторы»: делопроизводители, кадровички, бухгалтера и прочая номенклатурная шушера, моя секретарша влетела в кабинет, цокая копытцами каблучков, и с дежурной полуулыбкой положила мне на стол стопку бумаг и конвертов. Уточнила сердечно, не желаю ли я выпить чая, но мне хотелось выпить холодного пива. А это мероприятие в свою очередь отменялось из-за свидания с Татьяной. Она должна была уже ждать меня дома, поэтому никакие возлияния были невозможны. Делу время, а потеха только на трезвую голову. Она не понимала, как можно пить отдельно от неё, когда она совершенно трезвая. Или с ней вместе, или никак. И в этом её можно было понять. Ничего, потерплю.

Я без интереса, скорее, чтобы провести определённый внутренним контролёром для себя остаток положенного на алтарь службы времени, просмотрел корреспонденцию. Ничего интересного, кроме письма из Верховного совета для нашего сексуального маньяка Бондаренко. Внутри, как я и ожидал, а он предполагал, оказался отказ в помиловании. Не сработал эффект случайности, не пробило никого из членов комиссии на сантименты, и они оставили прежний приговор в силе. Да и не удивительно. У нас и за меньшее стреляют почём зря. Но в эту субботу связываться с бумажной волокитой, сбором команды и самим актом лишения преступника жизни не хотелось. Просто не было настроения. Я словно обрёл в кои-то веки спокойствие и равновесие. Будто в предтечу анабиоза впал. Не от эйфории строительства лабиринта, а в целом, от более детального видения картины, открывшегося с высоты нового понимания. И не хотелось выводить себя из созерцательной позиции, нарушать это тихий и бездумный приятный баланс. После с ним разберусь. Через субботу. К тому времени стены окрепнут, бетон застынет, ловушки встанут на боевой взвод. А сейчас — недосуг.

Не ошибся мой скорпион в предположении, что богомола казнят. Да это и так было очевидно. И я понимал, что теперь смогу нажать на спусковой крючок хладнокровно. Сомнения перестали ныть и ломать пальцы артритными судорогами угрызений совести, дух мой был ясен и уверен в себе. Как говорится, вор должен сидеть в тюрьме, а убийца должен быть убит. Око за око, без компромиссов и смягчающих факторов. Правосудие должно свершиться, даже если рухнет весь мир. Рухнет в хаос, который есть, в самом деле, его конечная и начальная ипостась. Из него вышло и в него уйдёт. Мировой покой, порядок, изредка нарушаемый жизнедеятельностью той разумной плесени, что тонкой, едва стоящей взгляда плёнкой покрывает камни планеты, ещё не затопленные лужей мирового океана.

Биосфера.

Тщетное копошение великих и не очень умов в попытке открыть новые законы бытия, познать тайны мироустройства и сублимировать идеальный закон. Гонка за собственным хвостом. Суета сует. Всё уже незапамятно давно было определено и сказано, а понять всю простоту того, что расположилось прямо под носом, не даёт гордыня и самоуверенность. Всегда хочется прыгнуть выше головы, обскакать всех на кривой козе и крутить вслед незадачливым воробьям дули с маком. Бестолковая суета и тщетность бытия. Вот если воспарить над всем этим бренным скопищем, то сразу становятся видны простые и гармоничные перспективы абсолютного закона, основанного на непротивлении хаосу. Который при некотором понимании и есть порядок. Который рождает покой в душе и напрочь убирает сомнения, как лишний элемент в элементарной своей простотой формуле. Бритва Оккама, гениальное озарение сумрачного гения, и не стоит плодить лишние сущности без надобности и причин. Всё, что может быть простым, им и является, просто надо взглянуть на это не под другим углом, а в перспективе. Охватить всё разом. Это оно сперва кажется необъятным, но взлетая выше, становится вполне компактным. Плохо только, что тот, кто мог бы помочь разумной плесени стать выше, спокойней, мудрее, вынужден сидеть в камере в ожидании смерти. Следующее письмо из совета будет для него. Дрогнет ли моя рука?

Не знаю.

Когда он доведёт своё дело до конца, и достроит мой лабиринт, я воспарю и над этим слоем откровения. И тогда последние крохи нерешительности и сомнений опадут с моих плоскостей, и я без раздумий выпущу ему мозги на резиновую стенку. Выполнивший свою задачу элемент должен изменить состояние на новое — вечного покоя. И это будет для скорпиона благом.

А пока можно и полистать его личное дело. За эту неделю всё никак руки не доходили. То случился «залёт» с очередным дюже деятельным сотрудником. Парень оказался рукастым и своими силами резал электропилой штакетник на дачу. Вот и укоротил свои умелые ручки на пару пальцев. То явилась пожарная комиссия, и пришлось её ублажать, посулив баню с застольем. То «забуксовал» отряд уголовников от того, что в комнате досуга перегорел старый телевизор. А они без этого «окна в мир», видите ли, жить и продуктивно функционировать не могут. Пришлось трясти главбуха на новую технику. Рутина, «бытовуха» и прочий «трэш». Другого не держим.

Итак, Кузнецов, моего, кстати, года рождения. Сто вторая, пункты «г» и «и». Серьёзные пункты. Тянут на те самые пресловутые девять грамм, судя по семнадцати эпизодам. Что же там за эпизоды? Оказывается, его деятельность на поприще детоубийства длилась долгих четыре года. И ни один случай не связывали в логичную цепочку с другим. Не выявляли «серию». Причём, почти половину вообще считали несчастными случаями. Действовал Кузнецов оригинально и изобретательно. Всегда чисто и надёжно, долго выслеживая жертвы, готовясь капитально и совершая дело стремительно и решительно. Шестнадцать трупов он оставил за собой, и ещё один эпизод, где мальчик выжил. Эпизоды шли в основном от конца к началу, но вразброд по прихоти и странным предпочтениям следователей или самого Олега Адамовича, решившего рассказать их в такой последовательности.

Первый — тот, за который его взяли. Мальчик, одиннадцати лет. Подкараулил его в тоннеле подземного перехода, когда тот возвращался со школы, и воткнул стальную спицу в сердце. Удостовериться в том, что ребёнок скончался, не успел, так как его спугнули новые посетители перехода. Как и вынуть спицу. А пацан оказался не простым. Оказывается, у него с рождения внутренние органы были расположены зеркально. И спица проткнула не сердце, а лёгкое. Он, конечно, обмяк и сник, немного потерявшись от неожиданности и боли, но остался вполне живым, к тому же успел запомнить нашего черноглазого «мистера-смерть» в лицо. Как назло для Кузнецова, скорая и «менты» прибыли на место оперативно, первые оказали помощь, а вторые успели взять район в оцепление и вычислить Олега Адамовича по горячим следам. Удача отвернулась от него в лице этого пацана самым коварным образом.

Он почти никогда не повторялся в способах расправы, поэтому ему смогли вменить только один похожий эпизод. Совершал он убийства так же без чёткой последовательности, с разными временными интервалами и в разных городах и весях нашей огромной страны, не чураясь ни возрастом, ни полом, ни национальностью. Оттого так трудна была его идентификация. Если бы после второго подобного убийства ему не засветила «вышка», остальные пятнадцать так и остались бы тайной и «глухарём». А после того, как «следаки» надавили, посулив окончательный приговор, он вдруг рассмеялся облегчённо и освобождённо, и порадовал их всеми интересными фактами из своей необычной биографии. По их словам — принялся сотрудничать со следствием. По мне, так просто устал от избиений, и решил скорее отправиться на эшафот, с довольным лицом покидая шокированных свалившимся на них «счастьем» работников уголовного розыска и прокуратуры. Не хвалился своими «подвигами», жаждая славы, пусть и посмертной, не снимал камень с души, а просто констатировал факты. Может, и от скуки, а скорее всего, чтобы ускорить окончание следствия и вынесение приговора.

Второй эпизод был подобным последнему, но состоялся два года назад в другом городе другой области. Там он тоже наколол на спицу девятилетнего мальца прямо в тихом закутке школьного двора, куда тот забрёл на перемене. То ли покурить, то ли просто по мальчишеским сакральным делам. Но у этого не имелось зеркальности внутри, и сердце исправно встало, пронзённое спицей от вязания. Так его и нашли, спустя почти час, когда и Кузнецова, и спицы уже след простыл. И что характерно, он всегда зорко осматривал все удобные возможные места на предмет камер слежения. А если без этого было не обойтись, маскировался добротно, так, что опознать его можно было только по одежде. Да и ту он выбирал с выдумкой, наряжаясь то бомжом, то спортсменом в капюшоне и очках, то вообще лепил грим и натягивал парик. В нём погиб замечательный шпион или разведчик. Или артист. Не туда он направил вектор приложения сил и ума. Однако я отвлёкся.

Далее был мальчик десяти лет, который просто вышел из квартиры в подъезд, направляясь гулять во двор какого-то захолустного городка. Он убил его просто и страшно, одним сильным ударом бейсбольной биты по затылку. Так, что тот и пикнуть не успел. А потом просто ушел через чердак и вышел в соседнем подъезде.

А следом — девочка всего четырёх лет, которая развлекалась с родителями в аквапарке одного из мегаполисов. При огромном скоплении народа, в общей толчее и неразберихе он просто резко дёрнул её за ноги, и она мигом захлебнулась, сделав непроизвольный вдох от испуга. Решили, что зевнувший папаша и щёлкнувшая клювом курица-мама просто не уследили за малышкой.

Иногда простота и обыденность исполнения поражали. Оказывается, вот так просто, если задаться целью, можно убить маленького человека прямо на глазах слепой равнодушной толпы, без опасения, что тебя заметят и разоблачат, схватят и накажут.

Как и в другом эпизоде, где пьяный отец притащил шестилетнего сына на празднование дня города в самую гущу потных нетрезвых побратимов. И во время салюта, когда сынок чуть отстранился, потеряв папину руку, Кузнецов, который знал, что мальчик ко всему прочему страдает сердечной недостаточностью, ударил его электрошокером в ногу. Никто вокруг ничего не увидел и не услышал. Как говорится, все хлебальники подняли, а я тиснул чемодан. Пока папа с пьяных глаз теребил мёртвое тельце, подумав, что тот просто в обмороке от духоты, мальчик кончился. А Кузнецов давно растворился в толпе разгорячённых орущих сограждан, которым чужие проблемы абсолютно параллельны.

Но и сложных, рискованных и просто отчаянных эпизодов Олег Адамович не боялся и не чурался. Например, на заре своей деятельности, он сбросил на голову одиннадцатилетней девочке мешок со строительным мусором. ЖЭК проводил плановый ремонт крыш, и строители оставляли много хлама в процессе устранения течей и щелей. Такой вот мешок, полный арматуры, кирпичей и прочего хлама и прилетел прямо на голову подростку, организовав открытую черепно-мозговую травму с повреждениями, несовместимыми с жизнью. Она сидела среди бела дня на лавке, ожидая подругу, а тут такое добро с неба упало. И ведь ни один ленивый обыватель во всех домах по соседству ничего не видел и ничего не заметил. Решили повесить труп на бедолаг, нарушавших технику безопасности при проведении кровельных работ.

А в столице он действовал очень дерзко, лихо используя особенности самого большого города страны. Прямо на одной из станций метро он ухитрился столкнуть под колёса подходящего поезда семилетнего мальца, с которым была на тот момент его бабка, так и не успевшая понять, что случилось. Для того, кто мог бы случайно наблюдать процесс убийства, это показалось бы просто прихотью мальчонки, немного притёртого Кузнецовым, а потом решившего прыгнуть вниз, на рельсы. Пока бабка поднимала бессвязный шум, а зеваки выхватывали айфоны, дабы снять кровь и кишки, он вновь удачно ускользнул, как капля краски в ведре воды, растворившись в мельтешне толпы.

Или вообще запредельно простой, но и опасный в плане исполнения трюк. Летом на большой реке он среди множества тел купающихся осторожно подплыл ближе к заплывшей на некоторую глубину девочке десяти лет, нырнул и утащил под воду. Со стороны казалось, что она или сама решила погрузиться, или кто-то из сверстников балуется. А он долго задерживал дыхание, пока та не захлебнулась, прижимая её ко дну. В этом ему помогал свинцовый груз в виде пояса с карманами, спрятанный в широких пляжных шортах. Который он потом и нацепил на мёртвое тело, чтобы оно не всплыло и не выдало его сразу. Отдышавшись и стоя прямо на ней, он спокойно уплыл в сторону, потом вышел на берег, собрался и отбыл в неизвестном направлении. Пока он не исчез, никто так и не наткнулся на неё. А потом уже было не до него.

Шестилетнего мальчика он просто сбил на угнанной машине прямо на глазах мамаши, которая еле успела отскочить в сторону. Прямо во дворе дома. Искали потом женщину, которая якобы была за рулём. А машину нашли в соседнем дворе.

Или в культурной столице, преследуя семью с выбранной жертвой, он увязался за ними на ночную экскурсию. Восьмилетняя девчушка умоталась и осталась спать в автобусе, когда родители потопали смотреть на притёртого на вечную стоянку «Красина». Водитель тоже вышел покурить, вот тогда с заднего сиденья и поднялся наш убийца, ловко и быстро придушивший спящую её же шарфом. А потом так же спокойно присоединился к остальным зевакам. И даже потом сел обратно и приехал вместе со всеми. Родители не теребили дочь, думая, что она крепко спит.

Другому мальчику, которому как раз только исполнилось пять, он свернул шею, как гусю или щенку. Причём очень ловко и проворно, практически среди толпы. Он с родителями гулял по оживлённому супермаркету, когда тем приспичило встать напротив неинтересной малому витрины и затеять горячий спор. Малой потопал вперёд между стеллажей, попав в маленький закуток с «мёртвой зоной» для наблюдателей, мониторивших зал через экраны камер слежения. Там Кузнецов и настиг его, выполнив трюк так ловко, что забредшие сюда через несколько секунд гуляки лишь заметили торчащую из груды пластиковых горшков задницу малыша. Решив, что тот просто балуется и это не их дело, посетители просто игнорировали его, пройдя мимо. Мало ли, почему он не шевелится? А убийца уже выходил через рамку прохода без покупок.

Вообще, ему странно везло. Он будто видел, как всё будет, наперёд. И всегда успевал проделать фокус быстро и чётко. Какие же железные нервы и твёрдые руки у него должны были быть, чтобы вот так, при посторонних, при родных и близких, хладнокровно и без дрожи совершать такие страшные дела? Тут не просто выигранная борьба с совестью и страхом, тут практически фанатизм и полное погружение в процесс. Как написали досужие следователи, получив резюме от врачей по поводу его полной адекватности, Кузнецов просто развлекался вследствие полной атрофии своей моральной и нравственной составляющей. Ведь и конченые маньяки бывают совершенно вменяемы. Но, совершенно аморальны. Такой вот парадокс. А скорее всего врачи под давлением прокуратуры решили не рисковать и не помещать его в спецбольницу, а просто «слили» Кузнецова мне в камеру на убой.

Выходит, у меня в тюрьме полный псих? Но, ни в одном моменте я не поймал его даже на самом маленьком несоответствии, не то, что на признаке, даже на тени призрака безумия. Да и по заключению его смотрели не рядовые психиатры, а целые кандидаты медицинских наук. Им-то какая выгода пускать такой уникум под пресс уголовно-исполнительной системы. Чай не восьмидесятые, «Чикатил» можно и не спешить расстреливать, если есть шанс изучить всеми методами и понять механизм превращения простого человека в иного, в отщепенца, в зверя без понятий и жалости, без нравственности и морали.

Или, как говорил Вильям наш Шекспир, зверь самый лютый жалости не чужд. Я чужд, так значит я не зверь?

Ведь не может не быть жалости, когда двенадцатилетнего пацана просто толкаешь в пропасть. Он гулял с товарищами по стройке. Охрана проводила время за чаепитием, а работяги трудились в соседнем корпусе. Готовая коробка ждала подвоза финальных материалов для окончательной отделки, и потому пустовала. Компания подростков, считавших себя крутыми «руферами» забралась на крышу. Кузнецов, как всегда, выслеживал конкретную жертву. И когда тот отбился от остальной части компании, незаметно и быстро столкнул его с высоты шестнадцатого этажа. Подросток разбился об асфальт вдребезги.

А другого, пятилетнего жителя хутора в одной из станиц, он просто убил молотком по голове, когда тот играл в прятки с такими же сопляками и отсиживался в кустах. Долго же его пришлось искать товарищам, а когда нашли, казаки попрыгали на лошадей, схватив нагайки, да только зря мучили кобыльи задницы, Кузнецов канул в небытие, растворился на степных просторах. Исчез лёгким миражом. Даже собаки не помогли. Зато ему самому помогли дальнобойщики, когда он уже через полчаса после смерти ребёнка голосовал, прикидываясь путешественником автостопом.

Или как вам совершенно авантюрный план проникновения в квартиру, где спят принявшие на грудь родители из серии «быдло» и «колдыри», а в соседней комнате спит их трёхлетний сын? Благо, первый этаж, лето, окна настежь и тихая ночь посёлка городского типа не тревожит даже собачьим лаем, за отсутствием самой собаки, уведённой Кузнецовым на запах мяса и приконченной трёхгранным напильником по глупой башке. Мальчика он просто накрыл подушкой и ждал, пока тот задохнётся, вяло ворочаясь, и еле слышно хныча.

Но экзотика оказалась впереди. Одной из жертв по непредсказуемому выбору Олега Адамовича оказался семилетний сын каких-то послов из банановой республики. Того пас телохранитель, что однако не помешало Кузнецову изобрести гениальный план. Зимой, во время катания этого негритёнка со снежной горы в одном из парков столицы, он смог улучшить момент, когда его «бодигард» стоял наверху, а сам ценный отпрыск дипломатов уже скатился с горы прямо под ноги убийце. Со стороны показалось, что санки просто сбили случайного прохожего бомжа, а тот повалился на секунду на сына посла. Когда телохранитель спустился к недвижимому объекту охраны, у того из глаза торчала сосулька, загнанная через глаз острым концом до затылочной кости. Пока его привезли в больницу, уже холодеющего, орудие убийства окончательно растаяло.

Однако больше всего меня отвратили два эпизода с самыми маленькими. Ими оказались дети из совершенно разных слоёв населения. Разнополые и разных национальностей. Оба были двухлетними. Сына большого чиновника при некоем министерстве Кузнецов просто и легко сжёг коктейлем «Молотова» чуть ли не вместе с мамочкой. Пронёсся на мотоцикле мимо, обтянутый кожей и в глухом шлеме, метнул в коляску трёхлитровую колбу с ацетоном и горящим фитилём, и умчался вдаль. Полыхнуло так, что коляска даже расплавилась, а мамаша, не успев выхватить чадо, обожгла руки до костей, но ребёнка вытащить не смогла, хоть её потом и спасли. Искали мотоциклиста тогда знатно, вот только кроме украденного и брошенного «Харлея» ничего не нашли. Долго рыли носом среди байкеров, строили цепочки к недоброжелателям, но сели на тот же зад. Причины были у многих, а вот колба только у, непричастного по логичным понятиям, Олега Адамовича.

И последний случай, напрочь выбивший меня из колеи, который тоже произошёл на одном из столичных вокзалов. Молодая цыганка моталась там, прося позолотить ручку, а её маленькая дочка валялась на гранитной цокольной облицовке в укромном уголке. И вроде, у всех на виду, да только кто же смотрит по сторонам на вокзале? Де ещё, когда рядом снуёт цыганка? Кузнецов просто прошёл мимо, на несколько секунд задержавшись возле свёртка с младенцем. Пары секунд хватило, чтобы свернуть ей голову так, что лицо смотрело на свои же лопатки. И вновь он облачком тумана растворился в толпе, оставив в записи камер только неясный силуэт в шляпе и длиннополом пальто. Прошёлся через площадь и исчез во дворах. Там сменил одежду на приготовленную заранее смену, и спустился в метро.

Вот такие дела. И как мне теперь, в свете открывшихся подробностей относиться к моему жемчужному скорпиону? Где искать ему оправдания? Что думать о его душевном покое? Как пускать в себя, разрешая и дальше возводить мой лабиринт? Вопросов после прочтения возникло больше, чем ответов. Ничего я для себя не прояснил и не выяснил, зато очень насторожился. Затаился и приготовился к скорой и последней аудиенции. На ней-то я и выясню все детали и подробности, все причины и следствия, все нюансы и точки над «и». Однозначно выведу этого странного человека с чёрными матовыми глазами к моменту истины, за которым пропасть отчуждения. Или океан понимания. Вот только как он собирается оправдать себя передо мной? Ведь при всём моём цинизме, то, что насовершал Олег Адамович, не лезет ни в какие мыслимые ворота!

Вот такая дилемма.

С очень странным чувством я покидал свой кабинет и уютное бронекресло, которое хоть немного успокаивало нервы, вселяя иррациональную, но надёжную уверенность в моей безопасности и защищённости. Будто обладало незримым заградительным ментальным полем, хранящим моё спокойствие и душевный комфорт. И как оно это делает? Очень много тумана нагнало на меня новое знание, откровение личного дела Кузнецова. Странности тут торчали обрывками и обломками, как штабель штакетин, наваленные одна на другую. Зачем он настаивал на подробном изучении? Ведь это не принесло ответов на мои вопросы, а лишь ещё больше всё запутало. Он знал об этом эффекте и нарочно заставил меня изучать его алогичные преступления, чтобы впоследствии рывком подтянуть меня на самый высокий уровень понимания. Разом вывести на орбиту абсолютного знания и полного покоя. Там уже будут не важны все мелкие человеческие недопонимания, условности и нестыковки. Оттуда я буду видеть всю панораму разом. И осознавать её как сложенную в прекрасную картину мозаику, а не мешанину разноцветных стёклышек, куски непонятных образов и обрывки с открытой трактовкой. Осталось дождаться последней, главной, определяющей встречи с жемчужным скорпионом, поглощающим свет, чтобы растворить тьму неведения.

День, перетёкший в вечер, выдался на редкость сбалансированным. Жара спала, превратившись в приятное тепло, ветер унёс последних комаров, недобитых натруженными ладонями граждан, и теперь лениво освежал приятным потоком естественного кондиционирования. Облачка гасили прямые лучи, заставляя свет играть палитрой светлых оттенков, а голубизна неба спорила с зеленью шебуршащих листвой деревьев. И я решил отпустить дежурную машину и прогуляться пешком. Хотя бы до остановки трамвая. Прокачусь по городу последней недели лета, поглазею на беспечных прохожих, радующихся простым вещам и не морочащих свою голову над сложными. Наслажусь видами проезжающих мимо парков и кварталов частных секторов, утопающих в своих маленьких урожаях фруктов и винограда. А потом пересеку мост и въеду в свой район, где тоже всё оголтело зеленеет, предчувствуя скорое наступление печальной осенней поры увядания. А дома уже ждёт меня Татьяна, приготовившая наверняка нечто вкусное, чтобы, как следует, отужинав, перейти к более забавным процедурам, чем раздумья над абстрактными понятиями совести и вины.

Или над загадочностью, нелогичностью, абсурдностью преступлений жемчужного скорпиона.

Когда я вышел за ворота входного КПП, ко мне сразу шагнул какой-то пожилой дяденька весьма затрапезного, потрёпанного вида. Люмпен из маргинальных слоёв пролетариата. Но целеустремлённый и трезвый, с решительным лицом, перекошенным внутренней мукой. Ждал он явно меня, и я остановился напряжённо, ожидая любого подвоха. Только он быстро рассеял мои опасения, потому что хотел не причинить мне вред, а скорее, искал помощи.

— Извините, — хрипло прокашлявшись, начал он. — Вы ведь Панфилов? Начальник колонии?

— Здравствуйте, — осторожно вступил я в разговор. — А вы-то кто будете?

— Извините, — опять замешкался мужичок. — Я буду Бородин Павел Петрович, отец Даши Бородиной…

— И что?

— Это та самая девочка, которую убил Илья Дубинин…

— А! Вот оно что! Понял. И чего же вы от меня хотите?

— Я слышал, — занервничал, начиная покрываться бисеринками пота, то ли от жары, то ли от волнения Бородин, — ему отменили смертную казнь?

— Хм, — мне уже начинал не нравиться такой поворот. — И откуда же у вас, интересно, такие сведения?

— Муж моей сестры работает у вас в колонии. Он и рассказал по секрету…

— Вы понимаете, что сейчас сильно навредили своему болтливому родственнику? Теперь он запросто может лишиться работы?

— Почему?! — испугался Павел Петрович.

— Потому, уважаемый, что это конфиденциальная информация, и ваш родственник подписывал соответствующие протоколы о неразглашении. И теперь я могу его запросто наказать его по всей строгости закона!

— Как же так?!! — Бородин быстро стушевался, сбился в панику и запричитал: — Ой, простите! Я не думал! Я просто сам не свой после смерти… Ну, вы понимаете… Не наказывайте его! Он не хотел ничего плохого, он просто мне решил помочь. Я ж ночей не спал, извёлся весь…

— В чём собственно дело?! — это уже начало меня утомлять.

Вечер растерял всю свою прелесть и краски потускнели. Бородин стал озираться, приводя в порядок сложный поток мыслей, непривычный для его простой головы. Я тоже огляделся, потом подхватил его за локоть и предложил:

— Идёмте, прогуляемся. По дороге поговорим.

Он подчинился. Теперь его занимали сразу две вещи, проблема с убийцей и опасность, нависшая над шурином. Мне эти безобидные проделки родственников, конечно, до лампочки, но он-то этого не знает. Пусть подумает на будущее, прежде чем языком мести. Эти пострадавшие вечно какие-то неисправимо потерянные в своём горе. Думают, теперь весь мир должен скорбеть вместе с ними и всячески содействовать и помогать. И ведь натура у меня такая, можно было бы его сразу завернуть, но интерес и доля сочувствия не позволили мне тут же проститься с назойливым папашей изнасилованной и убитой «малолетки». Вот он, значит, какой, непутёвый отец, дочь которого рано решила, что поняла жизнь, и связалась с таким мутным уродом, как Дубинин. Интересно, чего он от меня-то хочет?

— Я хотел узнать, это правда? — проблеял дрожащим голосом папаша.

— Что изменили меру наказания? Правда.

— И как же так? Он ведь получил расстрел? Почему изменили-то?!

— Павел Петрович, — терпеливо начал я. — Дело в том, что этот вопрос решается в комиссии при Верховном совете, в столице, а не в кабинете моей колонии. Это решение принимаю не я, а компетентные люди, которые основательно взвешивают все «за» и «против», а потом выносят решение коллегиально. Понимаете?

— Да понимаю я! — вскипел Бородин. — Я другого не понимаю! Как так можно было решить?!

— От меня вы что хотите? Чтобы я проанализировал этот факт, составил компетентное резюме и послал протест в комиссию обратно? Сообщил им, что они разбираются в тонкостях юриспруденции, как свинья в апельсинах и вообще там зажрались и погрязли в коррупции? Так?

— Да я понимаю, что вы не решаете эти вопросы! — взмахнул примирительно ладошками Павел Петрович. — Что делать-то теперь?!

— Можете направить апелляцию в суд, обжаловать решение комиссии сами. Напишите петицию, соберите подписи, отправьте письмо на сайт президента. Да мало ли что! — я глядел на вытягивающееся лицо папаши, и понимал, что он безгранично далёк от этой бумажной войны, потому что привык видеть противника на расстоянии удара и наносить его не пером, а шпагой, вернее, кулаком. — В свою очередь, я вам гарантирую, что гражданин Дубинин содержится у меня под особым наблюдением, на особом режиме. Никакое УДО ему не светит, как бы примерно он себя не вёл. Отсидит по полной. Как говорится, от звонка до звонка. Все пятнадцать лет.

— Я б его, суку, — зашипел, вдруг накаляясь, Бородин и потряс в воздухе кулаками, — своими руками! Тварь!

— Тише, тише, уважаемый! — прервал я поток готового пролиться испепеляющим огнём гнева. — А неформально, между нами, по секрету, я вам вот что скажу. Заключённый Дубинин сейчас поставлен в очень некомфортные условия. Ему есть, чем заняться, помимо написания жалоб и прошений. У него нет времени и денег на адвокатов. Весь его день плотно занят чисткой уборной и исполнением разных мелких поручений сокамерников. Например, он катает вату и поджигает её от лампочки, чтобы коллеги могли комфортно прикуривать сигареты. Или изображает из себя радиоприёмник. Или штопает носки и стирает полотенца. Да мало ли там для него дел? И всё это перманентно сопровождается выпиской ему от благодарных соседей живительных тумаков по почкам и прочему ливеру. Поэтому он начал неожиданно сильно заикаться и терять в весе. А ночью он спит на целебном сквозняке под «шконкой». Так что через год такой диеты он запросто скинет пару десятков килограмм и подхватит лёгкую простуду в виде туберкулёза. А тогда он попадёт в добрые руки нашего Айболита, который непременно займётся его излечением. Успехов, правда, он на этом поприще не снискает, но переведёт закрытую форму в открытую, плюс, обеспечит несколько сопутствующих недугов, вроде псориаза или экземы. Так что через пару лет мы будем иметь здорового коммерсанта с одним лёгким и покрытого струпьями разной степени гнилости. А там недалеко и до переселения в «Место Окончательной Регистрации Граждан» и дальше — на погост. Что и требовалось доказать.

Мы прошли забор колонии, увитый по гребню проводами и «егозой», вышли на бровку пустыря. Впереди раскинул густые зелёные лапы парк. Если не углубляться, а срезать через газон, можно выйти на остановку, трезвонивших на повороте трамваев.

Павел Петрович слушал внимательно, но по лицу его было видно, что он вынашивает в себе какую-то свою мысль, которую не решается высказать прямо. Он согласно кивал, представляя, какая жизнь ожидает его обидчика, но, видимо, в моей речи не хватало убедительности и экспрессии, потому что он, воровато покрутив седеющей головой, принялся блеять, выискивая обтекаемые формулировки для своей крамольной задумки.

— Это я всё понимаю… Только, и вы меня поймите… Я ж ночей не сплю, извёлся весь. Она у меня поздняя была, единственный ребёнок. И тут такое! И жена сутками напролёт плачет! Не могу я ждать, пока эта тварь сдохнет тут! А вдруг он не «загнётся»? досидит и — на свободу с чистой совестью!

— Так вы чего хотите? — начал догадываться о его хитром плане я.

— Я убить эту сволочь хочу! Сам бы его, гада, порвал бы ногтями.

— Так подождите пятнадцать лет, он выйдет, и — вперёд!

— Боюсь, не доживу я. Да и мне тогда под семьдесят уже будет. Не в силе я буду…

Я посмотрел на него и отметил, что он и сейчас не в расцвете. Явно сильно пьющий, хоть и «работяга». Пашет на каком-нибудь «шараш-монтаже», гайки крутит или мешки таскает. Пока силёнки есть, но водка и депрессия быстро сведут его к логичной кончине. Пока будут тянуться долгие годы ожидания, неумолимое время сотворит своё чёрное дело. Ярость пройдёт, останется тоска и уныние, серость однообразного бытия, которые можно разбавить только забытьём алкоголя. И тогда Павел Петрович Бородин тихо истлеет изнутри. Боль душевная испепелит душу, а яд, купленный за свои же кровные, отравит организм. Тот сгниёт, протухнет без контроля и положительных эмоций, способных немного оздоровить это унылое тело, и его существование закончится.

А Дубинин выйдет на волю.

Это я только ему так браво расписал незавидную судьбу насильника, а всё может оказаться и наоборот. Дубинин пока в полной прострации, осваивает новый свой статус, но вскоре привыкнет, обживётся и приспособится. Такие везде выживают. Начнёт понемногу «быковать», отвоёвывая клочки утраченного комфорта, затем засыплет все инстанции жалобами и прошениями. Наладит каналы «грева» и создаст сеть из алчных, продажных контролёров, чтобы продолжать строить по крупицам сносную жизнь и возрождать авторитет. Так и дотянет до конца срока. А если я «свалю» на пенсию, так сможет и договориться с тем же Калюжным. Хотя, Калюжный тот ещё «правильный». Или он, войдя во власть, изменится, как Янус. А то и нового, со стороны приглашённого «варяга» посадят в моё бронекресло. Тут вариантов много.

— Как мне быть-то? Подскажите, Глеб Игоревич? — сделал брови «домиком» Бородин.

— То, о чём вы меня просите, — задумчиво начал вещать я, — является уголовным преступлением. Не совсем сговор при планировании убийства, но нечто, ему тождественное. Консультацию вы у меня просите по вопросу уничтожения насолившего вам заключённого?

— Он дочку мою изнасиловал! — взвился Бородин. — И убил!!

— Ага. Громче орите. А то не все в парке знают, что случилось у вас в семье. И как с этим бороться с помощью начальника колонии.

— Ой! Извините опять! Не сдержался.

— А вы держитесь. Держите себя в руках. Если вы серьёзно решили довести дело до конца, выдержка и спокойствие вам необходимы, — жёстко выдал я ему отповедь, но и кинул крошку надежды.

— Так вы поможете мне его достать? — заговорщицки посунулся ко мне, нарушая моё интимное пространство Бородин, и я услышал исчезающе тонкий запах солярки и машинного масла, а вот перегара не было.

— У вас есть вариант найти кого-то, кто гипотетически может убить Дубинина. Обратитесь к «смотрящим», найдите авторитета, поговорите с ним. Опишите проблему. Он решит вопрос.

— А как? — вытаращился на меня Павел Петрович с выражением полного отупения.

— В нашу колонию сядет специально посланный авторитетом человек. Он выберет подходящий момент и устранит Дубинина. При удачном стечении обстоятельств, это может быть квалифицировано, как несчастный случай. А вы получите отчёт. Правда, это может стоить больших денег…

— Ой! — опять крякнул Бородин. — Откуда ж у меня такие деньги? Я ж копейки получаю, хватает только за квартиру заплатить, да еды прикупить. А уж про обновки мы с женой и забыли. Так, по праздникам, раз в полгода. Что же делать?

— Думайте, Павел Петрович, — таинственно посоветовал я. — Ответ рядом. На поверхности. Он логически вытекает из ранее сказанного.

Он пошагал параллельно, опустив голову долу и напряжённо соображая, как же убить своего врага, минуя звено с наёмным киллером. А я с удовольствием вдыхал свежесть ещё сочной листвы и любовался игрой светотени под ногами, куда падали дробимые листвой солнечные лучики. Однако сообразил он быстро.

— Это получается, — покачал головой Бородин, — если у меня нет денег на того человека, значит не остаётся ничего, как мне самому сесть в тюрьму? А где гарантия, что меня посадят именно в вашу?

— Вы должны совершить очень опасное преступление. Такое, чтобы сразу попасть на особый режим. Вы же раньше не отбывали срок?

— Нет!! Нет! — взмахнул руками Павел Петрович.

— Значит, как и Дубинин, попадёте в один блок. А дальше — дело техники. Только учтите, я вам ничего не советовал и вообще не видел вас никогда в жизни.

Внутри себя я усмехнулся. Если бы Бородин сподобился таки попасть в блок к Дубинину, я бы мог при случае поделиться с ним богатым арсеналом средств устранения от маэстро Кузнецова. Хотя, если он сядет на «пятнашку», сокрытие исполнения своей мести ему не поможет. Этот точно уже больше не покинет на своих ногах стены колонии. А вообще, это было бы интересно понаблюдать со стороны. Да только опять всё гладко на словах. А жизнь любит преподнести оскорбительные сюрпризы. Его могут осудить на другой режим, если Бородин будет недостаточно убедителен в своём злодеянии. Или случайно отправят по этапу в другой конец страны. Или он вообще испугается и передумает.

— И что я должен сделать? — обмер от открывшейся тёмной перспективы Павел Петрович.

— Ну, не знаю. Убить пару человек. Ограбить банк на большую сумму. Мало ли. Почитайте уголовный кодекс. Там всё написано, за что, сколько и как.

Я шагал и меня одновременно забавлял и пугал странный, иррациональный разговор с папашкой изнасилованной и убитой девчонки. Где же он раньше был, почему «квасил», когда надо было за ней следить и воспитывать? Почему теперь спохватился и решает теперь свою рискованную задумку с самым неподходящим для этого человеком? Он совсем отупел или напротив, осмелел от безысходности и готов на самые отчаянные авантюры? Или просто подошёл к черте Рубикона, и теперь мнётся, не решаясь сделать последний определяющий шаг?

И зачем я впутываю себя в это тухлое дело? Впрочем, я при любом исходе останусь в стороне. Никто не видел меня с ним, никто не найдётся, чтобы подтвердить факт нашей беседы. А поверят скорее начальнику колонии, чем незадачливому первопреступнику и потенциальному киллеру-самоучке. Мне риска никакого, зато бездна перспектив отличной афёры с кровавой местью в эндшпиле! Вот где разыгрываются настоящие трагедии, вот где кипят нешуточные страсти и разворачиваются события, достойные самых смелых приключенческих и детективных романов! Вот где настоящая интрига!

Боже мой, о чём я думаю?!

Только Павел Петрович — не мальчик-одуванчик. Своя голова на плечах имеется. Не я, так ещё кто-то сердобольный подскажет ему такой вариант. А я хоть это сделаю профессионально. И если он хоть немного дружит с головой, то всё сделает правильно. Только самое правильное тут — отказаться от этой бредовой идеи. Прошлое не вернёшь, а месть не приносит удовлетворения. И я обязан ему это сообщить. Просто, как порядочный ближний оступившемуся и почти упавшему ближнему. Так я и сделал.

— Откажитесь, Павел Петрович! — горячо воскликнул вдруг я. — Пока не поздно! Пока вы не совершили страшную непоправимую глупость! Мало того, что вы погубите себя, так ещё, возможно, и не придёте к тому, что задумали! Просто возьмёте и сами перечеркнёте всю свою оставшуюся жизнь! И совершенно напрасно. Не успокоит вас смерть этого ублюдка. Только когда вы это осознаете, будет уже слишком поздно. Лучше в церковь сходите, с батюшкой поговорите. Он вам поможет, наставит на путь избавления…

— Не-е-ет, — помотал головой Бородин. — К попам ходить — только ноги зря бить. Этот упырь мне за всё заплатит сполна! Я от своего не отступлюсь!

— Грех это, Павел Петрович!

— Так кто сейчас без греха?! — хмыкнул он.

— За ваш грех вас и накажут, а не кого-то другого.

— Значит, судьба такая, — философски отмахнулся он, равнодушно не думая об альтернативе отказа и уже решив для себя всё.

— Тогда тут и простимся, — я остановился на перекрёстке гравийных дорожек. — Вам прямо, мне к остановке. Нас видеть не должны.

— Понимаю, понимаю, — поспешно сделал пару шагов в указанном направлении Бородин, а потом, уже издалека крикнул: — Спасибо, Глеб Игоревич! Прощайте!

Я постоял, глядя вслед согбенной кривой несуразной, но решительно удалявшейся фигурке кипящего местью папашки, пока он не затерялся между кряжистыми стволами парковых деревьев. Потом закурил и потопал к трезвону близких трамваев на остановке.

Пока ехал в трясучем шумном от громкоговорителя, гнусаво и сжёвано объявлявшим остановки, думал о прихотливых изгибах переплетения совершенно разных судеб. Ведь никак они не должны были пересечься, настолько разные они были и далеко друг от друга располагались. А вот на тебе, сомкнулись перетёртыми оголёнными местами, сверкнула искра и спаяла абсолютно чуждые линии в одну. И теперь кривая повезла их всех в совершенно непредсказуемом направлении. Едут по нему, влекомые непреодолимыми обстоятельствами и Дубинин, и Бородин, и не знают пока, чем всё это может для них закончиться. Один надеется, что вскоре получит послабления, и вообще наладит свой быт, а там глядишь, и под амнистию какую попадёт или переосмысление закона о возрасте согласия. Другой мрачно упёрся в абсолютно безумную авантюру по свершению возмездия над убийцей своей дочки. И ни один не знает всех деталей. Дубинин не знает, что на него открылась охота. Бородин вообще не предполагает, чем она закончится и вообще, удастся ли? И каждый хочет оказаться на чьём-нибудь чужом месте. Чтобы ходить куда вздумается, быть свободным и не видеть унылые стены узилища и опостылевшие лица сокамерников. Или чтобы страшная неприятность, трагедия с близким случилась не у него, потому что тогда не надо будет уничтожать свою жизнь ради мести.

А вот если бы было можно предложить им поменяться судьбами, согласился бы каждый на такое «шило на мыло»?

Вывод: как ни думай, что чужая судьба счастливее, всё равно проколешься и останешься на бобах. Судьбы, они у всех примерно одинаковые. И погоня за счастьем — всего лишь фантом, сказка про принца и белую лошадь. Или бычка. Самообман и потеря времени на бесплодные мечты. Судьбу на судьбу менять — только время терять, перефразируя известную поговорку, в которой изначально фигурировали мужские гениталии. Потому что по другой пословице — в чужих руках этот важный прибор всегда толще. А народ зря говорить афоризмами не будет, он всегда в точку бьёт.

За окном, наполовину залепленным рекламками и объявлениями, играл солнечными зайчиками в окнах микрорайонов тихий вечер. Автомобили бараньим стадом толклись на перекрёстках, тычась бамперами и слепо безнадёжно порываясь обогнуть своих соплеменников или шустро перестроиться в только что освободившуюся лакуну. Пешеходы прогуливались с колясками или под ручку, кто-то наоборот спешил, молодёжь рисковала на самокатах и скейтбордах. Люди опять бездумно наслаждались теплом и солнцем, которыми щедро и безвозмездно одаривала их природа. И я щурился, добро посматривая на всё это броуновское движение, стараясь не завидовать, потому что и так всё складывалось прекрасно. Пока не заметил прямо за собой цветной листок, приклеенный скотчем к окну. К нам собирался приехать новый цирк, гвоздём программы которого были хищники. На картинке скалилась пуговичными блестящими глазами рысь, устало таращились тигры и в центре композиции сидел на тумбе старый потрепанный лев. Он смотрел прямо, напрягшись перед прыжком.

И эта картинка свернула всё моё хорошее настроение, как кислотная палочка молоко.

Дома уже ждала меня Татьяна, которая приготовила ужин и открыла бутылку вина. Странно, вроде будний день, и мне завтра опять на службу. Впрочем, ей-то — нет. Да и доза на двоих смешная. Только свечей на столе не хватает для полной романтичности. Только вот что-то она напряжена и раздражена, ходит, поджав губу, косо кидает взгляды. Задумала вновь свой нудный разговор о перемене статуса. Что ж, придётся выпить эту кислую пилюлю перед сладким вином, чтобы оно казалось вкуснее.

Пока она бренчала на кухне последними приготовлениями, я откупорил красного и включил телевизор для фона. Попал на выпуск новостей. Международные уже рассказали, теперь проходили по хозяйственным внутри страны. Как всегда бодрые и румяные строители и учёные рапортовали о досрочной сдаче объектов и новых прорывах в науке, что должно было радовать остальное население и отвлекать его бравадой от повышения тарифов и введения новых налогов. Ведь впереди только пятьдесят светлых оттенков будущего, прорва всевозможных олимпиад, спартакиад и универсиад.

Культ-массовый бравурный Ад.

Я же налил себе и ей в бокалы, отщипнул заплесневело-бирюзового сыра с необычным тревожным запахом и неожиданно сносным вкусом. Повозил вилкой в салате с морепродуктами. Различил в нём сопливо-осклизлые бока мидий, розово-нежные крючочки креветок и скрученные спиралями лапки фиолетово-чёрных осьминогов с множеством маленьких аккуратных присосок. Морские гады. Океанская сволочь. Подводная братва.

Новости тем временем неряшливо-криво порвала реклама. Судя по её содержанию, в стране насчитывалось помимо основных двух ещё как минимум три беды. Очень грязная вода, из-за которой засорялись все трубы и покрывались накипью тэны в стиральных машинах. В результате таких стрессов граждане то ли от недоедания, то ли от изобилия нещадно обжирались, после чего у них возникали запоры, вздутие живота и диарея. Судя по плотности роликов, всё это одновременно. Ну и «эти дни», конечно. Тем, кто счастливо избежал всего этого безобразия, ненавязчиво предлагалось прикупить себе очередной автомобиль по цене однокомнатной квартиры.

Татьяна вернулась, поставила к общему натюрморту исходящую тонкими извивистыми клочками пара лазанью, подхватила свой бокал. Тонко и звонко, мелодично ткнула боком в мой, пригубила, коротко сказав:

— За нас!

— Давай, — я тоже отпил кроваво-прозрачного кислого напитка, будто разбавленного и похожего на забродивший сок. — Что за праздник?

— Хочу с тобой поговорить, — она поставила чуть тронутый помадой бокал, почти полный.

— О чём? — напрягся я, уже ожидая нового подвоха, и не ошибся.

— О нас.

— А что с нами не так? — я начал оттягивать начало большой «разборки», прикидываясь дурнее паровоза, впрочем, бесполезно.

— Ты прекрасно знаешь, что с нами «не так»! Не делай вид, что не понимаешь, — это прозвучало без угрозы и очень выдержанно, но с ноткой серьёзности и без намёка превращать всё в шутку. — Про наши затянувшиеся неформальные отношения. Время идёт, мы меняемся, как я думаю, умнеем и, возможно, даже мудреем, а отношения буксуют в стадии студенческой необязательности. Мы переросли, как я думаю, эту наивную золотую пору. Пора брать взаимную ответственность и взаимные обязательства, а не делать вид, что романтика сама всё поставит по местам. Наша связь — не только розовые лепестки и свечи под томную музыку. Пора ей уже выпрыгивать из коротких штанишек.

О как! Началось! Вечер перестал быть томным. Вместо небольшой ни к чему не обязывающей попойки, плавно переходящей в постельные игры, теперь придётся включать аналитический отдел головного мозга и пытаться аргументировано, внятно и убедительно доказывать состоятельность прежнего порядка и отстаивать позиции гражданского брака. И это в тот момент, когда я как раз вышел на распутье, когда мой лабиринт почти построен и остался маленький шаг, чтобы, наконец, разобраться в себе и перестроить себя на новый лад, чтобы дальше как раз и развивать это направление и все вытекающие.

Так я и сказал ей.

— И ещё, после того, как я разберусь в себе до конца, я сразу озабочусь сменой нашего статуса на официальный! Тем более что я и сам уже давно не юноша, и не молодею. А ты хочешь ребёнка, который был бы зачат не только в любви, но и при всех оформленных документах. Чтобы никто не тыкал пальцем и не шептался за спиной!

— Когда же ты уже разберёшься с собой окончательно? И сколько мне ещё ждать этого счастливого дня? — она не собиралась так просто проглатывать высокопарные отговорки, не видя, но чуя подвох.

— Не скажу точную дату, но думаю, до нового года всё решится. И решится положительно, — нарочно увеличил я срок, чтобы иметь время для манёвра.

— И что ты там такого в себе не можешь понять и осознать, если так упорно копаешься в собственном психоанализе? — вновь, как в боксе, короткий разведывательный тычок для проверки плотности обороны.

— Это сложно, — я допил своё пьяно-красное вино, потянулся за бутылкой. — Тебе налить?

— Нет! У меня есть. Так давай вместе попробуем разобраться.

— Спасибо, но я должен сделать это сам. Один. И никто мне в этом не помощник. Всё это очень лично и деликатно, посторонний может только всё нарушить и навредить.

— И я тебе посторонняя? — первый открытый удар с плеча, надо срочно бить в ответ, пока она раскрылась.

— Вот только не надо по стандартной схеме сейчас всё сводить к выводу: «Ты меня не любишь!». Да, в моём внутреннем мире ты занимаешь своё большое место, но никак это место не пересекается и даже не граничит с тем, в чём мне надо самому разобраться. Без обид. Это нужно мне. Нужно мне сделать самому, чтобы потом уже всем стало хорошо и комфортно. И мне до этого остался последний шаг. Некоторые внешние обстоятельства. Как толчок извне, чтобы шагнуть за край и понять, что там новая дорога, прямая и светлая, а не яма с кольями и не тупик.

Мы помолчали, попивая вино. Вернее, я опорожнил второй бокал, а она снова чуть пригубила в один маленький глоток. А телевизор, не зная о нашем сложном разговоре, продолжал весело балаболить:

— К криминальным новостям! Сегодня в своём доме был найден известный предприниматель и меценат, бизнесмен и «фаянсовый король» Андрон Денисенко. Он был убит выстрелом из огнестрельного оружия в лоб. По предварительным версиям, причиной убийства могли стать как размолвки с женой, так и происки конкурентов. Его адвокат заявил…

Показали мельком рассыпавшуюся на пиксели картинку, на которой было трудно что-то разобрать, но понятно было, что бизнесмена «завалили», как кабана на охоте. Прямо в пышном помпезном зале с ажурным чугунным обрамлением потухшего камина, барочной отделкой и резной мебелью. Явно кому-то он недоплатил. Или откусил лишнего. Или лишнего же наболтал. А то и с женой вон поругался…

— Пойми, Глеб, — за паузу успевшая вспомнить заготовленные наработки Татьяна продолжила этот неприятный, как плановый поход к зубному, разговор: — Всё меняется, всё переходит в новую стадию. Более серьёзную и ответственную. А ты стараешься остаться в той, где тебе всё удобно и хорошо. Только тебе одному. Так не получится. Придётся делать новый шаг. Остаться в прошлом не получится, как бы тебе не хотелось. Нельзя вернуться во вчера. Надо двигаться вперёд. Иначе тебя просто подтащит к краю и придётся уже не просто выбирать между вариантами, а делать конкретный шаг. Не дотягивай до ультиматумов.

— Хорошо. Я обещаю, что в ближайшее время всё улажу. И всё решу. Я же не против наших с тобой отношений, и не собираюсь тебя бросать или изменять тебе. Я хочу определиться сам с собой, утрясти свои личные проблемы. А потом уже спокойно решать наши общие.

— Всё это просто слова. Они ничего не значат. И я их уже не раз слышала, просто в других вариациях. Я понимаю, что тебе тяжело, только не думай, что тебе одному во всём мире тяжело, а остальные развлекаются на празднике жизни, да ещё «грузят» тебя по недомыслию своими пустяковыми и второстепенными заботами. У всех могут быть трудности, иногда очень серьёзные. Все делают свой выбор. Всё время, каждую минуту. И иногда он сложен и труден. И даже болезнен. Только надо всё равно его делать, чтобы движение вперёд, развитие не останавливалось. Остановишься и — всё, ты завяз, застрял в этом болоте однообразия. Вскоре начнётся сначала незаметная деградация, а потом это приобретёт лавинообразный необратимый характер. Это я тебе, как медик, говорю!

— По-моему, ты сгущаешь краски. Утрируешь и давишь без причины, — я опять долил себе вина, которого в бутылке осталось теперь всего на полбокала.

— Хорош «бухать»! — кажется, она осталась недовольна промежуточным результатом беседы и вновь задумалась, обкатывая в голове новую атаку.

— Известного одиозного лидера неформальной общины «Гвозди Гроба Господя», известной так же, как просто «Г-Г-Г» по аналогии с расистской организацией «Ку-Клукс-Клан», Фёдора Дмитриева, сегодня подвергли публичному остракизму сторонники движения прохристианской религиозной секты «Христово воинство». Они затащили лидера бесовской, по их определению, шайки в припаркованный возле одного из столичных парков отдыха «минивэн», где силой совершили с ним обряд «изгнания демонов», — повеселил тяжело замолчавших меня и мою подругу неунывающий «ящик». — Обряд, который, кстати, производили дипломированные медики, заключался в одновременных процедурах принудительной гастроэвакуации и гидроколонотерапии. Простыми словами, Дмитриеву разом промыли желудок и кишечник, после чего, выпустили в парк, где с ним и случилось облегчение ото всех скрытых внутри него «демонов». Видео с «Ютьюба» уже набрало миллион просмотров…

Тут же включили то самое видео, где «демоны» как раз покидали несчастного Фёдора, так неудачно попавшего в лапы вражеских контрагентов. Конечно, всё вновь было покрыто пикселями, но, судя по звукам, рвота и дефекация проходили одновременно и вполне успешно. Полные штаны демонов. Куда катится этот мир? В средневековье? Так он оттуда толком и не вылезал. Ещё глубже? К трём слонам и черепахе? Прямо в глубокую черепашью клоаку, куда никогда не заглядывало солнце. Только туда и могут завести человека его неистребимое любопытство или непроходимая глупость. Впрочем, тут любопытство корыстно, а глупость насаждается сверху. А те, кого гонят прямиком в задницу, слишком заняты взаимным изгнанием «демонов», чтобы оглядеться и понять своё реальное положение.

— Я не хочу на тебя давить, — сообщила Татьяна спокойным, отстранённым тоном. — Я терпеливо жду. Но ждать бесконечно я не могу и не собираюсь. Поэтому мы сделаем так…

Я напрягся и приготовился. Вот сейчас и начнётся та самая кульминация, после которой пойдёт развязка. Что же она там себе такого напридумывала?

— Мы подождём, пока ты определишься сам с собой и уладишь внутренние разногласия. Подождём, скажем, месяц. Хватит тебе месяца?

— Ну-у-у… — я неопределённо покрутил ладонью в воздухе.

— Значит, чтобы стимулировать твои мыслительные процессы, оговорим чёткий срок. У тебя впереди месяц. После чего ты даёшь мне свой ответ, будем мы менять наш статус или нет.

— Что тебе это даст? — не понял, куда она собирается дальше вывернуть, но точно чуя, что она вытащила далеко не последнего козыря из рукава, попробовал уточнить я.

— Мне это даст лишь чёткий срок исполнения нашей договорённости, на основании которой я получу от тебя твой вариант ответа.

— Так. Интересно. То есть, у тебя есть план на оба варианта ответа?

— Вне зависимости от того, какой ответ ты дашь, я собираюсь через месяц увольняться из колонии.

— Зачем?

— Затем. Я уже подыскала себе другую работу, ничуть не хуже этой. Зарплата такая же. График, правда, немного отличается, но мне так будет даже лучше. Вот почему я собираюсь увольняться.

— Не лукавь! — строго помахал я пальчиком. — Если зарплата такая же, то какой смысл тебе увольняться с нашего тёплого места? Что, там есть потенциал для карьерного роста? — я уже примерно понял, куда она клонит.

— Какой у меня может быть карьерный рост? — невесело усмехнулась моя ведьма. — Я увольняюсь не потому, что мне надоела эта работа, и не потому, что есть какие-то новые перспективы. И не потому, что подвернулось место, и оно может уплыть, если я прохлопаю ушами…

— Да! Я понял! — перебил её я. — Ты, в первую очередь, увольняешься потому, что надеешься на мой положительный ответ, и ждёшь, не дождёшься, когда я поведу тебя под венец.

— Молодец, — кисло скривила она рот. — Оценка: «пять»!

— Ты просто хочешь меня удивить, поразить и вдохновить, показав, что тебе это так жизненно важно, что ты самоотверженно предприняла самые радикальные шаги к нашему общему семейному счастью, раз уж тебе попался такой нерешительный и сомневающийся, рефлексирующий недотёпа. И ты, сильная, независимая женщина, взяла ветрила и руль своей крепкой недрогнувшей рукой, чтобы нашу лодку не разбило о быт и вынесло в гавань благоденствия и любви.

— Не начинай, — поморщилась Татьяна. — Напился — веди себя прилично.

— Да что тут пить? — я повертел пустой бутылкой, глядя в неё, как пиратский капитан в подзорную трубу. — Даже в голове не зашумело!

— Но ведь кому-то надо брать на себя роль ведущего, если ты устраняешься от того, чтобы стать хозяином и вождём.

— И чего тебе так припёрло? — продолжал осторожно сканировать ситуацию и её причины я.

— Я не намерена ждать от моря погоды бесконечно. Этот порочный круг должен быть разорван. Я тебе уже говорила, всё меняется, и моё отношение к этому — тоже!

— Хорошо! — я пошёл «ва-банк». — А что ты будешь делать, если спустя месяц я, всё взвесив и прикинув, рассудив здраво, подсчитав все «за» и «против», и окончательно созрев, отвечу тебе отказом? Не стану жениться? Смысл тогда тебе увольняться?

Она посмотрела на меня долгим изучающим ведьминым взглядом, проверяя по мимике и мелкой моторике, не издеваюсь ли я просто так, от скуки, над ней, и какова истинная цена моим смелым заявлениям. Только я сейчас не шутил. Мне было просто до чёртиков интересно знать её скрытые мотивы, чтобы на основе этого знания строить свою будущую политику, при раскладе в её пользу, в корне меняющую всю мою и без того не размеренную жизнь. Проще говоря, мне тогда придётся взваливать на себя ещё и этот воз новых суетных и обрыдлых забот.

А мне ещё надо достроить свой лабиринт.

— Смысл мне увольняться есть при любом варианте твоего ответа, — веско и непререкаемо сообщила она, будто речовку на пионерском собрании читала.

— Ну, при варианте, когда я соглашаюсь жениться, тут всё понятно, — принялся я вынюхивать её тайный план. — А что изменится, кроме места работы, если я передумаю? К чему тогда тебе метаться?

— А вот это ты узнаешь только тогда, когда окажешься настолько подлым подонком, что передумаешь на мне жениться! — хитро и зловредно оскалилась она, теперь совершенно как настоящая ведьма.

— Есть что-то, чего я не знаю?

— Есть много, милый, в этой жизни, о чём ты ни хрена не знаешь! — теперь она открыто издевалась, бравируя своей тайной. — Только учти, отказ тебе даром с рук не сойдёт. Ты очень сильно пожалеешь о таком опрометчивом решении. Так что думай, любимый, и думай глубоко и задумчиво, думай правильно.

— Похоже на шантаж и угрозу, — закипая понемногу изнутри, как чайник на медленном огне, подвёл я итог нашей такой странной, прихотливо извивистой беседы, впрочем, на сегодняшний день для меня — не первой, если считать Бородина с его идефикс по поводу кровной мести.

— Это только тень шантажа и призрак угрозы, — развила тему Татьяна, сев на своего любимого конька. — Настоящие неприятности к тебе придут по факту. Учти, если ты откажешься, я прекращу с тобой любые отношения, кроме официальных, но те будут далеко не лицеприятными для тебя. И это может очень сильно и надолго выбить из колеи человека с такой тонкой душевной организацией, как у тебя!

Её иногда, при наших редких ссорах, пробивало на такого рода безжалостный и беспощадный, многоходовый стёб, похожий на китайскую шкатулку с множеством секретов в виде двойного дна и выскакивающих из потайных отверстий отравленных игл. И вступать с ней в полемику было бесполезно. Я мог бы, конечно, путём долгого убеждения, опровержения и ловли на факты загнать её почти в угол, но и тогда у меня не было бы шанса переубедить её в обратном и склонить к тому, чтобы она изменила свой план. Потому что, даже будучи неоднократно прищемлённой в углу, гораздо более узком и безысходном, она просто вероломно меняла правила игры. Классика: «ход конём по голове!».

И настроение моё совсем упало, как барометр в штиль. Или он падает перед бурей? В моём случае, уместнее второе. Испортился, утёк между пальцев прямо в щели ливневой канализации досады мой бодрый позитивный настрой. Пропало желание радоваться жизни, бездумно веселиться и любить её озорное тело. Теперь эта ведьма была мне неприятна. Вся её недоступно-величавая, подчёркнуто отстранённая поза, холод в серых глазах, отчаянно яркая рыжина водопада волос. И весь запланированный интимно-сказочный вечер потускнел, покрылся зелёной патиной тоски и «неуюта». Прогорк, как масло, став натужно угловатым, неудобно бессмысленным, потраченным зря.

И покрылись заветренной катарактой салаты из морской дряни, подсох, закаменел по граням мраморный сыр, став похожим на руины откопанного дотошными археологами города. Вино измарало внутренние стенки бокалов неопрятными подтёками. Тусклый свет из окна заставлял невольно ёжиться и щуриться в приступе куриной слепоты, а телевизор гугниво бубнил своё бесконечное и бестолковое жёваное толокно в уши.

И я тяжело замолчал, не давая ей лишнего повода больно меня уесть и зло уколоть. А Татьяна подождала немного, готовя новый поток упрёков, покатала бокал основанием по столу, потом заскучала. Я видел, как её распирало внутреннее тайное знание и большая охота по этому поводу прокатиться по мне тяжёлыми колёсами своего остроумия. Только и в горячке своих нападок она опасалась ляпнуть лишнего, хладнокровно сдерживалась, наливаясь тяжёлым свинцом выжидания. Она имела пиковый туз, который готовила на финал чемпионата, как последний неопровержимый аргумент. И ещё останавливало её то обстоятельство, что козырь этот будет уронен на стол лишь тогда, когда мост нашей связи будет уже гореть, подожженный моим отказом. Не того калибра эта карта, чтобы бросать её бездумно, походя. Она зреет не для хохмы, она, как летальное оружие, убивает наповал. Вот такая внутренняя борьба текла сейчас в моей непростой подруге-ведьме, а я, усталый полупьяный вампир, совершенно не хотел ещё раз получать осиновые колышки в шкуру. И я молчал, слепо глядя в экран телевизора, где бездарно кривлялись плоские картонные персонажи очередного говносериала.

И сумрак наступающей ночи осторожно крался к нам через окно.

Татьяна поняла моё настроение, да и сам была совершенно не настроена идти по той дорожке, которая в обычные наши встречи вела к расслаблению, игривости и милоте. Заканчивалась она в постели, а желания такого ни у неё, ни у меня не осталось. Пропал наш вечер. Не те звёзды в небе сошлись, не те магнитные бури ударили в голову. Вот такой он, призрак семейного счастья. Далеко не романтичный и ничуть не идеальный.

Она собрала посуду, сходила на кухню, где выдавила из себя примерную хозяйку и помыла всё это морское безобразие и сырные обломки. Вместе с испачканными бокалами. Говорят, истина в вине, но её смыло потоком воды и жидкого мыла, не успев дать нам откровение и понимание. А, скорее всего, её там и не было никогда. Истина не прячется на дне бутылки, она прячется за спиной старого пыльного ржавого льва, сидящего на облупленной рваной тумбе. И только преодолев своего льва, подобно благородному и смелому Ланселоту Озёрному, всю жизнь искавшему святой Грааль, можно узреть её ускользающий вдаль силуэт. И продолжать гнаться за ней в надежде постичь её сущность. Много ли тех, кто догнал? Не думаю. Мой Грааль опустел, и это меня печалит.

Потом она ушла, сухо попрощавшись, а я, выждав четверть часа, побрёл в ближайший минимаркет за добавкой. И уж конечно, это было не вино. И пил я свой виски под щебет в тысячу голосов, переключая каналы, ища, пусть не истину, но хоть приличную передачу, чтобы порадовать не самолюбие, а хотя бы глаз. И не находил. Кругом одна унылая тупая болтовня, идиотия кино и маразм политических обзоров.

А потом случайно попал на местные новости, специальный выпуск, прямо-таки, горячий свежий пирожок. Диктроша в убогой студии с корявым логотипом, символизирующим местную нашу достопримечательность, захлёбываясь от восторга словами, верещала:

— Только сейчас стали известны подробности дерзкого и беспощадного нападения на одно из отделений банка, находившееся по адресу, улица Древесная, дом двадцать один. Как сообщалось ранее, перед самым закрытием туда вошёл неизвестный пожилой мужчина, который достал немецкий автомат времён Второй Мировой войны, и приказал выдать ему всю имевшуюся наличность. На вызов тревожной кнопки в зал ворвалась охрана и произошла перестрелка. В результате неё один из охранников был убит наповал. Второй укрылся за стойкой. У мужчины, которого, как стало известно только сейчас, звали Павел Бородин, заклинило его оружие после первой очереди. Когда он попытался передёрнуть затвор, а потом зачем-то выкинул автомат, второй охранник выстрелил и попал ему в голову. Бородин скончался на месте. Как сообщают очевидцы, он намеренно убил охранника и собирался после инцидента с заклинившим оружием сдаться, поняв, что дальше нет смысла сопротивляться, но второй охранник действовал стремительно и не смог адекватно оценить изменившиеся обстоятельства. Кроме нападавшего и убитого сотрудника охраны банка, никто больше не пострадал…

Вот это да!

Выходит, Павел Петрович оказался очень проворным стариканом! И решительным! Только поспешность сыграла с ним злую шутку. Или просто так сложились и его несчастливые звёзды. Никто не понял его истинного мотива. Он пришёл не за деньгами. Он явился за сроком. И действовал очень умно. Вот только интересно, где он раздобыл свой «МП-40» или что там у него было? Купил у какого-то «чёрного копателя»? или это наследство его боевого дедушки-ветерана, до поры прикопанное в огороде? Не важно. Важно то, что он очень убедительно сыграл свою роль. А прокололся на непредсказуемом «человеческом факторе»! Он убил охранника, что уже вкупе с попыткой разбоя вменяло ему особый режим по тяжёлой статье, видимо, снарядил полмагазина, чтобы подумали, что патрон заклинило. А потом демонстративно импульсивно дёрнул затворную раму, и в отчаянии отшвырнул пустой «Машинен Пистоль» в сторону. Но второй охранник совсем потерял голову и влепил ему пулю в «макитру». Теперь и его могут захомутать по статье о превышении пределов, хоть и маловероятно. Просто впаяют выговор за нарушение правил применения оружия.

А Дубинин так и будет сидеть себе под «шконкой» и не знать, какие шекспировские страсти вокруг него тут разгораются. И возможно, счастливо доживёт до своего последнего звонка, который откроет ему дорогу на светлую и прекрасную волю. И только я теперь буду вновь размышлять, нет ли тут и толики моей вины. Пока лабиринт ещё крепок, но один основательный толчок я уже зафиксировал. Такой, что посыпалась штукатурка и дрогнуло под ногами. Лев бросился на стену. Хорошо, что бутылка виски смягчила и сгладила удар, выстелив стены мягким матрасом равнодушия.

За это надо выпить!

Глава одиннадцатая. За гранями и добра, и зла

Поистине, не люблю я милосердных, блаженных в сострадании своём: совсем лишены они стыда.

Фридрих Ницше

Незаметно, в тумане невесёлых раздумий и нудной рутины подкатила суббота. Уже пролетело лето, и сентябрь вступил в права, но ещё было по-летнему тепло и солнечно. Время, когда зарядят моросящие долгие смурные дожди, ещё не наступило, оно впереди, как грозовой фронт на горизонте. И ты надеешься, что он пройдёт стороной, минует тебя своей мокрой противной чашей, только это тщетные надежды. Холод и влага падут на сухую траву, размочалят и зальют грязью дворы и тротуары, превратят поток машин в слякотное, мерзкое, испачканное нечистотами стадо. Совершенно не прекрасная пора наступает, наверное, потому что я не поэт.

А сегодня я собирался «исполнять» Бондаренко. И как всегда, у меня в кабинете уже просиживали штаны члены моей расстрельной команды. Костя, Лёха и Мантик. Последний был какой-то хмурый и мрачный, может, что дома случилось? Мне недосуг было выяснять причины его плохого настроения, у меня у самого оно оставляло желать лучшего. Татьяна ведёт себя подчёркнуто отстранённо, хоть и не поднимает больше вопрос о браке. Ждёт положенного срока. Дон Петруччо пропал куда-то. Я пытался позвонить ему, но робот в трубке мне ответил, что: «абонент не абонент». Даже солнышко, лезущее в окно через прорехи в жалюзи, не спасало положение, раздражая своими глупыми зайчиками по стенам. Надо бы решить вопрос по-быстрому и свалить уже отсюда домой, к телевизору или монитору, к сигаретам и последнему пиву в тёплый вечер. Ведь скоро придётся переходить на согревающие напитки.

Воробьёв скучал, рассматривая портрет президента, как будто увидел там вдруг работу Брюллова с множеством фигур и тонко переданной экспрессией. Зайцев копался в своём телефоне. Я же оформлял надоевшие бумаги. Потом лязгнул дверью сейфа, вынул пистолет, початую коробку с патронами, и принялся снаряжать оружие. Все теперь следили за моими пальцами, вытаскивающими поочерёдно тонкие тельца смертельных латунных цилиндриков, которые я потом ловко прятал в гнёздах барабана. Шприц со смертельной инъекцией свинца готов. Я по привычке крутанул его на пальце и по-ковбойски загнал дулом в кобуру.

— Пора, товарищи офицеры! — двинулся я к выходу из кабинета.

Они подались вслед за мной. Сегодня никто не переговаривался, не делился новостями и не шутил нервно и вымучено. Немота пала на всю мою команду. Возможно, именно я задавал ей тон, но мне было не до разговоров. Я носил в себе лабиринт, который почти достроен. Не хватает пары кирпичей и финальной отделки «шубой» из цемента сакрального знания, которое собирался открыть мне в новой беседе мой жемчужный скорпион. Он охотился на меня, а я за его тайной. Здесь не было выраженной жертвы, оба мы были хищниками и оба охотниками. Просто цели были разные. И финал предрешён. Скорпион не сможет получить меня, пока не раскроется в своём секрете, а выпустив его на волю, уже не успеет схватить меня. Получив необходимое, я тут же уклонюсь от последующей бессмысленной борьбы за обладание мной. Надеюсь, не принимать целиком его сторону, какой бы она не была убедительной, у меня достанет выдержки и рассудительности.

А потом я стану неуязвим и недосягаем, как корабль, провалившийся за линию горизонта против солнца.

— Бондаренко Николай Антонович, тысяча девятьсот восемьдесят первого года рождения, статьи: сто семнадцатая и сто вторая, пункты: «е» и «и». Ваше прошение о помиловании отклонено. Предписано оставить в силе прежний приговор в виде высшей меры социальной защиты — расстрела. Собирайтесь, вас переводят в другой блок. Перед этим необходимо пройти санитарную обработку, — на автомате говорил я, глядя в светящиеся голубым светом удивительные глаза маньяка.

Он сидел, ухватившись побелевшими суставами за край койки, и таранил меня лучами своих голубых глаз. Даже не моргал. Только нервный тик дёргал угол рта, заставляя его невольно криво улыбаться. Когда я закончил читать постановление, он продолжал сиднем сидеть в той же позе, будто ждал продолжения.

— Пошевеливайтесь, Бондаренко, — скучая, поторопил я его.

— А? — очнулся от ступора богомол. — Да, да…

И судорожно принялся кидать в рюкзачок свои пожитки. Встал посередине камеры, внимательно огляделся в поисках забытого. Странный человек. Понимает, чует спинным мозгом, что не пригодятся ему более те нехитрые вещички, а боится оставить что-то здесь. Или просто время тянет. А может, человеческая привычка, да ещё вытеснение страшной мысли о скором конце. Просто не может такого быть со мной, а вещи надо захватить все, что были, ведь так трудно раздобыть что-то простое, но необходимое в таком месте, как тюрьма. В общем, я терпеливо ждал, а он всё суетился, пока не застыл столбом, поняв, что собрал абсолютно всё.

— На выход.

Он побрёл мимо меня, в коридор, где его уже ловко принял контролёр, сунув рожей в стену и посоветовав держать свои ручки за спиной. Молчащая команда зорко следила за маньяком, помня про красную полосу на его личном деле. «Склонен к побегу и насилию». Тем более, когда он идёт мыться в последний душ своей никчёмной жизни. Может и психануть от испуга и досадной бессильной злости. Но он повёл себя воспитанно, лишь крикнув моему скорпиону, скрывающемуся за другой дверью:

— На всякий случай, прощайте, коллеги!!

Ответом ему была мёртвая тишина.

До душевой добрались тоже без происшествий, и контролёр отворил ворота в потусторонний мир, где путёвку туда заверяю я. Свинцовой печатью. Она привычно сверкнула своей глянцево-резиновой чернотой, в лучах мертвой лампы дневного света. Мне всегда не нравились лампы дневного света своим отрешённым белёсым спектром и трескучим гудением дросселя. Гадостное место, дрянное освещение, мерзкая работа. И тянуть резину на этом мрачном резиновом эшафоте желания не было. Разве что если мой клиент сам проявит инициативу, догадавшись о том, что обратно он не пройдёт своими ногами по ступеням нашего маленького инфернального тартара. Ведь он уже сообразил, что мыться тут ему не водой.

— Заходи, — лаконично продолжил я свой ритуал.

Он вдруг повернулся, и теперь глаза его потухли и свернулись в серые испуганные шарики с провалами зрачков. «Сидорок» прижал к груди, будто надеясь им прикрыться от смерти. Мы вчетвером, с каменными лицами поедали его глазами, напряжённо ожидая любой нелепой выходки. Только эта ипостась богомола не умела гневаться и активно сопротивляться. Поэтому он дрожащим голоском выдал лишь скороговорку:

— Это что? Это всё? Это конец? Меня сейчас убьют? Расстреляют? Это больно?

— Не бойся, — ласково, но фальшиво прогудел Мантик. — Ничего страшного не случится. Это я тебе заявляю, как врач.

— Так что же? Вот так вот и всё? Вот так это и будет? Просто убьёте меня?

— Заключённый Бондаренко, перестаньте закатывать истерику, — спокойно сказал я. — Никто вас пока не убивает. Проходите внутрь.

— И что? Просто мыться? Зачем?

— Положено, — отрезал Манин и, шагнув вперёд, взял его за плечи, развернул и подтолкнул в душевую, попутно ухватив и отобрав его рюкзачок с вещами.

Бондаренко задрал голову, осматривая лейку, руки развёл чуть в стороны, растопырив пальцы. Всем видом он демонстрировал недоумение и полное непонимание происходящего с ним действа. А я вытащил «Наган» и всё же не удержался, лениво и с плохо скрытой издёвкой спросил:

— Есть какие-то пожелания?

Бондаренко замер. Как будто на плеере кадр остановили. Потом ожил, медленно развернулся на пятках. Весь его вид продолжал источать полную покорность и кротость, но я успел заметить косвенные признаки его метаморфозы. Улыбка перестала быть нервной и перекошенной, она явственно выровнялась и стала ехидной и безумной. И медленно начал разгораться голубой холодный свет в глубине его серых мутных «прожекторов». А ещё дёргаться и дрожать он вдруг резко перестал, словно выключил в себе эту опцию. Богомол приготовился к атаке.

— Да! У меня есть последнее желание! — каркнул он, резанув по ушам.

— Я слушаю, — накрыл я пистолет ладонью.

— Мне бы хотелось… — он мечтательно закатил почти набравшие цвет глаза, — мне бы хотелось… Я хочу забрать кого-то с собой!!!

И резко выкинул руки-клешни, подавшись всем своим нескладным, но стремительным тельцем ко мне. Я успел лишь рефлекторно поднять локти, обороняясь. Его проворные шаловливые руки замолотили по мне, и кулак резко и точно попал в моё левое надглазие. Туда, где кончается бровь. Высек ослепительную искру и заставил отшатнуться. Я двинул наугад рукояткой пистолета, целя ему в лицо, но не попал.

Через мгновение мимо меня пронёсся богатырский ветер и смёл маньяка, как метлой. Это бросились вперёд Костик и Серёга. Под сдавленные, возмущённые вскрики и ватно-смачные удары кулаков Бондаренко тотчас же отлетел и шваркнулся спиной о «гусак». А потом увесистые колотушки Мантика повергли его в нокдаун. Богомол свалился на резину, уже брызгая кровью из разбитого носа и губ. А Костик с остервенением добавил ему под рёбра острым носком ботинка. Я же уже успел собраться и вскинул руки, зажав пистолет обоими. И целился в извивающегося маньяка, охающего и сопящего, плюющего на пол тягучими нитками слюны и крови. Манин и Воробьёв, увидев ствол в моих руках, проворно отскочили в разные стороны, стараясь прижаться плотнее в неподатливую резину стен.

Богомол поднял вдруг разбитое лицо и осветил пространство эшафота голубыми столбами света своих отвратительных ледяных глаз. А потом коротко зарычал и совершил бросок. Прямо из той позы, в которой находился. Снизу вверх. Как насекомое. Теперь это была саранча.

Только саранча не быстрее пули. И моя серия выстрелов быстро ему это доказала. Душевая мигом наполнилась серо-сизым пороховым дымом, став теперь больше похожей на газовую камеру. Пули одна за другой втыкались в Бондаренко, гася его порыв, отталкивая короткими злыми тычками назад. Обратно в резину пола.

В ключицу. В правую грудь. В солнечное сплетение. В левую грудь. В пах.

И он обессилено отпрянул, беспомощно завалился на спину, тихонько воя от боли. Теперь он напоминал неуклюжего издыхающего таракана, задиравшего попеременно и бессмысленно лапы вверх. Пальцы его скрючило судорогой муки, рот кривило в маске смертельной обиды. Глаза быстро тухли.

Но он не умирал.

Я шагнул, стерев кровь со своей брови и посмотрев на ладонь. Потом вернул её на рукоять, обняв вторую, с пальцем на спусковом крючке. И начал тщательно ловить на мушку его лоб. А он видел меня, видел чёрный страшный живой зрачок дула, и извивался, стараясь увернуться. Он хотел жить. Даже в таком положении, даже страдая от невыносимой боли. Даже на самом краешке пропасти. Смерть тщетно скребла когтями, соскальзывая на дикой смазке его бессмысленной, животной жажды жизни. И я всё никак не мог поймать подходящий момент. А потом неожиданно пистолет гаркнул выстрелом и плюнул коротким огоньком.

И заволокло на секунду от меня лицо маньяка туманом от сгоревшего пороха. Только ноги богомола дёрнулись синхронно и замерли, расслабленно отвалившись в стороны. И всё тело его обмякло и остановилось. Он больше не уворачивался и не елозил по полу. Потому что под его правым глазом, теперь окончательно потухшим, появилось аккуратное чёрное отверстие, которое теперь немного портила вытекающая оттуда густая тёмная кровь.

— Проверь, — кивнул я Мантику, продолжая держать тело Бондаренко на мушке.

Доктор в молчании присел на колени, вставил в уши крючья стетоскопа, приложил круглую, колющую искрами бликов шайбу к груди маньяка, стараясь не пачкать её о багровые, набухающие влагой утекающей жизни, места на майке. Поводил туда-сюда, прислушиваясь. Усомнился и вновь принялся выискивать признаки жизни. Потом поднял ко мне лицо, и я уже знал, что он скажет.

— Слышу сердцебиение…

— Вот чёрт… — вырвалось у Зайцева.

— Назад, — скомандовал я, уже немного свирепея.

Потом тоже встал на колени и без лишних раздумий приложил дуло пистолета с последним патроном в недрах к его зобу, параллельно грудине, так, чтобы пуля прошла через язык, нёбо, прямиком в середину мозга. Вдавил поглубже и выстрелил. Тело Бондаренко резко дёрнуло, словно я его током ударил. Руки и ноги всплеснули, как у марионетки, которую встряхнули за нити. Но свод черепа не оторвало.

Я встал, а Манин вновь начал выискивать сокращения сердечных мышц. Я подумал, что это уже начинает выходить за рамки трагедии, превращаясь в нелепый фарс, потому что если он опять оживёт, то мне придётся идти обратно за новыми патронами. Но чуда не случилось, насекомое не ожило. Ведь это был не червь с десятью сердцами. Это был богомол, которому всё-таки размозжили голову. И он, как положено, умер.

— Умер, — сказал Мантик, сворачивая стетоскоп. — Наконец-то.

— Это хорошо, — облизал я губы. — А то у меня патронов с собой больше нет. Идём отсюда…

И первым двинулся по тускло освещённому коридору своего персонального царства теней и лабиринта испуганных, побитых недоминотавров. Как полновластный повелитель этого скорбного и безнадёжного места. Не обращая внимания на топающих сзади членов заплечной команды, я прислушивался к своим внутренним ощущениям, как больной или раненый прислушивается к ноющей конечности или органу. Не даст ли он о себе знать острым неожиданным уколом, не дёрнет ли изнутри, не проснётся ли и заноет непрерывно, то усиливая, то спадая, но, не прерываясь ни на миг, как вцепившийся клешнёй краб. Однако лев мой молчал и не двигался. Не поднимал усталые веки, не бил раздражённо хвостом. Не скалил жёлто-бурые сколотые зубы. Он прикорнул в глубокой безмятежной дрёме, готовой перейти в полноценный крепкий, глубокий и здоровый сон. Он был загорожен прочной твёрдой стеной, гасившей все звуки извне. Он был глух и пассивен. Он смирился с лабиринтом внутри меня, кропотливо и настойчиво возведённым моим жемчужным скорпионом.

Когда Бондаренко попал мне костистым кулачком в бровь, ослепив и напугав, принеся короткую резкую вспышку боли, я на мгновение испугался. Как и любой человек на моём месте. Ведь все непроизвольно пугаются, когда им прилетает по лицу. И в этой вспышке страха зародилась маленькая злость. Она тут же раздулась, переходя в полноценную, но спокойную и подконтрольную ярость. Страх послужил детонатором, запальным ядерным зарядом, породившим термоядерный синтез ярости. Только это был холодный термояд. Я успел за то короткое мгновение, пока казнимого унесло стихией потного восторга избиения вглубь душевой, собраться и почувствовать то тёмное удовольствие от предстоящего возмездия за нанесённый лично мне страх. И немного за боль. Почувствовать азарт самой увлекательной охоты — охоты на человека. Её последней, завершающей, кульминационной стадии. Когда нелюдь, зверь, выродок загнан в ловушку, в угол, когда он бессилен, стреножен и уже не мобилен. Когда в его голубых глазах уже плескается половодье заливающего его душу страха, топящего и гасящего огоньки азарта битвы, язычки безнадёжной отчаянной ярости, островки последней надежды на чудо спасения. Превращая всё это в пепелище безнадёги и обречённости, затвердевшую лаву оцепенения и покорности неизбежному. Серость тусклых глаз, увидевших, наконец накрывшую их тень приближающейся смерти.

И пули я всаживал с наслаждением, не целясь никуда специально, только желая принести ему побольше боли и выбить всю агрессию, как выбивают противную душную пыль из старого ковра. Хотел, чтобы он не помер сразу, а видел и понимал, что умирает. Чувствовал в полной мере свою агонию. И обмирал от ужаса перед ней. Видел меня, как длань карающую, как десницу судьбы, как неумолимый рок, персонализировавшийся в подполковника Глеба Людобоя.

И его звериная жажда жизни одновременно заводила меня новым злым азартом и злила до остервенения. При возможности, я бы убил его в тот момент дважды. Ведь я даже не удивился, когда после выстрела в лицо он ещё дышал. Это насекомое прятало свои жизненно важные органы где-то в совершенно неожиданных местах своего хитинового туловища. И разгадать можно было только методом проб и ошибок. Всадив в него как можно большее количество пуль. Размолотить это существо в кашу.

И самым приятным в этом чудовищном действе оказалось новое, доселе не испытанное чувство полного отсутствия сожаления и трусливого страха возмездия за творимое. Наверное, так и становятся убеждёнными убийцами или маньяками. Испытывают извращённое удовольствие от отнятия чужой жизни. Поняв это, я почувствовал, как тёплая приятная волна тут же спешно схлынула и растеклась где-то внутри, пропав и оставив меня. Нельзя увлекаться тёмной стороной силы. Ведь смерть — это тоже своего рода наркотик. На него можно подсесть. И втянуться. А потом потерять голову сначала в переносном, а потом и в прямом смысле. Вот он, мой наркотик, мой опиум! Ведь я больше не чувствую боли и страха! А по сути, это лекарство. Ведь и героин использовали в своё время, как обезболивающее. Да и любые анестетики различной силы действия в основе своей — «наркота». А у меня «дрянь» эфемерная, незримая, виртуальная. Никакой наркоконтроль и близко ко мне не подберётся. Мой непростой организм выкристаллизовал, наконец, нужное вещество. Путём многих проб и ошибок, лишений и раздумий. Путём помощи извне. Но тут все средства хороши. Теперь я волен целиком владеть и распоряжаться собой, теперь я полновластный хозяин своего положения. Я в силах делать выбор и прокладывать свою дорогу сам.

И, чёрт возьми, как же это всё-таки приятно!

И только какая-то смутная тревога, даже не тревога, а тень, отголосок, эхо тревоги замельтешило на краю сознания. Юркими холодными ящерками прошмыгнули во вспыхивающих разрядами тока извилинах мысли-воспоминания. Умирающая на руках белая крыса. Крест на могиле среди старого кладбища. Крест на куполе церкви и тонкий отзвук малинового звона, возвещавшего о почти потерянной благодати. И просвистела над всем этим печальным благолепием рыжая ведьма на венике, сплетённом из скрытых угроз, недомолвок, упрёков и тайных корыстных надежд, походя запорошив пространство бриллиантовым порошком грусти и печали.

Я оглянулся на стену лабиринта и вздрогнул.

Оттуда выпал кирпич и в открывшейся прорехе был виден вскинувший гривастую башку старый мой лев, который открыл один жёлтый удивлённо-рассерженный глаз. «Не буди»! И я тихонько приподнял этот предательский обломок и аккуратно и почти бесшумно вставил обратно. Сейчас не время для сентиментальностей и рефлексий. Сейчас мне нужен цемент воли и уверенности. Размягчаться и плыть тестом я буду после. Когда выйду на пенсию. А теперь — не время для соплей.

У КПП, уже привычно, не вызвав удивления и не став неожиданностью, меня поджидал дежурный смены. Я сам догадался, что случилось, и не ошибся в предположении. Я уже чувствовал его на расстоянии. Его желания, его мысли, его намерения. Я чувствовал моего жемчужного скорпиона, венец коллекции, хитро замахнувшегося на меня жалом со спины и ждущего удобного случая. Теперь он решил, что случай настал.

— Вас опять хочет видеть этот Кузнецов, — с миной, будто у него зуб болел, сообщил дежурный.

Я просто кивнул, проходя мимо. Пусть подождёт. Мне ещё заканчивать бумажную волокиту с казнью богомола. Скорпион, хоть и жемчужный, но такой же артефакт, как и остальные. Подождёт, не развалится. Его посыл я уловил, в свою очередь, понимая, что раз он решился вновь пооткровенничать, долго капризничая и ломаясь, томя меня неизвестностью ожидания, то ему этот разговор гораздо нужнее и важнее. На этом и будем строить нашу финальную партию. Ту, где будут расставлены все точки и устранены все недомолвки, развенчаны все тайны и раскрыты все секреты. Разговор начистоту. Сублимация истины. Постижение правды. Шах и мат.

Апокалипсис.

Откровение от Кузнеца. А за ним — понимание и очищение. Катарсис. Живительное пламя преображения, где порхнут росчерками ускользающей молнии два мотылька. Только я выскочу по краю бровки, а Кузнецову судьба сгореть. Потому что письмо из совета уже лежит у меня в сейфе и день его казни назначен. Потому что рука моя тверда, как никогда, потому что лабиринт достроен, осталось лишь мазнуть последним мастерком раствора по досадной бреши в стене, за которой спит мой лев. И я готов ко всему этому, как никогда раньше.

После завершения формальных процедур я отправил всю команду по домам, сам оставшись сидеть в окружении кожаной брони моего уютного кресла. Теперь это было просто физически приятно. Немного размяться после натуральной схватки с богомолом и перед интеллектуальной дуэлью с жемчужным скорпионом. Хватит ли теперь его красноречия и выдумки, чтобы пошатнуть возведённые им же стены?

Проверим!

И я весело направился обратно в тюремные блоки, к камере, за которой в нетерпении изнывал мой уникальный оппонент. Мой последний живой приговорённый. Рачительный строитель и поразительный собеседник. Тёмная лошадка и человек-скорпион с вывернутым наизнанку панцирем. Детоубийца и философ Олег Адамович Кузнецов. С чёрными дырами матовых глаз. Такими же странными, как и те, что стоят в центрах галактик, где даже законы физики обнуляются под гнётом полной неизвестности. Что ж, пришло время приподнять эту завесу.

— Здравствуй, Глеб Игоревич! — тепло приветствовал меня скорпион.

— Мы уже на «ты»? — я прикрыл дверь за собой и повернулся.

— Теперь это не имеет никакого значения, — уклонился от прямой стычки Кузнецов. — Потому что пришло время поговорить о таких материях, которые не различают наносной шелухи приличий и этикета.

— Теперь ты выбираешь тему разговора? — продолжал настаивать я, бессознательно обороняясь от его выраженного доминирования.

Порядок тут задаю я, и я решаю, какая будет тема, на какие вопросы я хочу получить ответ и как ко мне обращаться. Выходит, как всегда. Стоит чуть обратиться к кому-то лицом, тебе тут же карабкаются на шею. А я этого не люблю.

— Только потому, что именно эта тема теперь главная. Именно она интересна и не проявлена, не раскрыта и не освещена. Тайны должны выдавать свой секрет, чтобы стать доступными к пониманию. Чтобы иметь пространство для движения вперёд, к новым, не решённым вопросам. К новым интересным и важным загадкам. И этот путь стоит того, чтобы его пройти до конца, — теперь он ухитрился ни разу мне не «тыкнуть».

— Хорошо, — я присел на край кровати. — Но только одно условие. В конце беседы я всё же задам те вопросы, которые хотел задать. И хочу, чтобы ответы на них были просты, доступны и понятны. А не уход в софистику и нагромождение отвлечённых сентенций.

— Это решится в процессе нашей беседы, — чуть улыбнулся Олег Адамович, скрестив пальцы. — Я уверен, те ответы, что так занимают воображение, явятся сами, исподволь и непринуждённо. И тогда отпадёт нужда их вообще задавать.

— Ты так говоришь, будто уже слышал нашу беседу, — его уверенность и игривое настроение немного сбивали меня с настроя.

Умел же он выбрать именно такой момент для своих бесед, когда я находился в возбуждении. Когда спокойствие уже прогнали до него всякие выродки и ублюдки, с которыми приходилось решать довольно щепетильные и неприятные вопросы. Например, убивать их. Конечно, после такого душевное равновесие довольно шатко и легко можно вывести меня на нужную эмоцию. Ведь предварительно меня уже разогрели, и теперь я лёгкая мишень для манипуляций. Старый психологический приём. Придётся подыграть моему хитрому собеседнику. Пусть думает, что смог взнуздать меня.

— Я могу только предположить на основании того, о чём хочу побеседовать, — пожал плечами скорпион. — И для этого есть все основания.

— Так о чём же ты хочешь сегодня со мной побеседовать? — я чуть откинулся на локти, ложась на матрас.

— О, это интересный вопрос! Гамлетовский.

— Про «быть» или «самоубиться»?

— Про жизнь и смерть. Вернее, про смерть. А ещё точнее, про наши представления о ней и фантазии по поводу того, что же будет там, на другой стороне.

— По-моему, — заскучал я, — это бессмысленная тема. Никто, кто туда попадал, не вернулся обратно. Поэтому никто, даже ты, не знает этого точно. Того, что на той стороне. А мусолить мифы и предположения — уволь!

— И всё равно, очевидность, неотвратимость смерти не может не пугать. Именно своей неопределённостью. Враг, о котором ты всё знаешь, не так ужасен своей неизвестностью, чем тот, о котором ты не знаешь ничего, кроме его существования и обязательной встречи с ним.

— А ты про него знаешь? — грубо спросил я напрямик, тоном подчёркивая, что не собираюсь внимать послушно всей будущей галиматье, которую он собирается нести.

— Немного, — наморщил лоб в смущении от собственного невежества и принуждения в том признаться, Кузнецов. — Но времени это тоже займёт немного и будет немного интереснее того, что было известно об этом раньше.

— Ну-ну, — теперь я победоносно улыбался. — Горю от нетерпения!

— В принципе, сам факт смерти уже пугает человека. Но это происходит от собственного эгоизма и страха неизвестности. С эгоизмом всё понятно, в голове бьётся рыбкой вопрос: «Как же так? Я умру, и меня больше никогда не будет? Я не смогу больше ничего видеть и слышать, ничего чувствовать и влиять на ход событий. Это чудовищно несправедливо». А вот когда он уже смиряется с этим фактом, начинаются новые, более интересные вопросы. В голове не укладывается или не хочет укладываться понимание полного развоплощения. Логика не позволит принять то обстоятельство, что после смерти ничего не будет. Ведь тогда нет смысла и в том, что я жил? Зачем тогда мне дан разум для понимания всего этого? И вступает в действие защитный механизм. Придумывается вера в то, что есть душа, которая бессмертна и она, как «флешка», выдернутая из компьютера, несёт в себе базовый пакет осознания самого себя, как отдельной личности. Что мы, отдав концы, не умираем насовсем. С такой верой (потому что кроме хлипкой веры человек сам себе больше ничего не может предложить в этом важном вопросе) уже становится немного комфортнее существовать, понимая, что есть хоть маленькая надежда на такой благополучный исход. А чтобы продвинуться ещё немного дальше и узнать подробности, надо себе суметь представить тот неведомый таинственный новый чужой мир, куда все уходят безвозвратно и не могут или не хотят возвращаться. Вот тут и выступает на сцену религия. Которая легко и убедительно описывает все прелести нового загробного мира. А прицепом — и все ужасы. В самом деле, описание Рая и Ада есть не что иное, как инструмент сдерживания. К реальному положению дел имеет довольно отдалённое отношение. Примерно, как описание мира плоским, со слонами и черепахами в комплекте. Ведь даже опираясь на тот скудный минимум знаний, накопленный человечеством к этому моменту, можно чётко понять, что Земля — не центр мира, что ванильных облаков, как таковых нигде не видно, как и адской бездны, что человеческая душа — не такой уж ценный ресурс, ради которого стоило бы городить огород с чистилищем, седьмым небом и преисподней. Бесспорно, что из человека после смерти выходит что-то, что принято считать душой. Оно даже имеет физический вес. Учитывая, что в мозге, как хранилище сознания, происходят не только химические, но и электрические процессы, можно предположить, что душа это просто некое сохранение энергии в виде тех же фотонов, существующих одновременно и как атомы, и как свет. Возможно, они даже могут быть упорядочены настолько, что несут собой некую матрицу минимума информации для осознания себя, как личности. Но тогда причём тут божественный промысел? С таким же успехом можно принимать за Бога чёрную дыру. Ведь она в конце концов реально поглощает фотоны света так, что они потом не могут выйти обратно, объясняя хотя бы то, что никто с того света не вернулся. Отсюда вывод — смерти нет! Есть просто переход энергии в другое состояние. В первозданное состояние. В хаос. А значит — в покой. И многие, испытавшие клиническую смерть, но оживлённые расторопными эскулапами, потом утверждали, что в момент смерти чувствовали просто невероятный, всеобъемлющий покой. И ощущали его абсолютно для себя привлекательным. Значит, следуя логике, нет и Рая с Адом. Просто надо перестать быть заложником всех тех представлений, что постоянно вдалбливаются отовсюду. Я не верю в Рай и Ад во всех его олицетворениях, начиная от классики Данте и Босха, и заканчивая модерном современных кинорежиссёров и дизайнеров компьютерных игр. Тем более отвлечённых рассуждений представителей духовенства. А если нет Ада, которого мы все тут так боимся, то нет и того института, который в итоге спросит с тебя за твои земные дела, чтобы по совокупности грехов отправить тебя же на вечное поселение в том самом Аду. Там нет судей и нет палачей. Нет тюрьмы и нет свободы. Есть только первозданный покой упорядоченного хаоса. И бояться этого нет смысла. Но мы всё равно боимся, воспитанные на вдалбливаемых нам в голову или принимаемых добровольно догмах, не имеющих под собой никакого логичного основания. Выходит — боимся зря, стоит только немного воспарить над частоколом догм.

— Убедительно, — серьёзно сказал я. — А вдруг Бог есть? Вопреки всему сказанному?

— Не исключено. Только, если проводить некорректную параллель, для муравьёв мы — те же всесильные и непонятные боги. Но есть ли нам дело до душ умерших муравьёв? Мы не регулируем их деятельность при жизни, тем более, не судим их по поступкам после их кончины.

— Потому что не можем.

— При желании всё можно. Вот только целесообразно ли это?

— Пути Господни неисповедимы.

— Это если сильно верить. А я лишь попробовал облегчить бренное бытие под гнётом мыслей о Страшном суде. Как вариант. Не стоит зацикливаться на своих грехах. Особенно, если ты являешься адекватным человеком и стремишься выполнять заповеди. Богу угоден один раскаявшийся грешник более, чем сотня праведников, так и не познавших греха. Да и при всём этом: «Быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей».

— Но Евгений Онегин не отменяет Страшного суда.

— Но он хотя бы предполагает оптимистичный ход мысли. Ведь и уныние — смертный грех.

— Вот мы и скатились в софистику.

— Это всего лишь попытка облегчить муки совести, замешанные на тесте страха и неизвестности с приправой неотвратимости прихода неведомого. Ни одно животное не переживает по поводу загробного мира. Даже высшие приматы и дельфины. Чем же человек их лучше?

— Тем, что он создан по образу и подобию…

— С таким же успехом это может быть плодом эволюции.

— Хорошо, — я остался доволен тем, что у нас возникла хотя бы патовая ситуация. — Теперь я спрошу свой вопрос. Про совесть. Неужели она ни разу не шевельнулась в тебе, когда ты убивал детей? Только честно.

— Совесть не физическое понятие. Она не волоски на коже, которые встают при определённых условиях. Совесть — понятие нравственное. И моральное. А я полностью в этом понимании аморален. Поэтому скажу честно — нет, не шевельнулась.

— Врёшь, шельма! — воскликнул я опереточно.

— Для того чтобы понять это, ты должен выслушать мою настоящую историю, — почти с шахерезадовым апломбом сообщил Кузнецов.

Вот оно! Начинается! Как говорится, самый «охмурёж» пошёл! Сейчас он попытается опровергнуть все мои представления о жизни, чтобы я убедился в их полной несостоятельности и ошибочности, и донести до меня свет сокровенного нового совершенного знания. Чтобы я искренне в это поверил и стал его полноценным добровольным новым адептом. Юным падаваном. Не представляю, что для этого надо сочинить.

— Прежде всего, скажу, — начал новый монолог Кузнецов, — что я, как и все, являюсь плодом системы. Системы моральных и нравственных ценностей, системы табу и запретов. Системы правил и понятий, законов и заповедей. Я простой человек. Но ко всему прочему, у меня есть и некоторые специфические отличия. Отличия от большинства. Не физические, не умственные. Даже не знаю, как их назвать. В общем, я могу видеть варианты будущего. Я ясновидец, как таких называют.

— Экстрасенс? — огорчился я такому банальному повороту.

— Ты не веришь в экстрасенсорику? — не стушевался Олег Адамович.

— Не очень. У меня в жизни не случилось ни одного убедительного примера, чтобы я смог укрепиться в своей вере в существование такого феномена.

— И правильно. Девяносто девять процентов из тех, кто называет себя магами, чародеями, экстрасенсами, колдунами, ведьмами, провидцами и предсказателями — есть обманщики, авантюристы, мошенники и шарлатаны. Но есть и один процент настоящих «видящих». Вернее, видеть могут многие. При должном усилии даже у тебя получится. Например, во снах часто случается непроизвольный скачок по временному вектору, а потом уже сами собой подходят те самые события, и ты говоришь: «Где-то я уже это видел!», а потом списываешь всё на «дежавю». А это было ясновидение. Маленькое, никчёмное, короткое, но было. Ты скакнул недалеко и чисто по своей личной ветке. Это всё, на что ты способен. При тренировке это можно немного развить, прокачать. А при наличии дара, таланта, это происходит само, легко и свободно, щедро и открыто. Но во многих знаниях много и горя. Об этом позже, потому что я вижу, что ты всё ещё сомневаешься в наличии такого парадокса. Тут надо понять одну простую вещь. Все события, прошлые, настоящие и будущие, уже имеются в каждой точке временного вектора. Они уже прописаны все целиком от начала до конца. Просто всё это происходит в четырёх, а то и больше измерениях, а человек имеет возможность видеть только три. Потому, как сам он всего лишь трёхмерен, как и весь ему доступный к созерцанию мир. Остальные измерения для него как бы не существуют, хоть он и признаёт их наличие. Всё уже случилось. Просто мы преодолеваем пространство времени так же, как сама наша планета преодолевает межзвёздное пространство. Мы все, вся вселенная летит в океане времени, каждый миг попадая в ту матрицу, что уже прописана. Вернее, одну из бесконечного числа вариаций. Потому что тут начинаются сложности. Может быть выбрана та или иная матрица в зависимости от совокупности предыдущих. И это как раз зависит от совокупной вариативности событий внутри вселенной. Вплоть до молекулярного уровня. Проще говоря, если ты утром встал и начал раздумывать, что выпить, чай или кофе, а потом выбрал чай, то это легло в копилку вселенной и опосредованно повлияло на ту матрицу, которую ей придётся пройти через какой-то промежуток времени. А если бы ты выбрал кофе, она бы прошла по почти неотличимой, но немного другой матрице. Разница была бы только в составе напитка. Грубо и примерно говоря.

— Это или гениальное открытие, или ты откровенно «втираешь» тут мне какую-то дичь! — улыбнулся я.

— Это проверяется на наглядном пояснении. Во-первых, ты же не станешь отрицать, что во все времена существовали той или иной степени известности и популярности ясновидцы. От мифической Кассандры, до пресловутого Нострадамуса и вполне реальной Ванги?

— Это факт, — покладисто согласился я. — Вещь упрямая. Не поспоришь.

— И они совершали некие предсказания, как правило, туманные, которые потом сбывались?

Я кивнул.

— Тогда два вопроса. Первый: почему же они сбывались, если об этом было известно заранее и можно было попытаться что-то изменить? И второй: почему некоторые не сбывались?

— Ты же сам сказал, что предсказания были туманными. Поэтому все до последнего сомневались и не знали точной времени и предпосылок, чтобы их своевременно устранить. А те, что не сбывались — как знать, возможно, ещё и сбудутся.

— Отлично! Ясновидцы, понимая ответственность тех событий, что им довелось предвидеть, нарочно страховались, облекая всё в туман недомолвок и утаивая точные координаты и детали.

— Зачем бы им это делать?

— Чтобы троянцы не забили камнями преждевременно, чтобы король не отрубил голову, чтобы КГБ не захватило в плен и не поставило себе на службу. Прагматизм.

— И всего-то? Мелковато для великих предсказателей.

— Поставь себя на их место. И ещё скажу тебе, как тот, кто умеет видеть такие события, чем оно дальше по времени, тем труднее установить точное время, место и предпосылки. Это как в современном «три-дэ» кино — середина чёткая, а к краям всё расплывается. Да и мало ли ещё причин? Характер человека, его внутренняя степень порядочности и ответственности. Масса внешних неблагоприятных факторов. Отрицание очевидного теми, кому исход предсказания кажется неприятным. Я и сам в своё время подрабатывал предсказанием будущего. Старался не выделяться, нарочно замалчивал кое-что, а то и откровенно халтурил. Чтобы слава не слишком росла. Чтобы известность не опережала. Чтобы не попадать в поле зрения и орбиту интересов сильных мира сего. Всех, начиная с селебрити и толстосумов, и заканчивая силовиками и гангстерами. Неосторожно предсказав что-то одному, ты можешь попасть в немилость ко второму, испортив ему планы. И тогда появляется молчаливый незаметный человек с ружьём или просто с монтировкой. И твои предсказания больше не станут для кого-то проблемой, потому что ты выбываешь из игры. Как «отсталая» пешка в играх, которые ты не можешь контролировать, если не отдашь им всё своё время целиком. А зачем тебе чужие игры? Мысль ясна?

— Более чем. Лучше быть живым трусом, чем мёртвым героем.

— Лучше быть умным и никому не известным героем, — поправил Кузнецов. — Так вот, я зарабатывал достаточно, чтобы скромно жить и копить на своё личное будущее. Не выделялся из толпы таких же гадалок с некоторыми способностями и откровенных жуликов от эзотерики. На эти средства я потом и путешествовал по всей стране. Но мы отвлеклись. Предсказания потому сбывались, что они именно прописаны. Они уже произошли в определённой матрице. И противостоять этому очень сложно. Как пытаться сдвинуть катящийся под откос состав в сторону. Энтропия гораздо жёстче рельсов. Тем не менее, её можно переиграть. Именно, если знать предпосылки. И чем они дальше от события, тем легче пустить состав по другой ветке. Если ты пропустил основной узел, проехал стрелку, состав ещё можно попытаться свернуть, например, ломом или динамитом, но, согласись, это будет проблематично, не говоря о том, что повреждения могут стать не менее фатальными. А если вовремя просечь ту детальку, от которой идёт разветвление на параллельные векторы матриц, то процесс проходит почти незаметно и почти безболезненно. И тогда событие не происходит. И это ответ на второй вопрос. По поводу несбывшихся предсказаний. Это напоминает большую постройку из конструктора «Лего». Некоторые детали насмерть прижаты рядом стоящими, но некоторые можно заменить. Тогда общий рисунок останется, а маленькие пиксели станут другими. Просто тот, дефектный пиксель от которого потом вырастает прецедент, в данном случае некое событие, например, катастрофа самолёта, просто не произойдут. И этот мир хоть на один пиксель станет лучше. А то и на целую горсть.

— А если это событие повлечёт за собой цепь новых, не таких радужных?

— Тут эффект бабочки работает избирательно. Надо смотреть. Но включается естественная страховка. Вектор матриц сменился, всё то, что могло случиться после катастрофы, но не случилось, имеет, как правило, положительный оттенок. Иначе это было бы сразу видно. Дальняя перспектива поменяла бы окрас. И твоя задача проверить этот дальний окрас настолько, насколько распространяется твоё ясновидение. А после уже не важно. Тот отрезок лежит после твоей физической жизни, а значит — это задача для следующих поколений ясновидцев.

— Так ты хочешь сказать, что в какой-то момент нашёл своё призвание в улучшении всеобщего будущего? — догадался я о том, к чему меня так ненавязчиво и издалека подводил Кузнецов.

— Да. К сожалению, я не увидел никакого другого способа менять нашу реальность к лучшему, чем убирать те объекты, которые непосредственно влияют на локальную цепь, приводящую к негативному исходу. В силу своей специфичности в процессе ясновидения. Ведь тут, как с вирусом. Легче предупредить, чем потом лечить.

— То есть, те дети, которых ты убивал, как всем казалось, без причины, и были теми самыми дремлющими вирусами, теми пикселями, теми детальками «Лего», которые, повзрослев, вызывали бы реальное заболевание общества?

— Лучше и не скажешь! — Олег Адамович просиял, оставшись доволен уровнем моей догадливости и понимания. — Они — болезнь, я — лекарство.

— А что так? — всё равно огорчился я. — Фантазии не хватило проворачивать улучшение реальности бескровными способами?

— В том-то и дело, что всё завязано на человеческом факторе. И тут не кино, где можно послать письмо в будущее или оставить «капсулу времени» с предупреждением или просьбой не делать то или иное действие. Тут приходилось обрывать целые каскады событий, целые совокупности процессов, целые клубки последовательных действий и цепочки связей. Не всегда, конечно. Были и простые варианты. Просто, зачем искать сложный путь, если можно обойтись простым и надёжным. Стопроцентно надёжным.

— Понимаю. Убийство предтечи катастрофы, даже если она всего лишь маленькая двухлетняя девочка, это самый простой способ устранить ту самую катастрофу, — саркастически съязвил я.

— Возможно, ты не до конца понимаешь все сложности и нюансы этого процесса. Я имею в виду устранение нежелательного вектора и изменение его направления. Да! Я уничтожал этих детей! Но другого способа просто не было! Пойми, эти дети — конченые! Они проклятые! Большинство из них — будущие губители и лютые нелюди. А остальные — неотъемлемое звено, плоть от плоти таких же губителей и нелюдей. Ты же сам стреляешь простых убийц и разбойников. Тебя для этого сюда и поставили! Тебе дали в руки оружие и разрешили: «Убивай!». Я делал то же самое, только без санкции Верховного совета. Нет пока у нас совета по вопросам ещё не произошедших преступлений и катастроф. Вот и приходилось импровизировать. Ты мучаешься совестью только потому, что не видел воочию тех ужасов, что натворили твои жертвы. А я видел это чётко. И да, поначалу я тоже сомневался в правильности метода. А потом взглянул на проблему под новым углом. И всё встало на свои места. Прошли сомнения, потому что исчез сам корень сомнений. Мораль — это миф. Очередной утконос. Это химера, призванная держать общество в узде. Не дать ему скатиться в анархию и беспредел. В хаос неправильного понимания сути самого хаоса. Я не обвиняю никого в своих преступлениях. Они вам, простым слепцам, кажутся ужасными. Но если бы каждый умел видеть будущее, то современный миропорядок рухнул бы в первые десять часов. И ему на смену пришёл бы жестокий, но новый и правильный порядок. Истинный.

— Увы, — я пожал плечами. — Не всё в мире происходит только по личному хотению. И по закону большинства, удобному этому большинству, приходится расплачиваться даже за самые благие дела. Только потому, что они всё равно преступления.

— Это как высечь море за то, что из него приходят цунами, — скривился Кузнецов. — Они всё равно придут. А я — вообще лишь капля, которая скоро испарится в дульном пламени твоего пистолета. Кто меня вспомнит? Кто обо мне заплачет? Да это меня и не волнует. Я исполнил то, что хотел. Я сделал этот мир гораздо счастливее. И всё счастье тех, кого я спас, в разы и на порядок перекрывает весь ужас тех, кому я принёс горе. И меня это радует и успокаивает.

Да-а-а… Вот уж действительно, неожиданный поворот! Интересно, как это выглядит в натуре? Просто в голове не укладывается. Я потряс ей, чтобы прогнать рой мыслей, мелким назойливым гнусом клубящихся внутри и на подходе. Они толкались, сбивались, путались. И мне было необходимо срочное просвещение, прояснение и просветление, чтобы уложить их в стройную непротиворечивую картину. Поэтому я сказал:

— Я тебя услышал, Олег Адамович. Твоё видение проблемы и твоё отношение к этому имеют место быть. Только всё равно я не до конца понимаю, как это всё может вообще уместиться и гармонично расположиться в голове? Объясни мне, как можно убить ребёнка, чтобы ни один нерв не дрогнул?

— Хочешь знать детали? — усмехнулся скорпион. — Правильно. Дьявол прячется в мелочах. Спрашиваешь — как? Да вот так. Начнём с того, что я сильно прокололся на последнем. Проткнул ему сердце спицей. Я нагнал его в подземном переходе, когда он шёл домой. Просто догнал, позвал, прихватил за плечо и вставил спицу в грудь. А он выпучил на меня глаза и смотрел, не моргая. А я не смог увидеть очевидного. Я не понял, что он выживет и запомнит меня. Это и послужило мне сигналом, что моя миссия закончена. Пора выходить из игры. Я и раньше видел, что плохо кончу, но конкретики не было. И я был готов к тому, что меня возьмут. Так вот, я не увидел, что у мальчика редкая аномалия. Сердце справа. И оставил спицу в теле. Это его и спасло. Заткнуло рану в лёгком, и оно не так быстро наполнилось кровью, чтобы задушить его. Да и в переход уже входили прохожие зеваки. Так что остальное было нехитрым делом техники. Теперь он будет жить. Возможно, он изменит уготованную ему судьбу. А может — и нет. Он должен был стать водителем. У него была бы большая мощная машина с цистерной. И он возил бы горючие и взрывчатые материалы. А потом, в один прекрасный день, его грузовик пересекал бы большую реку по возведённой поперёк неё плотиной. И так вышло, что намедни он не проверил заземление, от чего возникло бы статическое электричество внутри ёмкости, и, как следствие — искра. Взрыв, разрушение части плотины, а через малое время прорыв воды и последующий крах всего сооружения. Вода затапливает прилежащие берега с городом и посёлками по берегу. Гибнут сотни людей. Ещё тысячи остаются без крова. Экологическая катастрофа и прочие составляющие. Вот такой проклятый мальчик, который виноват лишь в халатности, в мелочи, из которой спиралью развернулась массовая гибель и смертельный разгул стихии. Плотина — упорядоченное сооружение, оно противоречит хаосу. Вода старалась вернуться в покой. Всего-то и делов. Понимаешь?

— Примерно. И что, никак нельзя было его предупредить? Или иным способом остановить?

— Нет. Энтропия не позволит. Чем ближе к точке бифуркации, тем сильнее сопротивление энтропии. Это как ружьё, которое повесили на сцене и раз его повесили, оно должно выстрелить в конце. Я просто снимал ружьё в самом начале представления. И пьеса становилась совершенно с другим финалом. Смысла в том, чтобы пытаться решить вопрос иначе — не было. Да и проблематично следить за каждым таким проклятым, ждать, когда он вырастет и бегать по пятам, заботливо подтирая сопли, без уверенности, что событие отменится. Простая статистика. Сотни жизней за одну. Сурово, но выхода нет. И нет причин менять схему, которая не подводит.

— Выходит, подвела! — я всё ещё не был убеждён.

— Потому что я израсходовал отпущенный мне судьбой лимит. Вышел в свой личный, персональный тупиковый вектор. Такое случается. Я же и сам постоянно загонял своих проклятых в тупик. Искал нити, связи, выбирал и проверял варианты. А потом находил тупиковый, после которого горизонт событий оставался чист, и исполнял свою роковую волю. А то, что за горизонтом, сие никому неведомо. Это тебе любой физик и астроном скажет. Чёрная дыра неизвестности. Довлеет над нами дневи злоба её.

— Некорректное выражение в применении к чёрной дыре, ну ладно. Не важно это сейчас. Ты мне рассказал о том, кто выжил. А ведь ему было одиннадцать лет. А как же с младенцами?

— Постепенно мы дойдём и до них. А теперь послушай меня внимательно и не перебивай. Я расскажу тебе всё. Вот тогда ты и поймёшь, что ничтожные сомнения есть лишь досадное и ненужное недоразумение в том нелёгком деле.

Он смотрел на меня опять своими чёрными бархатными безднами, и тьма пульсировала вокруг его фигуры, играя иглистым ртутно-подвижным нимбом. Или короной, как принято у астрономов. Воздух плотнел, сгущался, нагревался. Мы приближались к горизонту событий двух его чёрных дыр. Давай, капитан космолёта, Глеб Людолюб, проходи точку невозвращения, загляни за этот неизвестный горизонт, попробуй возлюбить ближнего твоего, детоубийцу, аморального иного и бесноватого анчихриста. Найди лукавство и открестись. Отдели зёрна истины от плевел бреда и обмана. Или просветлись и вними. Воспари над всем прежним и пересмотри весь свой уклад.

Ход за жемчужным скорпионом. Ему и слово. И Кузнецов продолжил свой чудной страшный и увлекательный монолог, свои сокровенные воспоминания, явившиеся для меня открытиями и крушением столпов и основ.

Он продолжил от следующего эпизода, подобного тому, что подвёл его. Про того мальчишку, которого удалось заколоть спицей насмерть в пустом школьном дворе. Оказывается, через время тот превратится в очень хитрого и коварного маньяка, который зверски убьёт почти сотню человек. И мужчин, и женщин, и детей. Он не станет избирательно зацикливаться на каком-то определённом предпочтении, потому что ему будет неважен пол и возраст. Он, как вампир кровью, будет наслаждаться процессом сакрального перехода из состояния жизни в состояние смерти, но с одним условием. Смерть должна прийти через боль. И его жертвы будут кричать и агонизировать часами. Его так и не найдут. Попадётся несколько непричастных или причастных мало, только сам виновник разгула этой жути мирно умрёт от инсульта в почтенном возрасте. Такой вот поворот судьбы. Впрочем, не только разного рода выродки интересовали нашего охотника на творцов зла.

Мальчонка, задушенный подушкой, окажется вполне себе добропорядочным и законопослушным членом общества. Вырастет, женится, заведёт детей. Станет инженером, будет работать на большом градообразующем предприятии. Как и большинство из своей среды и круга общения, станет потреблять умеренно алкоголь, смотреть телевизор, потихоньку тупеть и деградировать. Всё это бы не имело в перспективе криминала, если бы не пара обстоятельств. Он перестанет относиться к работе хоть сколько ответственно при том условии, что отвечать будет именно за безопасность. Вот тогда и грянет гром. По его недосмотру произойдёт катастрофа на предприятии, взрыв и распространение ядовитого облака. Погибнет полтысячи человек, в том числе несколько важных для будущего персонажей, завязанных на положительные линии. Из-за этого горизонт событий пришлось бы ещё долго отбеливать, ухищряясь выравнивать каждый вектор отдельно. А так — нет зародыша события, нет и самого события. Те, кто мог принести добро в этот мир — живы и не стоит ломать голову над альтернативами. К тому же после эту техногенную вакханалию признают стоящей на одной планке с печально известной чернобыльской. Заканчивая вспоминать об этом эпизоде, Кузнецов с досадой отметил: «Мне совсем не жалко этого мальчика. Гораздо более искренне я сожалею о том, что пришлось убить собаку напильником. Вот уж кто пострадал невинно. До сих пор я каюсь в этом убийстве».

Девочка, задушенная шарфом в автобусе могла бы вырасти талантливой поэтессой и прозаиком. Её стихи и эссе узкой направленности имели бы успех у определённой прослойки молодёжи. Более того, она стала бы законодателем и творцом новой молодёжной моды. Только мода эта оказалась очень неординарной. Став таким же популярным течением, каким прежде были движения эмо или готов, эта мода в один прекрасный момент, с помощью всё тех же вездесущих соцсетей спровоцировала бы волну массовых самоубийств среди её поклонниклов. Потому что эта поэтесса очень вдохновенно воспевала суицид. После её, конечно, приструнили, но до судилища не дошло, и она потихоньку перебралась в просвещённую Европу, где и продолжала осторожно вещать, пугая всех своими новыми виршами и монографиями. А сотни молодых жизней так и висели на её счету мёртвым грузом, мало ни заботя эту талантливую певицу самоубийства, как философии.

Тот паренёк, которого Кузнецов столкнул с высотки, где они гуляли по стройке, стал бы со временем профессиональным киллером, пройдя несколько горячих точек, побывав в Иностранном легионе и даже в лагерях подготовки исламских боевиков. Выбивался бы он в люди долго, но неуклонно, пока не стал бы штучным товаром, элитным исполнителем, гонорары которого писали бы на салфетках семью цифрами, а жертвы мелькали на страницах таблоидов и билбордов. Список его клиентов, которые прекратили жить по мановению его умелых ручек не стыдно было бы вывешивать в самых фешенебельных заведениях, настолько сливки там были высшего сорта. Только эти обстоятельства и позволили бы ему спокойно дожить до старости, щедро откупаясь и часто меняя места дислокации по всем мало-мальски приятным точкам земного шара от Карибов до Бали. Так он и почил в бозе, в окружении благодарных отпрысков и многочисленных любовниц, утащив с собой добрую сотню приличных и не очень людей. В том числе и нескольких из тех, что наоборот, могли принести много пользы отечеству и мировому сообществу. Это был самый старший из всех жертв Кузнецова. По его словам, он еле успел его уничтожить. Ещё полгода и процесс превращения запустился бы. Энтропия окрепла, и сопротивление отбросило бы вариант с убийством. Ружьё к стене на сцене приколотили бы намертво.

То же и с тем младенцем, которого пришлось жечь напалмом прямо в коляске. Тот станет идейным террористом, который осознанно отправится на ближний восток, где вольётся в одну из самых радикальных террористических группировок и инициирует несколько удачных актов по всему миру. За его голову назначат астрономическую сумму, а потом спецслужбы будут годами вычислять и стягивать свою петлю на его шее, пока не прикончат, помпезно отпраздновав это событие, как имеющее глобальное значение в борьбе со злом, но те тысячи жертв уже не смогут присоединиться к общему веселью.

А тот малыш, что был убит с помощью электрошокера рядом с пьяненьким недоумком-папашей, при удачном исходе мог бы стать умнейшим аналитиком и логистом. К несчастью для обывателей, кривая его судьбы в какой-то момент вывернула бы его путь на криминальные рельсы. И там его талант расцвёл бы в полной мере. С его подачи появилась бы оригинальная и совершенная схема распространения нового синтетического наркотика с безвозвратным эффектом привыкания с первой дозы и загоняющего в могилу после года его употребления. Причём те «крокодилы», от которых сейчас заживо разлагаются наркоманы в больницах и подворотнях — это лишь бледная тень страданий и тлена. Новый наркотик для начала изменял сознание, так что жертва быстро теряла человеческий вид, становясь опасным хищником, любым способом желающим приобрести новый «чек». А «ломка» вынуждала к таким преступлениям, что вздрогнули бы все отделы криминальной полиции. Эту волну впоследствии назовут «Зомби апокалипсис». Потому что те, кто находился в терминальной стадии, реально разлагались заживо, не теряя при этом упорства и мобильности. Живое подтверждение смелых вымыслов досужих режиссёров.

Другой аналитик, тот, что погиб от бейсбольной биты в своём подъезде, никак с криминалом связываться не будет. Вся его деятельность будет совершенно легальной и законной. Только те путчи и перевороты в странах третьего мира не будут сулить ничего положительного для их обитателей. Последствиями его наработок станут бессовестное выкачивание недр и природных богатств на фоне обнищания, голода и вымирания их населения, Он откатит уровень жизни целых стран назад настолько, что весь цивилизованный мир будет застенчиво и стыдливо отводить и прятать глаза, делая вид, что такое невозможно в принципе. И никакой ответственности этот аналитик не понесёт.

То же и с тем пострелёнком, что погиб от перелома шейных позвонков в мёртвой для камер слежения зоне супермаркета. Правда, карьера его будет гораздо ярче и основательнее. Став депутатом Государственной думы, и являясь при этом скрытым педофилом, что будет в те времена чуть ли не модой, он на всех законных основаниях протолкнёт закон об уменьшении возраста согласия. И это впоследствии будет иметь очень печальные и непредсказуемые последствия для будущих поколений. Такие, что горизонт событий просто почернеет.

Чем дальше он повествовал о своих конченых мальчиках и проклятых девочках, тем интереснее становились истории. Они текли, расслаивались, становились разноплановыми. Лихо скручивались и накладывались, обрастая сперва непричастными вроде фактами, которые вскоре вплетались в общую канву, становясь её логичной и неотъемлемой частью. Причудливо тасовалась колода судьбы. Разрозненные, не стыкуемые, совершенно независимые детали разных головоломок вдруг складывались в очень стройный и единственно возможный рисунок, объясняющий разом всё. И мне невольно приходилось восхищаться оригинальностью его мышления и дедукции, способностью так опосредованно и издалека вычленить то единственное порочное звено, которое тянуло за собой цепь последствий. И найдя именно тот корешок зла и порока, он разом обрывал и выбрасывал из гипотетической реальности целое древо последствий. Огромное количество жизней приобретали новое продолжение, не обрываясь на всходах, а продолжая расти и расцветать. И это не могло не завораживать.

Например, девочка, которую Кузнецов прибил мешком со строительным мусором, в будущем вырастит и родит того, кто впоследствии будет виноват в том, что он сорвёт покушение на нового премьер-министра, самого по себе очень не однозначного. Так далеко, через два поколения скорпиону удалось заглянуть лишь однажды. Дело в том, что он, этот потомок убитой девочки, своими действиями сорвёт план тому, кто собирался независимо воплотить идею физического устранения второго лица. И этот таинственный убийца затаится и не станет воплощать в реальности свои мечты. А это может очень сильно поменять геополитический расклад в мире. Вовремя не пресечённые благие намерения вымостят дорогу миллионам прямиком не в райские изобильные кущи. Следовательно, премьер долен быть убит.

А пацан, убитый молотком во время пряток на даче стал бы великим химиком, соискателем Нобелевской премии. Вот только, как это иногда бывает, он совершенно случайно открыл новый способ реагирования между безобидными по природе веществами, при добавлении естественного катализатора, являвшегося лишь тарой для их хранения. Ушлые народные умельцы из тех, что спонсируются террористами всех мастей, тут же извратили идею и принялись варганить простейшие контейнеры из эластичного материала, которые запихивались в желудок обработанным морально смертникам. По отдельности всё, что плавало в тех контейнерах, не представляло угрозы. А вот когда желудочный сок разъедал тару, жидкости смешивались и получалась смесь, в разы гремучее, чем глицерин или тринитротолуол. Вот тогда и прошла череда взрывов и падений самолётов с сотнями человек на борту, позднее объявленная всего лишь как акция устрашения.

Тот самый чернокожий паренёк, что получил сосульку в глаз, вырос бы и уехал к себе на родину уже грамотным политиком, который привёл бы во власть нового Бокассу. А дальше всё по схеме — массовый геноцид неверных, каннибализм, содомия и прочее.

Упавший не без помощи под колёса поезда метро мальчик тоже отличился бы умом. Его ждала блестящая карьера учёного, который всё-таки изобретёт новый тип сейсмического оружия и на стадии тестирования неожиданно сильно изменит рельеф и климат целых континентов, что перечеркнёт все заявления о научном прогрессе, сделав его козлом отпущения для мракобесов всех мастей.

Ещё один великий учёный, тот, что был сбит автомобилем, пойдёт ещё дальше. Свою премию Альфреда Нобеля он непременно получит. Потому что откроет способ «чистого» термоядерного синтеза. Побочным эффектом станет лишь новый, вдохновлённый открытием, виток гонки вооружений, а впоследствии, в локальных конфликтах станут применять «чистые» бомбы. Это когда тысячи людей в долю секунды сгорают среди рушащихся городов, а вот радиация при этом имеет минимальные значения, совершенно не превышая допустимый уровень. И это станет тенденцией, это получит развитие и как следствие полный тотальный мировой Армагеддон. Как вариант, конечно. Потому что точное подтверждение лежит за чёрной линией горизонта.

Более интересна оказалась история той малышки, что была утоплена в реке. Если бы она выросла, то стала бы подругой одного одиозного революционера-фанатика, что ратовал бы за чистоту крови и призывал к насильственному очищению от неверных и непохожих. Сперва скорпион решил, что проклятый именно он. И долго подбирался, всё просматривая и просматривая варианты. Только всё время что-то не срасталось. Наоборот, его исключение порождало лавины новых отрицательных векторов. И оборвались бы положительные показатели. Загвоздка была так мала, что Кузнецов долго не мог понять истиной причины. С одной стороны, если уничтожить революционера, не случится и того кровавого «флеш-моба», что он сумел оперативно организовать через «сетку», который одномоментно воспламенил всю страну. Но тогда возникали многие новые неожиданные события, по совокупности даже перегонявшие этот единичный всплеск. Именно они были завязаны на факт жизни этого революционера. Но имелся и призрачный вариант того, что он не станет это осуществлять, оставшись в живых. Этим вариантом и стала девочка. Именно она и подсказала в будущем оригинальную идею и вообще всячески стимулировала ретивого борца с грязной кровью. Исключив её, скорпион сильно купировал его амбиции и перенаправил в более лояльное русло.

А вот вторая утопленница, жертва аквапарка наоборот была бы совершенно чужда революционным идеалам, а её будущий прогресс вывел бы в члены комиссии при академии наук, что утверждают списки тех, кто станет, в том числе и исследователем антарктического шельфа. Голос её стал бы решающим в утверждении кандидатуры одного из учёных, настаивающих на проведении бурения определённой территории исследуемого квадрата. При бурении они наткнутся на реликтовое озеро, и биологи определят в нём наличие уникального штамма неизвестного вируса. Впоследствии этот вирус попадёт в Австралию и выкосит полконтинента, пока с большим трудом организуют карантин и найдут вакцину. Притом, что на её месте по причинам утопления оказался бы другой человек, пандемии бы не случилось.

— Ну а та цыганка, которая валялась на паперти вокзала, пока её мать крала у зевак «лопатники», она-то, что такого могла сотворить? — вспомнил я весь пёстрый список убиенных.

— О, это самая невероятная история! — мечтательно закатил чёрные дыры глаз скорпион. — Если бы она выросла, пошла бы непременно по стопам матери. И принялась ей активно помогать выуживать наличность из многочисленных посетителей вокзала. И вот однажды она встретила бы одного молодого человека. Так как она была бы вполне симпатична, тот заинтересовался ей. А цыганка под шумок напоила его и без зазрения совести стянула сумку вместе с кошельком. В сумке лежали билеты на поезд. Молодой человек ехал в другой город, поступать в престижный университет. На беду, пьяный и ограбленный, он скитался бы вокруг в поисках своего добра, не решаясь обратиться в полицию по причине нетрезвого состояния. Потом его нашла бы местная шпана, дополнительно избила и отправила в больницу. Там нерадивые врачи, на которого, кстати, молодой человек и собирался учиться, превратили бы его в инвалида. После этого он потерял интерес к медицинской науке и просто истлел бы, постепенно затухая, дома, на кровати, напротив старого телевизора, попивая водку в день пособия и поругивая судьбу.

— А что цыганка? — не понял я.

— А что она? — тоже удивился Олег Адамович. — Она бы так и продолжала гадать на кишках голубей в заплёванных кулуарах вокзального фойе.

— Значит, дело в молодом человеке?

— Да. Если бы не та роковая встреча, он бы непременно сел в поезд и прибыл к пункту назначения. Там бы поступил в университет и через время стал бы врачом. А ещё через время защитил бы кандидатскую. Потом докторскую. Потом стал бы членом академии наук. И нашёл бы причину того, почему лейкоциты не могут определить и уничтожить некоторые изменённые клетки. Ведь сначала это просто родные, нормальные клетки. А потом вдруг что-то происходит, и они начинают меняться. Незаметно, тихо и скрыто. А лейкоциты их не видят, принимая за нормальные. Это и есть великая тайна. А наш паренёк отхватил бы за это очередную «нобелевку».

— Что-то у тебя в списке много лауреатов, — восхитился я.

— Потому что паренёк, когда уже стал бы седым мужем, открыл бы лекарство от рака, — просто пояснил Кузнецов. — Теперь понимаешь, почему они проклятые, и почему я не сомневался в том, что они должны быть просто исключены из жизни. Не смотря на нежный возраст, не смотря на всю их невинность и неподсудность, не смотря на противоречия с законом. Без сожаления и жалости, без сомнения и терзаний. Убедил я тебя?

— Почти.

— Что ж, вижу, ты всё ещё не готов поверить мне окончательно, — совсем почти пропал в густом облаке ватной глухой тьмы скорпион, только голосом обозначая своё присутствие. — Всё это не бред воспалённого мозга и не выдумка прихотливого ума. Будущее есть, оно прописано и я, сидя тут недавно в камере, смог кое-что увидеть из твоего будущего. Только ты мне сейчас опять не поверишь, пока не проверишь. А времени у меня на это нет. Поэтому я восстановлю в памяти эпизод из твоего прошлого. Я его тоже увидел тогда, когда событие это только собиралось случиться. Как-то, в один солнечный день к тебе подошёл некий человек. И попросил совета. Ты не хотел наставлять его на скользкий путь. И всё же не удержался и подкинул ему одну очень занимательную идею. В результате человека застрелили в тот же вечер. Это был отец той девочки, которую изнасиловал и убил мой недавний сосед, который теперь переведён в соседний блок. Было такое?

Я молчал. И лихорадочно соображал, откуда же могла произойти утечка? Ведь никого вокруг тогда в парке не было. Никто не видел, как он вообще ко мне подошёл. И тем более никто не мог слышать и понимать, о чём мы там говорили. Не «жучки» же на мне висят! Да если бы и они, кто мог бы передать эту информацию Кузнецову? Телевизора и радио у него нет. С контролёрами он не общается, по их же словам. Выходит, это правда? Он ясновидец? И я выдавил:

— А вот теперь это было убедительно…

— Тогда, подводя итог беседе, я скажу тебе главное, — выпрямил спину скорпион и голос его по мере тирады креп, звенел, набирал силу горна, врезался мен в уши и вбивал туда сваи, на которых и вставала новая уверенность, сменившая собой скользкую веру и даровавшая долгожданный покой: — Меня называли аморальным. Это почти ругательство. Но именно в контексте наших представлений об этом. Потому что главная суть в том, что добро пассивно, а зло активно. Зло всегда в движении, оно есть практически составляющая жизни. А добро созерцательно за редким исключением заботы о выживании своего вида. И всегда добро в отличие от зла имеет свою неоспоримую мораль. А зло морали не имеет. И бороться с ней моралью добра бессмысленно и бесполезно. Зло можно победить только злом. Но и эти определения субъективны. Вселенная ни добрая, ни злая. Она нейтральная. Она в покое. Или в хаосе, если так понятнее. Бояться наказания незачем, некому наказывать, кроме собственной оценки своих действий — совести. Нет Ада, кроме того, что внутри тебя. Простить надо, прежде всего себя. Понять, что совесть это лишь самооценка, которую можно поменять. Подкрутить, как ручку настройки. А то и вообще отключить или вырвать. Я действовал в интересах своего вида в перспективе грядущих поколений. И считаю своё дело исключительно правым и благим. Ты действуешь в рамках своей компетенции, совершая не менее благое дело. Не такого масштаба, но такой же пользы. Поэтому твои сомнения и угрызения совершенно неуместны.

И пока он это говорил, тьма рассеивалась. Она сжималась, ёжилась, отступала, впитываясь в углы и там умирая. Свет от лампы пробивал её теперь снаружи без труда. Светоч нового уровня понимания разгонял её изнутри. Она исчезала. Я перевалил за горизонт событий, миновал терминатор чёрных дыр его глаз и узрел новый мир. Без сомнений и угрызений. Освещённую магистраль вместо зыбкой неверной тропки. Прекрасный и такой простой этап нового пути. Нового уровня осознания. Будто в нирвану провалился. Туда, где хаос имеет тонкий сложный выверенный порядок, а покой разлит в самом воздухе. И его сладкий вкус впитался благодатной божественной амброзией в меня, как в губку. И лишь маленькая толика последней горчинки тут же попала на язык:

— А как же быть с тобой? Ведь в рамках моей компетенции я должен буду пустить тебе пулю в затылок?

— И будешь прав. Я не боюсь смерти. Можно сказать, что я её жду, как избавления. Перехода в новое, неизведанное, но прекрасное состояние. Качественно новый, высокий астральный уровень. Свою миссию или задачу, или предназначение я тут выполнил. И зря теряю время. Следующий ход за тобой. Выпусти меня на волю через дуло твоего пистолета. И я скажу тебе: «Спасибо!». А ты останешься доволен тем, что и свой долг выполнил, и мне помог достичь абсолютного покоя. Вот так всё и выглядит на самом деле…

Вот оно. Истина. Тропинка в лабиринте, по которой льву меня уже не догнать. Фактически, это убойная порция снотворного для него. Теперь он надёжно замурован в каменных непробиваемых стенах лабиринта и спит крепким здоровым сном. Цемент отделки оказался крепче исходного раствора. Стены не развалить и не перепрыгнуть. Зверь в ловушке.

А я, наконец, спокоен и свободен!

Глава двенадцатая (дюжина). Аз есмь кат

Нечистая совесть, как осознание себя наперекор самому себе, всегда предполагает наличие идеала.

Георг Вильгельм Фридрих Гегель

Вчера Татьяна написала в отдел кадров заявление. Собралась увольняться по собственному желанию. Вчера исполнился месяц с нашего тяжёлого разговора. И вчера же вечером она потребовала от меня определения и чёткого ответа. С определением у меня было всё в порядке. Я определился. Определился с отсутствием конкретики в делах и помыслах. Определился с собственной совестью. Определился и с решением по смене статуса с холостого на женатый. Я трезво, без тонкого завывания моего льва за каменной перегородкой, взвесил всё, подбил баланс и сделал вывод, что свадьба, семья и прочие атрибуты новой жизни мне абсолютно неинтересны и пугающе чужды. Нет у меня тяги к семейному гнёздышку. Не парная я птица. Не лебедь верный, и не журавль домовитый. Вот есть своё дупло, как у дятла, сижу в нём, долблю водку и мне хорошо.

Раньше долбил с горя и от неопределённости, а теперь от радости и уюта внутри себя и внутри дупла. И пусть с виду всё кажется разбросанным и немного пыльным. Я вижу в этом истинный порядок, первозданный хаос, где каждая вещь на своём месте, а не там, где ей положено быть по условиям игры в порядок. А пыль это временные досадные трудности. Надоест — вытру. Может, я по ней, как археолог, легко могу для себя определить возраст и срок возлежания того или иного артефакта на том месте, где его мудро расположил мой стихийный комнатный хаос?

Я художник, я так вижу!

В общем, иметь женщину под рукой хорошо, а без неё спокойно. Ведь когда её нет, её всегда можно найти, а вот когда она есть, от неё уже сложно избавиться. Сложнее, чем найти. А если потом появятся дети, то ситуация сразу становится на порядок усложнённой. И тут уже недалеко до мысли, а не бежать ли мне, как Кутузову, оставив за собой лишь полыхающие руины всего, что было нажито непосильным трудом? И строить гнездо в новом месте? Только для этого я уже слишком стар и нищ. И не предвидится у меня ни наследства от дядюшки Ротшильда, ни лотерейного билета с «джек-потом», ни пиратской карты клада для капитан-полковника Глеба Людолюба Бендер-Боя.

Так я ей и сказал накануне. Спокойно, твёрдо, аргументировано, взвешенно. Она восприняла эту новость достойно. Без истерик, скандалов и упрёков. Будто была готова к любому повороту в отношениях. Даже более того. Она, помолчав и подумав, предложила это отметить. Всё равно пропадал пятничный вечер, погоды стояли на редкость прекрасные, и не было ни одной причины ругаться для двух взрослых умных понимающих людей. Тем более, что Петя пропал наглухо. Его телефон уже второй месяц не отвечал. Сменил он его там что ли? Или потерял и купил новый номер?

Ладно, Татьяна тоже представляла приличного собеседника и к тому же ещё с такими достоинствами, которых у Пети не могло оказаться по определению при всём его желании. И достоинства эти она не стала зажимать, щедро предложив устроить напоследок со мной ночь любви.

Я не возражал.

За неимением надёжного брата по плаванию в синих водах безмятежного Алкоголического океана, пришлось взять на мой пиратский фрегат «Пятниццо» бабу. Хоть и плохая примета. Нет причин суеверно плевать за плечо. Я теперь капер, а не бродяга, мне выдана надёжная индульгенция с той стороны горизонта. Паруса надул свежий бриз спокойствия и желания, а замшелая Австралия прежних убеждений осталась за кормой со всеми своими утконосами суеверий, кенгуру рефлексий и прочих червей сомнений, плещущихся в жидкой водице суесловий. Впереди только светлые дали, а посреди палубы белеет простыня простых удовольствий, чтобы путь не был скучен. Тем более, рыжая ведьма вдруг обернулась русалкой с хвостом вместо положенных бёдер с прилагающимся комплектом нефритовых пещер, и сама предложила то, чего я от неё в этих условиях никак не ожидал.

Вот только закралась в солнечный день сада моих мыслей тень сомнения в искренности её решения. Слишком это было прекрасно, чтобы быть безмятежным и от души чистым. Только моя рыжая ведьма умела, когда хотела, развеять сомнения вихрем незабываемого, феерического, искромётного секса. И оторвались мы с ней по полной. Под конец она предложила сделать то, от чего так долго увиливала и отказывалась по разным надуманным причинам. Удовлетворить меня орально. И, таки, в этом предмете показала себя большой мастерицей. Я даже немного пожалел о том, что это в последний раз. А может, она хотела попытать счастья и выкинуть один из своих зарукавных козырей? Возможно. Только я, лениво раскинувшись по простыни, поймал себя на мысли, а не сделать ли ей в финале и разрядке свой незабываемый «подарок»? Например, «дракончика». А то и «одноногого пирата»! Только моё воспитание, уважение, благодарность и невозможность себе представить мою ведьму, бодро скачущую на одной ножке, зажмурив один глаз, удержали меня от этого опрометчивого шага. Как говорил мой старик отец, до того, как покинул этот говённый мир: «гребля — дело серьёзное».

После того, как всё закончилось, она быстро вскочила и унеслась в ванную, где проторчала несколько минут. Наверное, с непривычки чистила зубы. Или прихорашивалась. Или… впрочем, какие тут могут быть ещё варианты? А потом она всё-таки ушла домой. А я завалился спать. Потому что сегодня с утра мне опять надо было тащиться в колонию, чтобы выполнить несколько рутинных субботних дел. Во-первых, принять пару новых смертничков. Во-вторых — казнить моего жемчужного скорпиона.

Да-да, на него уже пришла бумажка с единственно возможным ответом. Он не пытался выпросить у комиссии несколько лет своей жизни. Он твёрдо был намерен прервать свой законченный, потерявший смысл и цель цикл. А я от этого был немного не в своей тарелке. Не то, чтобы я привязался к нему или переоценил его настолько, чтобы сознательно противиться законному приговору, только было мне малость не по себе. Как нечто очень важное вычеркнуть из жизни. Как расстаться с уникальным коллекционным экземпляром. И знать, что более ничего подобного не попадёт ко мне в руки. Светлая грусть вынужденного прихотью обстоятельств собирателя расстаться с любимой вещью. Неправильно так думать, он — не вещь.

Он — вещь в себе.

Хитрый трансформер, мудрый философ, сумевший вылечить мне больную совестью душу. Без ломания через колено, без розог, добровольно, путём переосмысления, просвещения и наставления. Приобщил меня к своей мудрости, дал сил и уверенности, возвёл лабиринт для льва. Успокоил и вдохновил. Сделал своё дело. И теперь может уходить с чувством выполненного долга. Ведь его непротиворечивая теория много объясняла и многое проясняла. Оставался, конечно, вариант полной упёртости, да только упрямство — достоинство ослов. Помнится, герой одной годной компьютерной игры, когда его спросили о том, видел ли он Бога, пока его реанимировали, ответил лаконично: «Бог мёртв!». И такой вариант мне нравился больше. Широта манёвра обеспечивается исключительно лишь шириной кругозора. А сомнения отшелушиваются на определённом этапе подъёма над горизонтом. Как краска с ракеты-носителя. И когда она обгорелая, выходит на орбиту, то видит всю незамутнённую правдивую красоту космического хаоса. А сомнения остаются где-то позади. А впереди — только полёт среди полной гармонии вселенского покоя.

И никаких дешёвых кукольных театров с ангелами и чертями. Никаких «Божественных комедий». Ни образца Алигьери, ни образца Образцова.

Поэтому я ждал свою расстрельную команду и раздумывал, как же теперь из такого положения будет выкручиваться моя хитрая ведьма, чтобы не зацикливаться на предстоящей процедуре «исполнения». Она не станет взвиваться и в бессильном гневе, визжа, как пилорама, улетать в луну. Она точно что-то имеет в резерве. Какой-то умный и подлый козырной туз. Не зря она не подняла панику после нелицеприятного ответа. Скорее, наоборот, преследуя коварные цели, усыпила мою бдительность блудливым содомом. Одно слово — ведьма. Теперь она вскоре совершит ответный ход. И я не сомневался, что ход будет тяжёлой фигурой. Не «слоном» упрашиваний и молений о прощении и возвращении. Или «конём» упрёков и пристыживания. Скорее «ладьёй» обмана. А вот тёмного «ферзя» неизвестного мне варианта, вроде гипотетического шантажа я бы очень не хотел видеть на линии атаки. Но с моим везением и интуицией, это будет та самая «королева» с мужским названием. Вернее, это мы такое святотатство придумали от недалёкости. Так-то он — исковерканный неповоротливым языком «визирь». Вот им то, одним, стоящим девяти «пешек», пусть даже имеющих такие распрекрасные имена, как «орал» и даже, возможно, «анал», она, не размениваясь, и вдарит. Потому что Татьяна не проводит разведку боем. Она бьёт сразу и наотмашь, приканчивает одним сильным неотвратимым ударом. Потому что — всех главнее королева, ходит взад, вперёд и вправо-влево, ну а кони — только буквой «гэ». И при наличии ферзя не станет без веских причин жалить чем-то неконкретным. Но это лирика. Мне же сегодня ещё казнить Кузнецова и после ждать этап с парой новых «смертников». Просто конвейер какой-то. А моя расстрельная команда уже постучала в двери и я крикнул:

— Заходите!

И они вошли все. Воробьёв, Зайцев и Манин. Готовы к новой процедуре перевода объекта в неживое состояние. К торжеству закона и справедливости. К священному акту праведного возмездия. К убийству человека. А вот я что-то не очень. Только не объяснишь же им, что тот, кого сегодня мне придётся убить, старался и для них всех, и для их потомства, и для всего человечества в целом. Что те детишки, которых пришлось ликвидировать, не те, кем кажутся. Что это такие звери, в сравнении с которыми Кузнецов лишь потоп на кухне супротив тайфуна, смывающего побережье. Пустое. Не поймут и не примут. Посчитают сумасшедшим. А что можно ещё ожидать от нашего перевёрнутого мира, где хаос называют порядком, а средневековье маскируют под прогресс? Да и не вырваться теперь из своей роли. Я — шестерёнка, крутящаяся на стыке узла, рассекающего жизнь и смерть. Винтик, на котором ходит гильотина, вместо хлеба располовинивающая людей. И если я заржавел от нового восприятия устройства этого мира, если резьба моя сточилась новым знанием, а зубцы сбило новой истиной, то в спину мне уже дышат новые, блестящие и промасленные детальки, готовые заботливо и скоро сменить меня на моём посту. Так что придётся отбросить либерализм и мягкотелость и продолжать делать вид, что я ещё в силе, что стержень мой крепок и оси в густом солидоле уверенности.

Пора приводить приговор в исполнение.

Я отдал бумаги Костику и Мантику, покрутил на пальце «Наган» и мы пошли уже набившим оскомину путём в катакомбы нашего плесневелого угрюмого лабиринта, к заветной камере с резиновой обивкой. По пути, конечно, захватив и жемчужину моей коллекции, как главное действующее лицо предстоящего кровавого судилища.

Кузнецов спокойно выслушал приговор, так как уже давно знал и его решение, и даже дату своей кончины. И был готов к этому, судя по его уверенному виду, лучше меня. Потом мы попали к душевой, а я всё глубже уходил в себя, ощущая, что никак не могу сосредоточиться и представить, как я смогу нажать на крючок. Невиновность скорпиона по моим представлениям была очевидной, а вот по внешним, общим, как раз — наоборот. И теперь, выходит, я совершу настоящее убийство, хоть, по принятым среди тех, кто по недопониманию своему, оставался в неведении настоящего положения дел, законам, он был, безусловно, страшным преступником. И не заслуживал не то что прощения, а даже капли сочувствия. Они жаждали его смерти уверенно, без колебаний, наблюдая и понимая только ту маленькую верхушку айсберга его деяний, которая видна всему рядовому обывательству. И которая чётко ложится в прокрустово ложе его законотворчества. А остальная, глубинная и истинная часть этой махины была теперь видна только мне. И это ужасало. «Титаник» равнодушного ленивого неведения бодро пёр вперёд, но только вопреки истории, как это принято в нашем идиотском перевёрнутом мире, теперь он разнесёт весь хрупкий и гармонично выстроенный массив льда скрытой правды и тайного знания.

И форштевнем этого выступлю я со своей маленькой злой пулей, уже вертящейся в предвкушении в каморе пистолета.

Кузнецов с интересом и абсолютно не боясь, осматривал чёрные внутренности своего резинового эшафота. Словно в лифт глядел, в предвкушении путешествия к незабываемому празднику или долгожданной свободе. Он даже немного улыбался, когда ожидая пояснений, повернулся к нам. Остальные сурово смотрели, не понимая, чему тот так радуется.

— Заходите внутрь, Олег Адамович, — предложил я.

Он покорно и с энтузиазмом вошёл. Стоял и смотрел на нас своими странными чёрными глазами, и чернота стен потянулась к его фигуре, почуяв родственную ауру. Он опять начал гипнотизировать меня, причём это распространилось и на остальных, менее готовых к этому членов моей расстрельной команды. Они оцепенели. А я, немного освоившийся уже в этих хитрых его приёмах, сглотнул с трудом и хрипло спросил:

— У вас есть последнее желание?

— Да, — оживился Кузнецов. — Сейчас я бы хотел сделать своё последнее предсказание. Предсказание это тебе, Глеб.

Я стоял в дверях, стараясь прикрыть его от остальных, непосвящённых в таинство. Только они всё равно всё слышали. Да и плевать! Они не в курсе всего того, что узнал я, они не поймут ничего. Подумают, что это лишь очередной бред при попустительстве моего самодурства.

— Жизнь твоя будет полной и яркой. Судить о продолжительности некорректно, так как определяющим её смысл будет именно концентрация того, что наполняет её смыслом, а не унылое тление в ожидании конца. Оценить свою жизнь непредвзято можешь только ты сам. Ты оставишь после себя послед. Ты ещё не знаешь, какой, но я тебя уверяю, помнить тебя будут долго и будут даже заочно любить. Ты сокрушишь своего врага внутри, победишь всех скрытых внешних недругов, и вырвешься на волю, презрев все условности и предрассудки. И никто не сможет тебе противостоять. Только ждёт тебя на этом пути испытание страшное. Если пройдёшь это испытание, падут все твои враги. Если нет, превратишься в одного из них. Ничего не бойся и помни, смерти нет! Делай, что должен, и будет новая жизнь, о которой ты ещё не знаешь. И попрошу теперь за себя. Стреляй без колебаний. Я к этому готов. Я этого жду. Выпусти меня.

Мрак в душевой сгустился, опять съёжив свет вокруг скорпиона, мрак теперь струился прямо из его глаз. А я никак не мог отойти от оцепенения. И где-то внизу живота шевелились зачатки паники от необходимости убивать его. От предстоящей омерзительной процедуры. Но слова его немного приободрили меня, и я всё же поднял «Наган», большим пальцем взводя курок.

Кузнецов стоял ко мне лицом, не шевелясь, спокойно следя за чёрным отверстием дула. Он ждал освобождения из этого маленького тоннельчика, в котором пряталась, готовая неожиданно выпрыгнуть, сама смерть. И ждал её с восторгом, в экстазе, как главного приза перехода в новый мир. Я же никак не мог надавить на спусковой крючок. Палец словно онемел, стал чужим, будто деревянным. А остальные молчали, как проклятые, недвижимыми статуями застыв позади. Даже Манин не сопел, затаив дыхание.

— Стреляй! — приказал скорпион, когда дуло посмотрело ему в лоб.

Я опять надавил на сталь крючка и понял, что палец еле шевельнулся, но сопротивление металла пружины было настолько огромным, что выжать весь его ход оказалось абсолютно невозможным. Как космонавту при старте попытаться встать из кресла. Огромная гравитация и перегрузка придавили моего указательного космонавта к скобе пистолета. И никак не выходило выстрелить.

— Не… Не могу… — вымученно выдавил я сквозь зубы. — Не получается…

— Стреляй!! — нахмурился скорпион и вскинул руки.

Он крепко ухватил мою ладонь с пистолетом, зафиксировав твёрдо положение. Так, чтобы дуло оказалось напротив середины его лба. Своими большими пальцами нащупал мой указательный, немо побелевший на крючке. И аккуратно повёл от себя, надавливая. А я замер, совсем потеряв контроль над своим телом, превратившись в ватную куклу. Если бы он сейчас вырвал у меня оружие, я бы всё равно остался недвижимым соляным столпом. И что странно, остальные даже не дёрнулись от такой вольности. Просто замерли, превратившись в зрение. Но, он не желал обороняться и защищаться. Он жаждал освобождения. И упрямо, медленно давил на мой палец.

Выбрал мёртвый ход.

Странное название для этого промежутка в движении механизма спуска. И очень определяющее. Мёртвый ход — то, что деталь движется в промежутке от спокойного положения до самого выстрела. Пока он идёт, человек на другом конце пистолета ещё жив. Так что название бездушно техническое и совсем не верное. Это потому, что ход почти всегда необратим, и потому в конце движения, в логическом своём завершении человек всё равно становится мёртвым. Безнадёжный, мёртвый ход судьбы.

Мрак совсем заматерел. Я видел лишь неясные черты частей его лица. И чёрные, бездонные провалы глаз, струящих в камеру смерти новую и новую тьму. Затаил дыхание от спазма в трахее. Все звуки пропали, гасимые плотной ватой черноты. И в этой оглушающей тишине разрывающим уши треском щёлкнули составляющие моего «Нагана», срывая курок с длинным шипом бойка в краткий фатальный полёт до патронного капсюля.

И грянул гром.

Тут же руки скорпиона слетели с моей ладони, освободив её, а тьма прыснула в углы, мгновенно впитавшись в поры резины. И снова пролился нормальный свет из зажужжавшей под потолком лампы. А тело Кузнецова выгнуло в пояснице, будто он вдруг резко вскинул голову вверх, увидев там врата к свободе. И рухнуло на резиновый упругий пол.

Он лежал прямо, сдвинув ноги и немного раскидав руки в стороны. Во лбу, прямо в середине, теперь была аккуратная дыра с чуть опалёнными краями. Позади, на стене осталась красная аппликация с потёками и маленькими бело-розовыми кусочками. Как мгновенный кадр салюта, теперь понемногу начавший оплывать. Лицо же было безмятежно счастливым, он закрыл глаза и чуть улыбался. Будто удрал теперь от всех нас навсегда.

Я понял, наконец, своё настоящее предназначение. Я — проводник. Харон, перевозящий в этом полузагробном лабиринте души людей на волю. Всё опять наизнанку. Я, начальник этого страшного замка Иф, главной и определяющей задачей которого является лишение людей свободы и, как венец справедливости и возмездия, лишение самой жизни, как главной и единственной их ценности, забирая её, на самом деле выпускаю их из этих неприступных бастионов неволи, высвобождаю души из бренных тел, даю им самую полную и настоящую свободу. Свободу от вины, от страданий, от этих несовершенных разлагающихся заживо туловищ. Перевожу их в новый, совершенный, чистый и прекрасный мир полного вселенского покоя. Дарю им истинное всепоглощающее счастье. А прежние мои сомнения были лишь глупыми мыслишками поверхностного бытового обывательского восприятия, ограниченного шорами идеологии, подгоняемого коваными шпорами законодательств, под флажками бессмысленных присяг и клятв.

— Умер, — сообщил скорбно снизу Манин, послушав сердечный ритм.

А я облегчённо выдохнул. Ничего не сказал, а просто повернулся и вышел из душевой.

Такой поворот случился со мной впервые, и он одновременно пугал меня и успокаивал. Ведь нажать на спуск я просто физически не мог. Будто паралич охватил. Если рассуждать, развивая эту тему, то спустя время я всё равно смог бы собраться и заставить себя выстрелить. Я на это надеялся. Только скорпион сам взял всё в свои руки и фактически застрелился. Какая разница, у кого в руке был пистолет? Нажимали-то его пальцы. Не важно. Важно то, что теперь, когда этот непомерно тяжкий груз соскользнул с моих плеч, я твёрдо поклялся себе в дальнейшем не поддаваться эмоциям, какого бы распрекрасного человека мне не пришлось бы казнить. Раз он попал ко мне в душевую, такова его судьба. И не мне переписывать её наново. Где-то вращаются незримые шестерёнки более высокого, провидческого порядка, и они определяют истинную виновность и скрытый ход всего вектора. По их неисповедимому мнению, казнь должна непременно свершиться, если до этого дошло. А я, как блестящий сталью и маслом винтик, должен лишь бесстрастно нажимать на свой механизм для вызова смерти. Звоночек в дверь на тот свет. И перевозить души через границу бытия. И тогда всё наладится и успокоится. Лев будет спать в сердце лабиринта, конвейер на пароме через Стикс исправно работать, а я тихо и мирно доживу до пенсии и после этого мига постараюсь просто всё забыть. И стать кем-то новым. Тем, кто ничего не знает и не помнит ничего о том, что с ним происходило в этих закоулках мрачного тюремного Аида. Исчезнут безрогие минотавры, высохнет страшная река, коллекция насекомых развеется по её потрескавшимся грязным просторам, сгинет и истлеет в прах. Тогда я обрету свой персональный вселенский покой. Потому что тогда мой лабиринт с лёгким сердцем станет саркофагом.

И лев умрёт.

Но это будет ещё не скоро. А сегодня мне нужно дождаться этапа с новой партией. Обещали привезти аж двоих. И почему наш народ так презирает и не боится смерти? Ничто их не пугает и не останавливает. Даже если транслировать казни по телевизору, это их шокирует первые пару месяцев. А потом пойдёт обратный эффект. Привыкнут и перестанут бояться вообще. А некоторые будут смотреть наравне с футболом. В общем, мир устроен так, что баланс и количество иных в нём есть константа постоянная. Хоть жги их на кострах, хоть яйца в тиски закручивай. Закон природы един для всех, и животных, и людей, и «зверей».

Пока конвой где-то на вокзале с проходящего поезда спешно принимал этап вместе с моими клиентами, я пошёл в буфет выпить чаю. Мне не хотелось это делать в одиночестве. Настроение странно болталось между прострацией и непониманием. Будто я сам, сознательно, но аккуратно бился головой в стену, за которой спал лев. Это зародыши сомнений и страха зашевелились в пыли под ногами. Нужно их нещадно раздавить. И вообще, провести дезинсекцию и санитарную обработку сознания. Вытравить червей и мушек, подмести от мусора лишних мыслишек, натереть окна простых и правильных решений и поступков. И повесить таблички с ясными и чёткими пояснениями. Вроде: «Наше дело правое, мы победим!». Потому что последний бой ещё не закончен. Ведь и скорпион предупреждал о некоем испытании. А с табличкой всегда легче жить, когда стимул, мотивация и руководство всегда перед внутренним взором.

Войдя в помещение, я вновь увидел моего зама по воспитательной работе, Калюжного. Он не ожидал тут со мной пересечься, и одновременно досадливо скривился, немного растерялся, но скоро собрался. Вот только не успел подкорректировать взгляд, которым кольнул меня невольно и недовольно. Что ж, на то он и Калюжный, чтобы колоться. Только на мне панцирь из шкуры льва. Ну, или пока его эрзац. Нечто, не менее твёрдое. Плевать я хотел на его слежку и наблюдение. Ничего он не докажет, даже если нароет. Наивный интриган. Опять что ли «проверку» затеял? Только не своих он проверяет, а меня. Ну-ну. Лови, чудак, конский топот в поле на ветру во вчерашнем дне. Калюжный сухо поздоровался и поспешил убраться с территории храма кулинарии.

Кроме моего зама, ретировавшегося восвояси, в буфете у бюста вождю мирового пролетариата посиживал продавец опиума для народа, служитель культа и духовный мой наставник на полставки, отец Сергий. Я подсел к нему, взяв стакан дрянного чая, состоящего из крутого кипятка, пары кубиков рафинада и «тампона» на верёвочке с именем несуществующей принцессы.

— Какими судьбами, батюшка? — я мотнул головой, испрашивая позволения присесть рядом.

— День добрый, — позволил приземлиться отец Сергий.

— Кому добрый, — с сомнением сообщил я. — Кому как…

— День всегда добрый, не смотря на злобу его. Это ведь только мы сами делаем его злым. Или оставляем добрым, — сегодня он был настроен философски.

— Особенно, если по разнарядке сверху спустили приказ сделать зло, — криво усмехнулся я. — И успокоили полной безнаказанностью и даже благословили.

— Ты о чём? — нахмурился Сергий. — Опять за старое? Я ж тебе говорил…

— Не, всё в порядке, батюшка. Это я по инерции бурчу. Теперь те приказы и наставления меня не волнуют. Они теперь не противоречат настоящим законам вселенной. Которые я тут на днях понял.

— И что же ты понял? — он насторожился, готовясь излить на меня праведный поток обличения и уличения в ереси и полной профанации в вопросе его епархии.

Только я не желал устраивать теологический диспут и вывернулся:

— Бог, он есть, и он лучше нас знает, как и зачем всё происходит. И не нам сомневаться и осуждать его решения и порядок. Нам надлежит только прилежно исполнять и не гонять «порожняки» в своей голове, чтобы потом спать спокойно. Чистая совесть — лучший контролёр, не в обиду сидельцам будь сказано.

— Что-то ты какой-то грустный, — не поверил мне батюшка. — Вроде дельные слова говоришь, а будто ёрничаешь.

— Извини, замотался что-то. Да и вот только сейчас поднялся из застенков, где «рассчитал» одного страшного маньяка, что детишек тиранил.

— Ох! — всполошился Сергий. — Это того анчихриста, прости, Господи?

— Его, душегубца.

— Господи, помилуй! Прости его душу грешную! — трижды перекрестился священник.

— И знаешь, после всего этого я перестал укорять себя. Перестал грызть себя изнутри и сомневаться в себе. Я понял многое и осознал главное. И мне теперь стало легко и спокойно. Наверное, я сделал правильный выбор?

Он долго смотрел на меня исподлобья, присосавшись к своему стакану с таким же дерьмовым чаем. Потом вздохнул тяжело и молвил теперь уже строго и серьёзно:

— Страшно ты живёшь, Глеб Игоревич. Ад у тебя в душе. Хоть и не без земных удовольствий. За которые, опять же, придётся расплачиваться по счёту перед тёмными силами. Из такой жизни только один выход — Покаяние перед Спасителем, и такое, чтобы всё начать с чистого листа…

— Ты просто мысли мои читаешь, — удивился я. — Как раз об этом думал. Вот выйду на пенсию, и непременно возьму чистый лист…

— Тогда сразу иди ко мне. Сам можешь не справиться. Или чего наворотить не того. Такое не просто менять. Тут священник непременно нужен. И не с неубедительными нравоучениями, а с разрешительной молитвой и благословением на новую жизнь. Помоги тебе Господи!

— Спасибо, отец Сергий! — я допил свой стакан. — Обязательно приду! Вы-то сами, что тут в субботний день делаете?

— Да так, есть у меня тут страждущие, в других блоках, не в том, где ты любишь бывать. Вот к ним и хожу. Кого молитвой успокоить, кому совет дать, кого исповедовать или причастить. А у тебя, я слышал, затишье? Сегодня последнего упокоил?

— Ха-ха, — вновь скривился я. — Свято место пусто не бывает. Вот жду, сегодня ещё двоих подвезут.

— Не богохульствуй. Скорбно это. Не может никак народ наш не разбойничать. А это печалит.

— Не грусти, батюшка, уныние, оно того, сам знаешь.

— Ой, ты-то хоть бы перестал уже колоться, аки ёж! Накажут тебя, грешного, за это, и правильно!

— Голой жопой на ежа? — меня что-то понесло.

— Тьфу! — отец Сергий прогневался. — Ты меня не уважаешь, хоть к сану почтение поимей! И побойся Бога!

— Прости, батюшка, — покаянно склонил я голову. — Нервы ни к чёрту.

— Не чертыхайся!

— Ой! Ладно, я пойду, пока опять чего лишнего не ляпнул!

— Иди, сын мой, и не греши более!

— Есть! — я шутливо кинул ладонь к пустой голове и поспешил из буфета, подхватив пустой стакан.

Потом вернулся в свой кабинет, и погрузился в своё уютное бронированное кресло из кожи мифического кракена. Так приятно обволакивавшее меня всегда пледом спокойствия и уверенности в своей защите и неуязвимости. И пока я ждал встречный караул с заключёнными, успел о многом подумать, привести мысли в порядок, а настроение в норму. Теперь мне это сделать было в разы проще. Ведь я обладал тайным знанием, став посвящённым в хитросплетения подноготной этого мира, заглянул за фасад в самую гущу его механизмов. И понял основные принципы его работы. И это знание не было печальным, оно было напротив, дарующим покой.

Через час мне позвонил дежурный и сообщил, что караул прибыл. Я приказал ему перезвонить, когда заключённых рассадят по камерам. А сам вытащил бумаги для непременных прошений и занялся подготовкой к непременному ритуалу похода к каждому из приговорённых с идиотским предложением писать просьбу в совет о том, чтобы участь смягчили. Судьба редко ошибается. Вернее, никогда. И если прошение всё-таки удовлетворяют, то это не её ошибка, это её скрытый новый поворот, ведущий совсем в другие дебри новых историй. Просто нам кажется, что Бог смилостивился и надоумил не лишать кого-то жизни. А на самом деле просто выполняются алгоритмы древней, давно и навсегда прописанной программы. И не нам, мизераблям несчастным, судить о правильности или ошибочности реликтового кода. А Бог тут вообще не причём. Он из другой оперы, из той, что мы сами себе придумали.

Не заметив, как прошло время, я очнулся от звонка внутреннего телефона. Докладывал дежурный, сообщая о том, что все заключённые прибыли, все приняты, рассортированы и отправлены по камерам. Мои двое будущих трупов уже с нетерпением меня ждут, чтобы сыграть в безнадёжную рулетку с судьбой, в которой шесть гнёзд заряжены патронами, и лишь одна — бумагой с помилованием.

И вероятность удачи крайне мала.

Я взял с собой бланки и пошёл в блок «смертников». На КПП дежурный передал мне их личные дела. Не глядя, я прошёл в коридор с ответвлением к камерам. Остановился напротив, посмотрел первое дело.

«Чеков Александр Владимирович, сорок три года, статья шестьдесят четыре, пункт «а». Что это? Не помню уже. К нам редко попадают со статьями из начала списка. Ладно, вот сейчас и уточним.

— В какой сидит этот? — я показал дежурному, пришедшему со мной, чтобы отпирать двери и страховать на всякий случай, дело с фамилией.

— Тут.

Дежурный брякнул мелодично связкой ключей, как новомодной «приблудой», что вешают на входе в лавки с сувенирным барахлом для контроля за вошедшими покупателями. Отпёр и дёрнул полотно на себя. Внутри сидел человек в рубашке «хаки» с петельками, куда пропускались лямки погон. На ногах такие же полушерстяные, не смотря на жару, штаны с красным тонким кантом. Плотный, с карими глазами и недельной щетиной, похожий на неудачливого моджахеда.

При моём появлении он дисциплинированно встал. Я махнул ему ладонью садиться. Тот опять послушно сел на край кровати. А я уселся напротив, на табурет, положил перед ним лист с бланком прошения, и сказал:

— Здравствуйте, Александр Владимирович. Я — полковник Панфилов, начальник учреждения. Моя обязанность — предложить вам написать прошение о помиловании в Верховный совет. Или подписать акт отказа о помиловании. Что будете писать?

— Здравия желаю, товарищ полковник, — дребезжа голосом прогундел он.

— Гражданин, — поправил я. — Теперь я — гражданин полковник. Не товарищ. Вы, я так понимаю, военный?

— Так точно, — он немного стушевался, позабыв при виде больших звёзд новую манеру обращения. — Я майор вэ-вэ-эс.

— А разрешите полюбопытствовать, что это за статья такая у вас экзотическая? А то я запамятовал.

— Это… Измена Родине… В пользу сопредельного государства Беларусь… — слова явно давались ему с трудом.

— О! И что же вы натворили? Заговор против власти? Шпионаж? Или выдали военную тайну?

— В моём деле всё написано, — с трудом проглотил ком Чеков. — Только это неправда.

— Как так?! — я поднял брови с ухмылкой.

— Меня подставили! Убрали, как мешавшую воровать помеху. Только как теперь это доказать?

— Хорошо. Я понял. Так вы будете писать?

— Буду! Хоть в моей ситуации это и не имеет смысла. Давайте!

Он схватил протянутую ручку, наклонился чёрно-седой головой над листом, вычитывая его и выискивая строчки для заполнения. Чётко и грамотно накидал текст. Расписался и поднял на меня лицо с глазами, полными надежды. Да вот только эта птичка редко залетает сквозь решётку нашего острога. Не любит она духоты камер и общей нездоровой атмосферы. Даже мне она не давалась очень долго.

— И всё же, Чеков, что же вы там такое совершили?

— Зачем мне рассказывать о том, чего я на самом деле не делал? — резонно упёрся он. — Я перешёл дорогу большим «шишкам» из министерства обороны, теперь вот под расстрельной статьёй. Так чего зря сотрясать воздух?

— Раз так, то не буду вас задерживать, — пошутил я. — Ваше прошение будет отправлено первым курьером. Ответа ожидайте в течение месяца. Или двух, но теперь такие дела быстро решают. Так что у вас есть примерно три декады для того, чтобы пожить на этом свете. А потом — по решению комиссии. До встречи!

Я поднялся и прошёл к двери, но перед тем, как выйти, неожиданно оглянулся. Чеков всё сидел в той же позе, но теперь надежда вытекала из его глаз, как лёгкий туман, разгоняемый душным солнцем нагнетаемого страха. Он внятно понял тот простой факт, что теперь у него начал незримо тикать безжалостный и равнодушный механизм обратного отсчёта времени его жизни. А в конце — один патрон. Или несколько, если не повезёт.

Что ж, процесс пошёл. К тому времени, как придёт его письмо, он станет совсем другим. Страх раздавит его, а если он действительно не виноват, то возможна ещё более отвратительная метаморфоза. Военный превратится в комок гнева и ярости, пульсирующий иногда чёрными жилками обречённости. И тогда он станет опасен. И мне теперь нет никакого интереса заставлять его раскаиваться, переубеждать или просто вгонять в ничтожество. Кончились мои сомнения и поиск тропинки. Не нужна мне незримая и неощутимая, но сытная кровь для подпитки. Мой вампир уютно уснул в своём гробу, налитый теперь под завязку и потерявший аппетит из-за нового наполнения. Он перестал требовать очередных порций и доз, перейдя на негасимый огонь нового топлива сакральных знаний. Сменил обеднённую жижу из временного превосходства на высокооктановую уверенность абсолюта.

Теперь я неуязвим.

Захлопнув дверь, я посмотрел на дежурного:

— В какой второй?

— Тут, — опять лаконично пояснил немногословный старший смены и отпёр соседнюю камеру.

Я шагнул вперёд, взглянул на заключённого и тут, будто земля рванула из-под ног и горло перехватило, как если бы я подавился или втянул полные лёгкие ядрёного самосада.

У меня так было в благословенные армейские времена. Тогда у нас, солдат, как, впрочем, и всегда, был «напряг» с куревом, и мы постоянно «стреляли» сигаретки у местных аборигенов. А те, будучи жителями глубинки, курили в основном махорку, выращенную на своих наделах. Она даже на привычный табак не походила, напоминая скорее какие-то белёсые пеньки и ярко-зелёный покрошенный лопух. И была очень крепкой. Они мешали её с обычным, сигаретным бурым табачком, чтобы придать употребимый вкус и приемлемую крепость. Так вот, однажды, уставший от постоянного выклянчивания «закурить» колхозник отсыпал мне щедро своего самосада. Как потом выяснилось — неразбавленного. А я не обратил внимания, свернул «козью ногу» и сделал первый большой вдох. И всё. Будто в моём организме кто-то отключил функцию дыхания. Ни туда, ни сюда. Я даже испугался, что задохнусь. Потом, кое-как я прокашлялся и продышался, но эти пару минут ржал весь тот кагал, что замолкнув, и в предвкушении ждал кульминации этого оскорбительного шоу. Потом я всегда внимательно проверял качество «махры».

Вот и сейчас мир вдруг качнулся, блеснув молнией по глазам, когда я узнал того человека, что тоже сидел на краю кровати. И я совершенно растерялся, настолько невероятным и невозможным был шанс его появления в камере, предназначенной для тех, кого мне предстоит рано или поздно расстрелять. И я еле смог выдохнуть:

— Петя?!!

Этим человеком, что по фантастическому совпадению находился теперь передо мной, оказался ни кто иной, как мой брат по пиратским пятничным загулам, старый друг с детства, самый близкий товарищ, незабвенный и великолепный дон Петруччо.

Я недоумённо вперился в дело, что держал в руках. Нет, ошибки нет. Пётр Васильевич Исаев. Тридцать восемь лет. Статья сто вторая. Умышленное убийство с отягчающими обстоятельствами. Пункты: «г» — совершённое с особой жестокостью, «д» — способом, опасным для жизни многих людей, «з» — двух или более лиц, «ж» — женщины, заведомо для виновного, находившейся в состоянии беременности. Вот это да! Но, как?!! Как такое может быть?!! Ведь это — Петя!!

Как?!!!

— Здравствуй, Глеб, — Петя поднялся и протянул мне руку.

Я пожал её и жестом показал ему садиться, потому что сам уже почти падал на табурет, из-за уходящего из-под ног предательски скользкого и изгибающегося пола. Успел крикнуть дежурному; «Закрой дверь!», и: «С другой стороны!», когда он полез внутрь камеры, не правильно истолковав приказ.

А когда моя задница тяжело и неловко совершила посадку на жёсткую поверхность табурета, внутри себя я почувствовал настоящее землетрясение. Мой крепкий и стройный лабиринт нещадно сотрясало, стены его ходили ходуном, трещали и мерзко скрежетали камни, трущиеся под немилосердными толчками стихии, отлетала штукатурка дождём и градом, пыль заволакивала проходы. Кряхтели и мялись ловушки. Сдвигались целые пласты, наклонялись галереи, грозя обвалиться. Всё вибрировало, мелко дрожало и колыхалось. А из самого сердца, из центра раздался и прокатился эхом по коридорам и проходам гневный оглушительный бас. Это ревел разбуженный лев.

Но постепенно вакханалия успокоилась, всё потихоньку вернулось к норме, лабиринт устоял. Это было испытание на прочность, и он достойно выдержал его. А я всё ещё тупо пялился в лицо своего друга, с выражением полного непонимания и прострации. Он же просто грустно смотрел на меня и ждал, пока я переварю этот несъедобный комок противоречия, свыкнусь с неизбежностью этого факта и смогу внятно общаться.

— Как ты здесь оказался? — в полном удивлении, почти не веря в реальность происходящего и постоянно ловя себя на скользкой мыслишке об огромной ошибке, закравшейся в стройный отлаженный механизм судопроизводства, воскликнул я. — Что случилось?!

— Случилось, — горестно повесил нос Петя. — Попал я…

— Но почему ко мне?!!

— Так ведь прописка-то у меня теперь в соседней области. Вот так и вышло, что меня из столицы туда, а потом этапом к тебе переправили. Как знали.

— Так, а что вообще произошло? Почему у тебя такая статья?

— Потому что я… — Петя немного побегал глазами, подбирая слова. — Я убил шестерых…

— Как?

— Я ехал на своей «фуре». Ехал сутки без сна, торопился. И уже подъезжал к первопрестольной, как случайно «поймал зевка». Отрубился буквально на секунду. И надо ж такому выйти, что понесло меня на «встречку». А там мне в лоб «Порш» уже бибикает. Я вывернул резко, уйти хотел. Но понесло меня. А тут, как назло, остановка эта автобусная. И народу на ней полно. В том числе и баба эта. Беременная. Я их всех разом в гармошку и собрал. Остановку в хлам сплющило. Те, кто отпрыгнуть не успели, сразу в кашу. Пока «скорая» приехала, они уже там все остывать начали. У меня потом руки неделю тряслись и три дня спать не мог. А в «Порше» какой-то сынок важного «туза» из МВД оказался. Он с «гаишниками» и договаривался обо всём, пока мне башку бинтовали. Короче, сам «отвёлся» по полной, а заодно и меня по брови в говне утопил. Сказал, что я нарочно остановку снёс, а не потому, что не справился с управлением. Террориста из меня сделал. Ну, я-то виноват, конечно, но зачем мне «умышленное» то вешать? Вот так всё и случилось. Потом суд. Они его очень, кстати, оперативно и складно организовали. Та беременная была тоже женой «коммерса» какого-то из столицы. Он куда надо «занёс», и понеслась телега моего «везения» вообще под откос. В общем, дали мне расстрел. А потом сюда, домой отправили. И вот я перед тобой. Видишь, Глеб, как получается? А ведь я никогда не зарекался. А всё равно получилась такая…

Он не нашёлся сразу, каким термином обозвать сложившуюся нелепую и бредовую ситуацию. Да и мне, честно сказать, ничего умного в голову не приходило. Я как отупел разом. После сотрясения своего лабиринта мне будто случайный булыжник по «кумполу» прилетел. Оглушил и пылью засыпал. Звенит только в пустоте черепа нудная нота непонимания и непринятия всей этой реальности в целом. Что же это такое творится на белом свете? Вот как прихотливо звёзды-то складываются! Вот оно, страшное мне испытание. Вот о чём вещал и предрекал скорпион!

И что же мне-то теперь со всем этим тут делать? Как я могу расстреливать его? Петю? Друга моего самого близкого? Ой, не зря он тогда разговор про это затеял. Будто чуял подсознательно, что при всей фантастичности, невероятности и невозможности такого поворота, судьба-злодейка сумеет-таки выкинуть вот такой удивительный фортель и свести нас в одной камере, но по разные стороны одного пистолета. А я ему обещал казнить его, если он нарушит закон. И теперь придётся сдержать слово. Потому что он закон нарушил. Пусть несознательно, но очень уж грубо. Шесть трупов, это серьёзное основание.

Семь. С не рождённым младенцем.

А для меня это и будет как раз последним и главным испытанием. Куда там скорпиону с его историями. Жизнь всегда умеет рассказать такую байку, что поверить в неё можно только самому попав в переплёт и глядя на это только своими глазами. И если я справлюсь с такой нелёгкой задачей, смогу казнить друга-преступника, сумею сделать свою работу и выполнить возложенную законом функцию, хватит мне сил теперь спустить курок, то значит, я окончательно пройду проверку и инициацию. И тогда мне будет уже весь мир нипочём. Я дойду до самой вершины понимания порядка вселенского покоя, получу его матрицу в своей душе, и в ней наступит полная гармония и удовлетворение. И я стану новым, совершенным человеком. А не винтиком. Я больше не стану тяготиться выбором и бременем, возложенными на меня извне, а стану спокойно и бесстрастно выполнять эту всего лишь рутинную и скучную работу. А Петя меня простит. Ведь я переправлю его к абсолютному покою и счастью досрочно. Впущу его в совершенную вселенную хаоса, где нет добра и зла, нет боли и смерти, нет ничего, кроме ощущения теперь уже постоянного, непроходящего счастья. Потому что ничего не болит, никто не убьёт, никому ничего не должен и ни за что не отвечаешь. А просто купаешься в покое и удовольствии от его осознания.

Вот только, как же его жена и дети? И я, наконец?

Чёрт! Твою мать! Нет, пока ещё всё не закончено, пока всё окончательно не решено, нужно срочно поднимать все связи, писать во все инстанции, пытаться отвоевать Петю у смерти. Нет, я не могу так просто сидеть и ждать письма из комиссии! Ведь тогда мне придётся своими руками, да ещё при полном понимании того, что я сидел всё это время, сложа руки, когда бы мог попытаться его спасти, Боже! Как же так?! Почему мне досталась чаша сия?! Ладно! Давай сначала!

— Петя! — я выхватил лист с формой для заполнения. — Вот! Давай, пиши прошение в Верховный совет о помиловании!

Он, как лунатик, взял бланк, слепо и долго всматривался, как в арабскую вязь, которую нужно читать задом наперёд. Потом взял ручку, стал тихонько, как первоклассник на первом в жизни диктанте, вписывать необходимые строки. А я вскочил и принялся расхаживать по камере, рассуждая вслух на ходу.

— Ну, ёлки-палки, как же так получилось?! А я и думаю, чего это ты последние месяцы всё недоступен? Дозвониться не могу! А ты вон что! Эх, Петя, Петя! Ну, ничего! Что-нибудь придумаем! Рано сдаваться! Ещё ничего не известно! Ты пиши, пиши, это очень важная бумага! Они там, наверху, могут и передумать! Такие случаи бывали!

Мне вспомнился Дубинин со своими миллионами и от этого миража меня скрутило, как от зубной боли. У Пети нет таких миллионов, и нет таких знакомых, чтобы напрямую повлиять на неумолимый ареопаг из комиссии при Верховном совете. Да это и было бы слишком грубо и не по правилам. Есть и более изящные и законные способы. Главное, не опускать рук и бороться до последнего. Всем миром можно и не такую гору своротить.

— Я сам лично, сегодня же напишу во все ведомства ходатайства о тебе. О твоём примерном поведении, о твоём осознании и раскаянии. О том, что ты готов понести любое наказание, искупить всеми способами, но только если останешься в живых. Помочь всем семьям погибших, поддержать и покаяться. На все федеральные каналы отправлю письма, пусть пороют носом и покопают, вдруг получится доказать, что это было не нарочно. А «журналюги» — народ алчный до жареных сенсаций, они на ровном месте такую пыль поднимут, мама не горюй! А там уже общественный резонанс подключится. Дело могут на доследование послать. Вот так! Да! Ты мне ещё телефон своей Вики дай, я с ней свяжусь. Пусть она тоже петицию составит, по всем знакомым, по всем соседям пройдётся, все подписи соберёт, такое письмо «куда надо» тоже может вес иметь в решении. И не волнуйся, я тут тебя всем обеспечу! Все передачи, всё, что надо, тебе доставлю в лучшем виде. И пусть мне даже незаконную связь «припаяют», плевал я на это! Мы тебя вытащим!

Петя дописал письмо, вопросительно посмотрел на меня.

— Готово?

— Да. Вот.

— Отлично. Сегодня же отправлю с курьером. Так, ты говори, не стесняйся, что тебе нужно?

— Да я не знаю. Вроде, всё есть, — Петя немного смутился от такого моего напора. — Да и что тут нужно? С женой бы увидеться. И с ребятишками…

— Это не вопрос. Организуем. Ты мне номер дашь, я ей позвоню, назначим время. Опять же, фрукты-овощи я тебе сам принесу, лично. Колбасу там, минералку…

— Глеб! — позвал Петя.

Я запнулся, оглянулся на него. Петя сидел весь сморщенный, ужавшийся, похожий на мокрого воробья. И в глазах его зелёным отсветом пряталась тоска. Эта встреча не порадовала, а скорее, добила его. И от этого мне стало не по себе. Он будто прочитал в моём поведении, в лихорадочной речи, в моих прячущихся глазах настоящий верный ответ. Жестокий и неизменный.

Отрицательный.

Все эти мероприятия могли бы повлиять косвенно или прямо на текущий процесс, только понимание того, что главное не изменить, какие бы письма не писались и подписи не собирались, витало в воздухе камеры. И мы оба это чувствовали. Только я малодушно пудрил ему мозги, заранее зная о неизбежном финале. Где мы сойдёмся в душевой, и у одного из нас будет в руках пистолет, а второй больше не вернётся из подвала на своих ногах.

— Глеб, — повторил Петя. — Если ничего не получится, обещай мне, что позаботишься о моих…

— Да не стоит раньше времени себя хоронить! — преувеличено бодро воскликнул я.

— Обещай! — упрямо повторил Петя.

— Хорошо, — выдохнул я. — Обещаю…

— И ещё…

Смотреть на Петю в этот момент мне было невыносимо больно. Только такова уж моя тропинка, где самая темень наступает перед рассветом, а на рассвете предстоит убийство друга. У палача не может быть другой, ровной и чистой дороги. Такова его судьба.

— Если такое случится, — сглотнул Петя, — не поручай это никому постороннему. Прийди, скажи и сделай всё сам. Я на тебя не буду в обиде…

— Что ты такое говоришь?…

— Перестань. Ты мне говорил тогда… Давно ещё… Что справишься с этим. Кто ж знал, что так и выйдет? Так теперь держи своё слово!

— Я тебе обещаю, — собрался и сосредоточился я, а в словах звякнула сталь: — Если выйдет так, а не иначе, я буду последним, кого ты увидишь на этом свете. Я сказал!

— Спасибо, Глеб. Возьми это письмо. Спасибо тебе за всё.

— Крепись, Пётр Васильевич. Ещё не вечер!

Забрав его письмо, я пошёл к себе, на прощанье бодро бросив: «Бывай, дон Петруччо, не вешай нос!». И брёл я по лабиринтам коридоров, забыв про безрогих минотавров и призраков контролёров, безмолвными фигурами всплывающих их мрачных тёмных углов. А очнулся уже в бронекресле, в своем кабинете.

Тупо смотрел на поверхность пустого стола, пока мысли у меня в голове большими чёрными стадами рогатых антилоп гну скакали по саванне моих извилин, никак не складываясь в чёткую правильную схему, а только зря пыля и топоча. Вместо построения плана спасения всё там перемешалось в безумном хороводе. Из-за неверных чахлых деревьев вытянули жирафьи шеи праздные досужие «журналюги». В мутной водице прилежащего болота шевельнул чешуйчатыми пластинами горб недоброжелателя моего и возможного губителя Калюжного. Равнодушные Петины соседи-суррикаты молча провожали свистопляску чёрненькими пустыми глазками. Вдалеке глумливо хохотала стая гиен из разного рода коммерсантов, «ментов» и их высоких покровителей. Оторопело и потеряно затесался, нелепый и всеми толкаемый, слон из храма за горизонтом, с большим нательным крестом. Он трубил что-то, но за грохотом и гамом его проповеди были не слышны. Зато отчётливо визжал пузатый бабуин, скачущий по широкой дуге, верхом на бородавочнике: «Мё-р-р-ртв! Пульса нет!!». А над всем этим реяла стая грифов из комиссии по помилованию, где-то невыразимо высоко, пряча оскалы и усмехаясь, следя за тщетой этой бесплодной суеты. И стоял на исполинском клыке реликтовой скалы, спокойно созерцая панораму, мой личный лев. Пока спокойный. Он решал, что делать с этим бестолковым животным царством мыслей. Подождать, пока они все успокоятся или спуститься и разорвать всех в клочья?

Хакуна матата…

В переводе с суахили: «без забот»…

И ничего конкретного в голову не приходило. Нет, конечно, всё, о чём я говорил Пете, я сделаю. Вот только очень маловероятно, что эти припарки помогут ему, уже почти, мёртвому. А мне придётся сделать его мёртвым окончательно и бесповоротно. Вот так я и сидел, не следя за временем, пока не рассосался весь этот омерзительный бестолковый кавардак. А заботы остались, но отодвинулись пока в незримую даль, за горизонт грусти.

А потом вынул из сейфа почти полную бутылку водки и налив полный стакан, выпил…

Глава тринадцатая (чёртова дюжина). Правосудие должно свершиться, даже если…

Нет правил более изменчивых, нежели правила, внушённые совестью.

Люк де Клапье Вовенарг

Тянуть резину и дальше, больше не было смысла. Эта суббота должна была рано или поздно настать. Весь прошлый месяц я, как проклятый, носился по всем инстанциям, писал письма, прошения, ходатайства во все возможные вышестоящие инстанции, созванивался и корректировал действия Вики, Петиной жены, осторожно «пробивал» по имеющимся скудным каналам настроения и тайные течения в «верхах». Да только всё зря. Как и предполагалось, линия партии оказалась непримиримой к преступникам. Поднималась волна показательных «порок» и открытых непредвзятых процессов. Алчная машина правосудия жаждала свежей крови, почти не разбирая, кто прав, а кто виноват. Потому что питалась она стонами заключённых и их кровью, как обедами и вкусным изысканным десертом. Или большими «откатами», неким заменителем пищи, вроде питательного внутривенного раствора. Нет того солёного вкуса, зато мимо желудка сразу в вену. У Пети денег для подкупа не было. Не смогла помочь и бумажная бессильная метель, разбившаяся о монолит равнодушия и чёрствости звёздных «решал» из Верховного совета.

А вот Чекову повезло.

На тот момент мне показалось, что это неспроста. Неужели появился какой-то новый провидец, который ещё давным-давно убил кого-то совершенно на первый взгляд непричастного, чтобы потом состав комиссии сформировался именно так, чтобы вынести именно такие решения? Вполне себе имеет место быть. И не мне судить о тайном ходе истории, творимым неизвестным ясновидцем. Или у меня уже просто голова таким кругом идёт, что в неё беспрепятственно залетают совершенно абсурдные и безумные мысли, кажущиеся от усталости и нервного напряжения логичными и умными. И ведь даже выпивка не прочищает мозги, как в старые добрые времена. Потому что я последнее время просто чувствовал, как вокруг сгущается воздух, наливаясь напряжённым ожиданием грозы. Темень концентрировалась на периферии, пока не решаясь приблизиться, но и не собираясь отступать. Молнии ещё не мелькали, грома в помине не было, но резкий запашок озона, то и дело проскакивал в ноздрях. Что-то грандиозное и мерзкое ходило в той тьме по кругу. Меня взяли в кольцо злые помыслы недругов, безнадёга предприятия спасения друга, неотвратимость свершения такого отвратительного, но справедливого правосудия. И это сильно мешало сосредоточиться.

Более того, это могло разбудить льва.

А мне нужно с честью пройти это моё последнее испытание. Чего бы оно не стоило. Такие уж в этой жизни суровые и бесчеловечные правила. И иногда, разметав сонм мелких мушек страха и втоптав обратно в грязь червяков сомнений, прорывался маленький пока, лихорадочный азарт. Вроде проверки самого себя на крепость — смогу или нет?! Но я гнал эти мысли, откладывая их в дальний ящик, запирая ключом повседневных забот. Старался сосредоточиться на сиюминутных мелких проблемах. И замечал подспудно всю громадную несправедливость этого мира, сотканную из мелких каждодневных бытовых несправедливостей. Вместе они сплетались в глобальную сеть, которая цепляла и тащила собой всех без разбора. И только редким счастливчикам удавалось немного расширить её ячейки и благополучно ускользнуть, оставив лишь клок чешуи на память о себе.

До следующего прохода бреднем.

Впрочем, это уже стало какой-то тенденцией. Приговоры приходили с абсолютно не теми результатами, которых я от них ожидал. Ведь, по сути, мне было плевать, виноват ли военный или нет. Я без колебаний пристрелил бы сотню таких изменников Родины, мнимых или реальных, вместо одного Пети. Только тут вмешалась сила, совершенно неожиданная и могучая. То ли случай был вопиющий и наглядный даже для самых непросвещённых, то ли друзья у Чекова попались штучные, а сам он оказался прекрасным человеком, но вышло немного неординарно. Вся часть, где служил майор, как один организм, отреагировала слаженно и своевременно. Поднялась, единодушно и стройно, вежливо, но неуклонно, разбомбив совет своими коллективными заявлениями, требованиями и нотами протеста. В этом шторме, нечета моей скудной метели, дрогнул и качнулся, испугался, смутившись и задрожав монолит принятия неоспоримых решений. Сошлись два исполина — два министерства, Юстиции и Обороны. И вояки одержали убедительную победу, ибо вместе они — сила. И дело Чекова отправили на доследование. К тому же, его верные товарищи, которые, как оказывается, не миф и не вымерший вид, накопали новые факты, ставящие его виновность под сомнение. И я просто перевёл его в изолятор. А потом его и вовсе перевели в тюрьму по месту совершения преступления. Такими темпами его могли бы вскоре и вовсе освободить. Что ж, раз не виноват и стоял на этом, значит, справедливость есть. А коли найдут настоящего врага, то, товарищ Чеков, добро пожаловать на свободу с чистой совестью, а твоего настоящего виновника — милости просим. Расстреляем в лучшем виде.

А вот Пете не свезло. Комиссия оставила его приговор в силе, отказав в помиловании. Это письмо лежало у меня в сейфе уже две недели. И дальше тянуть смысла не было. Потому что могли начать коситься разного рода фискальные хищники извне по наводке мелких тварюшек изнутри. Например, моего говнюка Калюжного, который последние две недели ходил довольный, будто миллион в лотерею выиграл. Узнавать причины его радости у меня не было времени и настроения. Без этих дрязг дел было невпроворот. Решу с Петей, потом и с ним разберусь. Пора его уже приводить в чувство и возвращать с небес на землю. Материала крайне мало, но попортить кровь хватит. Чтобы сбить настрой и свернуть с порочной линии подлых подковёрных интриг.

Весь прошлый месяц я созванивался с Викой, носил Пете «передачки», всячески подбадривал и поддерживал его. Казалось, вот-вот, и дело сдвинется с мёртвой точки. Да только не хватило инерции общественного резонанса. И пугануть было нечем. Так точка и осталась мёртвой.

И никак невозможно было решить вопрос альтернативным методом. Хоть освоившийся и даже немного приободрившийся Петя стал регулярно генерировать и выдавать мне идеи своего спасения. Иногда самые фантастические и далеко не законные. Хитом его мозгового штурма стал побег с взятием меня в заложники. Потому что футуристические варианты с выводом его наружу с моей помощью, подкопы и другого рода попытки исчезнуть, ставили на моей службе и даже свободе крест. А моим губителем Петя становиться не хотел. Да и я был, в общем-то, не в восторге. Хоть идея его была простой и гениальной, она всё равно оказалась невыполнимой. Позже я объясню, почему.

Петя блестяще продумал весь сценарий. Что называется, он собирался пройти по лезвию ножа. Когда бы его повели на казнь, он перед самым «исполнением» бросился бы на меня и отобрал пистолет. Я бы, само собой, возмущался и отплёвывался бы, но мы-то знаем, что на самом деле я бы ему подыграл в этом. Незаметно и убедительно. Кто там потом разберёт, сам я так подставился или просто Петя оказался ловчее? Так вот, приставив к моей голове отобранный пистолет, он бы в быстром темпе вышел бы, прикрываясь мной, минуя все барьеры и заслоны. А там бы уже ждала его машина с верным Шустрым, чтобы унестись в сладкую пьянящую даль свободы. Навстречу федеральному всероссийскому розыску. Но это лишь мечты, хоть и изящные.

Потому что я был вынужден его огорчить. Это была секретная информация, но Пете я открыл страшную правду. У нас существовала негласная тайная директива с протоколом действий на этот счёт. Чтобы на корню пресечь захват заложников и связанные с этим последствия. Того, кого захватили, беспощадный наряд должен был изрешетить вместе с тем, кто этого недотёпу захватил. Чтобы никто не покинул тюремных стен. Чтобы неповадно было хлопать ушами. Чтобы закон невозможно было нарушить. Потом погибшему сотруднику посмертно вручалась бы медаль, а дело оформлялось, как нападение и его героическое отражение. Персональная пенсия вдове, гроб на лафете, салют из всех орудий и белые перчатки почётного караула. Все довольны. Преступник мёртв, побега не было в принципе, нападение отражено, беспорядки пресечены, вечная память павшим героям и вечное презрение подлым врагам. А тайна истинного положения ушла бы в могилу вместе с трупами правых и виноватых. А живые продолжали бы немо молчать, связанные кровавой подписью неразглашения. Неформальный обет молчания. Как у сицилийской Коза Ностры. Только ни меня, ни Петю такой расклад не устраивал. Потому что он не имел смысла. И Петя это понял. И перестал выдумывать варианты, годные лишь для бульварного чтива.

Поэтому, после того, как письмо с судьбой Пети легло ко мне на стол, я долго вчитывался, пытаясь найти несуществующую ошибку или изъян, а потом позвонил Вике. И сказал ей, чтобы она озаботилась о том, чтобы хотя бы достойно похоронить мужа. Ведь по правилам родственникам не выдают тело и не сообщают о месте захоронения. А я решил нарушить этот порядок. И сообщить. Потом я предупрежу похоронную бригаду, чтобы они не прогоняли Вику, а наоборот, всячески поспособствовали в таком деликатном деле. От Вики же требовалось, чтобы она купила нормальный человеческий гроб и привезла его в назначенное время в назначенное место. А по желанию ещё венки с цветами. Она разрыдалась и долго не могла успокоиться, но я был терпелив, хоть мне и резало сердце всё это нелепое и мрачное действо. Потом я кое-как успокоил её и привёл в чувство, добившись неукоснительного выполнения моих инструкций. Ведь в свою очередь, мои опричники всё сделают так, как я им прикажу. Им нет великой разницы, кидать ли тело в пластиковом пакете или предварительно положить его в привезённый заранее деревянный ящик. К тому же я стимулирую их лишней премией и повышением процентной ставки к окладу. Если они всё сделают достойно и правильно. По факту. Так что стараться они в этом случае будут на совесть.

Хоть это теперь не просто невинный каприз, а должностное преступление.

Только я готов держать ответ и нести наказание. Если докажут. А это уже совсем другая история. История же этой субботы началась для меня прямо у ворот колонии, когда я вышел из служебной машины. Перед глухими зелёными стальными полотнищами маялся Шустрый. Тот самый сосед Пети, что любил нетривиальные способы сексуальных девиаций и их гастрономическую трактовку. Теперь он растерял свой былой оптимизм и стоял, зябко ёжась в пальтишке, заросший недельной щетиной. Колол меня острыми чёрными бусинками глаз. И выглядел недовольным. Хоть на самом деле просто чувствовал себя здесь неуютно и откровенно трусил, пытаясь скрыть это маской серьёзности и деланного равнодушия.

Я подошёл к нему, кивнул и протянул руку. Он сразу потеплел, заискивающе заулыбался. Опасность для него миновала. Теперь осталось совершить то, зачем он тут вообще оказался. Вика не хотела меня больше видеть после того, как я по секрету огласил ей приговор для её мужа, поэтому она и послала безотказного добряка Шустрого с последним деликатным поручением.

— Ты чего тут трёшься, Коля? — закурил я сигарету, пряча от ветра огонёк зажигалки.

— Вика меня попросила кое-что сделать для неё.

— Ну?

— Вот, — он воровато вынул руку из кармана пальто и протянул мне в кулаке скомканную бумажку. — Это записка. От неё. Для него. Передашь?

Я незаметно принял в открытую ладонь мятый комок, сжал пальцы и сунул руку в карман брюк.

— Передам, конечно. Как она?

— Ревёт, — тяжело и надрывно вздохнул Шустрый.

— Ну да, — согласился я с очевидным. — Такие вот у нас дела…

— Когда его? — Коля нервничал и строил из себя зашифрованного по ноздри резидента разведки, общаясь недомолвками и междометиями.

— Скоро. Ты непременно обо всём узнаешь в первых рядах любопытствующих.

— Глеб, — он немного замялся. — Ты скажи ему, что мы его не осуждаем. Он для нас, для меня, останется верным другом. А то, что нелепый случай… Так это судьба такая злая…

— Скажу, — твёрдо пообещал я Шустрому, положив твёрдую руку ему на полушерстяное плечо. — Иди, Коля, не маячь. Спасибо тебе.

— Да что ты, какие проблемы! — махнул он обеими ладошками, поспешно начиная набирать расстояние, удаляясь. — Пока!

— Счастливо! — я повернулся к КПП.

Записку я не стал читать. Просто немного разгладил её и сложил в аккуратный квадратик. При этом я думал, что Шустрому легко дружить с Петей заочно. Он только заходил к нему иногда по-соседски, одалживая инструмент. Он знавал его только с положительной стороны. Он не стоял на той остановке. У него не давили беременную жену. В конце концов, не ему надо будет нажимать на спусковой крючок «Нагана». Вот и теперь он идёт себе довольный, что выполнил опасное особо важное задание и чувствует себя героем, почти спасшим мир. Много ли надо Шустрому для счастья?

А на счёт судьбы он ошибается. Она не злая и не добрая. Она просто такая и никакая другая. Утконос. Обычная такая вещь в себе, уникальное образование в виде клубка неслучайных случайностей, на первый взгляд кажущихся хаотичным нагромождением не связанных между собой вещей и событий. А если посмотреть с точки зрения теории порядка, то гармоничная модель с началом всех завязок, плавными линиями дорожек от падающих костяшек домино, которые приводят к только одному возможному финалу. Только увидеть судьбу целиком могут немногие. Только избранные, только в общих чертах или только детали. А в полном объёме она видна только по завершении жизненного цикла. Когда цепь событий кончается дульным срезом, за которым — покой.

Вот и моя судьба мне не очень ясна. Что-то там такое пытался предсказать мне жемчужный скорпион, перед тем как застрелился из пистолета в моих руках, но вот хоть убей, ни одной конкретной зацепки, ни одной точки, которая была бы осязаемо понятна и послужила бы ориентиром и маяком, буем, обозначавшим фарватер в море рока, он мне не показал. Или я просто пока не разглядел очевидного перед носом. Или не пришло время. Зато время пришло для Пети. Сегодня, как раз на следующий день после праздника очередной годовщины Великой Октябрьской Революции. Которая, как и всё в этом мире, вывернутом наизнанку, отмечалась в ноябре. Помнится, тогда тоже в народе были очень популярны «Наганы», как аргумент в решении любых вопросов. Современный потомок меча Александра Великого, рубившего им неразрешимые к развязке узлы. Только радикальный метод, только «хардкор». Что мне теперь и предстоит. Интересно, разрубив Гордиев узел, он испытал облегчение? Или вопросов только прибавилось? Или всё так и осталось на месте, только теперь с безвозвратно испорченной хитрой головоломкой? Ведь при достаточном терпении её можно было бы распутать осторожно и аккуратно. И понять принцип её создания. Как это пытаются сделать теперь друзья Чекова из его армейского окружения. А я вот не смог. И теперь мне надо рубить узел. А вместе с узлом всех этих проблем, и голову моего друга Пети. Такова цена времени, которого вечно не хватает. Оно уходит безвозвратно, неумолимо неся нас на своём могучем хребте к могилам и душевым камерам, иногда оно тянется, мучительно и до остервенения неспешно, а иногда наоборот, летит, когда мы просим мгновение об остановке. Время глухо, оно лишь одна из извивистых нитей клубка судьбы. И размотать нам его нет никакой возможности.

Надо рубить.

Тем более, что и все те, кто будет сопровождать меня к Голгофе с гильотиной в лабиринте скорби без надежды, уже собрались и ждут. В перевёрнутом мире просвещённого средневековья гора прячется в подвале, а смертоносный механизм съёжился до размеров пистолета, заменив косой тесак обрубком свинца с кончик мизинца. А палачу выпадает «джек-пот» в виде казни друга и брата. Таков дуализм порядка и хаоса. А покой нам только снится.

Пора.

Я зарядил пистолет дрожащими руками. Во мне росло напряжение и какое-то новое странное чувство. Почти как азарт предыдущих «исполнений», но теперь не от охоты на человека, а будто я стою перед огромным зелёным игорным столом и жду, выпадет ли шарик на красное поле или попадёт на чёрное. Смогу ли я достойно выполнить свою миссию или всё пойдёт прахом. Это уже не просто убийство близкого, это последняя, генеральная проверка всего того стройного здания, возведённого у меня внутри, готового стоять века, но только после того, как будет произведён финальный тест на прочность. И от этого подрагивают пальцы, сосёт под ложечкой, как на первом в жизни свидании, когда та девчонка и пугает до жути своей неземной восхитительной и недоступной прекрасностью, и неудержимо манит, заставляя впадать в сладкое тёмное безумство. Очень деликатное, интимное переживание. Увлекающее своей новизной.

Очнулся я от дум от скрипа открываемой камеры, за которой стоял уже бледный взволнованный Петя. Он всё понял мгновенно. И мужественно держался, хоть его и выдавали дёрганые резкие жесты и тик, перекосивший пол лица. Я стандартно зачитал ему все его данные, потом решение комиссии по помилованию. При этом он закрыл глаза и нагнул голову, будто я ему камни на шею вешал. Прикушенная губа побелела. Руки сжались в кулаки. И решившись, словно бросался в ледяную прорубь или в крутую лаву, он сам шагнул к выходу из камеры.

Наши шаги гулко разлетались дробным эхом по пустым коридорам. Лабиринт жадно ждал свою жертву. Впуская в себя всех без препятствий, за выход обратно он требовал жизнь одного из них. А перевёрнутые безрогие минотавры трусливо и жалко блеяли где-то на его верхних, безопасных уровнях. Всё здесь с ног на голову. И расчет идёт по головам и цена — одна голова с плеч.

Лампа мигнула, нагревая закупоренный в ней инертный газ, резко ударила по глазам. Мёртвенно бликовал ей в ответ нечистый кривой «гусак» с пластиковой лейкой. Резина жирно и тускло лоснилась толстыми твёрдыми ломтями. Слив хищно притаился в ожидании непременной скорой крови. Как вампир. Моя свита опять безмолвствовала, как проклятая. По всей колонии уже ходили слухи о моей с Петей дружбе. Шила и в каменном мешке не утаишь. Да я и не старался конспирироваться и таиться. Это мне казалось ниже моего достоинства. Пусть это ляжет на совесть досужих сплетников, наушников и соглядатаев. Хотя такому сорту людишек это, как с гуся вода.

Как с «гусака» кровь.

Петя, как сомнамбула, пьяным лунатическим шагом вошёл в душевую. Повернулся ко мне, а руки так и держал за спиной. Наши взгляды встретились. Его глаза слезились болью, но страх свой он давил, как мог. Наверное, моё присутствие немного успокаивало его, превращая весь процесс в какой-то абсурдный театр сюрреализма. Меня тоже трясло от возбуждения. Будто внутри боролись, толкаясь в решётку рёбер и мягкие маты кишок, два мускулистых «миксфайтера», страх и азарт. А Петя вдруг кашлянул и неуверенно спросил:

— Вот так тут, значит, всё и выглядит?

Я молчал.

— Так вот получилось… — он начинал впадать в смертное оцепенение.

Когда последнее усилие воли иссякло и утонуло в вязкой трясине апатии. За ним идёт агония ужаса. Нельзя, чтобы мой друг скатился в это животное состояние. Он должен уйти достойно. И я сказал ему со всем сочувствием и добротой, но коротко и мягко:

— Пора…

— Да, — он обречённо кивнул. — Я покурю? Последний раз?

Сигарета, протянутая мной, сломалась в его пальцах и выпала. Он суетливо наклонился, а я остановил и протянул другую. Потом чиркнул зажигалкой. Петя глубоко и судорожно затянулся, тут же выпустил тугую струю дыма, которая на миг заволокла его.

— Не знаю, что ты там чувствовал, Глеб, — вновь затянулся Петя, — но я себя чувствую очень странно. Мне так страшно, что я уже не чувствую ничего. Будто я часы, и они уже остановились. Ещё звенит внутри тонкая мелодия от сцепления шестерёнок, но маятник уже качается только по инерции.

Вся моя команда превратилась в слух. Для них это было незабываемым демоническим шоу.

— Позаботься о моих, — продолжал прощаться Петя. — Как сможешь, в общем…

— Конечно, — хрипло разлепил сухие непослушные губы я.

— Вся моя жизнь теперь в этой сигарете! — он поднял её чуть над головой, будто волшебную палочку.

Она быстро тлела, чуть слышно потрескивая. С прогорающим табаком утекали в небытие секунды. Зримый отсчёт жизни. Чуть видны частые полосочки, каждая, как единица временной шкалы до черты невозвращения. Смерть уже по-хозяйски вошла в лабиринт, предвкушая свою законную долю. А я уже всё рассчитал. Невыносимо ломать тут комедию и давать Пете почувствовать холод равнодушно-безжалостного дула, услышать свист косы, увидеть чёрный глаз пустой глазницы черепа в капюшоне. Надо всё сделать быстро и незаметно. Мягко, уверенно и профессионально. Чтобы земля ему стала пухом. А переход в покой он бы даже не почувствовал. Ведь я не самый криворукий перевозчик через реку Стикс в своём лабиринте.

Но и мне приближающийся миг свершения казни очень разгонял кровь и натягивал нервы в струны. Бренчала тоненькая первая струнка паники, совсем тихо, но нудно. За ней настырно и фальшиво дзынькали парочка страхов. Средняя струна потеряно и не в такт гудела непониманием, иллюзорностью и растерянностью. Её старался перекрыть целеустремлённый и дикий интерес. А за ним уверенно гремели басы азарта и ликование близкой и окончательной победы над всем своим прежним несовершенством и рефлексиями. Безумная мелодия эмоций на мосту через Рубикон.

И эти громкие звуки сфер моего внутреннего микрокосма разбудили спящего льва где-то в катакомбах и тёмных залах хитрого архитектурно-мыслительного сооружения, подарка от усопшего провидца. Лев глухо и почти на грани слышимости рычал и бессильно бросался на нерушимую твёрдую стену. Я его почти не слышал и не ощущал. Только отголоски вибраций доходили, угасая, краем волны.

Петя докурил сигарету, оглянулся в поисках пепельницы, не нашёл, потом бросил окурок себе под ноги. Чего теперь расшаркиваться? Не на том пороге стоим, чтобы блюсти приличия. Осталось только попрощаться окончательно. Что я и сделал.

— Пора, Петя… — позвал я своего друга.

— Чёрт, — смутился он. — Чёрт!

— Тебе записка от Вики, — вдруг вспомнил я и быстро вытащил сложенный листок свободной рукой.

Он взял его, развернул, чуть не порвав ходившими ходуном ладонями. Прочитал. И переменился в лице. Словно свежего кислорода вдохнул, почти посинев от удушья. И просветлел лицом. Машинально сунул её в карман брюк и прямо посмотрел на меня. Из его левого глаза покатилась слеза, которую он, кажется, и не заметил.

— Да! Перед смертью не надышишься, — Петя даже попробовал улыбнуться, пошутив, но вышло немного жалко и криво. — Спасибо тебе, Глеб! Что ты со мной до последнего! Прощай!

Он протянул мне руку, а я за спиной переложил пистолет в левую. Пожал его ладонь. Петя крепко вцепился в мои пальцы, словно хотел повиснуть на них, чтобы я смог вытянуть его из пропасти. Потом ухватил меня второй рукой за плечо, а я в свою очередь, вытащил свою ладонь из его, вновь провёл манипуляцию с «Наганом» за спиной, и тоже приобнял его. Мы притянули друг друга поближе, в какой-то обречённой скорби и светлой тоске окончательного расставания. Будто он на Марс улетал с визитом в один конец. Он похлопывал меня по спине, я тоже стучал ему в лопатки, а моя вторая рука уже плавно заходила ему за спину, а дуло тянулось хищным хоботком к затылку.

— Прощай, дружище, — я немного отстранил свою голову от его, поднеся аккуратно дуло к левой стороне его свода черепа, почти касаясь волос. — Прости…

— Прощай, брат! — его слова оборвал глухой, из-за спины, выстрел.

Он отстранялся от меня бесконечно долго и медленно. Будто спиной прыгал в воду, раскидывая руки. И искривлённые мукой губы всё ещё хранили последнюю улыбку, смотрящую в мёртвый оскал смерти, зримо явившейся ему из своих запредельных, неощутимых и невидимых глазу пространств. И в глазах отсутствовало выражение ужаса и понимания предела. Они застыли в последнем восторге от ощущения последнего объятия самого близкого ему в этом пахнущем тленом и разложением смрадном месте человека. Меня.

Своего палача.

А я ухватил его подмышки, аккуратно принял расслабившееся отяжелевшее тело, и с усилием, осторожно опустил его на резиновый пол. И мелькнула в моём сознании умирающая белая крыса. Как подлый удар электрическим шокером. А лев вмазал лапой по стене так, что выпал булыжник и посыпался цемент. И от рёва мелко дрогнули стены. Камень лабиринта вдруг поплыл, трансформировался, начал менять структуру. Это опустилась на него облако коррозии от понимания перехода за грань невозвращения. Черта между жизнью и смертью, потеря моего лучшего друга, убийство формального брата своими руками. И горечь со скорбью дико и надрывно завыли набатом у меня в голове.

Что я наделал?!!

Манин уже сел рядом, ловко водя стетоскопом по груди. Выстрелил я и в самом деле точно. Пуля не вышла наружу, не выломала кости, не плеснула на стены кровью и мелким фаршем мозгов. И скончался Пётр мгновенно, даже не поняв, что уже умер, не успев ощутить самой ничтожной боли. Наверное, его освобождённая душа сейчас опускается в блаженную вечную ванну вселенского покоя. Или он слышит ангельский хор, провожающий его до золотых ворот райского сада. Ведь убиенных принимают туда вне очереди. Вот такой мой тебе, Петя, прощальный подарок. Вежливость палача.

— Чистая работа, — отнял и принялся сворачивать свой слуховой прибор Мантик. — Хоть пособие снимай!

— Хорошо, — я всё продолжал сидеть рядом с телом Пети, придерживая его за бока, будто опасался, что он может неловко перевернуться на бок. — Никого не задерживаю. Ждите меня у кабинета. Мне надо попрощаться. И зовите мне сюда старшего похоронной бригады.

Мои мрачные ангелы полузагробного царства проявили невиданную деликатность, и, не говоря ни слова, не задав ни одного ненужного вопроса, быстро покинули место казни. Даже грубый доктор сдержался и не ляпнул ничего бестактного. И на том спасибо.

А я всё сидел, глядя в мёртвое безмятежное лицо друга. Потом вытащил у него из кармана записку и развернул. Там, рукой Вики было выведено всего три слова.

«Мы тебя любим».

Любовь не спасла мир, а лабиринт меня от моего льва. От этого бумажного откровения с каменной кладкой свершилась фатальная метаморфоза. Вернее, я увидел, что изменения есть лишь плод моего воображения. Кладка никогда и не была надёжным камнем, скреплённым намертво цементом. Она оказалась картонной ширмой. Ловкой хитрой проделкой старого шарлатана и жемчужного скорпиона. Он сумел за моей спиной как-то договориться с моей совестью и уговорить её придремать немного, до последней казни. До главного морального выбора. До рубежа, где решается вся моя дальнейшая судьба и вешается мне пожизненно ярлык с моим конечным определением. В зависимости от выбранной дороги.

И через разлетевшийся веером и брызгами лохмотьев картон вдруг резко и стремительно вылетел пружинистый поджарый лев. Натянутый жилами, бугрящийся мышцами, с развевающейся шелковистой длинной густой гривой. И клыки его поразили своей белизной и острыми гранями. А глаза дико мерцали медовой лавой безжалостной ярости. Я ничего не успел сделать. Лев по дуге пролетел разделявшее нас расстояние и чётко пришёл мне на спину. В плечи впились, протыкая плоть бесконечно длинные когти, а шею обдало на миг горячим молодецким дыханием. И тут же острые грани зубов сошлись на тонкой коже, прорезая её, как бритвой, проникая в переплетения артерий и трахей, связок и пищевода. Лишая возможности дышать в судорожном страхе и наполняя лёгкие горечью потери и осознания ужаса сотворенного своими руками. Сознательно и нарочно. В глупом порыве проверить себя и доказать всему миру, что нет ничего невозможного, что у глубин подлости нет дна. Что теперь этот лев будет вечно висеть на мне сзади, глодая мою сущность и лишая покоя и сна, пока я окончательно не дойду до полного ничтожества. И нет никакого лабиринта, и не было. Мираж, фикция, ширма. Нет и тропинки из глубин к свету покоя. Это закольцованная магистраль, по которой я бродил слепцом мимо одной круглой картонной стенки. А вот теперь лев прыгнул и озарил всю картину целиком. Чтобы хоть поздно, но наверняка я увидел всю правду.

Истина.

Вставал я на ноги уже совершенно другим человеком. Развалиной, мгновенно потерявшей всё в этой жизни. Покой, уверенность, уважение себя и уважение всех, кто вокруг. Своё будущее. Своего друга…

Вошли трое из похоронной бригады. Я тупо озирался, словно забыв, зачем я тут вообще нахожусь. Потом отозвал старшего и полез в карман за портмоне.

— Слушай меня внимательно, старший прапорщик Горковенко, — без выражения, но веско произнёс я. — Там, на кладбище, вас у входа будет ждать машина. Довезёте их до места. В машине возьмёте гроб и что там ещё будет. Там будут люди. Это жена и дети покойного. Вернее, теперь вдова. Поможете и посодействуете ей во всём. Переложите труп в гроб, похороните и закопайте по-человечески. Это ясно?

— Ясно, — немного оторопел Горковенко.

— Это хорошо, — я вытащил из кошелька три пятитысячных купюры и продолжил: — А вот это вам за старание, — протянул я ему первую, — за прилежание, — вторая бумажка легла в руку прапорщику, — и за молчание! Ты меня понял?

— Понял, товарищ полковник, — смышлёный прапор быстро сообразил, простимулированный щедрым финансовым вливанием. — Всё сделаем как надо!

— Смотри, Виталик, — я приложил палец к губам, потом сжал ладонь в кулак и пригрозил ему. — Я ведь всё узнаю.

— Не волнуйтесь, — посерьёзнел ещё больше Горковенко. — Разрешите вопрос?

— Ну?

— Кто он вам… был?

— Брат, — с досадой в голосе сказал я, повернулся и пошёл прочь от душевой.

Выйдя из подвала, я набрал Вику. Она ответила сразу.

— Слушай меня, — сухо и быстро начал я. — Будь на кладбище, что за моей колонией, не позже, чем через час. Всё у тебя готово?

— Да! — испуганно взвизгнула она.

— Мои люди обо всём предупреждены, они всё сделают правильно. Так что всё. Теперь ты не подведи.

— Он уже… — Вика запнулась, а я понял, что вот-вот и начнётся бессвязный поток истерики и слёз.

— Да.

Но она сдержалась и будто высушила на том конце виртуального провода своё горе до состояния глиняного черепка.

— Это ты его убил? — сталь в её голосе резанула мне уши бритвой.

— Это делает специально обученный человек.

— Ты… — услыхал я твёрдую уверенность, будто она видела всё сама.

Она тоже была ведьмой?

— Я не могу говорить с тобой об этом. Если хочешь, после. Не исключено, что наши спецслужбы слушают все разговоры. Или мой персонально. Или по прихоти случайного выбора. Я и так уже под статьёй. Не нагнетай. Окажи достойно последние почести мужу.

— Хорошо, — сдалась она. — И… спасибо тебе. За всё.

— Чем могу…

— Да! И не звони мне больше! Никогда!!!

И дала отбой.

Всё я потерял. И всех. Вика разорвала связь. Татьяна после того, как уволилась, не казала ко мне носа. Друзей и близких не осталось. Теперь вот канули в бездонную чёрную пропасть и мои последние столпы покоя и спокойствия. Совесть мёртвой хваткой держала меня за горло. И от этой безысходности поднимался из моих недр тёмный клокочущий гнев.

На всё.

И на всех.

Напиться что ли?

Но и этого мне было не суждено. Не успел я шагнуть и пару раз, мой телефон завибрировал и запиликал. Я поднял экран к глазам: «Егоров».

— Привет, полковник! — задребезжал наш особист мне в ухо.

— Привет, Артём. Чего хотел?

— Ты где?

— На работе.

— «Исполняешь»?

— Да.

— Я перезвоню.

— Погоди. Я уже. Освободился, в общем…

— Хорошо. Тогда слушай! Помнишь, ты спрашивал, не сгустились ли тучи?

— Помню, — я вспомнил старый разговор во время сдачи богомола.

— Так вот, ты просил «маякнуть», если тучи сгустятся. Прости, что так поздно, но лучше тебе быть в курсе…

— Что ещё у нас случилось сегодня? — новость для меня оказалась совершенно неожиданной и не приятной.

— Калюжный начал свою игру против тебя. Он хочет твёрдо подменить тебя на должности начальника колонии. И не остановится ни перед чем. Каким-то образом ему удалось накопать на тебя столько материала, что хватит не только на выговор или неполное служебное, а на целый букет статей. У него есть письменные показания свидетелей из числа осуждённых и сотрудников, и самое главное, есть видеозаписи разных нарушений процедуры «исполнения»…

— Как же так? Я ведь всё контролировал и подстраховывался!

— Не знаю, Глеб, но всё это он собрал в одну кучу говна и передал через Павлова в УФСИН. Там у нашего Борюсика родственник, который и подтянул его к нам на должность зама по тылу. Вот через этого родственника материал по-тихому и ушёл в особый отдел УФСИНа. Я случайно об этом узнал, через одного своего знакомого особиста. Мы с ним дружим, вот сегодня пивка попили, он мне по секрету и шепнул. Родственник должен был держать материал наготове, чтобы сразу пустить его в оборот. Но он тоже что-то перестраховался, и принёс его в ОСБ заранее, вроде как на консультацию. Те посмотрели и просто обалдели. Тут пахнет судом и большим резонансом. По его просьбе они, конечно, не стали сразу начинать огласку, но теперь из-за родственничка Калюжный может попасть на «бабки». Дело у него они изъяли и ждут твоего решения. План такой: Калюжный в ближайшее время предложит тебе уйти с поста начальника, непременно поставив его на это место.

— Я что ли его сам назначу? — зло хмыкнул я.

— Ты будешь должен дать ему такую характеристику, чтобы наверху ни у кого не осталось сомнений в том, что Калюжный лучше всех справится с назначением. Приложить все усилия и всё старание. Тогда делу не будет дан ход. А Калюжному придётся расплатиться с особистами, чтобы они молчали и вернули ему материал. Он, правда, этого ещё не знает, поэтому попытается договориться с тобой миром. Если ты не согласишься, тогда он даёт этому материалу официальный ход, и ты пропал. Он тоже повиснет в воздухе со своим карьерным взлётом, но ты же его знаешь. Калюжный на уши встанет, всех в говне утопит, и скажет, что он самостоятельно, в одиночку, вопреки всем препонам со стороны сослуживцев разоблачил такого негодяя, как Панфилов, потому что высокие идеалы не давали ему спокойно спать, и всё такое прочее в этом духе. Всех затопчет, распугает и зальёт помоями перед генералом, чтобы без мыла пролезть на эту должность.

— Сука, как же он добыл видео? Вот же гнида! Или эти твари, контролёры, боятся его больше, чем меня? Никому верить нельзя!!

— Я понимаю, Глеб, это нелегко принять. Но мой тебе совет, соглашайся на его условия. Согласишься, по-тихому поменяетесь с ним должностями, а он ещё и попадёт на круглую сумму. Не согласишься, тебе конец в любом случае. Ты это понимаешь?

— Понимаю, — крепко задумавшись, ответил я.

Видимо, что-то не понравилось Егорову в моём тоне, потому что он вдруг сказал:

— Соглашайся, Панфилов. Это будет идеальным выходом из такого положения. Тебе тюрьма реальная светит. А потом всё как-нибудь образуется. Нароешь на Калюжного такую же папочку, вновь рокировку сообразите. Только не горячись. И смотри там, дров не наломай!

— Я понял. Спасибо, Артём. Хоть и поздно, но это лучше, чем никогда. А с Калюжным я вопрос решу. Всё, до связи!

— Глеб!.. — крикнул Егоров, но я уже нажал отбой.

Вот оно, значит, как вышло! Пока я тут увлёкся поисками ложных троп и стройкой картонной обманки для самого себя, пока я панибратствовал с преступниками и шарлатанами, он всё это время копил материал! И ведь как-то смог раздобыть записи! А там моя политическая смерть. Там и издевательства над Дубининым, и садистская расправа над Бондаренко, и самоубийство Кузнецова. Твою мать, это действительно отличный материал, чтобы сровнять Глеба Панфилова с дорожной пылью. И макушки не останется. Но какова же падла! Тварь, иуда, сволочь! Согласиться на его предложение? А вот хрен ему от советской власти! Раз в этой колонии к начальнику нет никакого уважения и почитания, то какого ж хрена у начальника оно должно быть к тем, кто ходит под ним? Зло не победить добрыми намерениями и подставленной щекой.

Зло можно задавить только наибольшим злом.

Вот только как мне теперь оперативно переиграть Андрея Евгеньевича на его же поле? Что я могу ему противопоставить? Чем адекватно ответить? То, что лежит у меня в сейфе, тянет, максимум на строгий выговор с занесением. Нет, тут нужен хитрый финт, неожиданное оригинальное решение. Выезд поперёк встречной. И ведь самое противное, что я сам прекрасно понимаю, что в моём положении, загнанного в угол короля перед финальным шахом и безусловным матом, ничего я Калюжному сделать уже не могу. Только бессильно материться.

Твою мать!!

И, будто учуяв всё моё беззубое бессилие, мне навстречу показался сам виновник моей беды, подполковник Калюжный Андрей Евгеньевич, который, не таясь, вышел из «дежурки», поигрывая «флешкой» на шнурке. Вот зачем он тёрся по субботам «исполнения». Кино смотрел. И копил материал. Как и сейчас. Тоже, наверное, познавательное видео, где друг казнит друга выстрелом в обнимку. Новый способ, ещё не занесённый в учебники по стрельбе.

При виде его довольной физиономии Наполеона при Аустерлице, мне будто в нос кулаком въехали. Ослепительно полыхнула короткая ярость, которая выжгла в животе пустоту и снесла пробку с вулкана злобы, ненависти и гнева, что уже закипал на дне моего нутра. И в висках гулко, с отзвоном в череп застучала густая от холодной, контролируемой ярости кровь.

На ловца и зверь бежит. Вот только кто тут зверь?

— Добрый день, Глеб Игоревич! — сладко, но с ядовитым привкусом расплылся в резиновой накладной улыбке Калюжный. — А у меня к вам разговор!

— Да-а-а? — удивлённо поднял я бровь. — Это о чём же?

— Пойдёмте ко мне в кабинет, — преувеличенно вежливо и деликатно уступил он мне дорогу. — Разговор конфиденциальный.

— Темнишь ты мне что-то, подполковник! — шутливо погрозил я ему пальцем, но последовал за его жестом.

А внутри я уже был весь белый и чистый. Окалина сомнений отшелушилась в горниле чистой ярости. Каверны предательского страха затянуло и зализало пластичным и ковким металлом уверенности и злости. А гнев уже не просто лениво пузырился, он закипал ключом. Вот-вот и устремится наружу сдерживаемая только силой воли и налетевшим куражом игры в маски лава очистительного взрыва всех моих ужасных эмоций. Которая может натворить много бедствий, потому что последствия теперь забыты и не важны. Я ослеплён этим огнём. Последствия мне не видны и не интересны. Мир сузился для меня до маленького кабинета, в котором с трудом умещаемся мы с Калюжным и вся лава моего гнева. Если она выплеснется, то тут же заполнит комнатушку до потолка, без остатка распылив моего визави на атомы. А что будет со мной — неведомо. Только я не боюсь собственного жара. Я им греюсь, как приятным костерком у бережка моей тихой и свежей речки под не нашим названием: «Стикс». Она даёт забвение всем, кто попьёт из неё. Вот и пришло время напиться вдоволь.

Дверь за Калюжным захлопнулась, он повернул ключ. А я уселся ему на стол, чтобы Калюжному пришлось смотреть из своего кресла на меня снизу вверх. Только его это не смутило. Его победа уже определилась, и плевать он хотел на позы и выпендрёж. Теперь это потеряло значение и смысл. Наступал для него момент своей лучезарной истины, осветившей его трудный путь к глобальной справедливости. И меня он собирался смести с дороги, как незначительную досадливо-надоедливую букашку. Его Игра началась, а я пока ещё презрительно раздумывал, в какую из моих сыграть с ним после его фееричного дебюта.

— Последнее время я сильно обеспокоен вашим состоянием, Глеб Игоревич, — как ни в чём не бывало, уселся в своё кресло Калюжный.

— А что с ним не так? — улыбнулся ледяным оскалом я.

— Вы неважно выглядите. Мне кажется, вас тяготит ваша должность. Тяготит именно некоторыми специфическими функциями. Не хочу думать, но, как прямой человек, скажу, что вы, как натура тонкая и ранимая, не подходите на роль палача. Сожалею, что судьба заставляет вас против воли лишать жизни преступников, но ведь всегда есть приемлемый выход!

— Ты что ли станешь стрелять их за меня? — я откровенно валял дурака.

— Нет, — не принял моего тона серьёзный зам. — Но я предлагаю вам уйти со своей должности на такую, которая помирит вас с собой, и успокоит вас. Тогда уже больше никто не пострадает по вашей воле, а довольны останутся все, и вы — в первую очередь.

— Предлагаешь «махнуть неглядя»? — проявил я интуицию.

— Вы умный человек, всё понимаете правильно и без лишнего жевания соломы, — поспешил довольно откинуться в кресле Калюжный.

— Просто альтруизм в рафинаде! — почти засмеялся я. — Нервного, убитого терзаниями шефа решил прикрыть своей грудью его верный зам. Просто Матросов, герой войны с преступностью и несправедливостью жестокого мира!

— Вы зря иронизируете, Глеб Игоревич. Я далеко не такой наивный искатель справедливости. И я не прошу вас об этом. Я ставлю вас перед жёстким фактом. По моему мнению, я более подхожу на эту должность, чем кто-либо из наших офицеров. Более того, я единственный, кто может встать на это место. Без вариантов. А ваше время управлять таким сложным комплексом, как наша колония, безвозвратно ушло. И это тоже уже свершившийся факт. Как умный человек, вы не можете с этим не согласиться. И поверьте, так будет лучше всем. Абсолютно и без исключения.

Вот она, пошла самая главная часть разговора, Игра зама в апогее. Теперь ход за мной. Моя безнадёжная попытка дёрнуться и посопротивляться для порядка и протокола. Без шансов вывернуться и переиграть мастера подковёрных интриг.

— Ты заблуждаешься, уважаемый Андрей Евгеньевич! Я уютно чувствую себя в своём кресле начальника и с вопросом о казнях я в ладу и гармонии. Ты опоздал немного. Так что зря ты беспокоишься о моём душевном равновесии. Поэтому предлагаю всё оставить, как есть. Безусловно, после того, как подойдёт мой первый пенсионный срок, я, как честный человек не стану задерживаться на должности и в рабочем порядке освобожу её для тебя. Даже рекомендацию генералу отправлю.

— К сожалению, я не могу так долго ждать, — добавил жести в голос Калюжный. — И на то у меня есть свои основания. Я хочу решить дело миром. Но готов и к войне. Даже не к войне, а к одному единственному сражению, после которого от вас не останется ни одного доброго воспоминания. Если вы сами благоразумно не уйдёте, дав, тем не менее, очень убедительные рекомендации генералу, без вариантов, то я вас просто уничтожу.

— Угрожаешь? — всё ещё немного шутливо нахмурился я.

— Предупреждаю. Я собрал очень хороший и обильный материал на вас. Он уже ждёт своего часа в УФСИН. И только от вас зависит, пойдёт он в особый отдел или останется у надёжного человека. Выбирайте, Глеб Игоревич, жизнь на должности зама или позорный конец в тюрьме для бывших сотрудников.

— Да ты просто шантажист, Андрей Евгеньевич. Вот так, голословно ты мне заявляешь, что у тебя есть что-то такое, что может негативно повлиять на мою карьеру. Это не серьёзно. Раз уж у нас такой откровенный разговор, хотелось бы услышать подробности, — согнал и я с лица последние штрихи дурашливости.

Теперь осталось только понять, какова степень глубины той ямы, что вырыл своими кротовьими лапами гнусный мой губитель Андрей Евгеньевич. Судя по его каменному лицу, падать мне туда довольно долго. И на дне уже растут осиновые колья, не оставляющие шанса хоть немного выжить.

— О! Там много чего интересного! — обрадовался Калюжный. — Например, показания Афанасьева, в которых он подробно рассказывает обо всех издевательствах, как моральных, так и физических, каким вы его подвергли. Есть показания некоего заключённого Дубинина. Там вообще просто какой-то «беспредел». Вы же откровенно пытались его не просто напугать и унизить, а довести до безумия или самоубийства. Что за нелепый розыгрыш с имитацией казни? Кстати, у меня есть и видеозапись со звуком обо всех ваших проделках. Как вы всадили в Бондаренко семь пуль, стараясь как можно больше принести ему посмертных страданий. И как вы откровенно попустительствовали Кузнецову, вопреки всем инструкциям, практически дать ему застрелить себя из ваших рук. А до того вы вступили с ним в преступную связь. К чему эти долгие беседы о высоких материях? В конце концов, вы просто обнимались с вашим последним казнимым, а это, согласитесь, уже ни в какие ворота не лезет! Таким образом, вы скоро станете с ними пить на брудершафт и играть в «Русскую рулетку» вместо исполнения приговора. Вы заигрались, Глеб Игоревич. Вы даже рядовых сотрудников запугали, подкупили и втравили в свои преступные забавы. Пора и честь знать. Кроме всего этого все члены вашей команды по исполнению казней будут вынуждены дать признательные и обличительные показания. А Манин сделает это с удовольствием. Ведь это именно он придумал гениальный план с двойными видеокамерами в нужных местах. Когда вы отключали все известные вам, все известные мне продолжали снимать и записывать звук. Так что друзей у вас тут нет ни одного, не тешьте себя иллюзиями. Лучше подумайте о том, что вам уже светят и сто седьмая — доведение до самоубийства, и сто тринадцатая — истязание, и сто сорок третья — нарушение свободы совести, и сто семидесятая с семьдесят первой — злоупотребление и превышение власти или служебного положения. А так же сто восемьдесят девятая — укрывательство преступлений и сто девяностая — недонесение о них. Я говорю об Иванове и его сто двадцать первой. В конце концов, двухсотая — самоуправство, и даже сто восемнадцатая — понуждение женщины к вступлению в половую связь лицом, в отношении которого она являлась по службе зависимой. Это про Татьяну. Вы заставили её уволиться по известным причинам…

— Ты бы мне ещё двести шестьдесят восьмую припаял, правовед! — недобро усмехнулся я, не желая обсуждать неверность истолкования причин увольнения моей ведьмы, которая невольно подлила маслица в этот вонючий костерок.

— А это что? — не понял, замявшись от провала в памяти Калюжный.

— Дурное обращение с военнопленными, умник!! — откровенно и оскорбительно засмеялся я.

— Шутите? Похвально, — не смутился Калюжный. — Тем легче вам будет сделать свой правильный выбор!

— Ты много говорил, Калюжный, теперь я немного поразглагольствую, — уклончиво начал я ответную речь. — Я вот что понял давно и всё время нахожу этому подтверждения. Всем всегда зачем-то хочется занять чужое место. От непонимания и самообмана. Тщета всё это и суета сует. Вон, смотри, предателя Иуду повесили. Или он сам повесился потом от понимания всей своей низкой сути. А ты, я вижу, всё ещё в плену своих иллюзий. Про законы мне говоришь. Статьи приводишь. Пугаешь. Жаль, закона о предательстве ближнего нет. Тут ты неуязвим, и ни один суд не примет такое невнятное обвинение. А с тобой разберётся судьба…

— Это очень познавательно, но мы теряем зря время, — он уже слышал литавры победы. — Каков ваш конкретный ответ?

Я нащупал на боку кармашек с наручниками, осторожно откинул клапан и вытащил их, спрятав в кулак. Потом улыбнулся и невинно попросил этого паука:

— Подними, пожалуйста, левую руку, Андрей Евгеньевич!

— Зачем? — сбился с толку он.

— Ну, подними, что тебе трудно уже руку поднять практически на новой должности?

Он недоумённо выполнил мою странную просьбу, впав на секунду в ступор непонимания. А я очень ловко и быстро накинул ему на запястье один «браслет», а второй тут же дёрнул немного вперёд и застегнул его на трубе отопления, что тянулась как раз за его спиной вдоль стены под подоконником. Так вот легко и чётко я зафиксировал этого кровоядного зверя в его же берлоге. Чтоб не возникало неразумных желаний решить вопрос силой. Потому что потакать ему в его гнусности я уже не собирался. Я уже всё решил. Загнанная в угол крыса идёт в «ответку» теперь уже совсем не считаясь ни со своей жизнью, ни с жизнью агрессора. Всё просто — око за око. И нет другого закона. Нет этих идиотских и позорных статей, нет ухищрений и многоходовок. Всё просто. Входят двое, выходит один. И пусть уж тогда случай, который, в отличие от опыта, есть сын не ошибок трудных, а самой судьбы, решит нашу проблему выбора. Зло не переубедить, не уговорить, не умолить, не обмануть.

Его можно только уничтожить.

И пусть цена высока, она не выше того позора, что уготовило зло. А совесть всё равно будет меня глодать, так зачем менять причину? Так хоть останется честь, которую надо беречь пуще жизни. Вот такая у нас вышла Игра. И теперь настало время для последнего её акта, для финишной точки, которая встанет по выбору той самой мамаши случая. Даже я не знаю, кто выйдет из кабинета живым. Такова высшая справедливость.

— Что вы делаете?! — подёргал прикованной рукой Калюжный. — Вы с ума сошли?!

— И это немудрено! — весело подтвердил я. — Ведь я же много беседовал с Кузнецовым о том, чего вы так и не поняли. А это сложно сделать. Иногда это может отнять разум. И тогда я самоустраняюсь от сложности выбора, который ты мне предоставил. Ты тоже не оставил мне других шансов. Поэтому выбор сделает сама судьба. Высшая справедливость, а не моя слабость или твоя сила. По-честному, без хитрых делишек за спиной. Мы сыграем в «Русскую рулетку».

— Отстегните меня немедленно!! Это уже переходит все мыслимые границы!! Вы что, совсем умом тронулись?! Нет, я понимаю, выбор для вас сложный, но вы подождите, спокойно всё обдумайте, мы сможем прийти к приемлемому компромиссу!! — задёргался, бессильно звеня металлом о металл Калюжный.

Он начал бояться. Это хорошо.

— Как предпочитаете? — я вытащил из кобуры «Наган», в котором оставалось ещё шесть пуль, и принялся выщёлкивать их на стол перед Андреем Евгеньевичем. — Быстрый вариант, когда барабан крутим один раз или долгий, когда после каждой попытки?

— Я не… Я отказываюсь!! Я буду вынужден звать на помощь!!

— Пристрелю, как собаку! — прервался я и поднял ствол, целя ему в испуганный глаз. — А так у тебя будет шанс. А что? Начальник обезумел и застрелился у тебя в кабинете, после того, как ты, герой-разведчик, собрал на него убойную «инфу»! Всё ровно. Ты — в шоколаде. Я — «задвинул тапки в угол». Все счастливы! Ну, а если не судьба, то тебе вообще всё равно уже будет, что там и как со мной обернётся! Честно так?

— Честно… — обмер Калюжный.

— Вот и ладушки, играем короткий вариант! — я оставил один патрон в барабане и провёл им по всей длине своего рукава с характерным треском щелчков. — Поехали! Ты — первый!!

Я направил пистолет ему в лоб и нажал спуск. «Наган» сухо щёлкнул осечкой. Калюжный подскочил, будто нащупал жопой гвоздь.

— Не «очкуй», Андрюха, — скривился я. — Матку подбери за ухо!

Потом приставил ствол себе к виску и повёл палец. Кураж клокотал во мне, а вера в свою правду не давала страху навалиться на плечи. Стало даже как-то весело. И без промедления и раздумий я тоже спустил курок.

«Щёлк!».

Осечка!!

И сразу моя уверенность подпрыгнула, как ртуть в тонометре. Есть она, есть высшая справедливость! Она не даст подлецу выйти сухим из воды, а мне сгинуть зазря!

— Пожалуйста, нет!! — взмолился он, когда круглый глаз смерти вновь посмотрел ему чуть выше бровей.

Я был неумолим. С сосредоточенным лицом, закусив губу, я медленно выжал спуск вновь. Но выстрела к моему удивлению не последовало. Вновь боёк сунулся в пустое гнездо, фальшиво хрустнув в пустоте. А Калюжный не удержался и взвизгнул тонким голоском. Его физиономия покраснела и покрылась бисеринками пота, как шляпа гриба утренней росой.

К своей голове я тащил пистолет уже медленнее. Это становилось всё более захватывающим и интересным, но и опасность росла в разы. Шутки кончились. Я реально рисковал. А, плевать! Теперь отступать некуда. Я пролетел точку невозвращения. Путь мой только вперёд. И там при любом раскладе будет один приз. Так что я, как самурай, всё равно уже мёртв. Осталось только немного взбодрить справедливость, чтобы она проснулась и явила свой лик двум непримиримым игрокам со смертью.

При очередном щелчке я не удержался и непроизвольно сильно зажмурил глаза. Всё-таки страшно! Но как это заводит!

Ух!!

Калюжный, казалось, раскрошит себе зубы, так его раздосадовала моя удача. Он побегал глазами по столу, видимо, ища, чем в меня запустить. Только тяжёлых предметов он, к своему запоздалому сожалению, на столешнице не держал. А бросаться ко мне свободной рукой — тоже толку мало. Я вырвусь, а потом просто буду жать на спусковой крючок, пока не найду полное гнездо. А их осталось всего три, и в каком-то прячется чья-то смерть. Если вновь повезёт ему, то мои шансы пополам. А после шестого холостого его приговор станет очевиден.

Зашевелился в кармане мой телефон, поганя торжественность момента. Я вынул, взглянул на номер, который не отразился в телефонной книжке, не раздумывая, сбросил вызов и выключил адскую машинку совсем. Не время отвлекаться. Пусть весь мир подождёт. Мне осталось всего три или два, или одна попытка…

И тогда я опять отнял дуло от своего виска и повернул к нему. Нажал…

Уши разорвало грохотом, дым плюнул в лицо Калюжному, заволок его, спрятав от меня, а я уже выдохнул испуганно и освобождённо. Дело сделано. Суд свершился. Справедливость восторжествовала. Случай сделал правильный выбор, а судьба не подвела.

Мёртвый Андрей Евгеньевич откинулся на спинку с застывшим выражением безмерного удивления в глазах. Рот его чуть приоткрылся, показывая тусклые хищные зубки. Во лбу, испортив безупречность кожи, появилась дыра, из которой потекло вязкой тёмной кровью. А за его спиной, по коже кресла, по стене, полосами текли неопрятные потёки крови. Я выбил его дух на стенку его кабинета. Правосудие состоялось.

Впрочем, этой выходкой я уже подписал приговор и себе. Но оно того стоило. И я сомнамбулически встал, забыв в кабинете свои наручники, отпёр дверь и оставил труп своего зама скучать в тишине и беспорядке. Только предварительно сгрёб патроны со стола и вновь снарядил барабан.

Какая-то ватная отрешенность вдруг навалилась на меня. Я только сейчас увидел край бездны и то, что за ним прячется. И это одновременно пугало и завораживало. Надо срочно выпить. Чтобы прочистить мозги, забитые грохотом выстрела и затуманенные дымом от пороха. И запереться в кабинете, где остался только один мой здесь верный и настоящий друг — моё кожаное бронекресло. Остальных я растерял и убил по дороге. Особенно, если учесть, что кроме Пети, тут у меня друзей и не было. А остальных я бы с удовольствием пристрелил бы, если бы не суббота. Жирной главной бухгалтерше, Людке Хворостовой, всадил бы пулю в живот. Пусть, сука, помучается, покорчится перед кончиной за все свои махинации. Да и начальнице отдела кадров, Полежаевой, не помешала бы «маслина» в горб. Может, могила её исправит? Колобку Борюсику за пособничество — в ухо, как Пушкинскому медведю — привет от Дубровского. А гнусу Морозову за трусость — пулю в ягодицу. Как покинувшему поле боя. Эх, повезло им всем несказанно!

— Глеб Игоревич!! — вдруг раздался за спиной крик Мантика. — Звонил Горковенко, просил передать, что всё сделал, как вы просили! В лучшем виде! Вы сбрасывали звонок, а потом отключились…

— Вот ты-то мне и нужен! Демонически воскликнул я, выхватывая пистолет.

— Что? — вылупил зенки доктор Менгеле местечкового пошиба.

— Ты, подонок, всё это время «шестерил» на Калюжного?! С камерами ему подсказал, как объегорить начальника, меня готов «вломить» с удовольствием следствию? Он мне всё рассказал!

— Глеб Игоревич!! — прижался к стене толстой спиной Мантик. — Вы не так себе всё представляете!! Я был вынужден!! Меня заставили!!!

— Молись, падла, конец тебе!! — я повёл стволом, выбирая, куда ему всадить порцию горячего свинца.

— Ай!! — подпрыгнул доктор. — Не надо!! Не стреляйте!!

— Калюжный твой у себя в кабинете остывает. Мне теперь терять нечего. Мне что за одного убитого сотрудника, что за двух, один чёрт «вышку» дадут! Так хоть побольше с собой на тот свет мрази заберу!

— Подождите!! — рухнул на колени Манин. — Подождите!! Я кое-что знаю!!!

— И что ты там такого знаешь, упырь?!

— Ваша Татьяна! Она беременна! У вас будет ребёнок! Она со мной как-то об этом говорила, спрашивала совет, как у вашего товарища. Искала приемлемые варианты. Она сама не хотела, чтобы вы женились на ней по «залёту», мечтала о большой любви! А вы её выгнали. Она и уволилась даже потому, чтобы не препятствовать вашей карьере, а самой быть с вами, как законная супруга! Теперь она просто ждёт, пока вы передумаете. А если нет, то… — он поднял полные надежды на спасение и оправдание глаза.

— И? Или ты решил, что этого хватит для твоей амнистии?

— Если нет, то она имеет на руках ваш генетический материал, чтобы доказать ваше отцовство. А потом она собирается с вами судиться. И настроена решительно дойти до конца. Она сказала, накажет вас по всей строгости, если у вас кроме трусости и эгоизма больше ничего нет за душой…

— Всё?

— Всё…

— Встань.

Он неловко подскочил и качнулся. А я смотрел на это нелепое нагромождение телес и окороков с глупой мордой на вершине. Что ж, жить он заслужил, но предательство, поставленное на поток прощать не правильно. Ведь, урод, всех сдал. И меня, и Калюжного, и Татьяну. Иуда.

— Я думал, ты верный член команды моего пиратского корабля! — начал я издалека, сбивая его с толку окончательно и усыпляя бдительность. — Но что за команда, где у всех пиратов по два глаза и по две ноги? Какой-то дешёвый и неубедительный балаган. По причине твоей половой принадлежности я не могу сделать тебе «дракончика». А вот «одноногого пирата» — могу!

И пока он непонимающе хлопал глазами, соображая, причём тут вся эта ахинея, я выстрелил ему от бедра навскидку в колено. Попал изумительно, лучше, чем, если бы тщательно целился. Пуля попала точно в центр коленной чашечки, расколов её на тысячу частей, как блюдце. Вышла с другой стороны, разлохматив штанину и запачкав стену кровью. Мантик заорал и рухнул на пол. Он схватился за раненую ногу, с трудом преодолев сопротивление собственного пуза. И продолжал нечленораздельно и жалобно вскрикивать: «А-а-а-а-а!! А-а-а-а!».

— Добро пожаловать на борт!! — усмехнулся я, покрутив «Наган» на пальце. — Если что, я у себя!

Потом шагнул вперёд и запел, заглушая немузыкальные вопли Мантика: «Есть пули в „Нагане“ и надо успеть, сразиться с врагами и песню допеть!».

А потом уже свободно, нервно, но весело, пошёл бодрым шагом в свою последнюю цитадель, не осквернённую ещё окончательно предательством. К своему уютному креслу, к своей «Эгиде» и маленькому муляжу вселенского покоя. К своему окончательному пристанищу. Ведь теперь выйти мне из него на волю безнаказанно, просто не дадут. Увидят раненого орущего доктора, найдут труп в кабинете зама, и сыграют боевую тревогу. А если я начну сопротивляться, а я начну, вызовут наш ведомственный «потешный» спецназ. Приедет ОСН «Барсук» и обложит меня наглухо. Для порядка побеседуют о сдаче, а потом размолотят в хлам и кабинет, и кресло, и меня. Отряд Специального Назначения шутить не научен. Они сугубо серьёзные парни. А я теперь в их глазах — сломанный винтик. Заевшая шестерёнка. Нет, надо выпить. Самое время. А то и его у меня заберут.

И подумать, наконец, о том, как же мне теперь быть дальше?

Или не быть?

Гамлетовский сакральный вопрос. Он так и не дал себе на него ответа. Помнится, он всё равно погиб в конце пьесы. Да там почти все полегли. Что ж, у меня, конечно, не такая кровавая развязка, но сути это не меняет. После всего мною навороченного тут, жизнь моя прежней не станет. Теперь она окончательно и бесповоротно изменится в худшую из всех возможных сторону. И это факт. В худшем случае пристрелят «Барсуки», в лучшем — посадят надолго. А то и казнят. Скорее всего, казнят. Мой одноногий пират постарается. Ему теперь всю жизнь хромать на инвалидности. Если титановую чашечку не вставит.

Я вошёл в свой кабинет, воровато повернул ключ в замке, запираясь изнутри. Смешно! Эта утлая парусина двери сможет сдержать абордаж спецназа пару секунд. А потом один или два моих выстрела в чёрные фигуры, и шквал огня в ответ. Интересно, очень больно, когда пуля пробивает тело? Я много раз стрелял в людей, но так и не понял, насколько сильную муку они при этом испытывают. Да и старался я им причинить наименьшие страдания, убивая наповал. Помню только, богомол очень хотел жить, а все его жизненно важные органы попрятались где-то в хелицерах, лапках и усиках. Оттого он так долго не подыхал, а всё старался ужалить, отмахнуться, отомстить. Наивное насекомое. Как и все остальные. Вот сейчас прилетят осы с короткими штурмовыми автоматами, наделают во мне дыр, тогда и узнаю. А теперь — выпью!

И я выпил.

Вжался в своё уютное большое мягкое кресло, забился поглубже в поролон, покрытый гладкой кожей, слился и затих. И стало немного легче. Теперь можно прикинуть варианты. Выбрать наименьшее зло. Вот она, настоящая правда жизни, перед финальной чертой ты всегда остаёшься в итоге перед чистым злом. Один на один. И победить его можно только своим, более лютым злом. Так что же? Дать последний отчаянный бой? Погибнуть красиво? Как комиссар Каттани? Но это только в кино можно снять такое красиво. После десятка неудачных дублей. А потом смонтировать и вылизать до совершенства. В жизни всё будет быстро, суматошно и грязно. Никаких красивых поз, никаких прощальных обличительных речей. Никакой печальной музыки. Просто треснет дверь от мощного тарана, закатится и грохнет свето-шумовая или просто дымовая шашка, а потом топот, мат и выстрелы. И хорошо, если убьют сразу. Вот так это и будет в жизни.

Некрасиво.

А если сдаться? Поднять послушно ручки, слёзно попросить прощения, потерпеть, пока тебя будут тыкать лицом в пол, и крутить локти за спину, стараясь вывернуть их из суставов. Послушать непременный набор нецензурных эпитетов, вгоняющих в грязь почище сапогов и кулаков. А потом будет эпичный проход в скрюченном арестованном виде через всю колонию. На глазах у всех, кто попадётся навстречу. А зеваки будут пялиться и смеяться вслед. Кидать тухлые яблоки и снимать на телефоны, на память для своей никчёмной истории. Чтобы потом, в курилках и углах показывать это омерзительное действо таким же ничтожным тараканам, и злорадно обсуждать мою незавидную судьбу. И внутренне содрогаться от мыслишки, что они-то тут, в тепле и уюте, а я — где-то в холодных сырых казематах. И завидовать самим себе от такого удачного сложения звёзд. Да уж, теперь никто из них не хотел бы оказаться на моём месте!

А я сам? Я сам тоже не в восторге от того, что всё так резко, чудовищно и круто повернулось и поменяло полюса. Теперь и мне не грех позавидовать кому-то постороннему. И подумать о том, что неплохо бы было чудесным образом «махнуться» с ним местами. Например, с беззаботным Шустрым. А что? Живёт себе человек, ни о чём не задумывается глубоко и серьёзно. Лепит себе из шоколада члены и веселится потом от души. И ведь далеко не слабоумный дебил, которые счастливы от рождения. Просто светлый, неисправимый оптимист, идущий вперёд легко и не заботясь о том, что в траве могут прятаться мины и ямы с кольями. И судьба его отводит от таких опасных мест. Но это его судьба. Моя же такая, как есть и никакая другая. Никак мне не поменяться с Шустрым судьбами, даже если бы мы оба этого очень хотели.

Да и смысла нет. Не буду я лёгким и весёлым теперь уже никогда. Тяжёлым неудобным, больным грузом повисла у меня за плечами совесть. Лев впился в плоть души, как клещ. И уже начал срастаться с моими мышцами, жилами и сосудами. Теперь он так и будет давить мне на плечи, отнимать мой сон, разгонять хвостом спокойствие, отпугивать радость. Прогонять любовь к этой жизни, превращая её в унылую тоскливую бесконечную жуть. Вот такое будущее ждёт меня впереди. Я пытался пройти испытание, я думал, что высшее окончательное просветление наступит после того, как я освобожусь от последней привязанности в этом перевёрнутом мире, но это был фантастический обман. Грандиозная афёра, так замечательно увенчавшаяся успехом.

Или я вообще ничего не понял?

В чём был скрытый смысл всей этой невозможной, нелепой, отвратительной пьесы? Что я должен был понять? Какой выбор сделать? Как повлияли бы иные события на основное её течение? Или всё равно она свелась бы к унынию и тоске? К серой хмари забытья и запустения. Всеми покинутый, всеми брошенный, преданый всеми, в кого сохранял остатки веры, я был бы всё равно выброшен на обочину бытия, чтобы там уже окончательно затухнуть и сгинуть. И там, в этой клоаке забвения, меня могла бы греть только одна мысль: «Зато я не стал убивать друга». Неубедительное утешение. Ведь зло всё равно бы свершилось. Так пусть я тогда буду злее самого зла, чтобы оно дрогнуло и отступило, прикрыв глаза от ужаса.

Теперь самым логичным завершением всего этого длинного субботнего дня будет собственная кончина. Только не от пуль «потешных войск специального назначения». Я не дам им такой возможности. В конце концов, я пока ещё здесь капитан моего безнадёжно севшего на мель корабля, и я принимаю решения. Пусть паруса ободрало бесшабашным ветром гнева, пусть днище пробито рифом догм и сводов замшелых путаных законов, пусть уже летит ко мне чёрная флотилия злых механиков, жаждущих сменить негодный винтик, но я, капитан Глеб Людобой, уже сделал свой выбор. В отличие от принца датского, что так и терзался до конца вопросом бытия. У меня ответ готов.

Не быть!

Я выпил остатки водки прямо из горлышка. Она проскользнула легко, без вкуса, как вода. Вот и мой ром закончился. Пора подвести наследнику Гамлета финальные итоги. Клавдий, мой тайный недруг и коварный интриган Калюжный, повержен. Рыжая ведьма Офелия, как и положено, предала и обманула. Она специально разыграла большую прощальную любовь, чтобы собрать «генетический материал» высшего качества. Теперь пусть бодается с нотариусами в битве за наследство. Неверные друзья, Гильденстерн — Костик и Розенкранц — Лёха, готовы дать обличительные показания. Как и Полоний, теперь, моими стараниями одноногий. Уже зреет где-то в недрах Управления новый Фортинбрас, чтобы сменить безумного Гамлета на посту принца перевёрнутого инфернального лабиринта с безрогими зверями и змеями под ковровыми дорожками. А вот друга Горацио я убил. Единственный, кто должен был остаться в живых, застрелен мной вопреки всем правилам и здравому смыслу. Потому что безумному принцу, которому тень жемчужного скорпиона наплела в уши картонной чуши, никакой закон не писан. И сам он теперь вне любого закона. На пиратской шхуне закон — капитан. И капитан сам решает, кому жить и когда умирать.

Я ведь палач. А кто сделает мою работу лучше меня самого? Какой-то другой, новый палач? Какая ирония судьбы! Чтобы палач казнил другого палача! Не стоит беспокоиться, уважаемый перевёрнутый мир! Раз в нём возможны любые парадоксы, почему бы не воплотить ещё один, самый оригинальный? Наивысшая точка совершенства, виновный палач, приговорённый к смерти, казнит сам себя! Вершина торжества правосудия и функциональность с КПД почти, что вечного двигателя! Змей, пожирающий свой хвост!

Вот только там, за чертой, что ждёт бедного испуганного, загнанного в угол палача? Покой? Или всё-таки бездна Ада? Ведь самоубийцы и душегубы попадают туда прямиком. Самоубийцы точно знают, когда и куда они попадут. В этом их единственное преимущество. И раз мой Горацио по всем признакам направлен в другую инстанцию, на семь этажей выше, то мне вся статья скрыться от него в Тартаре. Потому что вновь смотреть в эти синие удивлённые глаза я больше не хочу.

Не рвите жилы, механики системы! Я, сломанный винтик, сточившаяся шестерёнка, ещё в силах поменять себя сам. Хотя бы изменить статус с «живой» на «мёртвый». Моя обманчивая вероломная судьба предоставила мне такое превентивное последнее право. И верный «Наган» ещё хранит несколько пуль в своём ячеистом пузатом тельце. Пора и честь знать. В дверь уже стучат. Пока осторожно, но это скоро изменится.

Я откинул удерживающую скобу, покрутил барабан, установив соты с медом смерти против ствола. Игры в «рулетку» в прошлом. Мне не нужна неизвестность. Я сознательно иду за сгиб бытия. Навстречу покою. Или в чёрную дыру. Или в котёл со смолой. Плевать! Пока я не узнаю этого точно, я так и буду оставаться в неведении. Так давай же узнаем, что там, за гранью! Теперь это даже интересно.

Взвёл с хрустким щелчком курок. Вжался плотнее в надёжное, успокаивавшее меня всегда раньше кресло. Кому-то теперь придётся оттирать его от фарша моего мозга и липкой крови. И латать дырку. Приставил край дула с мушкой в соединение шеи и подбородка, направив ствол почти вертикально вверх. Чтобы уж точно убить себя с первой попытки.

И замер на несколько секунд.

Последние секунды жизни! Как же они прекрасны! Как говорил гений, остановись, мгновенье, ты прекрасно! Только в этом и заключается вся красота мгновения. Став вечностью, оно совершенно теряет былой шарм. А я всё успел. И с врагами сразиться, и теперь вот, допеть свою лебединую песню.

Пора.

Палец медленно, но твёрдо надавил на скобу, выбирая «мёртвый ход».

И в наступившей в этот миг оглушительной звенящей тишине, я вдруг отстранённо и радостно подумал в последний раз: «А ведь я сам меняю себя, как винтик! Так, может, я не винтик? А?».

Всё-таки, я — человек…

Необязательный P.S.: Глеб Панфилов был осуждён на десять лет, вышел через шесть по амнистии, женился на Виктории Исаевой и усыновил её детей…

18 мая — 03 августа 2015.

Content

Совесть палача
Совесть сожрёт тебя изнутри…
Игорь Родин

Глава первая. И за страх, и за совесть

Глава вторая. Каждый раз «исполняется» впервые…

Глава третья. Секс, бесовщина и тет-а-тет

Глава четвёртая. Откровенность за откровенность

Глава пятая. Явление «антихриста» народу

Глава шестая. Любит наш народ всякое…

Глава седьмая. Двойственное впечатление

Глава восьмая. Закон есть закон;)

Глава девятая. Блажен, кто верует

Глава десятая. Судьба и её хозяева

Глава одиннадцатая. За гранями и добра, и зла

Глава двенадцатая (дюжина). Аз есмь кат

Глава тринадцатая (чёртова дюжина). Правосудие должно свершиться, даже если…