Кукла на троне

Роман Суржиков

© Роман Суржиков, 2018

ISBN 978-5-4493-4135-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

маленькое объявление

У мира Полари появилась своя страница в Фейсбуке. На ней – новости, красивые иллюстрации, любимые цитаты, интервью, фанфики, стихи и много других интересностей. Ищите в Фейсбуке mirpolari

https://www.facebook.com/mirpolari

А также, стараниями самых преданных из моих читателей, на свет появилась Википедия мира Полари. Она постоянно пополняется статьями о персонажах, местах, Предметах, традициях, верованиях и многом, многом другом.

http://ru.polari.wikia.com/wiki/Миры_Романа_Суржикова_вики

ИНТЕРЛЮДИЯ №4

Говорящий с богом

Декабрь 1774г. – январь 1775г. от Сошествия

Север герцогства Ориджин

Кто это?! Кто говорит?..

Боже!.. Это ты?! Ты же бог, да?! Фуф! Конечно, ты бог! Вот так чудо!

Ой!.. Фух… Ты это, прости меня… Не знаю, как себя вести. Понимаешь, я же никогда с богами не говорил. Ну, в смысле, молился, конечно… Но не так, как с тобой, понимаешь? Потому если что не так скажу, ты не серчай, ладно? Это я только по глупости и с непривычки, а не от недостатка уважения. И если вдруг ты меня не видишь, а только слышишь, то скажу: я сейчас стою на коленях. И женка моя тоже… Опустись, дуреха! Что торчишь, как сосна!.. Вот, она тоже на коленях.

Что сказать тебе, боже? Святые Праматери, я прямо и не знаю!.. Очень счастлив, что ты меня почтил и благословил. И женка тоже – оба мы счастливы. Благодарны от всей души и бьем поклоны челом о землю. Это я тоже говорю на случай, если ты нас не видишь.

Поверь, боже: мы – хорошие люди! Мы с женкой живем по заповедям… ну, тем, которые помним. Усердно трудимся, значит. Чужого не берем, кровь не льем, радости от страданий не получаем. Полагаемся только на свои силы. За здоровьем следим… Кха-кха. Ну, в смысле, если можно не болеть, то стараемся. А если уж доводится захворать – то что тогда поделаешь… В общем, мы, боже, почти не грешим. Честно тебе говорю.

Ой… потухло… ты что, уже не слышишь меня? Боже?..

Боже!

Ой-ой, пропал! Горюшко-то!..

Я никогда не лгу. Не бывает такого. Могу немножко приврать, но это только для выразительности рассказа, чтобы за душу брало. А истинной правды я никогда не утаю. Потому если говорю тебе, что побывал аж в Запределье, то можешь верить, как отцу-батюшке. А если говорю, что самые чудеса начались уже тут, в Ориджине, то так оно и было, чтобы мне в земле не лежать!

Значит, вернулись мы в декабре, к самому концу года. По морю всюду уже плавали льдины. Двое вахтенных, несмотря на собачий холод, круглые сутки торчали на носу «Тюленя» – следили, чтобы не напороться. Рулевые творили чудеса, а капитан дневал и ночевал на палубе. Крепко все потрудились, но не о том рассказ. Боги моря были милостивы – сумели мы дойти без единой течи. Одна только льдина вспахала на борту длинную царапину, но все мы только шутили: «Тюлень» – мужик, а мужчину шрамы украшают.

И вот увидали мы на горизонте холмы: с одного боку пологие и соснами поросшие, с другого края – крутые, обглоданные ветром. Их, родная, ни с чем не перепутаешь. Всякий северный моряк им улыбнется: значит, рядом уже добрый порт Беломорье. Ну, тут надо сделать оговорочку: кому Беломорье доброе, а нам-то нет. Хозяин порта – граф Флеминг – тот самый негодяй-предатель, про которого я тебе вчера говорил. Он нас еще в пути хотел погубить, но мы отбились и ушли. А теперь, получается, в его же вотчину приплыли. Скверное дело!

Стали думать, как быть. Надо бы выбрать укромную бухту подальше от города, где нас графские суда не заметят. Но на беду, нашего штурмана убили предатели, а без него – поди найди место для стоянки. Все мы знали здешние берега, могли хоть десяток бухт назвать. Но вот как войти в них, чтобы на камни не напороться? Как найти безопасный фарватер? Ведь бывает так: сверху смотришь – спокойная вода, а внизу, на дне, – одни камни да мели, о которых только опытный штурман и знает. За это знание ему и денежки платят… Ну, не стану забивать тебе голову моряцкими делами. Ведь все равно долго выбирать нам не пришлось: пока мы думали да гадали, увидели на горизонте три корабля под флагами Флеминга. Тут уж делать нечего, надо срочно прятаться. Так что мы скорейшим ходом рванули в ближайшую бухту и – хрясь! – прямиком на мель.

Капитан чуть не выл от горя, когда мы садились в лодки. Да делать нечего, пришлось бросить верного «Тюленя» и в шлюпках добраться до берега. А когда мы выскочили на сушу, тут же бросились бежать в холмы, ведь три корабля подлеца-графа уже маячили у входа в бухту. И были они, как ты понимаешь, битком набиты воинами, а среди нас-то воинов было только два.

Забрались на холм, спрятались в роще. Боцман говорит:

– Ну что, братья, здесь пересидим?

А кайр Джемис ему на это:

– Черта с два пересидим! Вон цепочка следов на снегу. По ней враги нас мигом найдут.

– Надо идти дальше, – говорит второй кайр. – Вы, морячки, ступайте прямо курсом на юг и за собой заметайте следы еловыми ветками. А мы с кайром Джемисом двинем на запад и попробуем ложный след устроить. Встретимся вечером во-оон на том холме.

Он ткнул в маковку холма, что еле виднелся у края неба. Ну, мы взяли курс – и пошли.

Пожалуй, родная, тут самое время рассказать, кто это такие – мы. Кто входил, значит, в нашу честную компанию.

Как я уже сказал, были среди нас два кайра – два суровых вояки из Первой Зимы. Имя одного вылетело из памяти. Буду звать Мой – так называл кайра евойный грей, старина Джон-Джон. А второй кайр – Джемис Лиллидей – о, это прославленный боец, живая легенда! Он на пару с молодым герцогом ходил в поход в Запределье. И там, говорят, сперва Джемис хотел убить герцога, потом – герцог его, а после они помирились и стали верными друзьями. Вот как у нас на Севере бывает!

Главным у нас был капитан Джефф Бамбер – хороший мужик, да только очень впал в тоску, когда судна лишился. С тех пор таким мрачным стал, что посмотришь – самого в слезы потянет. Вот никто на капитана и не глядел, только слушали.

Был боцман Бивень – он говорит, что ходил в кругосветку и оплыл по кольцу весь Поларис, да только врет он. А я вот не вру! Что слышишь от меня – все чистая правда.

Затем были полторы дюжины матросов – братцы мои корабельные. Больше всего мне по сердцу Ларри – веселый парень со всякими шутками-прибаутками. Еще со мной водил дружбу Джон-Джон. Он скоро станет кайром, а пока – грей на службе кайра Моего.

При кайрах были двое пленных – паренек и девица. Оба, как бы сказать, чуток помешанные. Паренек думал, что он – козленок, потому все время блеял и при удобном случае ставал на четвереньки. А девица – ее звали Гвенда – тревожная, как суслик: все слушает настороженно, а чуть скажешь резкое словцо – тут же прячется. И, если уж зашло о животных, то была с нами еще собака кайра Джемиса: здоровенная серая овчарюга. Мохнатая, на ощупь приятная, но взгляд о-оох какой недобрый – что у матерого волка.

Ну, а последним, кого еще не назвал, остался Марк по прозвищу Ворон. Про этого парня разговор особый. Он, на первый взгляд, вроде простой мужик, безо всяких там манер да причуд. Но приглядишься – поймешь: хитрющий пройдоха он, вот кто! Скоро ты сама это увидишь.

Вот, значит, этакой компанией собрались мы под вечер в назначенном месте. Сюда же и два кайра пришли кружным путем.

Джемис сказал:

– След мы отвели в сторону, но солдат Флеминга это надолго не обманет. Скоро поймут, как было дело, и начнут облаву.

Мой добавил:

– На трех кораблях прибыло человек сто. Они поделятся на дюжины и станут прочесывать холмы. А с дюжиной кайров нам при всем везении не справиться.

– Значит, надо уходить, – буркнул капитан равнодушно. Было ясно, что все ему теперь едино: сидеть или идти.

Но нам-то не все равно! Сидеть – значит, придут флеминговцы и порубят в капусту. А идти – совсем гнилая затея! Спасение нам будет в Первой Зиме – там люди Ориджина, а не Флеминга. Но до нее полтораста миль через холмы и горы, а всюду мороз стоит, да снегу по колено. А мы – матросы, не бегуны: привычны ходить под парусом, не на своих двоих.

– Догонят нас, – сказал боцман. – И мили не пройдем, в снегу увязнем.

Гвенда тут же взвыла, а козлик заблеял – всем аж тошно сделалось.

Кайр Джемис прикрикнул:

– Хватит сопли глотать! Вокруг нас – земли врага. Быстрым маршем выходим из окружения. Иного выбора нет.

– А мне кажется, есть, – ввернул тот самый Марк-Ворон.

Сделал паузу – он любил этак драматично помолчать, чтобы внимание обратили. И вот, когда все на Марка воззрились, он и сказал:

– Кайр Джемис, не применить ли вам трофейную игрушку?

* * *

Боже!.. Как же я счастлив, что ты снова меня слышишь!..

Прости, что в прошлый раз так по-хамски нахамил. Я-то растерялся, все мысли вылетели!..

Боже, перво-наперво, я тебя приветствую, желаю здравия и низко бью челом! Вот.

Потом, боже, позволь мне представить себя. Меня зовут Стенли, а женку мою… на колени стань, чучело!.. женку зовут Фридой, вот как. Теперь мы оба снова тебе низко кланяемся и смиренно просим: не скажешь ли нам свое имя?..

Нет?..

Ну, что ж, не полагается нам. Оно и понятно, мы же маленькие люди, потому не должны знать лишнего. Буду звать тебя просто Боже. Хорошо, Боже?.. Ты не разгневаешься?..

А теперь, Боже… кха-кха-кха… я очень хочу тебя попросить. Понимаю, что нехорошо донимать мольбами, так что я всего одну малюсенькую крохотную просьбочку… Боже… кха-кха… пошли мне капельку здоровья, а? Очень чертова простуда замучила, ну просто жить нельзя. Даже перед тобой стыдно: говорить не могу, все «кахи» да «кахи». И женке моей тоже немножечко здоровьечка – можно? Она уже третью ночь ворочается и стонет, потому что зуб. Она стонет, а я не сплю из-за ее зуба. Ну, как с такой женкой жить, а? Пошли, Боже, здоровьечка! От чистого сердца прошу!

Ну, больше не стану докучать тебе. Кланяемся напоследок, бьем челом оземь. До свидания, Боже!

У кайра Джемиса был Предмет. Да, Священный Предмет, самый настоящий. Да, я видел своими глазами, даже держал в руке!

Кайр Джемис добыл его в злодейском форте в Запределье. Там еще другие Предметы были, но кайр успел вынести только этот. Походила святыня на обручальный браслет, но только из непойми чего сделанный. Материал на ощупь гладкий, будто стекло, но теплый, как живая кожа. А цвет его – смесь янтаря с молоком. Дивное изделие, сразу видно – божеское! Вроде, простое, без золота да каменьев, но по изяществу никакая драгоценность с ним и близко не лежала. Так-то.

Вот энтот самый браслет кайр Джемис извлек из нагрудного кармана и поверх него глянул на Ворона. Очень так недобро глянул. Надо сказать, кайр Джемис – вообще не из тех, кто легкого нрава. Если бы людям платили за доброту, то, боюсь, кайр Джемис помер бы с голоду. И вот он хищным своим взглядом уперся в лоб Марку-Ворону и спросил:

– Ты что же, знаешь, как использовать Предметы? Тебя император научил орудовать Перстами Вильгельма – и ты, подлец, молчал?! Мы могли одним выстрелом потопить корабль Флеминга – а ты молчал?!!

Марк примирительно вскинул руки:

– Да ничего я не знаю, кайр Джемис. Если б знал, герцог бы все из меня вытряс. Уж он меня как мог расспросил, на славу постарался.

– Тогда какой тьмы ты предлагаешь?! Ты не умеешь стрелять Перстом, и я не умею. И что нам с этим браслетом делать?

Марк ответил этак спокойненько. Вот за что его уважаю – за невозмутимость: что бы ни творилось, Ворон себя не теряет.

– Видите ли, кайр, я тут немножко проанализировал ситуацию, – ответил Марк. – Помните, когда мы в форте застали врасплох часовых, один из них схватил браслет?

– Помню, и что?

– Вы, кайр, шли на него с мечом, а этот парень хапнул Предмет. Вам нужна секунда, не больше, чтобы рубануть мечом. Но часовой все равно схватил Предмет. Смекаете?

– Хочешь сказать, выстрел Перстом – дело быстрое?

– Именно. Занимает какую-то пару секунд. Часовой имел шанс опередить меч, иначе бы даже не пытался.

– Тааак… – протянул кайр, скребя бороду. – И что же дальше?

– Ну, смотрите. Предмет, как видим, совершенно гладкий – без выступов, захватов, крючков, кнопок. Значит, он не взводится, подобно арбалету, и не работает от нажатия, как искровое оружие. Длинное заклятие за две секунды тоже не скажешь. Вот и вывод: стреляет он не от речи и не от движения рук.

– Короткое слово можно сказать за секунду, – предположил кайр. – Например: бей. Или: смерть. Или…

– Э, э, кайр! – Марк замахал руками и отскочил в сторону. – Вы на меня-то не направляйте, когда слова пробуете!

Кайр Джемис надел браслет на руку и нацелил ее в лесную темень, где никого из нас не было. Все мы притихли, насторожились, смотрели во все глаза. Ну, как получится? Ну, как прямо при нас сработает Перст Вильгельма?!

Воин крикнул:

– Бей!

Потом еще:

– Смерть!

Помедлив, рявкнул снова:

– Залп!

И еще:

– Стреляй!

Ничего. Перст не отозвался.

– Попробуйте: огонь, – подсказал Марк.

– Почему – огонь?

– Он же огнем стреляет…

– Огонь! – скомандовал Предмету кайр Джемис. Ничего не случилось.

Кайр поразмыслил еще. Расслабился, опустил руку… а потом резко выбросил вперед, сжав пальцы в кулак, и громовым голосом взревел:

– Убей!!!

Вот тут ты и можешь убедиться, что я говорю тебе чистую правду. Будь на моем месте кто другой, так сказал бы, что, мол, полыхнуло небесное пламя, сотряслась земля, вспыхнули сосны, как солома… А я не скажу, поскольку неправда это. Предмету было плевать на кайровы потуги. Он это показывал всем своим молочно-белым видом. После еще десятка тщетных проб, кайр стянул браслет с руки и сунул в карман. Ни Марку, ни кому другому он слова не сказал. Да и всем нам болтать расхотелось. Очень остро вспомнилось, что утром этого самого дня потеряли мы свой дом – корабль. А теперь торчим среди темного зимнего леса, по нашим следам идут свирепые волки в человечьей шкуре, и всей нашей защиты – только три меча да пара арбалетов. Кто дрожал от холода, кто от страха, но делать нечего. Поспали несколько часов, с рассветом встали и побрели на юг по колени в снегу.

Ну, а что поделаешь, если так сложилось…

* * *

Здравствуй, Боже!

Это снова Стенли и Фрида, смиренные твои слуги, бьют челом. Для начала хочу тебя поблагодарить очень-очень горячо и крепко, поскольку простуда миновала. Ты услышал мои молитвы, великодушный и милостивый Боже! Я никогда не забуду твоей благости и век буду тебя славить!

Правда, зуб у моей женки так и не прошел, до сих пор она по ночам мается… Но нельзя же все и сразу, правильно? Ты исцелил меня – вот уже и довольно. Негоже дергать самого Бога из-за всякого больного зуба! Тем более, что я уже приспособился: голову накрываю подушкой и сплю себе, женкины стоны не мешают.

Быть может, тебе, Боже, любопытно, как же так вышло, что твой Священный Предмет очутился у нас? О, это чудесная история была, я сейчас расскажу с твоего позволения. Мы с Фридой держим отару. И вот вышло так, что запаршивела черная Марси: всю ее будто плешь побила. Женка говорит: «Поди на хутор, приведи старого Гордона, он овец пользует». Я говорю: «Сама иди, дура. Я – мужчина, без меня все хозяйство загнется. А привести овечьего знахаря и баба может». Поспорили мы с Фридой немного, но в конце я сжалился над нею и сам пошел. А как сделал три мили и зашел в рощу, так и слышу звон – будто мечи. Я, Боже, очень мирный человек. Живу по заповедям, никогда кровь не проливаю. Вот я поскорей и спрятался, чтобы не грешить зазря. И вижу: бредет какой-то воин, по всему – раненый. Точно, раненый: красный след за ним тянется. В трех шагах от меня он упал и больше не поднялся. Подошел я к нему – думаю, не оказать ли помощь, как по заповедям полагается. И тут он хрипит: «Мне конец, брат… Возьми это… Унеси…» И протягивает дивный браслет: стеклянный – не стеклянный, ледяной – не ледяной, а такой, будто из застывшего молока слепленный. Я рассмотреть почти не успел, как снова услыхал звон мечей, и тут уж понял: верно, знак это. Лучше мне воротить назад и ни в какой хутор не лазить. Так я и сделал, пошел домой. Фрида сразу на меня накинулась: «Где старый Гордон, ты, дурошлеп ленивый? Марси уже от холода трясется, столько шерсти растеряла!» На что я и ответил: «Мне боги знак явили! Гляди, чучело, что я нашел!» Показал ей браслет, и ровно в тот миг, как Фрида взялась за него, так и услыхали мы оба твой святой божественный голос!

Вот, Боже. Такая вышла история. Теперь-то, правда, думаю: может, зря я все рассказал? Ведь это ты по великой щедрости послал нам браслетик – стало быть, знаешь, что да как случилось. Я очень хотел развлечь тебя, вот и рассказал – от одной моей большой благодарности. Ведь ты так много милости послал нам!..

Позволь, Боже, напоследок одну маленькую просьбочку. Нету у нас с Фридой детишек, а очень хочется. Уж не первый год стараемся – все никак. Если подумать, то оно и не диво. Видел бы ты мою женку: она – как пугало огородное! Но ведь и такая может рожать, правда? Вот и прошу: устрой для нас такое счастье! Тебе, наверное, оно раз плюнуть. Только щелкнешь пальцами – и готово. А мы по гроб жизни тебя славить станем!

Ну, прощай, Боже. Больше не посмею тебя задерживать.

Ах, да, еще совсем крохотное… Марси – плешивая наша овечка… не поможешь ли ей как-нибудь?

Что дело плохо, мы поняли на четвертый день. Ну, в смысле, и прежде понимали, а тут до самых косточек прочувствовали. Хесс – один из наших матросов – замерз насмерть. Вечером лег, утром не встал. Потрогали – ледышка.

Надо сказать, прошлым вечером боцман с воинами крепко поспорили: Бивень хотел разжечь костер, а воины – наотрез. Бивень говорил, стуча зубами: «Померзнем же без костра! И так уже еле ноги гнутся…», кайры отвечали: «Враги заметят дым – придут». Тем днем прошел снег, так что следы наши припорошило, но холод стоял – жуть. И Бивень, вопреки воинам, попытался зажечь огонь, а кайр Мой вынул меч и сбил с боцмана шапку. Провел клинком вокруг себя, на каждого морячка указал: мол, кто еще желает огня? У меня в тот час руки были – как дубовые, зубы давно устали стучать, ног вовсе не чувствовал – но все же костра мне расхотелось. Даже Ворон при всей своей дерзости не решился возражать.

Боцман бросил огниво и пристал к капитану: «Кэп, ну хоть вы им скажите! Погубят нас вояки!..» Но капитан ответил: «Плюнь, боцман. Не все ли едино, от чего подохнуть?» Костер так и не зажгли, а на утро помер Хесс. Все волками смотрели на Моего. Никто слова не говорил, но от общей злобы аж мороз казался крепче. Кайру, правда, было плевать на нашу злобу. А вот Джон-Джону, грею, – нет. Его ненавидели заодно с хозяином, ведь вчера, когда за костер грызлись, он был на стороне кайров. Джон-Джон маялся: то к одному матросу подойдет, то с другим заговорит, – а все только цедят сквозь зубы. Джон-Джону было до того паршиво, что он возьми и скажи своему кайру:

– Хозяин, давайте уйдем от них.

Мой обозвал его дубиной. Джон-Джон сказал:

– Я не о том, чтобы сбежать, хозяин. Я вот о чем: мы с вами по снегу ходим скорей, чем морячки. Двинем самым быстром шагом и за три дня будем у первой заставы горной стражи Ориджинов. Там возьмем отряд и вернемся за остальными.

Кайры задумались. Правда была за Джон-Джоном: мы хоть и понадевали снегоступы, а все равно ползли улитками. Без нас воины бы втрое быстрее двинули, и им эта мысль, конечно, понравилась. Горная застава Ориджинов – это такой крепкий матерый форт с кучей запасов. Там огонь, вкусная еда, теплые постели. Без нас кайры в три дня там окажутся…

Глянули они на нас этак хмуро, и сразу мы поняли, о чем кайры думают. «Кому нужны морячки?» – вот о чем. Бросить нас, а самим уйти – такая у них мысль возникла. Кайры – дворяне, а мы – простые. Мы для них – что пыль придорожная. Как-то сроднились в плаванье, отвыкли от этих понятий. А теперь вот, пора вспоминать…

Мой сказал:

– Возьмем с собой Марка. Он – личный пленник герцога, нужно вернуть в Первую Зиму.

Потом добавил:

– И Козлика надо взять. Он герцога порадует.

Названных двоих Джон-Джон выловил из строя, подвел к воинам.

– Ну, кайр Джемис, – спросил Мой, – выступаем?

Джемис стоял будто в нерешительности, а рядом – Гвенда. Она от него на шаг не отходила.

– Наша первейшая задача, кайр Джемис, – доставить в Первую Зиму вести, пленников и трофей. Жизни матросов – не наша забота.

Это Мой сказал, а Джемис промолчал, хмуро набычась. По-военному он понимал, что так и надо сделать, а по-людски – против сердца оно было. Никто не думал, что у Джемиса есть сердце… но, видно, кроха осталась.

– Кайр Джемис, – поторопил Мой, – мы не имеем права рисковать из-за черни. Нас ждет его светлость.

Как тут Марк возьми да и скажи:

– Не думаю, кайр, что вы со мною быстро пойдете.

– Это еще почему?

– Ох, нога разболелась! – он хлопнулся в снег и схватил себя за ляжку. – Ох, сил нет! Бедная моя ноженька!..

– Ты чего это?.. – не понял Мой.

– Ох-ох-ох, – причитал Ворон. – Придется вам меня нести. Сам ни шагу не смогу! Давайте, кайр, я вам на спину залезу…

Мой понял, что над ним смеются, и рассвирепел. Выхватил клинок, ткнул в шею Марку:

– Вставай, подлец!

– Никак не могу, ой-ой-ой!.. – Марк все гладил свое бедро и поскуливал. – И ведь обидно-то: из-за проклятой ноги и я головы лишусь, и вам неудобство. Придется лорду Десмонду доложить, как его пленника потеряли… А лорду Десмонду потом перед сыном отвечать! Стыд-то какой: старику-отцу перед юношей оправдываться!.. И все – от одной конечности… Ох, печаль-то!

Мой опешил, рубить не решился. Кайр Джемис ухватил Марка за шиворот, поднял на ноги, отряхнул от снега. А потом с размаху врезал по челюсти – Марк аж на три шага отлетел.

– Это тебе, чтобы не паясничал. Я предупреждал, и не раз.

Мой хохотнул:

– Ну что, переболела нога?

Но Джемис оборвал его:

– Ворон прав, кайр. Нельзя бросать команду. Герцог бы так не сделал.

– Герцог хочет скорейших вестей!

– Верно. Потому вы с Джон-Джоном пойдете вперед с докладом. А я останусь с моряками.

– Вы их не защитите, кайр Джемис.

– Вы пришлете мне помощь от заставы.

– Вас настигнут раньше, чем придет помощь.

– Я что-то придумаю, – Джемис ухмыльнулся, показав зубы.

– Марк с нами? – спросил Мой.

– Пускай сам решит, – бросил Джемис.

Ворон выбрался из сугроба, потер синяк на подбородке.

– Ночевать на морозе, жрать снег, получать по морде – это так заманчиво, кто сможет отказаться?..

Так вот кайр Мой и Джон-Джон ушли, взяв с собой Козленка Луиса. А Марк и кайр Джемис остались с нами. Воин вынул из кармана священный браслет и сунул Ворону:

– А теперь, умник, напряги все мозги, какие имеешь, и оживи мне эту штуку.

* * *

Боже, будь здоров и счастлив, и пусть славится твое имя! Не могу и слов найти, чтобы высказать всю нашу тебе огромную благодарность!

Бедная черная Марси все паршивеет: уж половины шерсти как не бывало. Потому забрали мы овечку в дом – жаль ее, бедолагу, на морозе оставлять. Сперва мы с женкой опечалились из-за Марси, а потом смекнули, что к чему на самом деле! Ведь прошлым разом ты, Боже, из наших двух просьб только одну выполнил: исцелил мою простуду, а женкин зуб оставил. А теперича я просил детишек нам с Фридой и здоровья для Марси. Коль овечка все хворает, то, выходит, ты вторую нашу мольбу услышал!

Мы с женкой от счастья места себе не находим! Пугало мое не ходит по избе, а прям выплясывает. И я тоже, грешным делом, то песню запою, то насвистывать стану – вот ни с того ни с сего, на ровном месте! А как с Фридою глянем друг на друга – так и улыбаемся. Все благодаря тебе, Боже! Ты – самый великий и благостный изо всех! Сколько ни молились мы Праматерям с Праотцами, а такой щедрости в жизни не видали!

Тут к нам наведывались люди с хутора и рассказали кой-какие новости. Говорят, граф с герцогом повздорили и собрались биться. Герцог сильнее, но он далеко – аж в столице. Граф послабее, но близко. А мы-то аккурат на краю между ихними землями живем. Из хутора многие берут вещички и уходят к герцогу в Первую Зиму, хотят за каменными стенами спрятаться. Нам бы с женкой тоже всполошиться… Но веришь ли, Боже, никакой трусости мы не испытываем. Смело себе смотрим вперед, знаем, что все обойдется. Это благодаря тебе у нас духу прибавилось! Ежечасно чувствуем мы твою заботу!

Позволь напоследок еще крохотную, маленькую просьбочку… Не пошлешь ли нам, Боже, немножко денег? Не от жадности просим, только из волнения о потомстве… Война ведь дело такое: то ли избу спалят, то ли овечек солдаты заберут. А у нас ведь скоро младенчик народится… Как же ему без жилья, без питания? Пошли, Боже, монетку. Или уж сделай так, чтобы нас не коснулась разруха.

Кланяемся тебе в ноженьки! До свидания, великий Боже!

Марк-Ворон испробовал все способы. Он надевал браслет на правую руку и на левую, говорил всевозможные слова – и вслух, и мысленно. Молился перед попыткой, молился после, на закате и на рассвете молился тоже – правда, язык заплетался от холода. Марк целовал браслет, смазывал его своей кровью, осенял святой спиралью… Разок даже направил на кайра Джемиса – по общему согласию, конечно. Они думали: вдруг Предмет оживет, если в человека прицелиться? Ворон напрягся, готовый в любую секунду отдернуть руку, а кайр стоял на полусогнутых, чтобы при опасности рухнуть в снег… Но все без толку. Что молись, что не молись, что мысленно командуй, что вслух, что целься в человека, что в дерево – один черт, Предмет молчал. Марк перепробовал все и махнул рукой.

Сказал:

– Простите, кайр, идеи кончились. Продайте браслет, а? Он и такой, молчаливый, тысяч сорок стоит.

– Не принимается, – отрезал Джемис. – Я тебе приказал думать, вот и думай. До самой Первой Зимы думай. И Предмет держи у себя.

– Ладно, я подумаю… – ответил Марк таким жалким тоном, будто ни малейшей надежды он уже не питал.

То было вечером второго дня, как ушли кайр Мой с Джон-Джоном. А на третий день…

«Вас настигнут раньше, чем придет помощь», – так сказал кайр Мой, и напророчил.

На третий день, примерно около полудня, Гвенда вдруг остановилась на тропе, вскинула голову, прислушалась. И зашипела:

– Беда! Беда! Скверные люди!

Минуту спустя мы увидали всадников. Двое в черных плащах выехали на тропу ярдах в трехста позади нас, остановились. Минуту смотрели мы на них в кромешной тишине, они – на нас. Потом развернулись и уехали на север.

– Авангард, – сказал Джемис. – Он никогда не уходит далеко от основных сил. За два часа здесь будет весь отряд.

Словом, нагнало нас и вот-вот накроет. Такие дела.

– А ну вперед! – рявкнул кайр, и мы двинулись. Хотя куда нам бежать – от конных-то?

Скоро вышли мы в такое место, откуда увидели простор. Были мы на склоне горы, тропа шла на юг, справа внизу лежала долина, а слева вверху – горная, значит, круча. А за долиной – другая гора, такая же могучая, как наша. Кайр показал вперед и сказал:

– Видите, долина сужается к югу?

Ну, мы видели.

– Эта долина зовется Челнок Богов, она по форме – как лодка. К югу сузится и перейдет в ущелье. Там над ущельем перекинут мостик, можно попасть на противоположную гору.

Мостик был далеченько: с нашего места даже не виден.

– До него четыре мили, – сказал кайр.

Даже в первые дни, со свежими силами, мы шли не больше мили в час. А уж теперь…

– Пять часов ходу, – сказал Марк, – а догонят через два.

Кайр ответил:

– Я возьму арбалеты и задержу воинов графа. А вы дойдете до моста за три часа.

– И как мы это сделаем?.. – вяло спросил капитан.

Кайр схватил его за грудки и приподнял над землей:

– Это же твоя команда, кэп? Твои морские крысы? Вот и заставь их придти к мосту за три часа! Пинай, кусай, хлещи кнутом – плевать. Что хочешь сделай, но заставь.

– Не все ли едино, кайр: здесь помереть или у моста?

Джемис ухмыльнулся и рыкнул в лицо капитану:

– Ты совсем не врубаешься. Вы пройдете по мосту. А за вами пойдут люди графа. Те самые, что отняли твой корабль.

– Мы подожжем мостик?.. – спросил капитан, и будто искра в нем блеснула.

– Какой догадливый!..

Джемис выпустил его, капитан Бамбер облизал губы, почесал затылок…

Тем временем кайр поймал за шиворот двух матросов – тех, что несли арбалеты, – сказал: «Вы мне поможете», – и с ними свернул с тропы. За ними побежал кайров пес, а следом рванулась и Гвенда, но Марк поймал ее и удержал.

– Ну, и что нам теперь, туды-сюды?.. – спросил Ларри.

И аж подпрыгнул, когда в ответ капитан проревел:

– Как – что, тьма тебя раздери?! По местам, поднять все паруса! Полным ходом на юг, чтоб вам в земле не лежать!

Ты, милая, даже не представляешь, что такое капитан для команды. Корабль без капитана – что курица без головы. Отрубишь голову – курица еще побегает, но толку в этом… Зато когда голова на месте – ооо!

Джефф Бамбер заорал на нас, как раньше, на «Тюлене», – и мы сразу все забыли: предателей, погоню, чертов холод. Одна мысль осталась: надо выполнить приказ, а то хуже будет! И рванули на юг, ни о чем не думая. Кайр и арбалетчики остались за килем и скоро пропали из виду. Гвенда поминутно оглядывалась и плакала, а Марк тащил ее за локоть, что-то приговаривал, пытался успокоить. Но мы на них не очень-то смотрели, у нас свое было дело: шагать.

Налегали изо всех сил, как могли. Рыли ногами этот долбанный снег, лупили подошвами, топтали его, чтоб ему неладно! Шагали так, что аж хрустело, и комья летели во все стороны. А Джеффу Бамберу все было мало, и он кричал на нас:

– Сучьи дети! Сухопутные хорьки! Это что, полный ход? А ну живее, шевелите задами! Ррраз – двааа, ррраз – двааа, ррраз – дваааа!

И так мы припустили, что аж согрелись от натуги. То мерзли, дубели – а теперь распахнули вороты, расстегнули телогрейки, изо рта пар летел вместо воздуха. Не моряки, а конский табун! Вспахали мы четыре мили целины и вылетели к мостику.

Ох, и мостик! Два каната, на них досточки, а сверху еще два каната, чтобы держаться. Досок, ясное дело, не хватает: тут и там зияют дыры. А где не дыра, там фут снега лежит.

– Вперрред! – рявкнул капитан. – Разучились ходить по реям?! Всех на берег уволю!

А и правда: в сравнении с реями этот мостик – прямо королевский тракт! Так мы подумали и спустя минуту уже были на том краю ущелья.

– Кууудааа?! Потомок и Ларри – назад, сметайте снег с моста! Остальные – в лес, за хворостом!

Точно, черт! Нам нужно не просто перейти мост, а еще и поджечь. А снег-то гореть не станет. Двинули мы с Ларри назад, ветками и шапками сметали снег с досточек, остальные таскали хворост, раскидывали по мосту. Так все ладилось, так живо и складно шло дело, что мы всякую опасность забыли. Но тут услышали топот копыт, глянули – увидели: скачет по тропке к мосту кайр Джемис (на трофейной, видать, лошади). Сзади него сидит Бадди с арбалетом и целится в чащу, рядом бежит по снегу пес. Второго матроса не видать – убили его графские.

– Поджигай! – кричит кайр.

Я вытащил огниво, стал чиркать. Хворост даром что сухой, да еще орджем политый – от мороза все равно не занимается! А кайр все ближе, а сзади него вылетают на тропку двое всадников с гербами Флеминга на щитах. Бадди пальнул, графский воин шатнулся в сторону, и болт прошел мимо. Тогда он сам сорвал с плеча арбалет и спустил тетиву. Бадди хрюкнул, повалился на землю, конь его тут же растоптал.

Я смотрю на это, боюсь, конечно, но дальше стучу огнивом. Искры летят, ветка-другая уже задымились, змейка пламени поползла – но крохотная, чуть живая.

А кайр Джемис подскакал к мосту, и тут его конь заартачился. Встал на дыбы, заржал – не пойду, мол. Ясное дело. Конь – не матрос, он-то по реям не бегал… Кайр спрыгнул с седла и пешком на мост, а графский воин настиг его со спины, откинул пустой арбалет и вскинул топор. Один взмах – и не станет кайра Джемиса!..

Но нет. Взмах – и мимо. Почему? Да потому, что в тот самый миг пес прыгнул на всадника. Вцепился клыками, человек завыл и выпал из седла. Но на смену ему уже трое, четверо, пятеро скачут.

А я свой огонек – как ребеночка: дую на него, кормлю сухой травкой, ладонями от ветра закрываю… Даже приговариваю: «Ну, расти, родненький, расти!» Джемис был уже в трех шагах от меня, как мой младенчик окреп, наконец, и выскочил из колыбельки. Запрыгал, засмеялся, заплясал. А Ларри за моей спиной тоже зажег огонь. Я перескочил костер и побежал, со мною Ларри, за нами кайр Джемис с собакой. А позади, ярдах в двадцати всего, пятеро графских латников. Пять матерых кайров – против нашего одного. И мост никак не успеет сгореть прежде, чем они пройдут. Опоздали мы!

Кайр Джемис оглянулся, оценил ситуацию. Перепрыгнул огонь, остановился. Пес встал рядом с ним, но Джемис пнул его и крикнул:

– Стрелец, прочь!

Пес попятился, обиженно скуля. Джемис пнул его снова, и Стрелец убежал. А кайр остался на мосту – лицом к огню и пятерым врагам.

Скажешь, не бывает, чтобы дворянин за мужиков жизнью рискнул? Я никогда не лгу, запомни это.

Кайр Джемис встретил их мечом и отшвырнул назад. Из леса появились новые всадники. Уже целая дюжина, да только число не имело значения. Мост узок, пройдешь только по одному. Вот они и шли по одному, а Джемис держал их. Знатный он был воин, Праотцам на радость. Но мы все понимали, что конец ему: за три минуты канаты прогорят, и мост рухнет. А чем помочь? Черт знает! Ни арбалетов, ни луков не осталось! Хоть палками бросай…

Тут я услышал женский визг. Это Гвенда смотрела на Джемиса и кричала так, будто родного ее сына убивают. Марк схватил женщину, встряхнул за плечи:

– Тихо! Не мешай ему!

А Гвенда вцепилась в ворот Марка, в бороду, в лицо:

– Помоги! Спаси!.. Дай!..

– Что дать?.. – не понял Марк. Оттолкнул ее, тут сообразил: – Предмет?

– Да-ааай!..

Он сунул браслет ей в руку. Гвенда затихла. Поднесла Предмет к лицу, к самым губам, будто для поцелуя. Закрыла глаза и неслышно шепнула что-то…

Тут я забыл про мост и про бой, потому что браслет засиял лунным светом и сказал два слова:

– На связи.

* * *

Здравствуй, Боже!

Это раб твой Стенли беспокоит, а со мною еще Фрида – женка. Мы хотим у тебя испросить совета. Очень уж нам неясно, как мудрее поступить.

Но сначала бьем челом о землю и нижайше благодарим тебя. Снова ты все наилучшим образом устроил, и снова тепло от твоей заботы! Вчерась приходили к нам солдаты, да не простые какие-то, а кайры самого герцога. Но не тронули ни избу, ни овец, а напротив – по-доброму с нами говорили и потом еще дали денег! Об этом и хочу рассказать тебе, Боже.

Явились они около полудня, числом была их святая дюжина. Одиннадцать – серые, крепкие, невзрачные; шестеро – красно-черные, в меховых плащах да с мечами дорогими. А на груди у каждого нетопырь со стрелой в когтях – это, Боже, герб нашего герцога. Вот один из красно-черных подскочил к нам с женкой и как закричит:

– Вы, крестьянские скоты, графу помогаете?! Вы – с предателем заодно?!

Но я не дрогнул, ибо знал: ты, Боже, не дашь нас в обиду. И верно: кайр постарше вышел вперед, одернул молодого.

– Остынь, – говорит, – никакие они не предатели, а обычные пастухи. Плевать им на графа с его изменой. Правду говорю?

Это он меня спрашивает, и я в ответ:

– Так точно, ваша милость, еще как плевать. Тьфу-тьфу.

– Вот и ладно, – говорит старший кайр. – А мы к тебе, пастух, с таким делом. Неделю назад тут неподалеку была стычка: горстка людей герцога против отряда изменников. Не видал ли ты чего?

Отвечаю:

– Как же не видать? Еще как видал! На моих собственных глазах один воин испустил дух.

– Из графских, надеюсь?

– Простите, ваша милость, но нет. Из ваших, с нетопырем на гербе.

– Покажи, где лежит.

Ну, оделся я потеплее и повел кайров в ту самую рощу. Думал, не найду уже покойничка, ведь снегу-то прибавилось… Ан нет, заметил: вон он лежит, бедолага. Подошли мы, перевернули. Старший кайр глянул в лицо мертвецу и весь потемнел. Сказал горестно:

– Вот оно как бывает: дважды из Запределья вернулся, дважды из идовых когтей выскользнул – а умер в родных горах от меча изменника.

Молодой кайр тем временем ко мне подскочил:

– Ты что же не похоронил героя?!

– Рядом еще бой шел, не время было за лопату браться. Да и я понадеялся, что ваши победят, а не графские. Тогда бы они о товарище-то позаботились…

– А больше ничего о той стычке не помнишь? Не видел ли что-то особенное?

Тут я замялся. Сказал:

– Нет, больше ничего такого.

– Ладно, пастух, и на том спасибо. Благодарим тебя, что помог разыскать тело славного кайра.

Так сказал ихний старший и дал мне три монеты. Три золотые монеты, Боже! Самые настоящие! Потом погрузили они покойничка на лошадь и уехали себе.

Мы же с Фридой с тех пор в сильном волнении. Не знаем, как поступить. Помоги нам, Боже, посоветуй! Фрида говорит:

– Если бы ты, дурошлеп, отдал тем воинам браслет – они бы нам не три монеты, а все тридцать отсыпали! Да к тому же, они ведь от самого герцога! Кто мы такие, чтобы герцогу врать?

А я говорю:

– Чучело ты глупое! Герцог – не Бог! Это Бог нам послал браслет, вот Богу и верну, если ему вдруг такая надобность выйдет. А герцог или даже король пускай не мечтают!

На что Фрида мне отвечает:

– Почем знаешь, что не Бог этих воинов прислал? А если это он так проложил им дорожку, чтобы они прямиком к нам заехали? А если это Бог их надоумил в нашу дверь постучаться?

Вот и терзаюсь вопросом: хотел ли ты, Боже, чтобы Предмет нам остался, или же это ты прислал воинов за ним? Ведь мы с Фридой уже много получили от твоих щедрот, пора и меру знать. Быть может, энти воины больше нашего в твоей помощи нуждаются? А может, мы тебе милее, и ты хочешь браслет нам оставить?..

От таких мыслей спать совсем не могу, все верчусь и нелегкую думаю. Ответь, Боже, молю тебя! Как нам поступить-то?

И еще все не возьму в толк. Когда в первый раз браслет осветился, ты такие странные слова изрек… Вроде: «на веревке»… или: «на привязи»… Верно, то был мудрый совет, да только не с моим умом его понять. Скажи, Боже, что оно значило?

Я никогда не лгу, родная. Что было – то было, а чего не было – того не было, и сочинять я не стану.

За пять минут мы увидели такое, чего за год не увидишь – это было. Святой браслет, сделанный богами, засветился и изрек слова – это было. Графские воины пошли в атаку по горящему мосту над пропастью – и это было. Мост пылал, качался на ветру, а они шли, закрывшись щитами. Я раньше думал: не бывает людей, что не боятся смерти, но в тот миг увидел: очень даже бывают. А наш кайр Джемис все стоял поперек моста и один держал их до тех пор, пока не сгорели веревки. Стоял, как скала, отбрасывал врагов, покуда мост под ними не рухнул в бездну. Это тоже было. А потом кайр сумел удержаться за обрывок каната, а мы – вытащить его из пропасти, хотя от холода даже пальцев не чувствовали. Ума не приложу, как такое могло быть, но все это было.

Но это ли потрясло меня сильней всего? Нет, родная, чего не было – того не было. Говорящий Предмет, отчаянные графские кайры, доблестный Джемис – все оно в памяти померкло по сравнению с одним: скоростью мысли.

Я знаю, как быстро люди умеют драться. Видал такие схватки, что в первую секунду парни посмотрят волком друг на друга, во вторую сверкнут в руках ножи, а в третью – один парень уже лежит с дыркой в боку. Видал я, как быстро лазают по мачтам и скачут с реи на рею. Глазом не уследишь – вот как быстро! Куда там тем обезьянам! Видал тех, кто быстро говорит: знавал девицу, что за минуту могла всю свою жизнь рассказать. И тех я встречал, кто очень быстро ест. Тут чемпионом, конечно, мой друг Ларри: сядешь с ним за стол, плюнешь на ложку, оботрешь ее рубахой, только зачерпнешь варева – а миска Ларри уже опустела!

Но человека, кто с такой скоростью умеет думать, никогда прежде не встречал. Никогда – до того дня. Браслет засветился в руках у Гвенды и изрек странные слова: «На связи». Все оторопели на вдох, будто даже битва замерла!.. А две секунды спустя – ну, может, три, но не больше! – Марк-Ворон схватил Гвенду и оттащил назад, за деревья. Там бухнулся на колени, вцепился в браслет и закричал, как дурачок:

– Кто это?! Кто говорит?.. Боже!.. Это ты?! Ты же бог, да?!

Потом он что-то еще говорил, мы уже не слышали. Графские воины ринулись в огонь, Джемис держал их мечом, а швыряли камни, орали: «Кайр, отступай!.. Веревки горят, беги!..» Потом мост рухнул, графские полетели в пропасть, а Джемис повис на канате и крикнул: «Тяните меня!» Мы тянули так, что аж скулили от натуги, а канат, скотина, весь скользкий от намерзшего льда, а Джемис все кричал: «Да быстрее, сучьи дети!.. Долго не выдержу!..» Так что мы не очень-то прислушивались, что там у Марка с Гвендой творилось. А потом, когда вытянули кайра, и все повалились на снег от усталости – тут-то Марк вышел из-за деревьев такой походочкой, будто он не ворон, а самый красивый на всем Севере петух. Подошел прямиком к кайру Джемису (тот лежал на спине и дышал, как загнанный конь), самодовольно так улыбнулся и сказал:

– Не забудьте доложить герцогу: пока весь отряд прохлаждалась на снежке, Ворон Короны совершил подвиг!

Ну, ты понимаешь: у каждого из нас зачесались руки ему врезать. Правда, ни у кого не было сил, потому Джемис только сказал:

– Выкладывай, умник.

Марк ответил:

– Отойдем-ка подальше от ущелья. Графские на той стороне опомнились и взводят арбалеты, а скрип тетивы мешает моему рассказу.

Убрались мы в лес ползком: кайры лупили нам вслед, болты свистели прямо над спинами, тут морду от снега не поднимешь. Но когда спрятались за деревьями, Джемис снова спросил:

– Что было с Предметом? Ты разговорил его?

– Не я, – ответил Марк, – а Гвенда, в чем ее великая заслуга. Зато я придумал, что ему сказать.

– И что?

Ворон, как это за ним водится, выдержал паузу.

– Начну немножко издали. Скажите, кайр, какова первая задача часового на посту?

– Высматривать противника.

– А если высмотрел, что должен сделать? Кинуться в бой?

– Поднять тревогу. Подать сигнал своим, а потом уже биться.

– Именно. Мы с вами, кайр, упустили это из виду. Тот часовой в заречном форте при виде нас схватил Предмет. Мы почему-то решили, что он хотел стрелять. Видно, очень нам засело в памяти: Персты Вильгельма, огненные шары, все такое… Нет, чушь все это! Часовой пытался подать сигнал! Браслет – не оружие, а способ связи: как почтовый голубь, как «волна».

– Умно… – признал Джемис. – Хочешь сказать, когда Предмет заговорил в руках у Гвенды, то это не он сам говорил, а…

– Хозяин тех парней из форта! Часовой не смог ему просигналить, не успел. А Гвенда как-то смогла, и тот ей ответил!

– Через браслет?

– Именно!

– Он где-то далеко говорил, а ты через браслет слышал его голос?

– В точности так!

– Ты слышал того гада, что построил форт? Того, что раздобыл Персты Вильгельма? Того, что стравил герцога с императором?!

– Полагаю, именно его.

– И что он сказал?

– Лишь два слова: «На связи».

– А ты ему что?

Тут Марк очень хитро подмигнул кайру:

– Ну, а вы как думаете?

– Сдавайся, сукин сын!

– Хороший вариант, но, возможно, имеются другие?

– Мы найдем тебя и убьем.

– Тоже неверно, попробуйте еще.

– Мы разгадали твой план. Тебе не справиться со Светлой Агатой!

– Простите, кайр, но вы однобоко мыслите. Нужно смотреть на вещи шире.

– Так, чертов умник, говори уже. Что ты ему сказал?

Марк откашлялся, понизил голос, чтобы стал глухим и грубым, и произнес:

– Боже, это ты?! Я очень счастлив, боже! Мы с женой стоим на коленях и славим тебя, о великий!

Он скалился так счастливо – ну ни дать, ни взять блаженный! Очень собой гордился. Мы все только молчали и глаза отводили, и думали одно: «Бедняга свихнулся от мороза. В снегах такое случается… Жаль, хороший мужик был!..»

А Марк добавил:

– Как видите, кайр, я совершил подвиг. Пахнет личной наградой от герцога. Быть может, даже титулом, а?..

И вот тут до кайра Джемиса дошло. До него первого, до нас – позже.

– Твою Праматерь!..

– Ага-аа, – протянул Марк.

– Подлец не знает, у кого Предмет!..

– Ага-ааа.

– Решит: браслет у какого-то дурачка, который думает, будто говорит с богом!

– Угу-ууу.

– И захочет его забрать!..

– Точно!

– И тогда ты…

– Я буду кормить его всякой чушью, какую только выдумаю. День за днем стану молиться ему, просить здоровья, денег, счастья, детишек – все, чего у богов просят. Буду играть полного осла, дремучего сельского невежу… А потом, как бы случайно, проболтаюсь, где я живу.

– И он пошлет к тебе своих людей.

– А вы их сцапаете, кайр. Весьма логичный план, правда?

Кайр Джемис потер затылок, поскреб бороду, открыл было рот, закрыл, покачал головой… Сказал:

– Ты не вздумай возомнить о себе, ясно? Запомни раз и навсегда: в мире нет никого умнее, чем внуки Светлой Агаты!

Марк скромненько так потупился:

– О, я и не претендую…

* * *

Дальше дела наши пошли на лад, и чем дальше – тем лучше.

Следующим днем встретил нас отряд горной стражи, который послали Мой с Джон-Джоном. Очень ко времени: трое наших уже совсем с ног валились, а остальные еле ползли. Трех самых худших всадники взяли к себе в седла, остальным разрешили идти рядом и держаться за луку. Да и лошади приминали снег копытами, оставляли за собой хороший такой фарватер. В общем, как оно говорится, мы воспрянули духом и добрались до заставы без потерь. Только обморозили себе – кто ногу, кто ухо, я вот палец… гляди, какой синий!

А на заставе совсем медовая жизнь началась. Усадили нас в тепле, возле печки, накормили от пуза, напоили вином. Боцман Бивень приговаривал:

– У вас тут, господа, прямо как в Шиммери! Только женщин не хватает, в остальном – не отличить!

А Шиммери-то его любимейшее место на всем свете.

Капитан заставы – породистый кайр, сродни нашему Джемису – так ответил Бивню:

– Еще бы нам не праздновать! Вы, поди, не слыхали новость, потому сообщаем: война окончилась!

– Как?.. – ахнули мы.

– Спросите, как? Нашей победой, разумеется! Молодой герцог еще месяц назад взял столицу. Войска Короны держали его в окружении, но третьего дня подошли генерал-полковник Стэтхем и кайр Роберт Ориджин, и прорвали кольцо. Минерва Стагфорт от имени Империи подписала мир.

– Минерва?.. А как же владыка Адриан?

Это спросил Марк-Ворон, и я увидал: он побелел, как простыня.

– Х-ха, вы и этого не знаете? Адриан погиб! Он ехал в столицу поездом, вез подмогу своей армии. Но состав сошел с рельс и рухнул в реку. Сама Светлая Агата помогла герцогу Эрвину: развалила мост под колесами тирана! Весь Север празднует, присоединяйтесь и вы!

Все закричали: «Слава Ориджину!», «Слава Агате!» Выпили, и еще разок, и третий до кучи, и четвертый заодно. Правда, большого веселья не вышло: нас-то после мороза быстро разморило, и все спать повалились. Но перед тем я еще отвел Марка в сторонку и спросил:

– Чего это ты, брат? На тебе лица нет.

Он не ответил. Я сказал:

– Война кончилась, наши в столице. Вернутся – столько трофеев привезут, весь Север будет жировать! И тебя герцог хорошо наградит – он и так не скряга, а на радостях совсем расщедрится.

Марк молчал. Я сказал еще:

– Тебе владыку жаль? Не жалей, брат. Он был тираном. Да, с Предметами не он колдовал, но все равно же тиран, хотел целый мир подмять под себя. Его и летом пытались убить, и в прошлом году. Тогда протекция уберегла, а теперь вот – нет. Такая у тиранов судьба, все они плохо кончают… От судьбы не уйдешь.

Марк ответил только одно слово:

– Зря…

По правде, я так и не понял, что он хотел сказать. А выспрашивать не решился: больно Ворон был мрачен. Но потом он тряхнул головой и сказал еще:

– Теперь для меня дело чести… Прошу, брат: приведи-ка Гвенду.

Я привел, Марк дал ей браслет. Гвенда снова заставила его светиться, а Марк снова сказал: «Здравствуй, Боже!..»

Он говорил с «богом» и в следующий вечер, и потом, и снова. Мы шли под защитой кайров на юг, к Первой Зиме, и как делали привал – так Ворон тащил к себе Гвенду, а она звала «бога». «Бог» ни разу не ответил Марку, но мы знали, что он слушает: ведь браслет светился.

Глядя на такие дела, я сильно призадумался о вере. Вот говорит человек со Священным Предметом, обращается к богу, доверяет самое сокровенное, а слышит его – подлец и убийца. Чего тогда стоят все эти алтари, храмы, иконы, священные спиральки? Что толку ото всей этой, прости Праматерь, мишуры? Как надо молиться, чтобы услышали боги или Прародители, а не какой-то проходимец из людей?.. Я для себя решил так: отныне в церкви буду молиться для виду, а искренне – только на корабле. Стану у борта и обращусь к волнам. Если кто и услышит, то только сам Бог Северных Морей. Ну, может, еще парочка тюленей – но это не страшно.

Однако рассказ мой не о том, вот и не буду отвлекаться.

Миновала неделя, и пришли мы в Первую Зиму. В долине-то я прежде бывал, и в самом городе тоже, а вот в замке – не доводилось. Как подошли к воротам, я даже слегка струхнул. Ох, и матерущий этот замок! Здоровенная махина из серых каменных глыб, стоишь рядом – блохой себя чувствуешь. Войти – войдешь, а выйдешь ли – вопрос. Этакий замок легко человека сглотнет и только косточки выплюнет. А может даже костей не оставить: схоронит в своем подземелье, как в могиле, и никто человечка не вспомнит. Очень душа не лежала входить туда, и я спросил Марка:

– Может, мы снаружи постоим, а ты перед лордом сам отчитаешься?

Но он ответил:

– Нет, братья, вы мне нужны свидетелями.

Вышел нам навстречу командир гарнизона. Кайр Джемис ему доложил, кто мы, откуда и по какому делу.

– Мы должны, – сказал, – увидеть лорда Десмонда Ориджина.

Командир ответил:

– Лорд Десмонд по болезни никого не принимает.

– Никого?

– К нему заходят только леди София, кастелян и пара слуг.

– Лорду Десмонду настолько плохо?

– Вы его знаете, кайр Джемис. Он бы скорей откусил себе язык, чем стал жаловаться на хворь. Вот и я не стану распространяться. Желаете говорить с хозяевами – проведу вас к леди Софии.

– Не только меня, кайр. Этих людей тоже.

– Простолюдинов?.. – удивился командир.

– Вот этот парень – Марк-Ворон – имеет ценные сведения для милорда. Но он не только простолюдин, а еще редкий болтун и враль, потому каждому его слову нужно стороннее подтверждение.

– Трех свидетелей будет довольно, – сказал командир.

Марк взял Гвенду, капитана и меня. Вместе с кайром Джемисом вошли мы в замок.

Ты уже знаешь: я никогда не лгу. Провели нас в приемный покой, и встретила нас сама леди София Джессика – мать Эрвина-Победителя, жена великого Десмонда, что тридцать лет держал в кулаке весь Север. О, это дворянка из самых настоящих! Держалась так, будто в жилах у нее серебро вместо крови. Рядом с нею мы себя чувствовали нескладными да несуразными, хотелось не то помыться, не то переодеться в новое, не то просто спрятаться куда-нибудь.

Но леди София виду не подала, что мы ей неприятны. Душевно всех поприветствовала, Джемису дала руку для поцелуя, сказала:

– Я счастлива, что вы живы.

И верилось же, что и вправду счастлива! Джемис красиво с ней поздоровался, пожелал всего, чего полагается, потом сказал:

– Я привел вашего пленника, миледи, а он принес весьма важные сведения.

Леди София взяла чаю и приготовилась слушать. Ворон сел возле нее и повел рассказ. Поведал обо всем: как играл с нами на истории и узнал про нелады графа с герцогом; как мы попали в шторм, а после прибыли к форту; как Джемис и Мой ходили в разведку, где захватили трофей и пленников; как форт исчез, а Флеминг переметнулся… Марк не робел, говорил с юморком, но обстоятельно, ничего не упуская. Миледи слушала с огромным интересом.

А я тем временем глазел по сторонам: не каждый же день бываешь в покоях герцогини. И чем дольше смотреть, тем больше было странного чувства, будто что-то здесь неладно. Вроде, красивая комната: высоченные потолки, лепнина, дубовые панели, бронзовые лампы, чьи-то портреты, диваны да кресла в мягкой обивке – все нарядно, добротно. Даже благовония горят для пущего уюта… А странное чувство все сильнее становится. То ли сумрачно слишком, то ли душно… И особенно смущает тяжелая черная штора: отчего-то не окно закрывает, а такой кусок стены, где окна-то и не должно быть.

Как вдруг повеял сквознячок, штора эта качнулась, и тут я понял: там, за нею, дверной проем. Дверь открыта, но занавешена. А зачем, спрашивается?.. За нею человек лежит – вот зачем! Хворый лорд Десмонд – в смежной комнате, слушает нас! Но зачем тогда штора? Отчего просто дверь не открыть?.. Понял – и холодок по спине пошел. Десмонд Ориджин до того стал жуток, что смотреть на него нельзя! А благовония нужны, чтобы заглушить вонь: пахнет лорд уже не живым человеком, а трупом. Меня всего аж передернуло, захотелось сбежать отсюда как можно скорее. Леди София меж тем преспокойно пила чаек – и не подумаешь, что ее муж гниет в десяти шагах, за шторкой.

Марк-Ворон, слава богам, уже подходил к концу своего рассказа: описывал, как очнулся на корабле и понял, что владыка невиновен. Леди София внимательно выслушала все его доводы, кивнула:

– Не зря вас послали в экспедицию. Мы с мужем подозревали подобное, а вы подтвердили догадки. Адриан оскорбил дворянство и не знал меры властолюбию, но перед богами он чист. Мы убережем его имя от ложных обвинений. Дом Ориджин не замарает себя клеветой. Благодарю вас, Марк.

– К вашим услугам, миледи.

– Какой награды вы хотите?

– Я точно знаю, миледи, чего не хочу: вернуться в темницу Первой Зимы.

– Само собою разумеется. Это наш долг перед вами, не награда. Чего еще вы пожелаете?

– Помогите мне поймать хозяина Перстов. Дайте отряд кайров, чтобы устроить засаду.

– Засаду?.. Но как, где?..

Тогда Марк рассказал ей то же, что я тебе: как мы лишились корабля, как убегали от воинов графа, как сумели разговорить браслет. Пересказал все свои молитвы так называемому «богу», а потом добавил:

– Вчера впервые «бог» сам захотел побеседовать со мной. Браслет сам собою засветился и сказал: «На связи». Я сделал вид, что не слышал этого, поскольку хотел сперва поговорить с вами. Я дал понять «богу», что готов вернуть ему Предмет. Убежден, он вызывает меня, чтобы сказать нечто вроде: отнеси браслет в такую-то церковь, положи под таким-то алтарем. Затем, конечно, он пришлет туда своих людей – вот их мы с вами, миледи, и схватим. Допросив их, придем к тому, кто погубил императора и покушался на вашего сына.

– Не знаю, как и благодарить вас, – ответила леди София.

Вид у нее был странный: глаза затуманились, на лицо как вуаль опустилась. Допила она свой чай и сказала:

– Что ж, Марк, приведем план в исполнение. Попросите Гвенду…

Пленница пряталась за спиной Джемиса. Леди София ласково позвала:

– Подойди сюда, дитя. Покажи, как ты говоришь с Предметом.

Гвенда вышла вперед – боязливо, как цыпленок. Марк погладил ее по голове и дал в руки браслет:

– Давай, девочка, не бойся.

Тут я впервые разглядел, как это происходит. Гвенда поднесла браслет к губам – от ее дыханья молочный материал покрылся мутью – и тихо, с дрожью шепнула:

– Помоги мне…

Браслет засиял, как луна в ясную ночь. Спустя минуту раздались слова, что шли прямо из сияния:

– Я тебя слышу, смертный!..

– Боже, здравствуй!.. – вскричал Марк глухим и грубым голосом. – До чего же я счастлив, что ты не забыл о нас! Боже, я столько хотел тебе сказать…

Но тут он осекся. Леди София взяла браслет из руки Гвенды и заговорила:

– Я – София Джессика Августа, леди Ориджин. Ты – тот, кто владеет Перстами, и тот, кто устроил гражданскую войну. Тебе нужен твой браслет, мне тоже требуется кое-что. Я предлагаю сделку.

Предмет молчал какое-то время, потом спросил:

– Что тебе нужно?

– Мой муж болен каменной хворью, в подлунном мире от нее нет средства. Но меж твоих Предметов найдется такой, что справится с нею. Пришли своего человека, исцели Десмонда – и я верну браслет. Слово леди Ориджин.

«Бог» еще помедлил, размышляя, и сказал:

– Поезжай в Фаунтерру. Привези браслет и мужа. Там скажу, что делать дальше.

Прежде, чем леди София ответила, сиянье погасло.

Настала кромешная, глухая тишина. И все услышали, как Марк-Ворон с размаху шлепнул себя ладонью по лбу.

* * *

Вот такая история, родная. Теперь, как видишь, мы едем всей толпой в столицу. Нам сказали, что у Ориджинов будет флот на Восточном Море, капитану Джеффу Бамберу пообещали шхуну, а нам, матросам, – прибыльную службу. Вот и тащимся в санях в конце колонны. Дорогой, как учил Марк, играем в кости на рассказы. Только все равно скучно: все лучшие истории уже на «Тюлене» рассказали… Перед нами едут кайры – человек сто, не меньше. А в голове колонны – здоровенные крытые сани с лордом Десмондом и леди Софией. Там же с ними и Джемис со своим псом, а где-то около – Марк.

Ворону не дали ни титула, ни денег. Даже свобода ему вышла такая, с душком. Сказали: «Поедешь с нами в столицу», – и он поехал. Он, правда, не возражал, но возразил бы – вряд ли что-то поменялось. Все же одну награду Марк-Ворон получил: простили ему то, как при всех обозвал дурой герцогиню Ориджин. Знаешь, если подумать, не самая худшая награда.

Интерлюдия №5

полезные люди

Январь 1775г. от Сошествия

Фаунтерра; Грейс (герцогство Южный Путь)

Бакли взял из колоды даму – как раз то, что нужно. Ухмыльнулся и открыл карты.

– Сучий ты потрох!.. – гаркнул Шестой, капельки слюны полетели на колоду.

– Не везет тебе сегодня, дружище, – сказал Бакли и подвинул к себе монеты.

Шестому не везло и вчера, и третьего дня, и неделю назад, и месяц. Ему всегда не везло, когда играл против Бакли. От вечера к вечеру, по мере убывания запасов, Шестой менял ставку. Сперва играли по елене, затем – по глории, потом сошли на агатки, сегодня – на полтинки. И чем больше он проигрывал, тем теплее становилось словцо, которым звал его Бакли. Шестой сперва звался просто Шестым, потом – парнем, потом – приятелем, позже – дружищем, а теперь вот…

– Может, довольно, братец? – с сахаром в голосе предложил Бакли.

– Сдавай.

– Пока ты вконец не разорился, а? Я же о тебе забочусь!

– Сдавай, сучье вымя!

Бакли принялся тасовать, Шестой уставился в окно. За стеклом была узкая площадь, а по ту ее сторону – длинный сарай под двускатной красной крышей. Трактир, в котором сидели игроки, звался «Свиньей и гусем», здоровущий сарай напротив – Мясницким рынком, а площадь – Мясоедной. На площади наблюдалось движение: то прокатит телега, то процокает конь, то бойко проскрипят по снегу люди. Порою кто-то проходил у самого окна, и сквозь стекло влетал клочок разговора.

– Ишь, шастают, – со злобой процедил Шестой.

– Тебе-то что, друг мой?

– К коронации готовятся.

– И?..

– Ненавижу коронации! Сдавай уже.

Бакли стал сдавать.

– А ты их много видел?

– Кого?

– Коронаций.

– Ни одной.

– Так что же…

– Сказал – ненавижу! – огрызнулся Шестой, и Бакли предпочел замолкнуть. Шестой добавил: – Экая радость – коронация! Какую-то сучью пигалицу садят на трон, а я должен радоваться? Не дождутся!

Бакли сдал, они взяли карты. Бакли добрал одну, Шестой – две. Помедлил, натужно размышляя. Потянулся к колоде с глухим рыком, словно уже предчувствуя исход. Вытянул третью карту.

– Дерьмище!

Он швырнул на стол карты вместе с серебряной полтинкой.

– Будем продолжать, братишка? – спросил Бакли.

– Да. Но сдам я, – Шестой забрал колоду. – Тебе черти крутят.

Бакли усмехнулся. Шестой всегда хотел играть, и это было хорошо. «Желание – ценная штука, – так говорил хозяин. – Кто много хочет, тот полезен».

Однако сдать Шестой не успел. Дверь скрипнула, Бакли бросил взгляд и напрягся, шепнул:

– Он.

Человек, которого они видели нынешним утром на станции, вошел в трактир, притопнул, сбивая снег с подошв, осмотрелся. Напоролся на неосторожный взгляд Шестого – и тут же ринулся прочь. Шестой и Бакли – следом, на ходу надевая тулупы.

– Извозчик!..

Человек со станции подбежал к бричке, в которой приехал за минуту до того.

– Гони скорее!

Лошади не успели тронуться, как Шестой и Бакли уже вспрыгнули в экипаж.

– Ага, гони, мил человек, – сказал Бакли, бросая извозчику елену. – Куда-нибудь на околицу.

– К Привратной?

– Да хоть и к Привратной.

Человек со станции попытался выпрыгнуть на ходу, но Шестой крепко ухватил его за плечо, швырнул на сиденье и впечатал кулак под ребра.

– Ыыыыы… – человек разинул рот, пытаясь вдохнуть. На нем была громадная меховая шуба, и сам он – тщедушный, остроносый – терялся в ней. Мелкие глазенки испуганно блестели из-под шапки.

– У тебя куриные мозги, – сказал Бакли человечку. – Знаешь, почему? Давеча на станции мы искали следы одного пассажира. Всем станционным предлагали десять золотых за сведения, и ты купился. А монетки-то были простой наживкой. Ничего ты не понял, лопух.

Бакли сделал паузу, и Шестой снова ударил человека со станции.

– О-оой…

– Мы думали так: на станции должен быть парень из протекции. Тайная стража точно ведет учет, кто приехал и кто убыл. Но как вычислить этого парня? А вот как. Майор Бэкфилд сбежал, верхушка протекции распалась, новую не поставили. Значит, вас, шептунов, никто не кормит. А значит, вы теперь падки до денег.

– Будто раньше не были падки, – Шестой врезал человечка по уху так, что шапка улетела в снег.

– Потом мы порасспросили о тебе у коллег. И ничегошеньки не узнали, кроме того, что твое любимое местечко – «Свинья и гусь». А теперь осталось кое-что проверить…

Бакли сунул руки ему под шубу, пошарил, вытащил кошель. Высыпав монеты на ладонь, пересчитал.

– Все наши десять эфесов тут. Стало быть, с начальником станции не поделился, а значит, работаешь не на него, а прямиком на главу протекции. Ты-то нам и нужен, жадный осел.

– Сучья кишка, – Шестой, привстав, обрушил на него кулак.

– Ну-ну, хватит, – Бакли покачал головой. – Не переусердствуй, а то остатки мозгов выбьешь.

– Что вам нужно?.. – выдохнул человечек со станции.

– Польза, конечно. Что ж еще, кроме пользы! Когда мы спросили про этого пассажира, ты ушел, а потом вернулся со сведениями. Вот и принеси нам ту учетную книгу, с которой сверялся.

– Что?..

– Ты, тварь, оглох?! – взревел Шестой.

– Книгу, – повторил Бакли, кривясь. – Книгу учета. Ты ж не в голове все держишь. Кто и когда прибыл на вокзал Фаунтерры, куда направился потом. Ты вел учет для Бэкфилда, а его больше нет. Продай книгу нам.

– Продать?..

– Ну все, ты меня разозлил.

Шестой выхватил нож и прижал к подбородку человечка.

– Ц-ц-ц, – одернул его Бакли. – Спокойнее. Так вот, козлик, ты продашь нам книгу. Прямо сейчас. Цена – сто золотых эфесов.

– Д… д… двести, – прошипел человек со станции, сглотнув слюну от страха.

– Каков, а? – фыркнул Бакли и несильно ткнул человечка в нос. – Вот жадный козлик, видали такого?!

Ткнул еще раз. Человечек шморгнул, сглотнул кровь и сопли.

– С… сто восемьдесят.

– Сто сорок, – сказал Бакли.

– Д… деньги вперед.

– Не держи нас за ослов. Двадцать вперед, остальные – за книгу.

– Ладно.

– На вокзал, я так понимаю?

Человечек в шубе кивнул. Бакли дернул извозчика за плечо:

– Эй, мил человек! Планы сменились: вези на вокзал.

Книга представляла собою, на самом деле, шесть книг: по одной за каждый месяц, начиная с июля. Человечек со станции принес тома в мешке. Он пропадал часа два. Уже совсем стемнело, Бакли с Шестым утомились ждать в привокзальной церквушке. Шестой то и дело подхватывался со скамьи, громко рыскал от алтаря ко входу и назад к алтарю. Кто-то из прихожан сделал было замечание:

– Молодой человек, уважайте…

– Чего тебе, сучий потрох?! Сиди тихо и не лезь!

Старик умолк и спрятался в плечи. Когда явился человечек со станции, Шестой вырвал мешок из его рук, оттолкнул его, перебросил книги Бакли. Тот пролистал и удовлетворенно кивнул. Учет велся как надо. Указаны были имена и даты прибытия, исходная станция и направление, куда пассажир подался потом. Также вписано и то, чем был примечателен данный пассажир и почему удостоился внесения в книгу: «Видный дворянин», «Трое здоровяков – верно, воины», «Повздорил с охраной», «Сильно переплатил за билет», «Имел дорогой меч», «Вез собаку неясной породы»… Было даже такое: «Выйдя с вокзала, раздал одежду бродягам».

– Ты что же, сам это все отследил? – удивился Бакли.

– Есть еще трое на жаловании…

– И ты продаешь ваш общий труд? Ай-ай, как нехорошо.

– Они сбежали вместе с Бэкфилдом.

– А ты остался? Ждал, значит, случая продать книженцию? Жалко было бросить теплое место?

– Ну… э… ммм…

– Думал, северяне тебе заплатят за этот реестр?

– Вы не хуже северян, – человечек несмело покосился на Шестого.

– Это чертовская правда. Ты попал в самую точку, козлик. Мы намного лучше.

Бакли протянул мешочек, набитый золотыми. Служитель станции схватил, оценил на вес и шустро выскочил из церкви. Был – и уже нету.

– Идем, браток, – сказал Бакли Шестому. – Хватит беспокоить прихожан.

Они вышли на улицу. Вечер покусывал за щеки хрустким морозцем. Вокзал светился цветными огнями, трепыхались флаги. Извозчики переругивались за место поближе к дверям станции. Полдюжины привокзальных гостиниц, как могли, тянули к себе внимание приезжих: плакатами и вымпелами, яркими фонарями, ветровыми трещетками, жестяными коронами. Притопывая на месте, орали зазывалы: «Гостям коронации – чистые комнаты!.. Согрейтесь с дороги! Пассажирам пунш за счет гостиницы!.. Постоялый двор „Минерва“ – лучший у вокзала!..»

– Коронация, – Шестой плюнул на снег. – Ненавижу это дерьмо.

Бакли смотрел вслед человечку со станции. Тот прошел мимо лучшей привокзальной «Минервы», оглянулся через плечо, юркнул в проулок. Бакли сказал:

– Давай, Шестой, принеси пользу.

– Его?.. Сейчас?!

– Нет, дождемся, пока северяне возьмут его и спросят!.. Сейчас, Шестой, сейчас.

– Сучья работа…

Верзила снова плюнул и пошел, ускоряя шаг, к тому самому проулку. Вернулся через каких-нибудь десять минут, сунул Бакли кошель с деньгами. Судя по весу, все сто сорок эфесов были здесь.

– Хорошо, – сказал Бакли. – Молодчик.

– Сучья работа, – ответил Шестой.

* * *

«Чтобы быть полезным, нужно иметь желание и умение», – так говорит их хозяин. С этой точки зрения, Шестой явно полезен: он знает свое дело и всегда, без перерывов, испытывает желание.

– Сыграем?..

Шестой рыскал по гостиничной комнатушке и мусолил колоду в здоровенных ладонях.

– Сыграем, а?

– Не мешай, дружок, – отмахнулся Бакли. – Видишь же: я занят.

– Что ты там ищешь?

Бакли водил пальцем по строкам учетной книги.

– Имена. Что еще тут можно найти?

– Какие имена?

Кривясь от его тупости, Бакли поднял глаза:

– Имена людей, Шестой. Двух полезных и одной мелкой шавки.

– Каких еще людей?

Бакли вздохнул. Шестой – дубина. Приходится объяснять то, что и ребенок понял бы.

– Вот ты, братец, не любишь коронацию, а зря. Важные люди изо всех земель съедутся на нее. Важные и полезные. Мне нужны двое из них.

– И как ты поймешь, кто полезный, а кто нет? – Шестой глянул через его плечо в книгу и нахмурился. – Тут же… тьфу… конь копыто сломит!

Бакли терпеливо ответил:

– Все просто, дружок. Эти двое не так мелки, чтобы быть бессильными, но и не так заметны, чтобы попасть под надзор северян. Они уехали к себе по домам, когда в столице стало страшно, но недавно вернулись, чтобы поспеть на коронацию. И еще, я знаю, из каких они земель. Достаточно примет, а?

– У… Ну, так ты ищи быстрее. А потом сыграем!

Вскоре Бакли нашел одно имя. Довольный собою, сел за карты и в течение часа выиграл у Шестого горку монет. Шестому пришлось крепко порыться по карманам и вытащить на свет все запасы. Десять агаток – вот все, что осталось у него к полуночи.

– Сыграем еще, – потребовал он.

– Сыграем, но завтра, братец мой любезный. Сегодня тебе уж больно не везет, а завтра, глядишь, удача переменится. Я ведь о тебе забочусь. Ты мне – как родной!

Бакли похлопал верзилу по плечу и отправился спать.

* * *

«Бакли знает подход к любому», – так говорит хозяин. Но, на самом деле, подходов только два: сверху или снизу. Нужно лишь правильно выбрать.

Вот привратник: с кирпичной рожей стоит на крыльце, гадливо зыркает сверху вниз на визитеров. Он – мелкая дрянь, к таким всегда нужно подходить сверху, поставив сапог на его загривок. Уберешь ногу с его шеи – сам окажешься под сапогом. Или одно, или другое – вот весь выбор.

Бакли неторопливо взошел на крыльцо. Привратник загородил ему путь:

– Кто такой? Куда лезешь?

Бакли ткнул ему пальцем в живот и чуток нажал, отодвигая привратника с дороги: краешком ногтя, чтобы не запачкаться.

– Поди-ка прочь, мил человек. Мы к аббату Феррайну.

Привратник насупил брови, набычился, сдвинув шапку на лоб:

– Кто такой, спрашиваю?

– Ты, видно, совсем ничего не понял… – Бакли брезгливо отвернулся от привратника и махнул Шестому: – Принеси пользу, дружок.

Как-то так вышло – ни Бакли, ни привратник не успели заметить, как именно… Но спустя вдох страж дверей пялился на свой палец, а тот сучковато торчал в сторону и быстро опухал. Бакли взял сломанный палец и плавно выкрутил. Из глаз привратника брызнули слезы.

– Я же тебе сказал, мил человек: мы к аббату Феррайну. Что тебе неясно, а? Беги к своему хозяину и скажи: тот, кто верит в святую Софью, пришел исповедаться.

Сверху или снизу – важно правильно выбрать.

Седой сухой дед с круглой проплешиной на темени сидел в кресле из черного дерева, постукивал пальцами по подлокотнику. Сидел себе, постукивал, глядел из-под бровей. Однако сразу – по твердой осанке деда, резной маске морщин, упертой неподвижности зрачков – Бакли понял, что выбрать.

– Желаю крепчайшего здравия вашему преподобию! Великодушно прошу простить за беспокойство, которое вам причиняю.

Короткими шажками Бакли подбежал к деду, на ходу уменьшаясь в росте. Встал на колено, наклонил голову. Аббат вяло протянул руку с перстнем, Бакли поцеловал громадный красный камень.

– Кто таков?.. – голос аббата Феррайна был скрипучим, но ровным.

– Я – Бакли, ваше преподобие. Могер Бакли.

– Какого сословия?

– Нижайше прошу простить, ваше преподобие, но важен ли ответ на сей вопрос? Поймите верно: я не имею секретов от вашего преподобия и с радостью скажу, к какому сословию отношусь. Но только я к вам не по делу сословия, и даже не по личному.

– Ты сказал привратнику, что хочешь исповедаться.

– Дело вот какое, ваше преподобие… Всю жизнь я поклонялся святой Софье Величавой, и всегда чувствовал ее опекающую длань на моем плече. Но недавно – в ноябре – кое-что переминалось и бросило мою душу в пучины тревоги. Святая Софья отвернулась от меня. Всякий раз, как пытался молиться, я получал от нее знак: обратись к Светлой Агате. И чем истовей были мои мольбы, тем жестче звучал ответ: ступай к Светлой Агате, лишь она поможет тебе!

Аббат Феррайн, что прежде слушал его с глубокой скукой, при последних словах шевельнулся.

– Что за знаки были тебе явлены?

– Разные знаки, ваше преподобие. Прежде всего, мирские.

Бакли поднял голову, повел взглядом вокруг себя, печально поджал губы. Мол, скверные дела творятся в мире, ваше преподобие сами понимают.

– Поднимись, – велел аббат. – Сядь вон туда и скажи ясно: Софья Величавая послала тебя к Светлой Агате?

Бакли сел, смущенно пожал плечами:

– Ваше преподобие, вы говорите так, будто Софья – лорд, а я – ее вассал. Не послала она меня, это будет неверное высказывание, но дала знак, что лишь Агата может помочь.

– Которая Агата? Северная или центральная?

– Центральная Агата, ваше преподобие. Оттого я и пришел к вам.

Аббат Феррайн не служил ни Агате, ни Софье. Он принадлежал к Церкви Праотцов и числился служителем святого Вильгельма. Однако не усмотрел никакого противоречия в словах Бакли.

– Ты поступил верно, придя ко мне. Я вознесу мольбы, чтобы Агата тебя услышала. В чем твоя просьба?

– Не о себе прошу, – с поклоном сказал Бакли, – а о своей святой покровительнице. Душевная боль от ссоры с Агатой разрывает ей сердце. Нежная душа Софьи истекает кровью… Я молю Агату быть чуткой к ее страданиям!

Глаза Бакли заблестели от слез, губы задрожали.

– Ты молишь центральную Агату? – уточнил аббат Феррайн.

– Да, ваше преподобие! Только она и может излечить хворь несчастной Софьи!..

– Софья захворала, это верно, – проскрипел аббат.

– И столь тяжко захворала, что ничто не радует ее! – Бакли всхлипнул. – Даже три миллиона золотых не купят лекарства от этого недуга; даже четыре тысячи всадников не сыщут нужного зелья!

Аббат Феррайн повел бровью, помолчал какое-то время.

– Ты прав, сын мой: ни деньги, ни люди не помогут святой Софье. Тут требуется иное…

– Быть может, говор? – предположил Бакли.

– Говор?..

– Я слыхал, ваше преподобие, от некоторых хворей помогает целебный заговор. Зовете на помощь правильных людей, образуете круг, беретесь за руки, вместе произносите нужные слова…

Аббат нахмурился:

– Нет, и говор тут не будет уместен.

– Быть может, на помощь древних духов… Духов степей, ваше преподобие? Не будет ли это греховной ересью?

– Имея средство, не употребить его во спасение, – вот что будет ересью. Но духи степей опасны. Выпустив их на волю, как потом загнать обратно во тьму? Сторонись их, сын мой.

– Так что же делать, ваше преподобие?! – вздохнул Бакли, ломая руки. – Как помочь?..

– Время – вот лучший целитель. Ныне зима – час холода и тьмы. Но скоро весна ее сменит. Весною расцветет жизнь, морозы откатятся на север, крестьяне выйдут в поля… Люди исполнятся верою, и святое слово окрепнет, обретет силу. Вот тогда, пожалуй, одной молитвы будет довольно.

– Полагаете?.. – голос Бакли дрогнул от трепетной надежды.

– Да, сын мой. Верь.

– И если Софья исцелится весною, то центральная Агата…

– …заключит ее в сестринские объятия, полные радости.

– Не знаю, как благодарить ваше преподобие!

Бакли упал на колени и покрыл поцелуями не только перстень, но и всю сухую стариковскую ладонь. Аббат брезгливо отнял руку.

– Ступай, сын мой. Ступай.

Выйдя на улицу, Бакли протер губы и трижды с омерзением сплюнул. Процедил сквозь зубы:

– Старый хрен.

Шестой спросил его:

– Что скажешь? Есть польза от аббата?

– Самодовольная задница, как и все святоши. Кусок нахального дерьма. Только рыцари хуже.

Бакли перевел дух. От потока ругательств стало веселее – слетела мерзкая маска раболепия. Бакли стряхнул ее, дрожа всем телом. Хлопнул Шестого по плечу:

– Но все же, братец, малая польза есть. А малая – лучше никакой, верно?

– Угу. Теперь сыграем?

– Отчего нет?

Они пошли в таверну, и Бакли облегчил карман Шестого еще на десяток монет. Последних, что у него были. Когда Шестой понял, что лишился всего, то сказал только:

– Сучья жизнь.

Бакли бросил ему агатку – одну из выигранных:

– Держи, друг любезный, купи себе поесть.

А сам поднялся в комнату и нашел в книгах второе имя: Айра-Медея.

* * *

К бабам нужно подходить сверху. Это надежное правило. Всякая баба любит дерзость и хамство. Даже такая дорогущая, как вот эта.

Она сидит полулежа на горе подушек, вся такая блестящая: платье искристого шелка, золотая брошь в роскошных волосах, на плечах накидка с лисьей оторочкой. В глубоком вырезе белеют полушария грудей, бархатистые и сочные, как персики. Ноги лежат на подушке – специальной подушке для ног! Голые щиколотки, высеченные из мрамора… Бакли сразу проникся к ней ядовитой ненавистью.

– Здравствуй, красавица, – он подошел вразвалочку, небрежно оттолкнул ногой подушку. – Как мне тебя звать, чтобы было тебе приятно? Белокровная госпожа?..

При последних словах он нахально подмигнул. Айра-Медея не выдала никакой эмоции.

– Я давно живу в столице и привыкла к вашим порядкам. Зовите, как вам удобно: сударыней, например.

– Ай!.. Какая же ты сударыня, а? Что за чушь! Северные тощие грымзы пускай будут сударынями! А тебя стану звать… – он повел бровью вверх-вниз и жадно сверкнул зрачком, – красавица!

– Как вам угодно, – степенно кивнула Айра-Медея. – Присаживайтесь, славный.

Он еще постоял, пожирая ее глазами, и лишь после долгой паузы уселся. Сам налил себе чаю, не дожидаясь слуги, и звучно, с чавканьем, хлебнул.

– Аххх, хорошшшо!

– Что привело вас ко мне, славный?..

– Звать меня Могер, красавица. Могер Бакли. И в Южном Пути, откуда я родом, это имя всем известно.

– Охотно верю.

В редких тщательно запудренных морщинках на лице женщины читался ее возраст – четыре десятка. А в безмятежном выжидающем спокойствии ощущался громадный опыт – опыт дипломата или торговца, или тот и другой вместе. Айра-Медея не тратила сил и времени на традиционное южное славословие, на болтовню вокруг да около. С видом искреннего радушия она ждала.

– Вижу, красавица, тебе не терпится узнать: зачем же пожаловал господин Могер Бакли? Ну, беды не будет, если ты еще помучаешься, а я просто погляжу на тебя. Такую сладкую штучку не каждый день увидишь. Ох, не каждый!

Он выдержал паузу, представляя себе, как ставит на колени эту самую Айру-Медею, берет в руку хлыст и охаживает ее по спине и заднице, превращая кожу в один громадный синяк. Приятное зрелище. Бакли улыбнулся, облизнул губы.

Южанка молчала.

– Ладно, давай к делу, раз уж ты так настаиваешь. Я хочу купить у тебя кое-что.

– Мне жаль, славный Бакли, но вас ввели в заблуждение. Уже шесть лет, как я ушла от славного ремесла и не занимаюсь торговлей.

– Да?.. – он изобразил удивление. – А чем же занимаешься?

Она улыбнулась в ответ.

– Если желаете купить что-то из принадлежащего мне, я позову своего управителя. Он теперь заведует такими делами.

Айра-Медея потянулась к колокольчику. Несколько поспешно – на секунду раньше, чем следовало бы. Эта секунда выдала, сколь глубоко Бакли неприятен южанке. Вот и отлично, – сказал он себе, – защита сломана, теперь нападаем.

– Ты не поняла меня. По-твоему, я пришел сюда поговорить с управителем? Я проделал триста миль в снег и мороз, чтобы поторговаться с каким-то дерьмовым управителем?! Я пришел делать дело, красавица. Только с тобой. Так что положи свой колокольчик и продай мне товар.

Она помедлила. Не дрогнула ни одна черточка ее холеного лица, но Бакли знал: Айра-Медея колеблется, вышвырнуть ли его к чертям или выслушать. После паузы она отложила колокольчик. Как все бабы!.. – презрительно подумал Бакли.

– Какой товар нужен славному?

– Очи. Хочу купить искровые очи.

– Для оружия, надо полагать?

– Ну ясно, что не для сортира!

– Какое именно оружие нужно оснастить? Копье? Шпагу? Кинжал?

– Всякое и разное. Я хочу, красавица, вооружить отряд.

Айра-Медея удостоила его слабой, чуть заметной улыбки.

– Похвальное желание, славный.

Она подняла рукав платья и сняла браслет. Сплетенный из тончайшей золотой проволоки, он весь пестрел алыми камнями разного размера. Очи. Больше дюжины очей. Эта старая грудастая сука носила на руке целое состояние.

– Как вы, конечно, знаете, очи делятся на классы в зависимости от их размера, формы и качества огранки. – Айра-Медея положила браслет перед гостем и деревянной шпажкой для фруктов указала на один из небольших камней. – Этот класс зовется «лилией». Он – самый мелкий из тех, что используются в оружейном деле. «Лилиями» оснащаются кинжалы и парадные шпаги. Разряд «лилии» способен нанести вред только при вхождении клинка в тело, и даже в этом случае не убьет, а лишь оглушит противника и собьет с ног. «Лилия» – оружие благородного и великодушного человека, любящего красоту поединка, а не жестокость.

Бакли только скривился и качнул головой.

– Следующий класс – «роза». Очень широко применяется в производстве искровых мечей и боевых шпаг. «Роза» невелика размером, но очень эффективна благодаря кубической форме и совершенной огранке. Разряд такого ока, войдя в тело на уровне сердца или выше, наверняка приведет к смерти, а войдя ниже сердца – причинит резкую боль и, вероятно, лишит сознания. Обратите внимание: «роза» мала, это делает ее подлинной находкой для легких видов оружия. В гарде самой изящной шпаги можно разместить до трех «роз». Или взгляните на это…

Айра-Медея повела рукой, и в ее ладони возникла фарфоровая трубочка с маленькой крестовидной медной рукоятью.

– Компактный самострел – прекрасная вещь для леди в трудное время. Прячется в рукаве, снабжается стрелкой, на острие которой – око класса «роза». Никак не портит наряда, легко сочетается с самым различным платьем, в одну секунду может устранить опасность, грозящую даме. Определяя направление выстрела, леди может выбрать: лишить наглеца жизни или только сознания. Согласитесь, это удобно.

Белокровная Айра-Медея подняла трубочку на уровень лица Бакли, затем опустила к его животу. Цепочка мурашек пробежала по спине. Бакли терпеть не мог оружия, особенно – нацеленного на него.

– Самострел, конечно, разряжен, – улыбнулась Айра-Медея и передала устройство гостю.

Бакли отбросил самострел.

– Это не по мне, красавица. Дай то, что нужно мужчине. Настоящему мужчине, ты понимаешь меня?!

Крупный камень блеснул меж ее белых пальцев – будто застывший сгусток пламени.

– Класс «хризантема» – клык искровой пехоты его… простите, ее величества. Применяется в длинных копьях. Разряд в грудь лошади способен остановить ее сердце. Касание к рыцарской кольчуге, даже без проникновения в тело, расплавит кольца проволоки, оставит сильный ожог и парализует воина. Разряд с наконечника копья, проникшего в тело, неминуемо приведет к смерти. В битве при Пикси «хризантемы» имперских солдат убили шесть тысяч мятежников и обратили в бегство все северное войско. Такие очи вам нужны, славный?

– Внушает уважение, – сказал Бакли, рассматривая камень. Большой, хороший. Бакли любил большие вещи. – Но вот это око, соседнее, выглядит еще крупнее. Какого оно класса?

– Это – «кипарис», славный. Сечение в половину дюйма, призматическая огранка. Крайне эффективен против тяжелых доспешных воинов. Работает, в основном, на обжигающее действие. При касании к стальной кирасе мгновенно будут расплавлены все пряжки и крепления, а также кожа под ними. При касании к шлему сгорят волосы латника и обуглится кожа на голове. Никакой доспех не защищает от «кипариса». Однако он очень сложен в применении: требуется особое копье и отточенные навыки бойца, иначе велик риск неудачным движением убить самого себя.

– Как это?..

– Заряд «кипариса» столь велик, что разряжается не только при касании, но и при поднесении клинка к проводнику: железу или коже. Приблизь руку к заряженному «кипарису» – он разрядится молнией, и ты лишишься руки. Потому в имперской искровой пехоте лишь каждый десятый воин, из числа самых опытных, вооружается такими очами. Их назначение – проламывать латный строй противника. Вам, славный, в вашей личной домашней охране, вряд ли понадобится подобное оружие.

– А вы знаток своего дела, – выронил Бакли и ощутил сильное желание назвать Айру-Медею госпожой. За что тут же озлился на нее еще больше. – И что ты, красавица, посоветуешь для моей личной гвардии?

– Для начала советую вооружить небольшой отряд – например, святую дюжину, семнадцать человек. Это даст бойцам время освоиться с новым оружием, а вам – проверить их на лояльность. К тому же, для личных нужд большее число столь сильных воинов и не требуется. Святой дюжине понадобится шестнадцать копий с тремя «хризантемами», шестнадцать легких клинков – тридцать две «розы», и офицерская шпага – еще три-четыре розы. Также два малых самострела – в подарок вашей жене и дочери по случаю коронации ее величества. Я порекомендую оружейника, готового исполнить заказ. Камни, оплаченные вами, будут доставлены прямо к нему. Они обойдутся в…

Бакли взмахом руки остановил ее речь. Из блюда с южными фруктами, стоящего перед хозяйкой дома, взял виноградинку.

– Святая дюжина… Ты, красавица, не за того меня принимаешь. Я – Могер Бакли, разве не ясно?

Он бросил ягодку в рот, а из блюда взял персик.

– Что могут семнадцать человек, скажи мне? Это – не число. Вот, скажем, рота…

Бакли подбросил персик на руке, будто пробуя его вес. Надкусил.

Тонкая бровь Айры-Медеи двинулась вверх.

– Вы пришли ко мне, славный, чтобы купить вооружение для целой роты? Это очень…

– Очень мало, красотка. Очень мало.

Бакли бросил огрызок персика назад в блюдо, утер губы рукавом, взял апельсин. Покрутил в руке, перекинул из ладони в ладонь. Взял еще один.

Айра-Медея качнула головой:

– Если вы достаточно богаты, чтобы купить столько очей, то обязаны знать, по какой причине я не могу их вам продать.

Она протянула Бакли краснобокий персик:

– Угощайтесь, славный.

– Ты до сих пор не уловила, красавица.

Он взял с блюда еще апельсин, и еще. Поймал момент, когда глаза южанки сверкнули пониманием. Четыре апельсина. И в зрачках женщины полыхает огонь: яркий, ненасытный – алчность. Вот так-то! Почувствуй желание, сука! Стань полезной!

Бакли придвинул к себе целое блюдо.

– Я так голоден, красавица. Проглотил бы все!

Айра-Медея ошалелым взглядом ласкала блюдо. Видно было: она считает фрукты. Десять, пятнадцать, двадцать… Протянула руку, тронула один, оставила… Но вот южанка моргнула пару раз, и огонь пропал, она овладела собой.

– Мне следует поговорить со своим поставщиком фруктов.

– Конечно, сладкая. Поговори, поговори.

– И потребуются гарантии, что вы владеете тем, что обещаете.

Бакли протянул южанке вексель. Дал время прочесть сумму и название банка.

– Деньги класса «большие» – самое эффективное средство против живой силы противника.

Он сгреб ладонью браслет с очами и компактный самострел, поднялся на ноги.

– Приятно было поболтать с тобой. Еще увидимся.

* * *

Слежку они заметили на Купеческом спуске. То есть, заметил Бакли, а Шестой пялился в небо. С Дворцового острова взмывали шутихи и рассыпались искрами над Престольной цитаделью. Все прохожие задирали головы, глазели на фейерверк, кто-то даже несмело покрикивал: «Слава Янмэй!..» Шпион сделал ошибку: не смотрел вверх, как все, а под шумок решил подкрасться поближе. Вот Бакли его и приметил.

Взял Шестого за локоть, повел по спуску. Шестой бурчал про долбанные праздники и сучьи коронации. Бакли втащил его в двери искровой мастерской.

– Слава императрице, хозяин!.. – крикнул Бакли и получил в ответ:

– Да черт ее знает… может, и слава…

Хозяин вышел, встал за прилавок: косматый и смурной, с усталыми злыми глазами. Бывший солдат, – понял Бакли. Этих сволочей он не любил, хотя и меньше, чем рыцарей.

– Чего вам, парни?

– Зарядить бы очи, служивый.

– Показывай.

Бакли выложил на прилавок самострел. Хозяин выщелкнул стрелу, вынул камушек из крепления на ее острие.

– Это не все, – сказал Бакли и протянул хозяину «кипарис».

– Дрянная штука, – сказал бывший солдат и пожевал губу. – На кой вам этот душегубец?

– Вставь в стрелу заместо «розочки».

– Не встанет, – буркнул хозяин, кажется, с облегчением. – Камень большой, не ляжет в ствол самострела. Забери.

И оттолкнул раскрытую ладонь Бакли с «кипарисом». Тогда Бакли протянул вторую ладонь, пять золотых сверкали на ней.

– А ты возьми стрелку подлиннее, служивый. Пускай камень торчит из ствола, не беда.

– Ты совсем дурак? Его нельзя так носить. Коснешься камнем своей же руки или ноги…

– Не коснусь, не бойся. Заряжай.

Бывший солдат был из этих, странных – тех, кто не хочет денег. Смотрел с отвращением на «кипарис» и на золото. Так смотрел, будто предложили ему съесть коровью лепешку. Бесполезный человечишка, – подумал Бакли. Но вдруг солдат схватил деньги и швырнул в стол. Было ясно: не для себя берет, а кому-то. Сыну, сестре, вдове друга – черт его поймет.

– Давай.

Отнял у Бакли «кипарис» и ушел вглубь мастерской. Там что-то зашаркало, заскрипело, защелкало… Вернувшись, принес самострел, из ствола которого на три дюйма торчала стрела с пылающим оком. Солдат держал оружие как ядовитую змею – на вытянутой руке.

– Возьми. Держи так, к себе не приближай. Убьешься – не моя беда.

– Не надейся, сучонок, – сказал Бакли тихо, чтобы солдат не расслышал.

Они вышли на спуск, и Бакли отыскал взглядом былого шпиона. Мужичонка стоял на той стороне улицы – как бы скучал, как бы разглядывал колбасную лавку.

– Принеси-ка пользу, братишка, – Бакли указал Шестому на шпиона, а затем – на узкий темный переулок.

Спустя две минуты мужичонка извивался, прижатый к стене чьего-то сарая, а Шестой отбивал ему внутренности.

– Простите… – блеял шпион и охал, когда кулак врезался в живот. – Ох. Пощадите… ох!

– Скажи, чей ты, тогда пощадим. Кто тебя послал? Северяне? Аббат? Айра-Медея?

– А?.. Кто?.. Ох!.. Пощадите, добрые люди! Умоляю!..

– Ладно, – буркнул Бакли, – плевать, кто послал. Отпусти его, Шестой.

Верзила отступил на шаг, и шпион некоторое время молча дышал, тупо хлопал глазами, не веря в спасение. Потом расплылся в щенячьей улыбке и бросился бежать. Бакли поднял самострел и пальнул бегущему в спину.

Когда тело перестало дергаться, он подошел поглядеть. Разряд спалил одежду и кожу меж лопаток шпиона, обуглил мышцы. На спине мертвеца чернел огромный смрадный ожог, в центре которого торчало оперение стрелы. Сам «кипарис» вплавился так глубоко в ткани тела, что даже не был виден.

– Южная сука не лгала, – кивнул Бакли. – «Кипарис» – мощная штука. Ну-ка, братец, вытащи его и почисти.

Шестой похлопал глазами:

– Порыться в трупе и вытащить око?

– Оно стоит двести эфесов! Предлагаешь оставить похоронщику? Давай, дружок, принеси пользу.

– Сучья работа, – пробурчал Шестой и склонился над телом.

Вечером в таверне Шестой принес камень Бакли. Но не отдал, а лишь показал и сунул в карман.

– Ты чего это?

– Он не твой, а хозяина. Вот хозяину его и отдам.

– Не мой?

– Не твой. Ты купил его на хозяйские деньги.

Бакли озверел: безмозглая дубина – а туда же, умничает!

– Я – рука хозяина, сучий ты хвост! Я – его доверенный, я – его спаситель! Я тащу хозяина из болота!

– Ты только тратишь деньги и командуешь. А сучьи дела делаю я. Вся грязь мне, а деньги – тебе. Это что, справедливо?

– У меня есть мозги, вот и командую! Понимаешь или нет? Хотя где тебе понять, тупому мордовороту!

В следующий миг Бакли оторвался от земли и завис, хрипя. Ладонь Шестого сжимала ему горло. Бакли ловил воздух ртом, пытаясь вдохнуть. Шестой положил ему на язык камень, что час назад был в теле мертвеца.

– Кто тупой мордоворот? Я?

– Нет, нет…

– Я тупой? Я тебе эту дрянь в глотку затолкаю! Я тупой?! Я?!!

– Нет, прости, братец, ну прости…

Шестой швырнул его на пол, Бакли кое-как поднялся на четвереньки, закашлялся.

– Прости меня, дружок… кха-кха-кха… ну, слетело с языка, сглупил… кха-кха… работа видишь какая нервная… Я и осерчал, а на тебе сорвался… Дурак я… Ну ты же знаешь, как тебя люблю. Всегда же о тебе забочусь, родной мой!.. Кха-кха-кха… Прости, брат!

– Ладно, – Шестой отошел от него, сел, бросил на стол «кипарис». – Давай сыграем.

– У тебя же денег нет.

– Я одолжу у хозяина. Вот этот камушек. Говоришь, он стоит двести?

Бакли сел напротив.

– Ты же проиграешь, парень. И будешь должен хозяину двести золотых. Как вернешь, а?

– Это мое дело, Бакли. Играешь или нет?

Сверху или снизу. Плевать на голову или ползать на четвереньках – вот выбор. Иногда приходится то, иногда другое. Но никого не презираешь сильней, чем тех, перед кем только что стоял на коленях.

– Играю. Я раздену тебя, дружок. И посмотрим, что скажешь хозяину. Как без меня выкрутишься – посмотрим.

Он взял колоду, перетасовал. Шестой не возражал, лишь слушал, как карты шуршат друг о друга. Бакли швырнул ему две и две взял себе. Раскрыл – два короля. Гарантированная победа. Все равно, что получить деньги по векселю.

– Так что, дружище, какова ставка? – насмешка сочилась ядом. – Цельный камушек? Двести эфесов?

– Двести.

– Доберешь карту?

– Нет.

– Ну, тогда наслаждайся, браток.

Бакли бросил на стол своих двух королей. Шестой потер подбородок, хмыкнул. Издал странный звук – не то смешок, не то всхлип. И раскрыл карты: король и туз.

– Твою… – Бакли потер глаза, не желая им верить. – Твою Праматерь!.. Так не бывает!..

– Деньги на стол, сучий хвост! – рявкнул Шестой.

Бакли бросил мешочек монет. Шестой сунул его за пазуху, а камень щелчком отправил в руку напарнику.

– Еще сыграем? – спросил Бакли.

– Нет. С меня хватит.

– Что?..

– Я ухожу, вот что. Хватит с меня этой дряни.

– Эй!.. Братец, постой, постой!.. Ты что, из-за трупа озлился? Ну хочешь, следующего мертвеца я обыщу! Хочешь? Так честно будет…

– Ссать на мертвеца. Это ты мне надоел, а не трупы. Твоя чванливость и ложь. Ты мне: братец да дружок, а сам держишь меня за дерьмо. Думал, не вижу? Все я вижу! Одно дело делаем, но ты будто лорд, а я будто быдло. Осточертело. Я ухожу.

– А как же я?.. Куда я без тебя?..

– Плевать.

– И что хозяину скажу?.. Он же спросит о тебе!

– Вот и скажешь, почему я ушел. Бакли ко всем знает подход, ага? Вот и расскажешь ему, как ты со мной поладил!

Сверху или снизу… Иногда приходится снизу. Даже часто, если разобраться. Полезное умение, нужно им владеть…

Бакли умоляюще глянул на Шестого.

– Прошу тебя, не делай так. Как человек прошу… Хочешь уйти – ладно, иди. Я же тебе добра желаю, если хочешь – так иди. Но хоть злобу не уноси в сердце! Да, я зазнался, было дело… но при том всегда тебе хотел добра! Прости меня, дурачину… Такой вот я – маленький человек, слабый… Но ты же сильный, можешь меня простить! Не уходи по злому, давай выпьем мировую напоследок!

– Баба, – презрительно буркнул Шестой.

– А если и баба, так что?.. Не всем быть воинами. Не всем боги дали сил, как тебе. Тут пожалеть бы человека, что он слаб, а не презирать!.. Не моя в том вина, понимаешь?

– Ладно, – скривился Шестой, – наливай мировую. Выпью, потом пойду.

Бакли вынул из багажа ту самую бутылку. Откупорил, налил. Поднес кубок ко рту, сделал вид, будто пьет, шумно глотнул воздуха. Шестой выпил взаправду.

Спустя минуту агония кончилась, маска боли и удивления застыла на лице трупа. Бакли пнул бывшего напарника, чтобы убедиться в смерти… или просто для удовольствия.

– Сверху или снизу, дружок. Твое место снизу, а мое – сверху. Ты дурак, что не понял этого.

* * *

Злой сырой ветер гулял над городом Грейс. Восточное море плевалось холодом на материк. Бакли кутался в шубу и плед, зябко выглядывая из окна экипажа. Могильно-серые дома, неприветливые оконца, забранные ставнями, толпы воинов на улицах. Рыцари… Эти рыцари и этот жалкий город, и огрызок побережья – вот все, что осталось во владении хозяина Бакли. Почти все. Еще – четыре миллиона эфесов, вывезенных из Лабелина. Два золотых галеона, стоящих в бухте под охраной десятков боевых кораблей. Бакли даже разглядел их, когда улица перегнулась через холм, и между крыш мелькнул лоскут моря. Там, на свинцовой воде, темнели два могучих силуэта с костлявыми мачтами без парусов. А вокруг россыпь других – уменьшенных подобий. Четыре миллиона эфесов. Пока ты хочешь – ты полезен. О, в эту минуту Бакли чувствовал себя очень полезным!

Дворец маркизов Грейсенд охраняла рыцарская рота. Капитан сделал вид, что не узнал Бакли, и заставил ждать четверть часа на ветру, пока из дворца не вышел секретарь хозяина.

– Отчего вас так долго не было? Хозяин заждался!

– Я спешил, как мог.

– Неделю хозяин откладывал совещание, дожидаясь вас, но сегодня таки начал его. Вы едва успели.

– Ну, слава богам.

Когда секретарь ввел его в кабинет хозяина, там находились шестеро.

Маркиз Уиндли – лорд, лишившийся земли. Его городом, его землями, его флотом теперь правит кто-то из северной своры, пока сам Уиндли с горстью людей и кораблей сидит здесь.

Барон Хьюго Деррил – железный кулак хозяина, жестокий несгибаемый вояка. Прославленный в трех боях: в одном намял бока медведям Нортвуда, а из двух других крайне успешно бежал. Это он привел с собой тех рыцарей, что теперь заполняют Грейс.

Маркиз и маркиза Грейсенд – двое славных дворян, породивших на свет круглую дуру. Это они владеют Грейсом и принимают у себя всех остальных.

Леди Магда – дочь хозяина. Толстая, уродливая, в сумерках не отличишь от свиньи. В свои двадцать пять все еще не замужем, что и не диво. Но в ее голове, покрытой жиром и прыщами, определенно имеются мозги.

И, наконец, сам хозяин: великий герцог Морис Лабелин. Повелитель трети Южного Пути, сюзерен горстки безземельных вассалов и войска трусливых рыцарей. Владелец четырех миллионов золотых монет.

Когда Бакли вошел в кабинет, говорил барон Деррил:

– Милорд, я не вижу иного пути, кроме атаки. В Дойле, Уиндли, Солтауне, Эльфорте стоят по две жалких роты северян, в Лабелине – один батальон. За нами четыре тысячи всадников. Мы вышибем мятежников изо всех городов и вернем наши земли. Рельсы разрушены. Ориджину понадобится месяц, чтобы вернуть из Фаунтерры главные силы. За это время мы…

– Обделаемся со страху, – сказала леди Магда, чем вызвала у Бакли усмешку. – Когда Ориджин шел к нам в прошлый раз, именно этим мы и занимались. Точнее – вы.

Барон, стиснув зубы, проглотил обиду. Вместо него ответил маркиз Уиндли:

– Шпионы доносят, что на Севере не все гладко. Граф Флеминг с батальоном кайров восстал против Ориджина и держит побережье Моря Льдов. Мы можем сомкнуться с ним и общими силами пойти на Первую Зиму. Что запоет чертов мятежник, когда мы сожжем его столицу?!

– Вы не сожжете Первую Зиму, господа, – сказала леди Магда. – Вы упретесь лбом в ее стены, а ваша задница будет торчать на юг. Ориджин сядет на своего вороного, прискачет в Кристальные Горы и трахнет вас в эту самую задницу. А потом – его конь. А потом – все десять тысяч его кайров вместе с их конями.

– Доченька, – сказал герцог. Не разобрать было, стыдит он леди Магду или хвалит.

– Милорд, я прошу вас отнестись серьезно… – начал барон Деррил.

– К чему? – перебила леди Магда. – К вашим идиотским планам или полководческой бездарности? О, второе действительно серьезно!

– Дочь! – рыкнул герцог резко, но с долей похвалы. – Барон, мы достаточно бились с Ориджином, мне хватило. Я готов купить кого угодно: вассалов Ориджина, кайров, греев, его коня, его матушку, кузенов, шлюх – да хоть весь чертов Север! Но сражаться с Ориджином я больше не стану.

– Милорд, посмею напомнить: мы пробовали купить вассалов Ориджина. Потеряли сто тысяч золотых и пять агентов, но так ничего и не добились. Подлый Стэтхем…

Леди Магда хохотнула:

– Взял у вас сто тысяч, но остался верен сюзерену? Естественно! Чего еще вы ждали! Я сделала бы так же на его месте. Все любят деньги, но и все хотят быть на сильной стороне. Пока Ориджин побеждал, никто не предал бы его. Нужно быть круглым дураком.

– Дочь, – одернул ее герцог, теперь с обидою, ведь это он заговорил о подкупе. – Маркиз Грейсенд, что вы посоветуете?

– Нам нужен Запад, милорд. Орда Степного Огня понесла потери, но все еще сильна. На его пути стоит литлендская крепость Мелоранж. Мы можем сговориться с кочевниками: мы поможем им, они – нам. Шаваны не умеют штурмовать замки – мы научим. А когда Мелоранж падет, перебросим всю орду к Фаунтерре.

– Хрм, – скептически хрюкнула леди Магда.

– Враг моего врага – мой друг… – сказал герцог. – А как прикажете потом делить власть со Степным Огнем? Если вдруг он возьмет Фаунтерру, то напялит корону на свою больную голову. Это, по-вашему, лучше Ориджина с его куклой?

– Шаваны не возьмут Фаунтерру, но изрядно потреплют кайров. Тогда Ориджин станет сговорчивей…

– А что думаешь ты, Могер Бакли? – спросила леди Магда.

– Х-ха! – герцог обернулся и тоже увидел его. – Мой верный, верный пес! Мой самый полезный человечек! Иди-ка сюда, расскажи, с чем прибыл.

Он вышел вперед, низко поклонился хозяину, улыбнулся его свиноподобной дочке. Поклонившись барону и маркизам, Бакли сказал:

– Я поговорил с двумя нужными людьми, ваша светлость. Один из Альмеры, другая из Шиммери.

– И?.. – герцог хлопнул в ладоши, поторапливая. – И что же? Выкладывай скорей!

– Ваша светлость очень мудры, что послали меня именно к этим двум людям. Альмера и Шиммери – самые перспективные союзники.

– Альмера поможет нам?! Пошлет войска против столицы?! – леди Магда хохотнула. – Ты такой шутник, Бакли.

– Вы, как всегда, зрите в корень, миледи. Альмера не пойдет в бой. Не поможет ни деньгами, ни людьми, и участвовать в каких-либо заговорах тоже не намерена. – Бакли воздел палец и добавил веско: – Пока что. Однако, ваша светлость, Альмера занята тем, что упрочивает свою власть, окутывается сетью агентов-святош, заручается верностью всех лордов и рыцарей. К весне святое слово окрепнет, – так сказал аббат Феррайн. Ваша светлость понимают: это значит, что весной Галлард Альмера станет готов к активным действием.

– Пф!.. – фыркнул Уиндли. – Станет или не станет – еще по…

– Цыц, – рявкнул герцог. – Что еще об Альмере?

– Альмера уже ведет переговоры с шаванами.

– Как?! Аббат признался тебе в этом?

– Нет. Но я, ваша светлость, намекнул ему: не договориться ли, мол, святой Софии с богами Запада? На что аббат ответил: никоим образом. Из чего следует: Альмера сама ведет эти переговоры и не желает помех. Можете поверить, к весне орда встанет на сторону Галларда – то есть, против столицы.

– Неплохо, – буркнул герцог.

– Отлично, папенька, – леди Магда облизнулась. – Просто отлично! Ведь шаваны никогда и ни за что не замирятся с кайрами! Это значит, если Галлард подружится с ними, то шаваны вынудят его идти против Ориджина!

– Магда, я похож на идиота?

– Нет, папенька.

– Почему ты говоришь так, будто я – он?

– Прости, папенька.

– Бакли, что ты скажешь о Шиммери?

– Я беседовал, ваша светлость, с южной торговкой по имени Айра-Медея. Изволите видеть, она – кузина славного Айры-Меркура, одного из шиммерийского Совета Пяти, который контролирует добычу очей…

– Бакли, я не позволил этого дочери, а тебе подавно. Прекрати разжевывать, говори кратко!

– Совет Пяти ищет сбыта искровым очам, ваша светлость. До смерти Адриана между Шиммери и Короной действовал договор. Согласно ему, шиммерийцы сбывали львиную долю очей императорской армии, и только крохи могли продавать на сторону.

– Не более десяти процентов, – подсказала леди Магда.

– Благодарствую, прекрасная леди! Таким образом, император удерживал монополию на самое эффективное оружие в мире. Но теперь имперская армия разбита и не нуждается в очах. Ориджин также не нуждается: если даже он захочет вооружить кайров искрой, то использует тысячи трофейных копий, захваченных при Лабелине. Кроме того, казна Ориджина и его венценосной куклы практически пуста…

– Три миллиона триста тысяч расходных статей при двух миллионах годового дохода, – ввернула леди Магда.

– У вас точнейшие источники, премудрая леди. Итак, ваша светлость, королевство Шиммери очень встревожено потерей прибыли. Они ищут новых покупателей, и так старательно, что Айра-Медея лично повела со мной переговоры, едва я заикнулся об очах.

– И до чего же вы договорились?

– Шиммерийцы готовы разорвать контракт с Короной, если мы закупим искрового оружия на четыре полка. Но на складах у них есть много, много больше! Надо полагать, в прошлые годы оставались излишки, которые не требовались Короне. Сейчас Шиммери имеет в запасе не меньше пятидесяти тысяч очей! Полное вооружение для пятнадцати искровых полков, ваша светлость!

– Как ты узнал об этом? – спросила леди Магда.

– Язык фруктов, миледи. Я обучу вас ему.

– Пятьдесят тысяч очей!.. – вскричал барон Деррил, не сдержавшись. – Больше, чем было у Алексиса при Пикси! Мы вооружимся ими и…

– Да, барон, – кивнул герцог.

– Когда прикажете отправиться в Шиммери, милорд?

– Немедленно, барон, сегодня же. Приступайте к подготовке.

– Слушаюсь, милорд.

– Маркиз Уиндли, маркиз Грейсенд, окажите помощь барону. Ваши флотилии также понадобятся для защиты груза.

– Да, милорд.

Спустя несколько минут дворяне покинули кабинет, сверкая глазами от возбуждения. Остались лишь герцог с дочкой, секретарь и Бакли.

Леди Магда дождалась, пока шаги затихли в коридоре, и спросила:

– Нет же, папенька?

– Конечно, нет, дочка.

– Ни в коем случае, прекрасная леди, – ввернул Бакли, хотя его никто не спрашивал.

– Мы не станем вооружаться очами, – сказал герцог Морис Лабелин. – Мы не хотим, чтобы кайры открыли на нас охоту. Мы выкупим у шиммерийцев оптом весь запас очей, а потом распродадим по дешевке.

– Западникам, – сказала леди Магда.

– Монахам Альмеры, – добавил Бакли.

– Бандитам, пиратам, столичному отребью! – вскричал герцог. – Всему миру, тьма сожри! Всякий, кто не любит северян, получит в руки дешевое и мощное оружие!

– Вот такое, – вставил Бакли и протянул леди Магде компактный самострел. – Я привез вам подарок, великолепнейшая герцогиня.

Он показал, как действует устройство. Леди Магда расхохоталась:

– О, да, папенька! Какие к чертям кайры, если у каждого бандита в Фаунтерре, у каждого шавана в степи будет такое!

– Мы потеряем на этом больше миллиона золотом… – хмуро сказал герцог, но тут же рассмеялся, согнав тень с лица. – Зато с кайрами будет покончено навсегда. Они не погибнут, с ними случится нечто намного худшее. Они…

– Устареют!.. – воскликнула леди Магда. – Мастерство мечника, труд кузнеца, воинские традиции, доблесть – все это утратит цену, как плешивая овчина. На кой оно нужно, если каждый крестьянин сможет убить рыцаря, просто нацелив эту штуку?!

Дочь герцога вскинула самострел и дернула скобу. Стрелка ударила в рыцарский доспех, стоявший у стены. Мигнула вспышка, грохотнул разряд. Пряжки расплавились, нагрудник обрушился на пол.

– Простите, миледи, это око класса «хризантема», – сказал Бакли, низко кланяясь. – Там стояло более сильное – «кипарис», но я убрал его, чтобы не подвергать риску вашу бесценную жизнь.

– Более сильное?! Х-ха!

Герцог о чем-то задумался, потирая подбородки.

– А ведь это уничтожит не только кайров. Если мы выбросим в продажу пятьдесят тысяч очей, устареют не северяне, а все рыцарство. Мы увидим мир, в котором рыцарей больше не будет.

На минуту повисла тишина, а потом Магда хохотнула:

– Туда им и дорога! Рыцари не спасли нас, когда пришли северяне. Пусть убираются на Звезду. Деньги и те, кто их имеет, – вот кто должен править миром!

– Ты права, дочка, – кивнул герцог одобрительно, хотя и с тенью сомнения.

– Мы построим мир без рыцарей, прекрасная леди! – воскликнул Бакли. – Понятный и эффективный мир, замешанный на деньгах. Мы поведем прогресс вперед, как хотел покойный владыка Адриан. Мы покончим с феодализмом!

Тут он заметил, что и герцог, и дочка внимательно глядят на него. Кажется, Бакли увлекся.

– Мы построим?.. – спросила леди Магда с упором на местоимение.

– Простите, прекрасная герцогиня. Вы, а не мы. Я не смею стоять в одном ряду с вами.

– А что будешь делать ты, Бакли?

– Помогать вам, премудрая леди. Приносить пользу, ведь для того и нужны слуги.

– И почему ты станешь это делать?

– Потому, что хочу денег, великолепная. Много денег.

– Отлично, пес. Хорошо служишь. Будет тебе косточка.

Пухлой рукой леди Магда встрепала его волосы.

– Ладно, ладно, – прервал герцог Морис, – остался еще вопрос. Бакли, что ты узнал об этом подлом торгаше?

– О Хармоне Пауле, ваша светлость, я разузнал самое главное. Вот в этой книге, – Бакли извлек на свет учетный том со станции, – значится, куда именно он подался!

– И куда же?!

– Папенька, зачем он вам?

– Как – зачем?.. – герцог чуть не поперхнулся. – Он украл мою Светлую Сферу! Мою! Светлую! Сферу!.. Заменил дерьмовой подделкой!..

– Не такой уж дерьмовой, – отметила леди Магда. – Подделка – шедевр искусства… Папенька, зачем вы ищете пса, когда нужен хозяин? Мы прекрасно понимаем, что за Хармоном стоит Виттор Шейланд.

– Вот тут ты ошибаешься, дочь. Виттор послал Хармона продать Сферу. Если бы он сразу выдал ему подделку, то Хармон бы сразу и продал ее, верно? Однако этот шельмец-торгаш куда-то пропал на неделю перед сделкой с нами. Потом лгал, дескать, его выкрали и пытали. Так вот, в эту самую неделю он и подменил Сферу. А значит, был в сговоре не с Шейландом, но с кем-то совсем иным.

– А я бы начала с Шейланда, папенька… Шепнуть бы Северной Принцессе пару слов о том, откуда муженек берет деньги. Она возжелает увидеть Сферу, чтобы убедиться. Шейланд или покажет Сферу женушке, или нет. В первом случае мы точно будем знать, что это он оставил себе подлинник, а нам скормил фальшивку. Во втором случае, если Сферы у него не окажется, – хотя бы поссорим его с Ориджином. И то приятно.

Герцог поморщился:

– Дочка, в тебе есть разум, но, прости, мыслит он не всегда в нужную сторону. Учись направлять его куда следует. Торгаш сбежал из Южного Пути? Сбежал. А какого черта он бы сбегал, если бы не стоял за фальшивкой? Чего ему бояться, будь он чист?!

Морис Лабелин ткнул пухлым пальцем в грудь Бакли:

– Итак. Где Хармон Паула?

– На юге, ваша светлость.

– Конкретнее?

– В Лаэме, королевство Шиммери.

– Как ты узнал?

– В этой книге, ваша светлость, имя Хармона не упоминается. Но отмечен странный тип, который трижды, проезжая через Фаунтерру, раздал одежду привокзальным нищим, а себе купил новую. Поскольку время событий совпало с подделкой Сферы, то я предположил…

– Ага, ага. И дальше?

– В последний раз этот неизвестный купил билет до Маренго. Я тоже поехал в Маренго и пошел в морской порт. Подумал так, ваша светлость: Хармон имел с собой деньги, и он купец. Вероятно, он бы…

– Боги! Что с вами двумя! Как же вы любите разжевывать и класть в рот кашицу!! Да, Хармон – купец при деньгах, да, он не поплыл бы на Юг порожняком, закупил бы товара. Да, ему нужно было нанять корабль. Я понимаю это не хуже твоего!

– Простите, ваша светлость.

– И ты нашел это судно?

– Да, ваша светлость. По счастью оно как раз стояло в Маренго, и я поговорил с капитаном. Торгаш назвался славным Хорамом и зафрахтовал судно до Лаэма. Там, в Лаэме, не составит труда отыскать его: Хармон так отличился, что весь город его запомнил.

– Это как же?

– Он купил на торгах самую дешевую и скверную рабыню, какую только нашел. А потом, ей в подарок, купил небесный корабль.

– Что купил?

– Небесный корабль, ваша светлость.

– Что за штука?!

– Ну, вроде как шар, в котором горячий воздух. Он, якобы, взлетает вверх и может поднять человека.

– Серьезно? Поднимает человека прямо в небо?!

– Не тебя, папенька, – подмигнула леди Магда. – С тобой он не справится.

Тучный герцог уставился на дочку… и вдруг расхохотался, потрясая щеками.

– Это точно! Ха-ха-ха. Но и тебя тоже не поднимет. Ха-ха-ха-ха! Даже не мечтай, дочурка!

Теперь засмеялась и свинка Магда. Отец и дочь на пару тряслись от хохота, Бакли скромно улыбался, боясь позволить себе большее.

– Ладно, – сказал герцог, отдышавшись и утерев слезы с глаз, – теперь о деле. Ты, дочка, поплывешь в Шиммери.

– Я, папенька?

– Шиммерийцы любят женщин – ты женщина. Для дела нужен ум – у тебя он есть. И я должен доверять своему послу, а два миллиона золотых я доверю только тебе. Сам же тем временем отправлюсь в Фаунтерру, где стану изображать побитого щенка, выклянчивать милости у ее, так сказать, величества и понемножечку интриговать против Ориджина. Короче, делать все, чтобы Ориджин не пронюхал о нашей задумке.

– Кто будет со мною в Шиммери?

– Барон Деррил и маркиз Уиндли с сотней кораблей и тысячей воинов. Нет, с полутора тысячами. Но никому из солдафонов не давай говорить – у них языки дубовые. Когда дойдет до беседы, говори сама, либо дай говорить Бакли. Он тоже будет с тобой.

– Благодарю за доверие, ваша светлость!

– Бакли, твоя первая задача – найти этого Хорама… тьфу, Хармона, и вернуть мне Сферу. Если тебе понадобятся воины – возьмешь их у Магды. Если Магде понадобится твой быстрый язык или твой нюх – она воспользуется тем и другим. Все ясно?

– Да, ваша светлость. Разрешите мне еще раз от всей души поблагодарить…

– Ага, ага. Я понял, хватит. И еще. С тобой был один головорез, как там его звали?..

– Шестой.

– Шестой?

– Такое его прозвище, ваша светлость.

– И куда он подевался?

– Он хотел уйти.

– Хотел уйти?

– Да, ваша светлость.

– Со всем, что знает?

– Да, ваша светлость.

Морис Лабелин снова рассмеялся:

– Хотел уйти, а?.. Ха-ха-ха! Вот шутник!.. Ну, ничего, Бакли, возьмешь себе Седьмого.

– Да, ваша светлость.

– А теперь довольно болтовни. Собирайтесь!

* * *

Портовый город Грейс понемногу таял в дымке. Два человека на корме флагманского судна «Величавая» провожали город взглядами: уродливая толстая женщина в дорогом плаще и низкорослый мужчина с маленькими, сдвинутыми к переносице глазками. Мужчина, казалось, не находил себе места – переминался с ноги на ногу, прерывисто дышал, то выпрямлялся, то опирался на поручень локтями. Присмотревшись к нему внимательно, можно было понять: он теряет покой от близости толстухи. Искоса поглядывая на нее, он изо всех пытался уловить ее настроение, будто оно имело для мужчины крайнюю важность. То и дело облизывая губы и нервно сглатывая, мужчина словно бы собирался с духом, чтобы сказать нечто.

– Надеюсь, в Шиммери жарко, – сказала толстуха.

Ее слова странным образом придали мужчине решимости, и он, наконец, раскрыл рот:

– Прекрасная леди Магда, я хотел сказать о том, как меня переполняет радость от соседства с вами. Мысль, что я буду вашим спутником в этом путешествии, делает меня счастливейшим из…

– Ты любишь мою задницу? – спросила леди Магда.

– Простите, ваша светлость?..

– Отойди на два шага назад и посмотри внимательно на мою задницу. Ну!

Он вынужденно повиновался. Зад герцогской дочки был огромен и бесформен, словно две сгнившие тыквы. Вероятно, его сплошь покрывали прыщи, как и все остальные участки кожи миледи.

– И как, она тебе по нраву? – осведомилась леди Магда. – Если нет, то прекрати лизать ее, черт возьми!

– Ваша светлость, я ничего такого не имел в виду…

– Все эти «прекрасная», «великолепная», «радость от соседства»… Я знаю, какая я. Оставь свое вранье для безмозглых курей.

– Ваша светлость, простите меня, но я совершенно искренне…

– И «вашу светлость» засунь туда же, куда «прекрасную леди»! Я тебе не светлость! Папенька – светлость, за ним будет мой старший брат, а я – вряд ли.

Сконфуженный Бакли покраснел и не нашелся с ответом. Его глупый вид развеселил леди Магду:

– Хи-хи, какой ты потешный! Отними у щенка право подлизываться, и он не будет знать, что делать. Ладно, Бакли, если так уж хочешь лизать – лижи. Но делай это правильно. Говори то, что мне действительно будет приятно.

– Вы так умны, миледи!

– Угу, я это знаю. Придумай что-то поинтереснее.

– Меня восхищает прямота, с которой вы указали этим маркизам и баронам на их ошибки.

– Тогда почему ты такой скользкий, если любишь прямоту? Нет, Бакли, комплименты – не твоя стихия. Скажи то, что меня порадует, или помолчи.

– Ладно, миледи, порадую вас, – сказал Бакли снисходительно, подражая ее собственному тону. – Я знаю, как сберечь миллион эфесов.

– Повтори-ка.

– Нам дали два миллиона золотых, чтобы купить у шиммерийцев очи, а затем распродать по дешевке. Добрый миллион мы потеряем на этой затее: купим дорого, продадим дешево. Так вот, я знаю, как его сберечь.

– И как же?

– Я скажу вам, миледи… Но не сейчас.

– Это еще почему?!

– Во-первых, миледи, вам будет интересно самой поразмыслить об этом и найти способ. Во-вторых, я хочу как следует обдумать все детали, чтобы не попасть впросак. И в-третьих, самое главное. Если скажу сейчас все сразу, то вы спросите: отчего не сказал об этом на берегу, вашему папеньке?

– И отчего же не сказал?

– Тогда он дал бы вам лишь один миллион, не два.

– То есть, ты украл для меня миллион золотых у моего же отца?

– Ни в коем случае, миледи. Я свято верю в родственные чувства и убежден, что вы отдадите деньги отцу, едва мы вернемся в Южный Путь.

Кривая ухмылка леди Магды отразила понимание:

– Но вернемся мы через добрых полгода. А за полгода человек с умом и миллионом золотых может сделать очень многое. Ты об этом, Бакли?

Он ответил поклоном.

– Вероятно, у тебя есть и мысль, во что вложить эти деньги?

Он многозначительно улыбнулся.

– Чего ты хочешь для себя?

– Крохотную долю прибыли… и счастья быть рядом с вами, прекрасная леди.

Дочь герцога усмехнулась:

– Вот теперь вышло уместно. Ладно, буду прекрасной, уговорил!

А Бакли подумал в который уже раз: как хорошо, что ты не умеешь читать мысли, жирная свинья. Если бы умела, то знала: под крохотной долей прибыли я понимаю все сто процентов. А также два миллиона золота, что сейчас лежат в трюмах, и все очи, которые мы купим. И ты будешь мне полезна, толстозадая. Дашь мне все, чего хочу, ведь ты заглотила крючок. Откуда я знаю? Просто: мы все еще плывем на юг, а не возвращаемся в Грейс.

И, умей ты читать мысли, знала бы еще одно. Сильней всего презираешь тех, перед кем ползаешь на коленях.

КУКЛА НА ТРОНЕ

Спутники – 1

Окрестности Мелоранжа (герцогство Литленд)

– Лысый хвост, а не деревня, – сказал ганта Бирай.

Он даже не сходил с коня – знал, что на поживу нечего надеяться. Сидел на спине гнедого, жевал корень кислицы. Глядел, как его люди ходят с факелами от избы к избе.

– Обычная деревня, – ответил Неймир.

– Не хуже остальных, – прибавила Чара.

И то верно. Прошлые деревни ничем не отличались: дюжина глиняных мазанок, крытых соломой. Ни скота, ни зерна; серебра и золота – подавно. Люди ушли в джунгли, забрав все, что чего-нибудь стоило. Правда, в этой вот деревне осталась горстка стариков. Тупые или наивные, или жить устали – кто их разберет. Обшарив погреба и зверея от скудости добычи, шаваны Бирая сожгли деревню. Ползунов убили, вспороли животы, отрубили ступни – все, как велел вождь.

– Грязные обезьяны, – ганта Бирай сплюнул на труп крестьянина.

– Обычные литлендцы, – ответил Неймир.

– Везде такие, – кивнула Чара.

– Ни козы, ни лошади… Ни крошки хлеба! Чем только жили эти ползуны?

– Держали скот, а теперь угнали в джунгли, – пожал плечами Неймир. – Сам знаешь, ганта: нужно в джунгли идти.

– Я знаю?.. – Бирай пожевал корень, по бороде стекли бурые капли слюны. – Надо убираться отсюда, вот что я знаю. Мы ничего не находим в этих долбаных деревнях. А жрать-то хочется.

Он все жевал. От вида чужих работающих челюстей у Нея сводило желудок.

– И еще, чего доброго, в засаду влетим. Возвращаться надо, вот что.

– Ганта, Степной Огонь приказал…

– Я знаю, что он приказал! – взревел ганта Бирай. – Не тебе меня учить! Сам решу, что делать, а ты молчи!

Ней умолк. Не то, чтобы испугался, просто спорить смысла не было. Дерьмово все выходило. Это видели Неймир и Чара, и ганта Бирай тоже. О чем спорить, если каждый сам все видит ясно?

Пять степных деревень – без крохи добычи. В остальных селениях – тех, что в степи, – будет так же. А джунгли, что темнеют на горизонте, – это гибель для шавана. В той чаще под каждым кустом, на каждой ветке, в каждом чертовом дупле может сидеть ползун-литлендец с луком и отравленными стрелами. Сунуться туда – себе дороже. Даже Чара с Неймиром не пошли бы в джунгли без веской причины. А они из лучших всадников орды, куда там ганте Бираю.

– Чего стоите, парочка? – прикрикнул на них Бирай, будто услышал, что о нем думают. – Возьмите трупы, унесите из деревни. Сказано: ползунов скормить шакалам. Так и заберите, чтобы не сгорели.

Неймир пожал плечами и взял мертвеца за обрубки ног, Чара – под руки. Когда отошли на дюжину шагов, Чара сказала:

– Плохо, что Бирай стоит над нами.

– Да, – согласился Неймир.

– Плохо ездить с чужим ганом.

– Да.

А что еще сказать? Опять же, всем все ясно. До битвы у Бирая был ган в сорок всадников. После битвы осталось тринадцать – мало для рейдового отряда. Чтобы послать в рейд, нужно усилить кем-то. Чара с Неймиром вдвоем считались за семерых воинов, вот их и передали в помощь Бираю. С ними выходило как бы двадцать всадников – достаточно для дела.

– Не ешь то, что жрет шакал. Не езди с теми, кого не знаешь.

– Да, – снова согласился Неймир.

– Бросай уже эту падаль!..

Чара отшвырнула труп ползуна.

* * *

В следующей деревне они угодили в засаду. Хуторок стоял у склона холма, поросшего жидким леском. Но как бы ни был он редок, а дюжина всадников сможет подъехать незаметно. Потому ганта Бирай послал Чару с Неймиром в лесок – если что, предупредить об опасности. То была ошибка: опасность крылась в самой деревне.

На вершине холма Чара услышала звон тетивы. Дернула Неймира, выбежали на открытую поляну, вместе глянули вниз. Бирай галопом скакал прочь из деревни, за ним – его шаваны. Уже девять, не тринадцать. За их спинами выбегали из хижин лучники, а из хлева выезжали рыцари в кольчугах. Первый, пятый, десятый… Летучий отряд – месть литлендцев за рейды.

Лучники спустили тетивы, и двое шаванов повалились в пыль. Остальные свернули, прикрывшись хижиной от стрел. Ганта гикал и нещадно стегал коня. Шаваны гнали галопом. Рыцари преследовали их, быстро набирая ход.

Неймир вложил пальцы в рот и свистнул. Ганта Бирай услыхал его, понял намек, повернул на холм, к леску. Чара спешилась, выбрала позицию, сорвала с плеча лук, воткнула стрелы в землю перед собой. Ней прикинул путь, по которому пройдет погоня, и отъехал в сторону, укрывшись за кустами.

Когда люди Бирая проскакали мимо, Чара бросила им:

– Мы задержим, вы обойдите. Закройте капкан.

Она даже не глянула на них, только услышала, как бухают копыта и хрипят кони, задыхаясь от скачки в гору. Продышали мимо нее, пропали за спиной, утихли. Первый рыцарь погони въехал на склон, за ним другие. Сбавили ход, поднимаясь. Поравнялись с укрытием Неймира.

Чара спустила тетиву. Стрела еще летела, как лучница уже схватила следующую. Наложила на тетиву, выпустила, схватила новую. Новую. Новую. Чара дышала в ритме быстрого бега и на каждом выдохе пускала стрелу. Вдох – натянуть тетиву, выдох – спустить. Вдох – натянуть… Полвзгляда, чтобы поймать цель и выстрелить. Тут же найти новую цель, забыв о прошлой. Каждая стрела попадет – Чара знала это. Не каждая убьет – это тоже знала. Чертовы рыцари, чертовы кольчуги. Но убить и не обязательно, главное – смешать, напугать, сбить с толку. Задержать.

В гущу растерянного отряда сбоку влетел Неймир. С налету рубанул одного, другого вышиб из седла, третьего опрокинул ударом конской груди. Рыцари опешили под градом стрел и натиском меча. Рвануть вперед и зарубить лучницу мешал Неймир, а всей толпой задавить Неймира – значит, сунуться под стрелы. Они замешкались, укрываясь щитами. Чара слала стрелу на каждом выдохе и ждала: вот сейчас им в спину зайдет Бирай. Одна атака – и конец рыцарькам, доскакались. Выдох. А нам – добыча. Кольчуги, клинки. Выдох. И еда. Главное – еда! Не голодными же скачут! Выдох. Имеют с собой жратву. Не как мы!.. Выдох. Выдох. Ну, где же шаваны Бирая? Выдох. Когда уже?!..

Неймир уложил двоих рыцарей, под третьим убил коня. Но спасло его не мастерство, а бешеная прыть Чары, да еще голод, что придавал ей злобы. Рыцари Литленда не подумали, что такой град стрел обрушила на них одна всего лишь лучница. Они решили: отряд, засада. Да еще остальные шаваны вот-вот развернутся и обойдут с тылу. Опасно. Потеряв шесть человек и получив десяток ран, рыцари откатились с холма. Чара с Неймиром не стали дожидаться, пока они вернутся с отрядом лучников из деревни. Наспех обыскали трупы, взяли еду из седельных сумок, собрали стрелы. Эти воины были не ползунами, а всадниками, как Ней и Чара. Стоило бы сказать над ними: «Тирья тон тирья», и сжечь тела. Но времени осталось только на то, чтобы прыгнуть в седла и ускакать.

Когда опасная роща осталась позади, они, не сговариваясь, принялись жевать. Отличный вышел рейд! Добыли припасов как раз на двоих…

Ганту Бирая они больше не увидели. Тот дезертировал вместе с остатками своего гана. Чара и Неймир не говорили о нем. Что говорить, когда все ясно?..

* * *

Дело стало дрянью после Мелоранжа.

Прежде было хорошо, даже слишком. За одну осень – половина Литленда под копытами. Семь разграбленных городов, три добрых победы в полях. Полно еды, горы трофеев – каких угодно: оружия, серебра, одежды, людей. Потерь – всего ничего.

А еще была идея. Непривычная штука: воевать не только ради добычи, но – за саму свободу. За вольный Запад, за извечные права, за честные старые законы. За правду. За победу, от которой всем станет лучше: и нам, и родным, и детям. Неймир помнил, как крепко спал тогда каждую ночь.

Надо отдать должное: Моран Степной Огонь был тем, кто повел их в поход. Это он сумел собрать орду, он взял переправы через священный Холливел, он трижды нашел способ разбить литлендцев. Он вел всадников вперед так быстро, что герцоги Малой Земли просто не успевали сколотить большую армию. И это Моран научил шаванов верить в идею, заразил их своею жаждой свободы, своей ненавистью к владыке-тирану и литлендским шакалам. Тогда каждый всадник обожал его, как родного отца.

Но потом был Мелоранж. Степной Огонь снова швырнул всадников в битву, будто копье в сердце врага, только в этот раз поспешность стала гибельной. Император и шиммерийский принц Гектор поймали шаванов в ловушку. Четверть орды упала в пыль, еще четверть изнемогала от ран. Адриан и Гектор отрезали орду от лагеря, и она лишилась всех припасов, трофеев и невольников. Ее отбросили в степь – ту самую, в которой шаваны, наступая, выжгли и выели все подчистую.

Вот тогда стало плохо.

Тогда всадники начали спать на сырой земле, жевать ремни и коренья. Издыхали раненые в бою лошади, и шаваны, радуясь, жарили конину. Кто бы поверил, что когда-нибудь шаван станет радоваться смерти своего коня!.. Потом дохлые лошади кончились. А люди продолжали умирать – большей частью от гнили, попавшей в кровь через раны. Выли, стонали, плакали навзрыд… Вой умирающих и смрад гнилого мяса висели тучей над лагерем. Орда разлагалась, как мертвец, которого из ненависти бросили не сожженным. Чара ничего не говорила об этом, и Ней тоже. Что говорить, если все ясно. Но ночами они держались за руки – кажется, вой от этого становился тише.

Все ждали, что Степной Огонь соберет шаванов и скажет слово. Мол, мы задали перцу литлендцам, и довольно. Пускай не взяли Мелоранж, но отстояли Пастушьи Луга, спалили семь городов. Теперь эти шакалы будут бояться, больше не тронут того, что наше по праву. Все ждали приказа отступать. Моран Степной Огонь собрал шаванов и сказал слово, но совсем не то, какого ждали.

– Это война, – сказал Моран. – Я слышу нытье, жалобы, щенячий скулеж. Это война! Вы что думали, будет легко? Вы думали, герцог Литленд сам скинет штаны и нагнется, чтобы мы его трахнули?! А с ним и Адриан, и Гектор Шиммерийский?! Нет! У нас крепкие враги, и они не сдадутся. Но мы вытащим их из-за стен Мелоранжа, поймаем их, как недавно они поймали нас. Мы растопчем их, поставим на колени, смешаем с пылью. Только тогда вернемся домой, и не раньше. Во имя великой степи, так будет!

По рядам прошелся ропот – сперва удивленный, потом недовольный. Вперед вышли двое вожаков: ганта Джантей и ганта Барок. Оба из крупных: Джантей привел на войну триста всадников, Барок – четыреста.

– Моран, ты погорячился, – сказал Джантей. – Как мы будем воевать, если нет жратвы? И как победим, если нас стало на треть меньше?

– Мы шли вернуть Пастушьи Луга, и вернули, – сказал Барок. – А биться насмерть и падать в пыль лишь затем, чтобы ты заработал славу – на это мы не соглашались.

– Мы уходим, – сказал Джантей. – А ты, Моран, хочешь – иди с нами, хочешь – бейся дальше, но без нас.

Степной Огонь ответил им, широко улыбаясь:

– Мы на войне, всадники. А на войне все решает сила. И я говорю: вам не хватит силы утащить меня обратно за Холливел. Но мне хватит сил притащить вас в Мелоранж, и я это сделаю.

– Интересно, как же? – хохотнул Барок. – Мы не пойдем с тобой.

Если быть совсем точным, он успел сказать лишь: «Мы не пойдем ссссс….» И засвистел, булькая кровью, а «тобой» так и не выговорил, поскольку в шее его торчал нож Морана. Джантей отпрыгнул и выхватил меч, но в три удара Моран уложил и его. Потом отрубил головы обоим мертвецам, поднял их за волосы и крикнул шаванам:

– Клянусь, что приведу к победе всех вас! Пойдете сами – хорошо. А иначе придется мне вас нести.

Он потряс мертвыми головами.

…Той же ночью восстали шаваны Джантея и Барока. Правда, не все – многие побоялись. Но целая сотня шаванов Барока атаковала шатер Степного Огня. Была лютая сеча, и всадники Огня победили. А сотня шаванов Джантея попыталась бежать из лагеря, но всадники Степного Огня догнали их и расстреляли на скаку в чистом поле. И мятежников, и дезертиров – всех, кто не погиб в бою, – притащили в лагерь, раздели и повесили на деревьях, перебив кости рук и ног. Три дня орда смотрела, как они умирали от боли и жажды, а вороны клевали их лица.

Сейчас, когда Ней и Чара вернулись из рейда, мертвецов стало больше. Вокруг лагеря деревьев не хватало. Ради новых казней откуда-то притащили стволы, вкопали в землю, к ним гвоздями приколотили дезертиров. Прибавилось больше трех дюжин – целая роща тел. Человек шесть еще стонали.

Чара долго смотрела на них, и не понять было, о чем думала. Неймир снял с плеча лук, наложил стрелу.

– Не нужно, – удержала его Чара.

– Не по-людски это, – сказал Ней. – Так волки делают, а не люди.

– А дезертировать – по-людски? Бросить спутников, как Бирай бросил нас?

– Тоже нет, – признал Неймир и опустил лук.

Они двинулись дальше и теперь оба думали об одном: по-людски было бы отступить. Волки Севера бьются ради смерти, собаки императора – тоже. А люди Запада дерутся за добычу и свободу, но не затем, чтобы убить любой ценой. В том и разница меж людьми и волками.

Ганта Корт – вожак их гана – встретил парочку в просторном шатре. Радушно поднялся им навстречу, каждого хлопнул по плечу, потрепал короткие волосы Чары.

– Мои лучшие! Как я рад вас видеть!.. Садитесь, дайте отдых ногам.

Они уселись, отложив в сторону оружие.

– Ты разжился шатром, ганта? Когда бежали от Мелоранжа, ничего у нас не было.

– Конские шкуры, – осклабился Корт. – От мертвой лошади бывает прок. А еще вот, угощайтесь.

Он протянул раскрытую суму, полную полосок вяленого мяса. Ней жадно схватил и принялся жевать, Чара улыбнулась с набитым ртом.

– Удачный вышел рейд? – спросил Корт с таким видом, будто сам уже все понял. Да и как не понять: рейдеры, посланные за припасами, вернулись голодными.

– Бирай дезертировал, – сказал Неймир.

– Следовало ждать, – кивнул Корт. – Бирай – ослиный хвост.

– Ты послал нас с ним, зная, что он сбежит?! – окрысилась Чара.

– Кого-то надо было, так Огонь приказал. Послал бы других – они сбежали бы вместе с Бираем. А в вас я уверен.

Они молча жевали.

– Раз уж о Степном Огне… – сказал Корт, помедлив. – Как вам все это нравится?

Неймир хотел честно сказать: хвосты. В смысле – скверно все: и трупы на столбах, и голод, и пустые деревни. Засада литлендцев – тоже скверно: значит, осмелели они, больше не робеют перед нами… Это Ней хотел сказать, но вдруг почуял: сама эта беседа – тоже какая-то неладная. Корт – ганта, вожак. Причем умный вожак, да еще такой, которому Чара с Неем крепко задолжали. С чего бы ему спрашивать их мнения? Если Корт считает, что орде пришли хвосты, то сам бы так и сказал, а не спрашивал.

Так что Неймир ответил осторожно:

– Течет река…

– Скачет конь, – поддакнула Чара с набитым ртом.

Это значило: все на свете меняется, в том и жизнь – в переменах.

– Вот как!.. – Корт нахмурился. – Хорошо же нас река принесла, если шаван шавану ломает ноги, шаван шавана прибивает к столбу! Мы теперь – как волки Севера: все подохнем, но с поля не уйдем? Так выходит?

– Война, – пожал плечами Неймир. – Легко победа не дается.

– Угу, брат, я это уже слышал. От Морана. Ровно перед тем, как он снес головы двум своим спутникам.

– Они хотели уйти.

– А почему нет? – спросил Корт. – Мы – вольные всадники. Воюем, когда хотим, а не когда прикажет какой-то долбанный лорд. Мы шли биться за свободу, а стали рабами Степного Огня. Как так вышло, расскажете?

– Коню нужна узда, – сказал Неймир.

– А войску – сильная рука, – кивнула Чара.

– Кроме руки, еще ум требуется. Куда ведет нас Степной Огонь? Он обещал, что возьмет Мелоранж, – нас разбили и отшвырнули. Он послал рейдеров жечь деревни, чтобы выманить врага из-за стен, – это не дало толку. Все, чем Литленд дорожит, осталось в джунглях. Все большие города – Мейпл, Ливневый Лес, Мелководье – либо в джунглях, либо дальше, на берегу. Литлендцы ни за что не примут бой в степи: здесь им уже нечего терять. Я предвижу вот что. Моран так жаждет битвы, что поведет нас в джунгли. Там нас поймают в ловушку и перережут, как свиней. Вот куда принесет река.

Все трое помолчали. Потом Корт добавил:

– И что самое дерьмовое. Ладно бы за свободу, как он обещал… Но штука в том, что все это – из-за бабы. Морану сильно приглянулась одна литлендская девка. Он хотел взять Мелоранж и ее заодно. А не вышло. Теперь у нашего вождя, – Корт положил руку между ног, – стержень зудит. Ради вождевого члена все мы и сдохнем.

Неймир хмуро сказал:

– Ганта, к чему ты ведешь? Я вижу, что дело – хвосты, и Чара видит. И Моран во многом неправ, это мы тоже понимаем. Но ты – наш вожак. Хочешь приказать – прикажи. Хочешь нашего совета – спроси ясно. А то я никак не возьму в толк, куда ты клонишь.

Ганта Корт закрыл суму с вяленой кониной и убрал в сторону. Мол, прежде была застольная болтовня, а теперь – серьезно.

– Степной Огонь ищет людей для сложного дела: хочет отправить разведку к Литлендам. Велел каждому крупному ганте прислать к нему пару хороших воинов, а он выберет, кто лучше подойдет. Я знаю: он выберет вас. Для такого дела никого лучше не найти.

– Ты хочешь, ганта, чтобы мы пошли в разведку?

– Под хвост разведку! – рявкнул Корт с неожиданной яростью. Выдохнул и сказал очень тихо: – Вы задолжали мне, помните?

Вот тут Неймир понял, насколько все дрянь. Раньше были только забавки. Даже трупы на столбах – мелочи. Настоящее дерьмо начинается теперь.

– Мы помним, – выцедил Неймир.

– Помним, – шепнула Чара.

– Задание на разведку будет тайным, – сказал Корт. – Чтобы сообщить его, Моран позовет вас в свой шатер, поставит перед собою. Рядом будут только два его шавана, может, три. Верните, что задолжали. Убейте Морана Степного Огня.

Они переглянулись. У Нея высохло во рту, Чара облизала губы.

– Наверное, потом и вас убьют, – сказал Корт. – Но думаю так. Три весны назад я вам обоим спас жизнь. Если сегодня ляжете в пыль, то выйдет, что я каждому подарил по три года. Выгодно для вас.

Искра – 1

Фаунтерра, Дворцовый Остров

«Империя в ваших руках. Радуйтесь, ваше величество».

Как меняется смысл слов от их повторения? Становится ли глубже? Яснее?..

«Вы остановите гражданскую войну. Вас примет Север, как ставленницу Агаты. С вами смирится Центр, как с законной наследницей. Коронация принесет мир. Ваше величество должны короноваться».

Ваше величество должны… Что конкретно значат слова о долге? Какие действия за ними стоят?

* * *

«Покои вашего величества… Мы просим прощения: здесь прохладно. Искровые машины вышли из строя, а печи не топились из-за осады. Но скоро мы все исправим. Немного терпения, ваше величество…»

Могу ли я пожить в городе? В гостинице, например?..

«Простите, невозможно. Обе стороны примут это за конфликт с Агатой. Ваше величество должны понять…»

Конечно. Должна.

«Дворец вашего величества. Изволите видеть, он слегка поврежден при осаде.»

Я вижу. Нет половины окон, крыша проломлена, в коридорах лежит снег вперемешку с битым стеклом, комнаты смердят мертвечиной.

«Будьте спокойны, к коронации все предстанет в лучшем виде. Храните спокойствие, ваше величество!»

Храню спокойствие. Что еще мне хранить?

«Слуги вашего величества. Секретари, камердинеры, церемонийместеры, телохранители, лакеи, горничные – всегда к услугам вашего величества!»

Где вы взяли эту свору? Тут полсотни человек, не меньше!

«Большая часть штатной прислуги с радостью вернулась во дворец, чтобы служить вашему величеству.»

Ориджин убил дюжину слуг, а остальных разогнал. Почему теперь они вернулись? Их притащили силком? Или просто пообещали еду?..

Да и что мне делать с этими людьми?

«Распоряжайтесь ими, как будет угодно вашему величеству».

Распоряжаться?.. Стаей в полсотни голов?! Я в жизни не командовала больше, чем парой человек!

«Ваше величество не должны волноваться. Эти люди вышколены многолетней службой. Они сами знают все, что нужно делать.»

А что делать мне? Не посоветуете ли?..

«Вашему величеству следует готовиться к коронации. Церемониал сложен…»

Если коронация принесет мир, почему нельзя просто взять и надеть корону на мою голову? Сегодня же!

«…церемониал сложен, но нужно соблюсти его с высочайшей точностью. Любая поспешность или небрежность будет воспринята как признак шаткости новой власти.»

Признаки правды?.. О, как прискорбно! Конечно, мы должны избежать этого.

«Однако не беспокойтесь: мы каждую минуту будем сопровождать ваше величество, помогая во всяком деле.»

Каждую минуту? Каждую?! Минуту?!!

«Вашему величеству требуется полный гардероб. Костюмеры уже приглашены…»

Я хочу узнать состояние дел в стране. Мне нужны министры, а не костюмеры!

«Ваше величество, просим понять: сейчас ничего нет важнее, чем скорейшая и успешная коронация. Она принесет мир и процветание стране. Будьте благоразумны и сосредоточьте все усилия на подготовке к ней.»

Я понимаю это, но хочу знать, что происходит в Империи. Могу ли увидеть министров?

«Министры бежали из Фаунтерры, напуганные возможным сражением. Но не беспокойтесь, прилагаются все усилия, чтобы восстановить государственный аппарат. В скором времени мы уведомим ваше величество обо всех делах… А пока будьте так великодушны – примите костюмеров! Вашему величеству нужно только немножко постоять и потерпеть, пока мы снимем мерки… Еще немножечко, ваше величество… И еще минуточку…»

Платья? Костюмеры? Тьма, не тратьте времени на эту чушь! Ступайте в особняк Нортвудов – там полно моих нарядов… Если голодные мещане еще не разграбили дом.

«Ваше величество никак не может появляться в тех же платьях, что и летом! Они слишком скромны для императрицы, к тому же, вы надевали их, нося имя Глории Нортвуд. Весь ваш гардероб обязательно будет обновлен! Покой и благополучие двора зависят от этого. Придворные дамы крайне чутки к нарядам, настроению, внешнему облику императрицы!»

Вы шутите? Какие дамы?! Дворец набит кайрами Ориджина и перепуганными слугами!

«Ваше величество видят, как важно восстановить мирное течение жизни. И дамы, и министры вернутся, когда коронация успешно свершится. Итак, вашему величеству требуется: шестнадцать повседневных нарядов, восемь официальных на разные случаи, четыре чайных, четыре для занятий спортом, также утренние, вечерние, ночные, прогулочные, танцевальные… Общим счетом шестьдесят четыре комплекта. Лучшие мастерские Фаунтерры в кратчайшие сроки…»

Шестьдесят четыре?! Кто платит за это?

«Ваше величество не должны беспокоиться. Казна государства несет все расходы.»

О ней я и беспокоюсь!

«Не берите в голову, ваше величество. Пускай финансы не заботят вас, для этих забот будут назначены казначеи. Позвольте же обсудить первостепенную задачу: эскиз платья для коронации.»

Одно из официальных не подойдет?

«По традиции, коронационное платье надевается единственный раз, а затем сжигается. Будучи сохранено, оно станет напоминать об изменчивости власти и притягивать перевороты. Владычица Элоиза в четырнадцатом веке сохранила коронационный наряд и была свергнута спустя полтора года.»

Надо полагать, вид платья также закреплен традицией?

«Ваше величество, платье должно включать цвета династии: лазурный, алый и коричневый. В вашем случае лучше всего будет платье из синего атласа с рубинами и манто с отделкой из соболя».

Цвета династии, как носил Адриан… Насмешка, фарс. Я люблю зеленый. Хочу простое платье зеленого цвета.

«Никак невозможно, ваше величество. Зеленый – цвет Нортвудов, он станет напоминать об интриге графини Сибил. Лазурный с алым отражают преемственность и законность власти. Это сейчас самое важное. Ваше величество должны понять.»

Так вот в чем мой долг перед Империей? Носить синее платье и накидку из соболя?!

«Сегодня – цирюльники, ваше величество. Завтра – мастера красоты. Затем – ораторы, после них – парфюмеры».

А когда – министры, лорды, военачальники? Я хочу знать, чем живет моя страна!

«Нижайше просим простить, но всему свое время. Когда насущные вопросы будут решены, ваше величество получит все сведения, какие пожелает. Но сейчас отвлечься от подготовки будет преступной небрежностью с нашей стороны! Ваше величество должны понять!.. Цирюльники уже дожидаются, вы окажете милость всему государству, если примете их.»

«Традиционно при коронации императрица носит длинные локоны, как знак женственности и чистоты. А после церемонии она срезает их, показывая готовность к спортивным упражнениям и активной жизни. Волосы вашего величества недостаточно длинны, потому выход лишь один: мы изготовим для вас парик.»

Парик?.. Мертвая пакля, пристанище для моли?.. Мне нравятся мои волосы!

«Ваша стрижка напоминает монашек-ульянинок, что связывается в умах с мыслями о смерти. Только парик, ваше величество… Также необходимы пудра и румяна.»

Зачем?

«Нижайше прошу простить, ваше величество, но ваша благородная бледность может быть воспринята как знак болезненности. Нездоровье императрицы – признак шаткости власти, это недопустимо… Мы нанесем пудру, а затем румяна, чтобы придать вид здоровья…»

Я не хочу, чтобы меня красили, как куклу. В прошлый раз начинали с пудры, а кончили ядом в кофе.

«Ваше величество, пудра совершенно необходима. Нижние веки вашего величества имеют оттенок бессонницы. А также лучики…»

Морщины и синяки под глазами, хотите сказать? Мне они по душе. Я похожа на себя – бессонную и унылую. Чем плоха честность?

«Юлиана Великая спала как младенец накануне коронации, слуги едва сумели ее разбудить. Она стала самой могущественной из императриц Полари. Крепкий сон – знак уверенности в себе, бессонница – признак тревог. Тревоги государыни станут тревогами страны… Недопустимо, ваше величество. Вы должны понять…»

Я должна, конечно… Что еще я должна?

«Теперь обратимся к глазам. Ваше величество умеют плакать?»

Нет. Разучилась в монастыре. А зачем это нужно?

«На протяжении всего церемониала вашему величеству стоит держаться очень уверенно. Однако в конце вы прочтете молитву Янмэй Милосердной, и первосвященница дарует вам благословение. Тут будет очень полезно прослезиться – это покажет вашу душевность и кротость перед лицом Праматерей. Народ с большой любовью принимает владычиц, которые плакали после молитвы. Чтобы помочь вашему величеству, мы нанесем на ресницы порошок кислой ягоды. По завершении молитвы похлопайте веками и протрите глаза ладонью – немедленно появятся слезы».

Меня волнует один вопрос. Позволите? Благодарю!.. Страна истерзана войной, столица обескровлена, госпитали заполнены калеками, шаваны грабят Литленд, весь Запад откалывается от Империи. Так почему, тьма сожри, я занята румянами, пудрой и порошком для ресниц?!

«Ваше величество так благородны и щедры душою! Вы не можете не чувствовать: в трудную минуту главное для народа – вера в лучшее, надежда на спасение. Соблюсти все традиции, провести коронацию как следует – значит, показать людям, что власть снова крепка, а завтрашний день принесет стабильность. Народ вздохнет с облегчением, мужчины вернутся по домам, дети и матери смогут спать спокойно. Будьте же милостивы, ваше величество: не лишайте их этого счастья!»

Когда я займусь государственными делами?

«Вы уже заняты ими в полной мере! Изволите видеть, речь вашего величества – крайне важный элемент коронации. Существует традиционный список тем, которые должна затронуть речь наследницы престола. Это: любовь к стране и народу, благодарность к прежнему императору, обнадеживающие слова о нынешнем положении дел, уроки, усвоенные наследницей из истории, обещание милостивого и справедливого правления. Речь занимает не менее двадцати минут и состоит, по крайней мере, из двух тысяч слов. Но ваше величество не должны волноваться: речь подготовят опытные мастера церемоний, ваша задача состоит только в том, чтобы заучить и произнести ее.»

Императрица не говорит своими словами?..

«Излишняя трудность, ваше величество. Не мучайте себя сочинением речи. Для ваших слуг будет счастьем написать ее для вас. Однако, к сожалению, читать речь с листа не принято, потому вашему величеству следует ее запомнить. Чтобы упростить запоминание, ораторы будут начитывать вам речь вслух. Это также поможет вашему величеству выработать верное произношение.»

Мое – неверное?

«Изволите видеть, ваше величество говорит с северным акцентом…»

Я и есть северянка до мозга костей! Народ должен знать, кто им правит.

«Нам следует думать не только о благе северян, но и о жителях Земель Короны. Им станет значительно спокойнее, если ваше величество произнесет речь со столичным выговором. Это неслошшно: достаатошно немношечко смяхшать соклаасные и чшуть протякивать глаасные. Говорить бутто немношшко фкраадчиво, с шепотком. Попробуйте, ваше велишестфо!..»

Я постараюсь.

«Ораторы помогут вашему величеству овладеть этим навыком. Вряд ли понадобится больше пяти тренировок. Также мы пригласим священников, которые научат вас правильной молитве.»

Молитва Янмэй Милосердной? Меня не нужно учить этому! Я – внучка Янмэй, вы забыли?

«Речь идет о парадной молитве Династии: „Твоя Рука на моем плече“. В ней тридцать две строфы, которые читаются нараспев, церковным каноном. Ваше величество обучится за десять уроков. Но нужно учесть кое-какие обстоятельства. Ваше величество будет читать молитву пред лицом первосвященницы Церкви Праматерей – архиматери Эллины. Встретив свое девяностолетие, ее святейшество Эллина поступилась долей гибкости рассудка. Выполнение ею своей части ритуала находится под вопросом.»

Архиматерь выжила из ума? Что она сделает? Уснет посреди коронации? Забудет слова молитвы? Расхохочется, как ведьма?

«При ее святейшестве будет помощница Корделия, она поможет Эллине во всем, кроме одного. Ее святейшество должна лично сказать вам слова благословения, когда вы окончите молитву. Если Эллина забудет сделать это или скажет какие-то иные слова, или поведет себя непредсказуемо, ваше величество все равно должны сделать вид, что получили благословение. Ведите себя, как ни в чем ни бывало, поблагодарите Эллину и поцелуйте ей руку, прослезившись при этом.»

И для этого тоже есть свой урок?

«Конечно, ваше величество. Мать Корделия завтра прибудет к вам, чтобы отрепетировать получение благословения. А затем, с вашего позволения, обсудим парфюмы…»

Я никогда не пользовалась ими. Можем мы, наконец, обсудить хоть что-то важное?

«Что может быть важнее впечатления, которое вы произведете на двор? Изволите видеть, наряд и речь императрицы на коронации предназначаются для народа – простого люда, допущенного увидеть владычицу. Но запах парфюма почувствуют лишь самые близкие, потому он очень важен: несет намек на ту внутреннюю политику, которую владычица будет вести при дворе. Традиционно императрица выбирает один из четырех запахов. Фиалка – знак женственности, мягкости, покорности сильному мужчине: своему будущему мужу либо первому советнику. Это порадует герцога Ориджина, однако породит кривотолки, потому сам же герцог советовал взять иной аромат. Роза, в противовес фиалке, обещает жесткую политику с упором на военную силу, что в вашем случае вряд ли будет уместно. Фруктовые ароматы – апельсин, персик, манго – значат прицел на торговлю и финансовое преуспевание. Древесные оттенки – иланг-иланг, сандал – являют символ мудрости и справедливости, акцент на законотворчестве и юридических реформах. Парфюмеры предоставят восемьдесят образцов ароматов, ваше величество могут выбрать совершенно любой, но осмелимся порекомендовать седьмой либо девятнадцатый…»

Я согласна с вами. А теперь хочу выйти на улицу и увидеть, как идет реставрация дворца.

«Там совершенно не на что смотреть, ваше величество. Мастеровые трудятся, слуги убирают парк…»

Стирают кровь с дорожек? Разбирают камнеметы? Сгребают ядра и обломки стрел? Я хочу взглянуть на это. Хочу увидеть, как хоть кто-нибудь делает что-то полезное!

«Всенепременно, ваше величество! Вы сможете гулять, сколько угодно вашей душе, но прежде извольте рассмотреть эскизы платьев…»

Шестьдесят четыре?

«Сто девяносто, ваше величество: каждый наряд – в трех вариациях. Мастера красоты помогут вам сделать выбор, однако вы должны увидеть все эскизы своими глазами. Выйдет конфуз, если однажды вам подадут неугодный вашему величеству наряд. А также нижайше просим вас взглянуть и на эскизы обуви. Всего семьдесят два варианта, все до единого достойны вашего августейшего величества. Некоторые представлены не рисунками, а натуральными образцами. Для наглядности приглашены девушки, телосложением и формой стопы немного похожие на ваше величество. Лучшие образчики обуви и платьев вы сможете увидеть в движении на живых моделях…»

Помилосердствуйте! Оставьте меня хоть ненадолго! Дайте хоть глоток уединения. Имейте хоть каплю уважения к горю. Позвольте мне оплакать Адриана!

«Ваше величество весьма мудры, что изволили вспомнить покойного владыку! Его кончина случилась столь внезапно и трагично, что до сих пор не удалось отыскать его августейшее тело. А отсутствие тела создает ситуацию опасного конфуза. Изволите видеть, вместе с трупом владыки был утерян Вечный Эфес – священный кинжал Блистательной Династии. Ритуал коронации включает в себя передачу Вечного Эфеса новому владыке и обнажение священного клинка в самую минуту возложения Звездной короны на чело. Отсутствие Эфеса породит тревожные роптания…»

Так вас волнует только Эфес?! Тело Адриана не найдено! Мы не можем предать его земле, прочесть молитвы, попрощаться! Где-то в трижды проклятом Бэке рыбы гложут кости Адриана… а вас заботит ритуал?!

«Мы разделяем глубокую скорбь вашего величества. Вся столица, вся Империя скорбит о владыке! Но святые отцы заверяют, что душа его величества уже обрела полный покой на Звезде, откуда благостно взирает на нас. Душе владыки будет грустно видеть, если коронация пройдет шероховато. Наш долг перед ним – обеспечить идеальную гладкость церемонии! И вот какое найдено решение в вопросе с Вечным Эфесом. Минуточку внимания – и ваше величество оценит все изящество выхода! Перед возложением на ваше благородное чело Звездной короны, вы изречете: „Страна устала от войны. Я клянусь беречь ее от новой крови, и, как знак этого решения, в первый день своей власти не возьму в руки клинок. Прошу не давать мне Вечный Эфес – символ воинской силы, но дать корону Звезды – символ мудрости и милосердия!“ Тогда обоснованное отсутствие Вечного Эфеса не вызовет никакой тревоги у зрителей. Корону возложат на вашу главу, и голубой алмаз на ее зубце засияет звездою веры в грядущий мир и благоденствие!»

На что похоже одиночество? На черную крупицу среди белого песчаного пляжа. На голоса сотен людей, что звучат неразличимо, как один-единственный голос. Парфюмы… будет неблагоразумно… традиция… нижайше просим… народ будет счастлив… изволите видеть… парадная молитва… согласно ритуалу…

Что стоит за громкими словами о долге? Бесконечная череда мелких, пустых, никому не нужных обязательных дел. Такая, что хочется бежать без оглядки: в Уэймар, в Стагфорт, в рытье пещер, в сгребание осколков, в страх, в отчаяние… Куда угодно, во что угодно, но никогда больше не делать бесполезного!

Как меняется смысл слов от бесконечного повтора? Ваше величество должны… Вашему величеству следует… Ваше величество должны… Вашему величеству следует… Становится ли смысл глубже? Острее? Яснее? О, нет! Он тупеет и тяжелеет, обретает неумолимую ритмичность водяного молота. Поднимается с оборотом мельничного колеса и рушится на заготовку. Должны! Поднимается, влекомый течением реки, – и падает. Необходимо! Поднимается – и вниз, сминая железо. Никак невозможно! С каждым оборотом – ваше величество! На каждый удар – должны!

Ни одиночество, ни страх смерти, ни потеря близких не могли сделать того, что легко сотворил механический повтор. За месяц подготовки наследница престола была выжата, расплющена, лишена малейших признаков своеволия. Государственная машина – даже такая искореженная и поврежденная, какою сделал ее мятеж, – без труда обтесала наследницу, придала ей нужную форму и вынудила вращаться в верную сторону от трех простых слов:

«Ваше величество должны».

* * *

Дня коронации Мира не запомнила.

Она все сделала как нужно. По крайней мере, никто не сказал слов: «Вашему величеству не следовало…»

В памяти остались лишь два эпизода.

Герцог Ориджин похвалил ее парфюм:

– Прекрасный аромат, миледи. Запах женщины, а не короны.

Герцог был наряжен в белое с серебром, блестел, как острие шпаги, и выглядел на десять лет моложе, чем в дни осады. Он вызвал у Миры глубочайшее омерзение… Но он говорил как человек, не механизм. Его голос она выделила бы из любой толпы.

А после парадной молитвы дряхлая архиматерь Эллина забыла благословить императрицу: молча пялилась бледными пустыми глазами. Минерва растерялась и, в свою очередь, забыла заплакать. Пауза все тянулась, мать Корделия шипела Эллине: «Ваше святейшество! Ваше святейшество!», – а та пряталась где-то в глубине себя и только шмыгала носом, сопливым от холода. Тогда Мира взяла ладонь архиматери и тронула ее пальцами свой лоб. Зачем-то сказала от имени Эллины:

– Долгих лет силы и власти. Рука Янмэй на вашем плече.

И сама же ответила:

– Всем сердцем служу Праматерям и народу.

Ночью, когда все кончилось, Мира напилась.

Была пьяна трижды в жизни. Первый раз – здесь же, во дворце, на летнем балу, тысячу лет назад. Второй – в Уэймаре, с нерадивыми солдатами графа Виттора. Третий – снова во дворце. Только в этот раз не по случайности, а целенаправленно, методично, с ясной целью: заглушить грохот механического молота. Ваше величество должны!.. Нет, не сейчас. А если и должна, то все равно ничего не могу, кроме жалеть себя и пить стопку за стопкой. И плакать – вот когда пригодился порошок на ресницах.

Минерва, ты – ничтожная плакса. Отец отрекся бы от тебя, Адриана бы стошнило. Да что там, меня и саму тошнит, еще как. Зато я знаю одного человека, кто оценил бы. Нора из монастыря Ульяны – вот кто умеет жалеть себя! Мастер слез, магистр самоуничижения! Тебе, Минерва, еще учиться и учиться. Но теперь ты знаешь верный способ расплакаться: надень корону – зарыдаешь.

Она пила, и становилось так тепло. От хмеля, от жалости к себе, от собственной шутки, от того, что назвала себя по имени… Минерва!.. Как же красиво меня зовут! Хоть что-то, но есть во мне красивое. Минерва Джемма Алессандра!.. Ваше величество… В холодную тьму это величество! Я – леди Минерва! Самое прекрасное имя во всей Империи Полари! Леди Мне… тьфу! Язык заплетается. Нужно чрево… чередовать: вечер пафоса, затем вечер пьянства. Иначе подводит язык…

А теперь я выпью за свое чувство юмора. Ведь оно есть, несмотря ни на что! Имя, чувство юмора, склонность к пьянству – кое-что от тебя прежней осталось, а, Минерва? Не все расплю… распще… разбито о наковальню. Добавила бы еще любовь к кофе, но это глупость. Кофе помогал думать, а теперь к чему это? Я – императрица. Мое дело – носить платья и пахнуть. Мышление – для бедняков!

Дорогая Минерва, как же сильно я люблю тебя! За имя, за чувство юмора, за все, что не расплющилось.

И до чего же тепло…

* * *

Назавтра, вспоминая этот вечер, она думала: вероятно, нечто подобное чувствуют любовники, оказавшись в постели. Любовь, тепло, все возможно и никаких лишних мыслей. Если так, могу понять, почему им хочется этого снова и снова.

Похмелье, конечно, взяло свое. Если верить романам, оно и у любовников бывает: проснуться в одной постели – не всегда так же радостно, как вместе уснуть. Но Мира вспомнила один из житейских советов Инжи Прайса и потребовала, не вставая с постели:

– Принесите орджа. Сейчас же!

«Вашему величеству не следует», – ответила машина ртом кого-то из прислуги.

– Моему величеству не следует? Вы указываете императрице Полари?! Надеюсь, меня подвел слух!

Фраза вышла далеко не такой звучной, как хотелось: Минерву ужасно тошнило, через два слова она глотала слюну. Но слуга понял намек, улетел стрелой и за минуту вернулся с чашей напитка. Она выпила. Тошнота улеглась, блаженное тепло заструилось в жилах. Как хорошо!.. Теперь я точно знаю, о чем любовные романы: это изысканная метафора для крепкой выпивки!

«Первый секретарь просит ваше величество принять его», – скрежетнул механизм, доставивший ордж.

– Пускай заходит.

«Но ваше величество в постели!..»

– Надо же, вы заметили…

К приходу секретаря Мира успела выбраться из постели, облачиться в халат и усесться за туалетный столик. Спасительный кубок орджа она не выпускала из рук.

«Ваше величество, желаю доброго утра. Его светлость лорд-канцлер нижайше просит вас подписать указы о назначении…»

– Его светлость – кто?..

«Лорд-канцлер Эрвин София. Герцог Ориджин вчера произведен в это звание высочайшим указом вашего величества.»

– Неужели?..

«Вы поставили подпись под указом.»

– Но текст составил сам герцог? Надо же, он тоже любит красивые слова…

«Ваше величество, лорд-канцлер просит утвердить назначения.»

Секретарь сунул ей ворох бумаг. Мелькнула мысль: вот оно – важное. Государственное дело, о каком ты мечтала. Прочти, вникни: что за должности, что за люди? Встреться с каждым, опроси, проверь. Конечно, все они – ставленники Ориджина, тут нет сомнений. Но они могут быть умницами, мастерами своего дела, а могут – тупыми вояками, взятыми лишь за собачью преданность герцогу. Разберись, Минерва. Вычеркни тупиц, карьеристов, солдафонов. Если герцог хочет ставить своих людей, то пусть хотя бы выберет достойных.

Она хлебнула из кубка. Новая волна тепла разлилась по венам, напитала все тело, вплоть до пальчиков босых ног, утопающих в пушистом ковре. Как хорошо все это!.. Почему я раньше не додумалась?..

И вдруг она с полной ясностью представила себе весь день.

Я позвоню в колокольчик, прибегут служанки. Придется постоять, пока они оденут меня, зашнуруют все завязки, застегнут пуговки, наденут украшения, расчешут волосы… Полчаса, никак не меньше. Зато все это время я не выпущу из руки кубок. Потом будет завтрак. Я улыбнусь герцогу и его волкам, ведь таков мой долг: безопасность Короны, крепость государства… Скажу комплимент братьям-Нортвудам, отчего нет? Разве они виновны в чем-то, кроме беспросветной глупости? Спрошу о здоровье Лабелина с его отпрыском… Право, это прелестно: Ориджин изнасиловал и унизил их на глазах всей Империи, а теперь Лабелины сидят рядом с Ориджином, говорят о погодке, как милые кумушки. Я найду в себе силы порадоваться этому абсурду.

После завтрака меня переоденут – еще полчаса времени впустую. Но я попрошу кого-нибудь почитать вслух любовный роман, это скрасит одевание.

Потом меня приведут в кабинет и подсунут ворох отчетов. Такое бывало и до коронации, так что я уже знаю: никакого смысла их читать. Там окажутся ничего не значащие списки гостей; былые герои, представленные к наградам посмертно; перечни прошений, в которых отказано; требования денег, которые казна не удовлетворит. Я не увижу отчетов о работе полиции, сборах налогов и пошлин, перемещении войск – ни о чем, что дает Короне силу. Нужно будет поговорить с герцогом. Вытребовать, выкусить у него нужные сведения… Но позже. К чему спешить?..

Затем, когда я сделаю вид, что прочла отчеты, секретари изобразят, будто им есть до этого дело и попросят моей оценки. Я скажу, что все идет наилучшим образом. Ведь если скажу иное, меня все равно убедят, что лучше быть не может.

Потом я приму откуда-нибудь послов с какими-то поздравлениями. Нужно будет поблагодарить со всей сердечностью, и я смогу. Я – чемпион по сердечности. Я растопила души Северной Принцессы и наемного убийцы.

Наступит обед: он официальнее завтрака, неуместно улыбаться, нужно царственно кивать. Смогу и это, ведь я – кладезь талантов, разве нет?

После обеда – прогулка, осмотр реставрационных работ, одобрительные слова. Легко найду их, ведь я буду в соболином манто! Дама в соболином манто просто не может сказать иных слов, кроме одобрительных, хотя с явной ноткой снисхождения. «Ваше трудолюбие достойно похвалы. Работы движутся быстрее, чем я ожидала…»

Затем чай в салоне, где кто-то из прихвостней герцога спросит моего совета в каком-то деле, чтобы герцог мог сделать наоборот. Затем переодевание и новая глава любовного романа. Так вот зачем императрице шестьдесят четыре платья – ради повода послушать чтение!..

Придет вечер, и дамы (надо же, они таки появились при дворе!) соберутся в музыкальном салоне, чтобы чем-то блеснуть друг перед другом: крадеными остротами, фальшивым талантом, настоящими алмазами – хоть чем-то. Я буду царственно кивать (опыт, опыт!..) и расточать комплименты. Все это очень смешно, но шутить нет смысла. Мое величество не должны, мое величество будут благоразумны.

Потом наступит ужин, а за ним танцы – ведь нынче праздничный день, как никак. Я даже станцую с кем-то. К счастью, не с герцогом: «Ах, мы не должны, ведь это повод для кривотолков…» С Дональдом Нортвудом – пусть. Он хороший мальчик… дурак, но хороший. И у него сломана челюсть, танец с ним – все равно, что благотворительность. Мое великодушное величество. Ах!..

А потом…

Мира сладко улыбнулась при мысли о «потом».

Потом я вернусь сюда, прогоню всех, запру дверь. Начну с вина, а продолжу орджем. Начну в кресле, продолжу в постели – как полагается в романах. Разденусь сама, позволю себе такое удовольствие. После каждой снятой вещи – глоток наслаждения. Заберусь под одеяло и стану жалеть себя. Читать про любовь, пить и жалеть – поочередно. Порадую себя всеми остротами, что накопились за день. Истерзаю себя мыслями об одиночестве. Расплачусь над страницами – надо попросить порошка… Я одна за стеною тоски. Печальная императрица Минерва… Боги, как это красиво! Кто бы написал роман обо мне?..

Да, нынешним вечером я снова напьюсь. И завтрашним. И каждым, пока делаю вид, что правлю этой чертовой страной. Нужно находить удовольствие в своей работе!..

Она кивнула секретарю с подлинно царственным видом и принялась подписывать назначения. Министр двора… Первый секретарь… Второй церемониймейстер… Начальник стражи… Не глядя в текст, она выводила слово и отшвыривала листы.

Минерва.

Какое красивое имя!..

Спутники – 2

Мелоранж и его окрестности (герцогство Литленд)

– Вот дерьмо же, – сплюнул Ней, когда они были далеко от шатра Корта. – Драные хвосты. Гнилое мясо.

Чара не раскрывала рта. И чем больше Ней сквернословил, тем угрюмее она молчала. Странно, ведь это Ней всегда был спокойным и молчаливым, а Чара – вспыльчивой и гневливой.

– Что с тобой неладно? – спросил он.

– А с тобой – ладно? – огрызнулась Чара.

– И со мной неладно. Лысые хвосты – вот что со мной. Но почему ты молчишь?

Тут он сообразил, почему.

– Постой-ка. Ты что же это…

Ней развернул ее к себе и заглянул в глаза:

– Ты решила, мы сделаем то, что хочет Корт?

– А есть выбор?

Ган – это значит путь. Ган – это всадники, что ездят вместе, деля судьбу друг с другом. Ганта – вождь, человек, что указывает путь. Если ганта приказал, спорить – не дело всадника.

Но самое дорогое, что имеет всадник, – это свобода. Всадник идет за вождем, всадник уважает вождя, но всадник – не раб. И если приказ вождя – полное паскудство, то всадник может наплевать на него.

Неймир сказал об этом, Чара ответила:

– Не только в приказе дело. Мы должны ему, а я плачу свои долги.

– Я тоже. Но странно платить долг жизнью не врага, а собрата.

– Мы должны Корту жизнь. Ему и решать, чья нужна.

– Но мы – не наемные убийцы, чтобы идти на грязное дело. Я плачу свои долги в сражениях.

Чара тряхнула головой:

– Так ведь дело и не в долге. За Кортом правда. Моран обезумел от жажды мести и погубит орду.

– Он – хороший полководец. Он выиграл три битвы, а проиграл лишь одну.

– Ней, ты знаешь, о чем я. Моран хочет мстить Литлендам. Все дорогое, что есть у Литлендов, осталось в джунглях. Рано или поздно Моран прикажет идти в джунгли. Там и погибнем, как все прочие, кто туда сунулся.

Ней тяжело вздохнул.

– Чара, я понимаю тебя. И почти во всем согласен. Но не лежит душа к такому! Мерзкое дельце, шакалье. И паскудней всего то, что потом нас убьют. Жили всадниками, а умрем шакалами.

– Не умрем, – сказала лучница. – Многие в орде ненавидят Морана. Если убьем его и выйдем из его шатра живыми, то никакого суда не будет. Слишком многие скажут: «Правильно сделали!»

– Если выйдем. Вот только шатер Морана стерегут две дюжины лучших его всадников. Как пройдем сквозь них?

– Мы с тобой семерых стоим.

– Семерых обычных воинов, но не двух отборных дюжин!

Он видел, что не убедил ее. Если Чара вбила что-то себе в голову, то сложно переспорить. И хуже всего, сам Ней понимал: она почти права. Почти. Но все же, не полностью.

– Сделаем так, – решил Ней. – Сперва поговорим с ним.

– С Мораном?

– Да. Узнаем его планы.

– Он не скажет. Когда это он с простыми всадниками делился!

– Может, не скажет. Тогда убьем его. Может, скажет, и план окажется безумием. Тогда тоже убьем. Но может статься, у Морана найдется хороший, толковый план, который даст шансы на победу. Тогда ты согласишься со мной.

– Вряд ли что-то выйдет. Глупо все это.

Ней посмотрел ей в глаза:

– Чара, я ведь не спрашиваю. Я решил, что поговорю с Мораном. Ты мне не помешаешь.

Он тоже бывал чертовски упрямым. Реже, чем Чара. Но тверже.

Как Ней и ожидал, вокруг шатра Морана Степного Огня несли вахту человек двадцать. Большинство сидели или лежали без дела. Кто чесал языком, кто жевал коренья, кто дремал, кто правил клинок, нашивал бляхи на куртку, чистил ножом под ногтями. Но оружие у всех было наготове. И Ней знал многих из них: всадники с именем, умелые, достойные. Если дело дойдет до драки, мало надежды пробиться сквозь этот отряд. Очень мало. Чара тоже оценила шансы и гордо вскинула подбородок.

А вот в шатре оказалось только четверо. Пара шаванов-телохранителей, ганта Гроза – правая рука Морана, и сам Степной Огонь. Синеглазый вождь был, на взгляд Нея, излишне беспокойным: все время находился в движении, расхаживал туда-сюда, перебирал пальцы на ремне. А если и замирал на минуту, то все равно чувствовалась в нем бурлящая сила – как кипяток под крышкой. Неймир знал по опыту: слишком горячие да ретивые в бою гибнут первыми, а долго живут те, кто знает цену выдержке. Но Моран Степной Огонь нарушал правило: двадцать лет в седле и чертова уйма боев за плечами, а все еще живой. И все такой же бурлящий.

Сейчас Моран шагами мерил шатер и чеканил слова. Ганта Гроза, скрестив руки на груди, слушал приказы.

– …их будет не меньше шестнадцати. У обезьян солдаты сложены в четверки, четверки – в святые дюжины. Поймаешь одного разведчика – знай, что всего их шестнадцать. Возьми всех до единого. Пришлют еще святую дюжину – возьми и ее. Вылови всех поголовно, кто следит за нами. Ни одного обезьяньего глаза на моей орде!

– Да, вождь.

– Выстрой из дозорных кольцо вокруг лагеря. Такой ширины, чтобы попались все, кто вздумает шпионить. Нужно пять миль – делай пять. Нужно десять – делай десять. Не хватит твоих всадников – я дам еще.

– Да, вождь.

– И найди мне птичника.

– Помню, вождь.

– Ступай.

Ганта Гроза кивнул и вышел. Осталось трое: Моран и пара телохранителей. Если мы действительно стоим семерых… и если сделать все быстро и тихо, чтобы не всполошились те, снаружи… Мысли Чары звучали так громко, что Ней ясно их слышал.

Моран Степной Огонь остановился, положил ладони на пояс – будто удерживал себя на месте. Вперил взгляд в Нея:

– Кто такие?

– Неймир и Чара, всадники ганты Корта.

– Неймир и Чара Спутники?

– Да, вождь.

– Вас зовут так потому, что уже пять лет ездите вместе и не расстаетесь?

– Верно, вождь.

– Прежде тебя звали Неймир Оборотень. Ты нанимался в Шиммери, Дарквотере, Мельничьих Землях, и везде считался своим. Ты знал нравы всех земель по правому берегу Холливела, умел говорить, как говорят местные, мог сойти за жителя любого края, кроме северного.

– И сейчас могу.

– А твою спутницу раньше звали Чара Без Страха. Говорят, она родилась с луком в руках и с восьми лет не встречала никого, кто напугал бы ее.

– С семи, – поправил Ней. – Чаре было семь, когда степной волк загрыз под нею лошадь.

– С-семь… – свистяще протянул Моран. – Говорят, вы двое стоите семерых воинов.

– Так говорят.

– И это правда?

– Не мне судить.

Моран сорвался с места, прошагал взад-вперед, кивнул сам себе.

– Семь – мое любимое число. Хорошо. Пошлю семерых разведчиков. Одну тройку, двух поодиночке, и одну пару. Парой будете вы.

– Куда, вождь?

– В самое логово – в Мелоранж.

Степной Огонь полоснул взглядом по лицам Спутников, ища тени страха. Чара и глазом не моргнула. Нея же пугал не Мелоранж, а то, что случится прямо здесь через какую-то минуту.

– Зачем?

– В Мелоранже стоят шиммерийцы со своим принцем Гектором. Они приплыли по морю. От Мелоранжа до моря далеко. Южане оставили корабли в каком-то порту. Выведайте, в каком.

– А зачем это тебе?

Моран моргнул, будто не понял вопроса.

– Повтори-ка.

– Я спросил, вождь, зачем тебе знать, в каком порту корабли шиммерийцев.

Моран подошел так близко, что Ней почувствовал жар от огня в его жилах.

– Ты хочешь услышать мои планы?

– Да, вождь.

– А если я не скажу?

– Тогда, боюсь, тебе понадобится другой разведчик.

Моран замер – руки на поясе. Ней видел, каких усилий стоит ему неподвижность. Как жаждет свободы рука: только отпусти – выстрелит. Дольше живут хладнокровные… Но, кажется, не сегодня.

– Ты уверен в своих словах? – спросил Моран Степной Огонь.

– Уверен, – не без труда ответил Ней.

Чара встала у его плеча:

– Мы не собаки и не северяне.

Моран побарабанил пальцами по поясу… и вдруг рассмеялся.

– Хороши! Ай, хороши! Люблю таких. В вас – душа Запада.

Чара холодно уточнила:

– Ты ответишь нам?

– Да. Слушай же, Чара Без Страха. Слушай, Неймир Оборотень.

Вождь снова принялся рыскать по шатру, словами размеряя шаги.

– Я думаю об одном человеке. Принц Гектор Шиммерийский – наш полувраг. Не так мерзок, как Литленды. Не так свиреп, как северяне, не так хитер, как император. Нам и делить-то с ним нечего: горы стоят между нашей землей и его. Но этот глупец зачем-то сунул нос в чужую войну. Позволил тирану обмануть себя, а может, купить. Назвался нашим врагом легко, будто враждовать с нами – детская шуточка. Я хочу проучить его за глупость.

Моран шаркнул ногой по земле и презрительно скривил губы.

– Воины Гектора – ползуны. Две трети шиммерийского войска – пехота. Южане взяли с собой мало коней, поскольку плыли кораблями. Лиши их кораблей – они станут неповоротливы и жалки, как черви. Сожги флот – и южане будут прикованы к Мелоранжу. А Шиммери – их роскошное золотое королевство – останется без защиты.

Ней протер глаза, будто это помогало понять смысл.

– Вождь, мы пойдем в Шиммери?

Моран хлопнул его по плечу:

– По душе тебе задумка, Неймир Оборотень? Многие шаваны, как ганта Гроза, продают южанам своих пленников. В Шиммери идут корабли с людьми, а обратно везут золото. Это значит, золота у шиммерийцев хватает. Отчего нам не взять его?

– Отличный план, вождь, – выдохнул Ней, чувствуя, как с души падает груз.

– Тогда кончайте артачиться, слушайте задание.

Моран присел и расстелил на земле карту герцогства.

– Умеете читать?

Чара гордо задрала подбородок, как всякий раз, когда чувствовала в чем-нибудь свою ущербность. А Ней кивнул:

– Я умею.

– Смотри. Здесь мы, а вот Мелоранж. Ближайшие к нему гавани – в этих трех городах.

Неймир нашел взглядом морское побережье и три точки с якорьками, подписанные: Мейпл, Колмин, Ливневый Лес. Ближайшим был Мейпл – всего сорок миль от Мелоранжа, но дорога в него шла прямо через степь, то есть, была опасна для шиммерийцев. Ливневый Лес лежал в шестидесяти милях на северо-востоке, укрытый лоскутом джунглей. В джунгли шаваны не полезут – так считают враги.

– Думаю, вождь, они выберут Ливневый Лес.

– Я тоже так думаю. Но духам войны плевать, кто что думает. Нужно знать наверняка. Оденься южанином, а Чару представь своей альтессой. Езжай в Мелоранж, смотри, слушай, говори с людьми. Выведай, в каком порту корабли принца Гектора и долго ли они там простоят, и сколько с ними охраны. Едва узнаешь, ветром лети ко мне.

– Сделаю, вождь.

– Возьми денег, пригодятся, – Моран сунул ему увесистый кошель. – И ступай.

Ней помедлил.

– Позволь еще вопрос.

– Позволю или нет, ты все равно спросишь. А вот ответить ли – дело мое.

– Говорят, у Литлендов есть дочка – наездница по имени Ребекка. Говорят, вождь, твое сердце о ней бьется.

Моран сверкнул глазами:

– А что еще говорят?

– Что она спасла тебе жизнь. Не будь ее, лег бы в пыль вместе с Дамиром Рейсом.

– И кто это говорит?

– Полагаю, ты сам. Ведь из засады у Литлендов вернулся ты один. Кто же еще мог рассказать, как было дело?

– Х-ха. Если я сказал, то можно верить. Так все и было. У шакалов-Литлендов дочь оказалась человеком. А что спросить-то хотел?

– Я слыхал, ты зарекся: без нее не уйдешь от Мелоранжа. Но теперь говоришь, пойдем в Шиммери. Стало быть, в этом слухи ошиблись?

Моран Степной Огонь оскалил зубы:

– Не волнуйся за меня, Неймир. Рано или поздно возьму свое. У Запада долгая память.

* * *

Королевство Шиммери, тонущее в богатстве, всегда было лакомым плодом. Но никогда вожди степей не покушались на него. Тому было три причины. Во-первых, вековые традиции мира меж Западом и Югом, укрепленные обильной торговлей. Во-вторых, внутренние распри между шаванами, мешающие дальнему походу. И, в-третьих, крутые горы на пути. Горы сами по себе не пугали западников, но преодоление их требовало много времени. А если шаваны так надолго покинут родные степи, то не нагрянут ли в это время извечные враги? Не станет ли Запад колонией ненавистных Ориджинов?..

Но сейчас все три помехи устранены. Северные волки заняты войной с тираном и выйдут из нее обескровленными. Шаваны в кои-то веки сплотились под сильной рукой единого вождя. И шиммерийцы сами открыли тропу войне, встав на сторону врагов. Моран Степной Огонь великолепно выбрал время для атаки на южное королевство. Учитывая настрои внутри орды, план Морана удачен вдвойне. Суровая дисциплина злит шаванов, голод разрушает боевой дух, орда вот-вот взбунтуется. Но бескровная победа и богатые трофеи быстро поднимут настроение, всадники вновь полюбят вождя.

Скача на север от лагеря, Неймир думал о том, как хорошо все обернулось. И, думая, то и дело посматривал на спутницу. Чара не выдержала, огрызнулась:

– Да, знаю, ты был прав. Хватит уже!

– Я ничего не говорю.

– Хватит думать, как ты был прав!

– Ладно, не злись.

Но если Чара вздумала позлиться, то сложно отговорить ее.

– Мне все это не по нраву. Гнильем пахнет.

– Что?

– Все! Моран сказал нам план, и ты обрадовался. А почему он ганте Корту не сказал? И остальным шаванам? Пол-орды против него. Сказал бы – все бы мигом успокоились!

– Думаешь, в орде нет шпионов? Скажи Моран всем – узнают и враги.

– А в нас он так уверен, что душу распахнул?

– Так мы же – Спутники! Нас весь Запад знает!

– Ну, конечно! Мы хотели убить Морана, не забыл? Я держала руку на поясе, когда он тебя запугивал. Одно его движенье – проткнула бы насквозь. Так почему он нам доверился?

– Он же не знал, что у нас на уме.

– Мог почувствовать! Неужто мы его обманули?

– Я – Неймир Оборотень, не забывай. Я обману любого.

– Ну, конечно!..

Чара стеганула ни в чем не повинного коня.

– Кончай свирепеть.

– Почему?

Ее вопрос был резонным. Чара любит злиться. Если их убьют в Мелоранже, она лишится этого удовольствия. А если не убьют, то Моран поведет орду в Шиммери, все станет очень хорошо, и поводов для злости не будет. Похоже, сейчас – самое подходящее время.

– Ладно, злись.

– Благодарю за разрешение, мой повелитель!

Она рванула в галоп и оставила Нея за спиной. Он нагнал спутницу, когда над горизонтом уже маячили стерженьки башен.

Мельвилль.

То был торговый городок на развилке путей. Жители оставили его, когда приближалась орда. Однако Моран Степной Огонь провел войско южнее, и лишь несколько фланговых отрядов наведались в Мельвилль. Всадники нахватали кое-каких трофеев – спешно, по верхам, оставив в городе много ценного. Покинутый Мельвилль сделался приманкой для мародеров. Они-то – мародеры из южного войска – и были нужны Спутникам.

Чара с Неем въехали в город на закате. Живыми людьми здесь и не пахло. Дома зияли выбитыми окнами, распахнутыми дверьми. По улицам пестрели осколки посуды, обломки мебели, лохмотья. В опрокинутой бочке шарил серый зверь – не то пес, не то шакал, кто его поймет. Подняв голову, удивленно тявкнул на всадников: мол, что вы тут забыли?

– Вряд ли мы кого встретим, – сказала Чара. – Из города все уже вынесли, что стоило хоть гроша.

– Не все, – ответил Ней. – В городе много вещей, так быстро не вынесешь. А если и все, то не все мародеры об этом знают. Кто-нибудь придет убедиться…

Они выехали на центральную площадь – между разоренным храмом и сожженной ратушей. Огляделись. Грабить своими руками Спутникам давно не приходилось. В орде бытовал такой порядок: после штурма младшие воины и рабы проходились по домам, сгребали все ценности в одну большую кучу, из которой трофеи делились между шаванами. Бывалые же всадники рук не марали, трудились в бою, а не после него.

– Скажи мне, Оборотень, Знаток Нравов: будь ты южным мародером, куда бы пошел?

– Ну… – Ней поскреб щетину. – Сперва, конечно, в церкви и дома богачей. Потом в ратушу. Но это все разграбили еще в первые дни. Тогда пошел бы в кабаки да постоялые дворы. Но и там всюду уже побывали. Так что, пожалуй, просто ехал бы по улице, выбирал не самые разбитые дома.

– Поехали.

Они двинулись от площади по самой широкой дороге. Серый пес-шакал бежал следом, держась на расстоянии.

– Вот этот на что-то похож, – Чара показала трехэтажный дом, который сохранил несколько целых стекол.

Ней оглядел другую сторону улицы. Напротив трехэтажного и чуть впереди стояла неприметная лачуга.

– Наше место, – сказал Ней.

Они спрятали лошадей, отпугнули шакала, чтоб не крутился под ногами, и вошли в лачугу. Здесь была гончарная мастерская: каменный круг на оси, пятна глины, черепки. Полки на стенах зияли пустотой – кто-то смел на пол всю посуду. Из мастерской дверь в кухню. Туда не хотелось заходить, до того смердело протухшей пищей. Поднялись наверх. Весь второй этаж занимала одна комната: скамья, опрокинутый шкаф, большая кровать, детская колыбелька. Это жилище – сырое, грязное, тесное – дышало нищетой и убожеством. А на кровати горкой белели подушки – единственное пятнышко уюта. Какая-то женщина, покидая дом в страхе перед ордой, все же потратила секунду, сложила подушки одну на другую. И мародеры их почему-то не тронули…

– Гнездышко, – бросила Чара.

Часто Ней без труда читал ее мысли. Чара презирала людей, привязанных к жилищу: рабы вещей, пленники в четырех стенах, заложники такого вот убожества. Неймир разделял ее чувства, но мог понять и тех, кто жил в этом доме.

– Скажи, Чара, когда мы захватим Шиммери и поделим трофеи, что ты сделаешь со своей долей?

– Пф! Захочу ли я купить домик с кроваткой и складывать подушки стопочкой? А сам-то как думаешь?

– Дом теплее шатра, а постель мягче земли. Когда-нибудь нам будет столько лет, что это начнет иметь значение.

– Ага. Помню, ты хочешь дожить до старости. Никогда не понимала этой чуши.

Она оборвала неловкий разговор: с жутким скрипом вытащила скамью на середину комнаты. Встала на нее, глянула в окно, убедилась, что хорошо видит вход в богатый дом на той стороне улицы. Воткнула полдюжины стрел в доску скамьи. Перешла к окну, подняла раму. Высунулась, глядя вдоль дороги.

– Никого не видать… Возможно, твоя мечта сбудется: заночуем на подушечках.

Ней смотрел не на дорогу, а на спутницу. Женщина прогнулась вперед, ее ягодицы в кожаных штанах смотрелись так, что про все забудешь.

– У нас, похоже, есть немного времени… – Ней схватил ее за задницу.

Она обернулась с притворным возмущением:

– Ты о чем это мечтаешь?

Он притянул Чару к себе и сунул ладонь ей в штаны.

– Не мечтаю, а делаю.

Она задышала горячо и часто, подалась к Нею, стала расстегивать ремень. Он стянул с нее куртку и сорочку, смял ладонью грудь. Чара лизнула его в губы, укусила… И тут пес-шакал удивленно тявкнул на улице. Мол, а вы-то зачем явились?..

Чара отдернулась. Не тратя времени на одежду, сразу схватила лук, вскочила на скамью. Стоя в глубине комнаты, она оставалась невидима с улицы, но держала под прицелом вход в богатый особняк. Ней поднял меч, понимая, что он вряд ли пригодится. Звуки копыт приближались, и Ней мог различить число. Три всадника двигались по улице. Всего-то.

Наложив стрелу на тетиву, лучница замерла. Сощурились глаза; заиграли, напрягшись, мышцы плеча; ровно вздымалась грудь в такт дыханию – быстрому, но глубокому. Глядя только на Чару, не на врагов, Ней мог сказать, сколько секунд жизни им осталось. Вот она слегка склонила голову, поймав цель. Повела назад локоть. Вдохнула чуть глубже. Сейчас.

Выстрел. Вдох. Выстрел. Вдох. Выстрел.

Первый мародер еще не успел закричать, даже боли еще не почувствовал, когда стрела уже летела в последнего. Все трое свалились одновременно, как по команде. Чара опустила лук.

Сотни раз Ней видел, как она стреляет. Но все же…

– Красиво, – сказал он с чувством.

Чара и бровью не повела – как всякий раз, когда ей было чем гордиться.

Собираясь на дельце, мародеры-южане оделись в мещанское платье. Никаких мундиров, никаких кольчуг, чтобы по возвращении не попасться на глаза какому-нибудь офицеру. Простая южная одежда – именно то, что нужно.

– Тирья тон тирья, – сказал трупам Ней перед тем, как начал раздевать. Они были мародеры, но все же воины.

* * *

Мелоранж походил на три города один в другом. Герцогский замок – первый город, самый крепкий и высокий, но крохотный. Вокруг него второй – дома вельмож, купцов, священников, успешных мастеров, охваченные каменной стеной. Вокруг – третий город: лабиринт лачужек городской бедноты. Этот третий город оборонялся лишь земляным валом да деревянным частоколом, но размеры его впечатляли: понадобился бы не один час, чтобы обскакать по кругу.

Ворота были раскрыты настежь. Странная беспечность, когда орда стоит в неделе пути. А может, в том и дело: Литленды показывают, что не боятся шаванов. Убеждают в своей смелости то ли простых горожан, то ли самих себя. Тьхе.

Подъезжая к воротам, Ней вспомнил Шиммери. Оркаду – город, в котором прослужил три года. Убийственное солнце; искристое море, словно усыпанное алмазами; мраморные дома в узорах; крытые мостики над улицами; двуногих мясистых птиц, запряженных в повозки; водоносов и чистильщиков сапог; уличные сладости и чайные дома; холеных дам под зонтиками… Он сказал стражникам в воротах:

– Тенистого дня вам, уважаемые.

И те не подумали спрашивать, кто он такой. По говору ясно – славный торговец из Шиммери. А вот у Нея возник вопрос:

– Скажите-ка, отчего на ваших копьях черные ленты? Не случилось ли беды?

– Случилась, славный. Великая беда.

И стражник рассказал о смерти владыки Адриана.

– Что думаешь? – спросил Ней у спутницы, ибо подумать было о чем.

– Поделом ему, – ответила Чара.

– Ясно, поделом. А что вытекает из его смерти?

– У нас теперь на одного врага меньше.

– Ага. Но хорошо ли это? С одной стороны, хорошо: владыка больше не поможет Литлендам. Да и тот имперский полк, что остался в Мелоранже, глядишь, и не захочет теперь сражаться. Но с другой стороны, есть риск. Мы шли бить тирана, а теперь он мертв. Шаваны захотят разойтись по домам. Морану еще сложнее будет удержать в руках орду.

Чара скривилась:

– Ты же знаешь, Ней: мне политика – темный лес. Имеем дело – вот и давай его делать. О политике пускай думает Моран.

– А вдруг наше дело уже никому не нужно? Может, теперь, после смерти Адриана, принц Гектор – больше не враг? Или, может, Литленды теперь сами сдадутся?

– Они сдадутся еще быстрее, если сожжем шиммерийский флот. Узнаем, где он, и расскажем Морану. Не морочь меня своей политикой.

Порою Чара слишком простодушна. Мир сложнее, чем ей хочется. Но сейчас она, пожалуй, права.

– Угу… – кивнул Неймир.

Они шли вглубь города, присматриваясь к людям. Смерть владыки потрясла литлендцев. Траурные ленты чернели на большинстве окон, люди горестно опускали глаза, некоторые без стеснения плакали.

– Малые дети, – фыркала Чара.

Но Ней понимал, что их равнодушие вызовет подозрения, потому нацепил на лицо печальную гримасу. Встречаясь взглядом с людьми, сокрушенно качал головой:

– Боги, какая утрата…

Это давало и повод разговориться. Ней начинал с соболезнования, потом невзначай спрашивал о жизни, о городе. Так он узнал, где можно вкусно поесть и недорого заночевать, а также и о том, где квартируются шиммерийские полки. Спутники перекусили в трактире, но комнату пока не брали: вдруг удастся быстро все выведать и до ночи покинуть город? Направились в район, занятый шиммерийцами.

Чара была лучницей, сколько себя помнила, однако никогда не служила в регулярной армии. А вот Нею довелось послужить, и он знал: в любом регулярном войске есть парень, который все обо всем знает. И это – отнюдь не полководец, а главный кладовщик. Какую амуницию выдать, на сколько дней похода готовить припасы, какие отряды оснастить в первую очередь, от кого и какие трофеи принять на склад – по этим черточкам толковый кладовщик узнает о боевых действиях все, что только можно.

Потому Ней, оставив Чаре лошадей и оружие, принял самый беззаботный вид и вошел в расположение шиммерийского полка. Когда часовые остановили его, Ней сказал:

– Любезные воины, я – Ней-Луккум, славный торговец из Оркады. Я очень хотел бы повидать главного кладовщика вашего войска.

Часовые озадачились:

– Стало быть, ты не знаешь имени майора Клай-Колона, но все же хочешь его повидать?

– Совершенно точно.

– Ты даже не знаешь, что должность по-военному зовется не кладовщик, а каптенармус, но все равно хочешь на прием?

Ней виновато развел руками:

– Откуда же торговцу знать военные слова? Спроси я вас, чем кредит отличается от профита, вы бы, небось, тоже стали в тупик. Но каптернаруса Клай-Колона я все же очень хочу повидать, ибо имею к нему выгоднейшее предложение.

– Убирайся, – часовой оттолкнул Нея. – Ничего ты майору не продашь. Торгашей тут столько вертится, что майор приказал: кто придет продавать – сразу гоните.

– Вы ошиблись, славные воины: я пришел покупать. – Он вложил глорию в руку часового. – Продайте мне пять слов о том, где найти майора Клай-Колона.

– Вон в том белом доме, – указал часовой.

Попасть к майору оказалось нелегко. Хотя он и квартировался в доме, указанном часовым, но на месте его не было. Когда вернется? Никто не знает. Важное дело, генерал вызвал, или не генерал, а кто-то еще. Когда-нибудь вернется, жди. Майор вернулся через час, но за это время к нему собралась очередь, и многие в ней были важнее торговца – лейтенанты, капитаны, даже один полковник. Снова пришлось ждать, а когда дождался, каптенармус снова исчез – у него обед. Надолго? Да кто же знает. Господин майор обедают не торопясь, от спешки желудок портится.

По двум причинам Ней терпеть не мог регулярную армию. Первая – низкое жалованье, а вторая – вот это болото: никто ничего не знает и вечно нужно ждать. Но сейчас проволочки были на руку: дали время пройтись, посмотреть, побеседовать с солдатами. Ней увидел больше хаоса и суеты, чем ожидал. Когда войско долго стоит на одном месте, солдаты тупеют от праздности – много играют и пьют, слоняются без толку, ковыряют в носу, приказы выполняют для виду, не для результата. Сейчас же было ровно наоборот: многие суетились, куда-то спешили с беспокойными лицами.

Ней поговорил с одним, вторым, третьим. Понял, в чем дело: солдаты не знали, что их ждет. Готовились к чему-то, не понимая, к чему. Император умер, и все изменилось. Шиммерийцы сражались за Адриана, но Адриана теперь нет, да и орда почти разбита. Принц Гектор хочет отвести армию назад в Шиммери. Герцог Литленд умоляет союзника остаться – боится орды, хоть и раненой. Принц, как подобает шиммерийцу, требует денег, и много. У герцога денег обмаль, потому он ищет аргументов, но пока не нашел.

– Вот и не знаем, чего ждать, – говорили солдаты. – Если вельможи затянут переговоры, то будем и дальше торчать в Мелоранже. Если герцог убедит принца, пойдем добивать орду. Не убедит – сядем в корабли и поплывем домой.

Ней спрашивал невзначай:

– А корабли ждут вас или где-то ходят?

– Да ходят… Накладно такой флот держать у берега. Но, говорят, через недельку-другую куда-то причалят…

– Куда?

– А кто их знает?.. Только принц Гектор, да еще наш каптенармус.

У шиммерийцев хватало своих хлопот, они почти не интересовались личностью Нея. Иногда кто-то спрашивал, и Ней представлялся торговцем из Оркады. Тогда солдаты оживлялись и предлагали ему что-нибудь купить у них. В основном, бесполезный мещанский хлам, украденный где-то: лампадки, зеркальца, кухонные ножи, чашки, краску (якобы, для волос), щипцы (якобы, подкручивать усы). Один предложил сапоги – хорошие, из мягкой кожи, снятые с мертвого шавана. У Нея сильно зудели руки придушить мародера. Другой показал браслеты и цепь – вот их Ней купил, чтобы солиднее выглядеть при встрече с майором.

Наконец, каптенармус соизволил его принять. Майор оказался именно тем человеком, какой и был нужен: влюбленным в деньги. Ней понял это с первого взгляда: заказной мундир в золоте, толстые кольца на пальцах, богато обставленная комната – майор, видать, выбрал лучшую в квартале. Неймир не стал тратить времени, а сразу брякнул на стол горку серебра. Потом, конечно, объяснил, что он, Ней-Луккум, славный торговец из Оркады, что хотел нажиться на войне и преуспел – заработал денег на торговле целебными снадобьями, закупил по дешевке благовоний, что сейчас хранятся в Ливневом Лесу. Теперь перевезет товар в Оркаду и продаст втрое дороже, вот тогда можно считать, что война прошла не зря. Он изложил свою легенду по-южному многословно, пересыпая сладостями да красивостями. И пока Ней говорил, кучка серебра заманчиво блестела на столе, притягивая взгляд майора. Под конец тот не выдержал:

– Что тебе от меня нужно, торговец?

В смысле, что мне сделать, чтобы забрать, наконец, эти деньги?

Ней ответил, что не хочет доверять ценный груз глупым морякам из Литленда. Куда лучше поплыть добрым шиммерийским судном. Но все шиммерийские суда конфисковал для военных нужд принц Гектор. Так не знает ли господин майор, когда вернется южный флот? В Ливневый Лес он причалит, или в другое место? И с кем договориться на счет того, чтобы кораблик взял на борт не только солдат, но и его, Нея, товар? Ведь часть солдат погибла в бою, и место в трюмах, поди, освободилось…

Майор первым делом сгреб монеты в ящик стола. Потом буркнул:

– Да, в Ливневый. Двадцатого января. Со мной договоришься, я ведаю погрузкой. Найди меня в Ливневом и денег еще принеси. Эти – только за сведения, а перевозку оплатишь отдельно.

– Премного благодарю, славный повелитель армейских складов, – поклонился Ней. – Имею еще один маленький вопрос. Я слышал, жадный герцог Литленд жмется, не желает достойно оплатить дружбу его высочества принца Гектора, и переговоры сильно затягиваются. Что, если войско не поспеет в Ливневый Лес к двадцатому января?

– Тогда подождешь.

– Я не о том, господин майор. Я-то подожду, а вот корабли – будут ли они в безопасности? Ведь война идет, все отребье рыщет в поисках наживы: и пираты, и мародеры, и контрабандисты. А флот в гавани – лакомая добыча…

– Две роты стерегут гавань. Успокойся.

– Нижайше вам кланяюсь за столь сладкие моим ушам слова.

– Иди уже, торгаш. Я занят.

Ней ушел, не скрывая улыбки. Две южные роты – ха-ха! Один ганта Корт со своим отрядом разделает их, если нападет внезапно.

Чара, встретив его, не стала расспрашивать – по лицу поняла, что все хорошо. Поговорить лучше позже, не у врага под носом. Сели на коней, двинулись к воротам. Уже вечерело, но еще вдоволь времени, чтобы покинуть Мелоранж и заночевать в степи под Звездою. Чтобы не привлекать внимания, ехали неспешно, глазели по сторонам, как и подобает приезжим в большом городе. Спешились у лавки, купили еды в дорогу. Немного прошлись вдоль торговой улочки, поглядели, что продают ползуны. Одежда ли, посуда, домашняя утварь, женские штучки – все было какое-то пестрое, яркое, напоминало детские игрушки. Ради шутки Ней надел на голову спутницы розовую шляпку с лентами.

– Очень, очень хорошо! Красивая, как девочка!

Продавец захлопал в ладоши и дал Чаре зеркальце. Она негодующе фыркнула и отшвырнула шляпку.

– Ай-ай-ай, нехорошо… Снова стала как мужчина…

Чара позлилась немного, но быстро успокоилась. Встала у посудного лотка, взяла медное блюдо, наполированное до блеска.

– Купи, хозяйка! Всю семью накормишь – детки счастливы, любимый счастлив!

Лучница на полном серьезе принялась разглядывать блюдо, водя по нему пальцем. Что это с нею?..

– Тут вот царапина, – сказала Чара.

– Быть не может! Весь товар сам проверял! Все гладкое, как кожа младенца!

Она отмахнулась от продавца и показала блюдо Нею:

– Гляди-ка. Вот здесь царапина, где палец…

Он увидел, на что указывала Чара. В полированном блюде отражалась улица с прохожими. Старикашка в мещанском сюртуке стоял у одежной лавки и смотрел не на товар, который перебирал руками, а на них, Спутников.

– И вот еще…

Парень на той стороне улицы. Этот искуснее: пялится не прямо, а через отражение в окне. Но тоже явный соглядатай.

– Нам не подходит, – бросил Ней и вернул блюдо.

Как на зло, прыгнуть в седла и ускакать нельзя: улица слишком людна, коней можно только вести под уздцы. Чара поискала глазами какую-нибудь подворотню и постучала пальцами по поясу, на котором висел нож. Ней мотнул головой в знак запрета.

Пошли вдоль улицы. Он зашептал спутнице на ухо:

– Убивать нельзя. Поймут, что мы – разведчики.

– И что? Ускачем, нас не догонят.

– Я спрашивал о кораблях, мне сказали: Ливневый Лес. Если узнают, кто мы такие, сменят гавань.

– Лысый хвост! Что тогда делать?

– Я назвался торговцем, сказал: мой товар на складе в Ливневом Лесу. Спокойно уедем отсюда в сторону Ливневого. Шпионы доложат об этом хозяевам, подозрений не возникнет.

– Тогда не спеша к воротам?

– Нет. Вечер уже. Торговец и женщина на ночь глядя едут в степь – это странно. Лучше заночуем в гостинице, как обычные мещане. Утром поедем.

– Хм… Ладно.

Не торопясь, прошли улицу до конца, сели на лошадей, но двинули не рысью, а шагом. Спросили дорогу до хорошей гостиницы, поехали по указке. Сняли комнату – не лучшую, но и не дешевую, а достойную южного купца. Сытно поужинали, выпили, поболтали с людьми. Ней говорил с южным акцентом и не вызывал подозрений. Чара говором, цветом кожи, формой глаз походила на шаванку, но и это никого не удивляло. Покупная альтесса, что тут такого? Обычное дело для Шиммери. Кто-то из мужиков, подвыпив, даже стал выспрашивать у Нея, какова Чара в постели и где можно приобрести такую.

Старик-соглядатай разок забрел в таверну, для виду поклянчил выпивки, нашел взглядом Спутников. Убедившись, что они сидят-пьют, никуда не собираются, вышел на улицу. Позже Ней выглянул в окно и заметил его поодаль. Второй шпион, наверное, стерег задний выход. Значит, точно ночевать в гостинице. Среди ночи никто, кроме воина, не выедет в степь.

В комнате легли на мягкую перину, положив под головы подушки в белых наволочках. Привычная к твердой земле Чара все не могла уснуть, ворочалась, ругалась шепотом. А Ней спал сладко, как никогда: казалось, только закрыл глаза – и уже утро.

Встали с рассветом, спустились в харчевню, встретили слугу.

– Чего изволите, господа?

Спутники пожелали квасу и седлать лошадей. Квас им налили, а с лошадьми вышла заминка. Слуга, уйдя в конюшню, вернулся перепуганный:

– Господа, ваш жеребец артачится, чуть руку мне не откусил. Очень прошу, господа, успокойте его…

– Который конь?

– Гнедой.

– Мой…

Чара вышла, Ней остался потягивать квас. Что-то было не так с этим слугой, нечто странное… Ней не мог понять, что именно. Больно уж крепко он спал, сладкая дрема все еще заполняла голову. Мысли еле ворочались… Крепко спал… А почему слуга не спал? Рассвет, пустая харчевня. Мог подремать. Какого хвоста он на ногах?

Когда Ней вбежал в конюшню, там было четверо мужчин. Один держал Чару, придавив к шее нож. Другой натягивал тетиву, целясь в грудь Нея. Третий сжимал топор, четвертый – меч.

– Брось оружие, парень, – сказал мечник.

– Беги, – рыкнула Чара.

Из оружия Ней имел только кинжал. Остальное спрятал в степи – странно выглядит торговец с мечом и луком. Но и кинжал – это немало. Прыгнуть к тому, что с топором, перекатиться. Лучник стрельнет – промажет. Полоснуть по ногам, топорщик упадет – заколоть. Лучник выстрелит снова – закрыться трупом, в ответ метнуть кинжал. Схватить топор, пойти на мечника… Шансы есть, и большие. Но тот, что держит Чару, поймет: дело плохо. Захочет бежать, а с Чарой не побежит – бросит, вспоров горло. Ней выживет, Чара погибнет, план Морана рухнет.

Или – сдаться. Тогда, скорей всего, порешат обоих. Но есть шанс – крохотный, полногтя – спасти Чару, себя и план. Одна участь на двоих. Да, выбор ясен.

Ней заставил руку дрожать – на радость врагам. Двумя пальцами вытащил трясущийся кинжал, бросил на пол. Проблеял, чуть не плача:

– Добрые, славные разбойники!.. Я – успешный торговец, дружу с деньгами… Не делайте нам больно, я хорошо заплачу…

Мечник подошел к нему и ударил стальным навершием по затылку.

Искра – 2

Фаунтерра

Нельзя не признать: после коронации жизнь Минервы сделалась терпимей.

Исчезла бешеная спешка: срочно готовиться, наряжаться, короноваться – скорее, скорее, ради мира в стране! Теперь, кажется, мир. И корона, вроде бы, на голове. Куда спешить?

Пропал океанский вал заданий, что накатывал и захлестывал с головой. Причем каждое из них было совершенно бесполезно, но упаси Праматерь не сделать хоть одно! Нарушатся традиции, сорвется коронация, пошатнется Империя, полетят головы!.. Мира помнила, как просыпалась ночью в холодном поту от ужаса и начинала зубрить стихи парадной молитвы – ведь страшно представить, что будет, ошибись она хоть в одном слове!

Теперь и это позади. Дела, конечно, остались, и, разумеется, они были столь же бесполезны. Правление Миры сводилось к присутствию в различных местах: на трапезах, открытых приемах, праздничных молитвах, награждениях, вступлениях чиновников в должность. Вмешательства во что-либо от владычицы не требовалось, нужно было лишь появиться, важно кивнуть в подходящий момент, сдержанно похвалить кого-нибудь. Деревянный манекен легко справился бы с должностью владычицы, если бы некий колдун заставил деревяшку говорить комплименты.

Но очень радовало то, что теперь число дел пошло на убыль. Каждый день Мира вполне успевала побывать всюду, где нужно, и сохранить вечер свободным. Редко кто теперь говорил жуткую фразу: «Ваше величество должны…» Каждое утро ей подавали график, из коего ясно следовал план на день. Мира выполняла его, и никто не требовал большего. Казалось, кто-то – секретариат или сам лорд-канцлер – так дозирует поток дел, чтобы владычица все успевала, но не имела излишков свободного времени.

Миру это устраивало. Устраивали планы на день: выполняя их, она чувствовала гордость – пускай мишурную, картонную, но хоть какую-то. Устраивали переодевания и причесывания: всякий раз, как становилось скучно, один из секретарей развлекал ее чтением вслух. Радовали трапезы: было много вкусных сладостей, и она всегда велела подавать десерт как можно раньше. Своя прелесть имелась и в протоколах, руководящих всей дворцовой жизнью. Они отнимали свободу, а со свободою вместе – и ответственность, необходимость решений, мучительные сомнения. В чем сомневаться, зачем решать? Достаточно просто заглянуть в дневной распорядок…

Радовало Миру даже одиночество. Ведь большинство народу вокруг – серая масса, винтики машины, о чем с ними общаться? Редкие живые люди – враждебны либо просто неприятны. Ориджин с его вассалами, Лабелины, Нортвуды, Аланис Альмера – век бы их не видеть. Была еще крохотная горстка старых друзей – Итан, лейтенант Шаттэрхенд с лазурными рыцарями. Почему-то теперь Мире совершенно не хотелось их видеть. Пожалуй, потому, что в абсолютном одиночестве есть поэтическая красота, величие трагизма. А вот императрица с десятком воинов смотрится попросту жалко. Мира сама составила бумаги – свои единственные указы о назначениях. Итан сделался главой выездного отдела секретариата, Шаттэрхенд получил чин капитана и командование над лазурной ротой. Оба получили повышения и большие жалования, однако Итан теперь вовсе не попадался на глаза Мире, поскольку покинул столицу, а Шаттэрхенд сопровождал владычицу лишь в особо важные моменты, уступая повседневную вахту более низким чинам.

Порою мелькала шальная мысль, что не любовь к одиночеству причиной этому поступку, а главным образом – стыд. Трудно смотреть в глаза тем редким союзникам, кто берег ее как зеницу ока, возлагал на нее надежды, а теперь видит на троне говорящую куклу… И от этой мысли, как от искры, зажигалась другая: нужно что-то поменять. Вникнуть в настоящие дела, взять в руки хоть кусочек власти, обрести хоть долю реального влияния. Но эта мысль тут же разбивалась о неподъемную, несокрушимую громаду государственной машины. Она – как искровый тягач, а Мира – как испуганный котенок на шпалах. Даже герцог Ориджин, штурмом взявший дворец, не развалил эту махину. Едва кончилась война, колесики вновь закрутились ровно так же, как раньше, с прежней убийственной четкостью. Так что может сделать восемнадцатилетняя девчонка?..

Зато теперь она знала, ради чего проживает день за днем: ради вечеров. Они наполняли ее теплом и радостью, как и тогда, в ночь после коронации.

Быстро уловив вкусы ее величества, слуги поставляли каждый день новый сорт вина, либо чего-нибудь покрепче. Каждый напиток был по-своему великолепен, не зря же удостоился места в императорской коллекции. Мира с полудня начинала фантазировать о вкусе нынешнего вечера, и никогда не разочаровывалась. Приправою к вину служили насмешки над абсурдами прошедшего дня – Мира ни с кем не делилась остроумием, бережно хранила весь сарказм для вечера наедине с собой. Еще было чтение: слащавое, отупляющее, безо всякого проблеска мысли, зато очень забавное – отличная мишень для шуток. Еще – самоуничижение или самолюбование в некоем балансе. Уважая точность, Мира даже высчитала нужную пропорцию: пять издевок над собою к двум похвалам.

Та мерзкая мыслишка, что днем говорила о стыде перед союзниками, вечерами снова приходила на ум. Не только стыд, но и бегство. Ты спряталась за своей печалью, за одиночеством, за бессилием. Спряталась в кубке вина, как мышь в норе. Что скажешь, императрица?

Мира пропускала это мимо мысленного слуха. Она все больше овладевала дивным искусством: не думать лишнего.

На третьей неделе после коронации в ее приемную явился неожиданный человек. Генерал Алексис Смайл – уродливый, изрытый оспинами, еще и с черной тоскою в глазах. Зато – в безупречном парадном мундире, при наградной шпаге.

– Ваше величество…

Серебряный Лис отчего-то замялся, и Мира подумала: а ведь его не было на коронации. И потом при дворе не появлялся ни разу. Она знала, что оставшиеся войска Лиса перебазированы в пригороды. Сама же подписала приказ, состряпанный Ориджином.

Зачем он пришел, интересно? Проиграл решающую битву, потерял три четверти армии, а теперь вот пришел…

– Говорите, генерал.

– После коронации искровое войско присягает на верность новому правителю. Ваше величество должны принять присягу у моих полков.

А зачем? Еще один фарс…

– Этого нет в моих планах на сегодня.

– Планы вашего величества составляют слуги лорда-канцлера, а они препятствуют мне изо всех сил. Стоило больших трудов попасть к вам на прием. Я сумел встретиться с генерал-полковником Стэтхемом, а он оказал мне долю уважения как… – генерал сглотнул, – …разбитому противнику. Лишь благодаря милости бывшего врага я стою перед вами.

– Стэтхем нарушил дворцовый протокол. Ему не следовало этого делать.

– Ваше величество, примите присягу ваших верных воинов. Ни о чем больше не прошу.

Дело идет к вечеру, на улице мороз, а полки эти – в пяти милях от дворца… Ехать куда-то, мерзнуть… Зачем? Ради пустых слов, которые ничего не стоят? Я согласна играть комедию в тепле и сытости, но на морозе – увольте. Да и скоро вечер… Мой вечер!

– Генерал, обратитесь в секретариат. Вашу просьбу запишут в протокол и внесут в мои планы.

– Ваше величество… – военный покачал седой головой и не нашел, что еще сказать.

– Имеете другие вопросы?

– Никак нет… – он поклонился. – Служу Янмэй Милосердной.

Развернулся на каблуках и зашагал к двери. А тот ехидный внутренний голос сказал: ставь кавычки, Минерва. Только что ты говорила голосом государственной машины. Не притворяйся человеком. Бери слова в кавычки.

Мира ощутила, как от стыда загораются щеки.

– Генерал, постойте. Простите меня. Я еду с вами.

Внеплановый выезд из дворца вызвал замешательство среди машинных шестеренок. Командир караула, оба секретаря, церемониймейстер и помощник министра двора один за другим заявили протест: «Ваше величество не должны…» Но открыто задержать ее никто не посмел. Карета императрицы промчала по Дворцовому мосту в сопровождении наспех поднятого лазурного конвоя.

Час дороги до казарм Мира спрашивала себя: зачем я еду? И находила лишь один ответ: для очистки совести. Чтобы не пришлось потом вписать бездушие в длинный реестр своих недостатков. Иных причин для поездки не было. Присяга – точно такая же формальность, как все прочие дела императрицы. Конечно, лорд-канцлер уже запланировал присягу в своем графике, и устроит ее, согласно традиции, прямо на Дворцовом острове. Мире достаточно было подождать – и полки пришли бы к ней сами… Но нет, она мчится за город по морозу, откладывает ужин и начало вечера, а что самое скверное – даже не догадалась прихватить с собой вина. И все потому лишь, что ее попросил никчемный солдафон, проигравший войну. Глупо, Минерва. Не царственный поступок.

Однако час миновал, и вот она стояла на плацу спиной к казармам, а перед нею маячило императорское искровое войско. Точнее – его остатки: неполных три полка из бывших когда-то пятнадцати. Зимой легендарная алая пехота выглядела до смешного невзрачно: бурые телогрейки, темные плащи, красные – лишь нашивки на рукавах, да еще поблескивают кровью очи в копьях, остриями торчащих в небо. Армия выстроилась тремя большими квадратами: впереди каждого – гвардейские роты под гербовыми знаменами, за ними искровая пехота, в тылу стрелки, по флангам узкими колоннами легкая кавалерия. Из глоток солдат взлетают облачка пара, кони всхрапывают, переминаясь с ноги на ногу.

Мира взошла на помост, за нею стеной встала четверка лазурных рыцарей. Знаменосец поднял на мачту личный императорский вымпел, горнист протрубил сигнал. Войско затихло, окаменело, уставилось на владычицу тысячами глаз. Мира осознала: она понятия не имеет, что делать. Как же плохо без протокола!.. Когда его нет, все идет вкривь и вкось. Что теперь говорить? Откуда солдаты вообще узнали, что нужно построиться? Серебряный Лис послал вперед вестового?..

– Как это делается, генерал? – тихо спросила Мира.

– Ваше величество могут ничего не говорить. Я отдам приказ, полки зачитают присягу: сперва офицеры, а рядовые повторят за ними. Потом все отсалютуют и трижды крикнут: «Слава Янмэй». Вам стоит ответить: «Служите верно». Больше ничего.

Ну, конечно. И как сама не догадалась? Ничего не делать, молчать с величавым видом. Этим навыком я уже овладела.

Мира кивнула, соглашаясь. Генерал почему-то не отдал приказа: глядел на нее и ждал. Чего? Наверное, нужно сказать: «Начинайте?»

Она открыла рот, чтобы выронить слово, – но не смогла. Странное чувство сбило ее. Чем-то особенным, непривычным дышала эта минута. Нерешительность генерала, хмурые солдатские телогрейки, могильная тишина над плацем – даже кони забыли шевелиться!.. Все по-особому. Не так, как должно.

Мира присмотрелась к лицам солдат. Скользнула взглядом: один, другой, четвертый, двадцатый… На каждом будто лежит отметина: усталость ли, траур, горечь – не понять… Но в любом случае не то, что следует. Мира ждала увидеть тысячи молодцеватых болванов – ведь так положено по протоколу.

Вопрос сам собой вылетел изо рта:

– Что с ними, генерал?

– Ваше величество знают. Эти полки понесли тяжелые потери, которые до сих пор не восполнены. Потому подразделения построены неполным составом.

– Я не об этом… Солдаты выглядят… правдиво.

Звучало глупо, но Мира не смогла найти иного слова. Правдиво – именно так.

– Воины помнят, что ваше величество сделали для них.

Предала? Отдала под власть лорда-канцлера? Забыла об их существовании? Краска бросилась в лицо.

– И что… я сделала?

– Ваше величество знают: рискнули собой ради их спасения. В одиночку пошли на переговоры к мятежнику, чтобы заключить мир. Не сделай вы этого, началась бы безнадежная битва. Большинство моих солдат легло бы в могилы.

Мира захлопала ресницами. Такого точно нет в протоколе! Генерал не должен был говорить этих слов. Солдаты не должны так думать. Все это – не по правилам!..

– Воины!.. – крикнула Мира и осеклась. Она хотела переубедить их. Сказать: все чушь. Сказать: забудьте. Заорать: присяга – формальность, разве вы не видите? Все вокруг – театр, не верьте ничему, не будьте дураками!

– Воины!.. Я…

Что же ты скажешь, Минерва? Я – марионетка лорда-канцлера, вашего врага? Я – безвольная пьяница? Я ничего для вас не сделала, я кукла, не верьте мне, не смотрите так, будто я что-то значу?

Нет, не то. Близко, но не в точку.

– Верные воины Короны!.. Я, ваша императрица…

Снова осеклась.

А солдаты ждали продолжения. Ловили каждое слово. Даже белые облачка выдохов стали реже.

Я не хочу нести за вас ответственность!!! Вот оно! В яблочко, Минерва. Умница.

Она глубоко вздохнула. Сглотнула комок, судорожным кашлем прочистила горло.

– Воины Короны. Вы бились за Адриана. Я буду до смерти благодарна вам. Вы сделали для меня больше, чем кто-либо. Вы сражались за Адриана.

И я недостойна принимать у вас присягу. Вот еще один факт для этой правдивой минуты.

– Для меня честь – говорить с вами. Вы – гордость Империи. И я хочу…

…прикинуться чем-то вроде настоящей императрицы? Не опозориться сильней, чем уже успела?

– Я хочу принять присягу отдельно у каждой роты, чтобы увидеть все ваши лица.

Обернувшись к генералу, она запоздало спросила:

– Это можно устроить?.. Так делается?..

– Вы – владычица, – ответил Серебряный Лис. – Только прикажите.

Церемония затянулась на несколько часов. Чтобы не держать солдат на морозе, Мира распустила два полка, оставив на плацу лишь один. Рота за ротой выстраивались перед нею и произносили слова присяги. Затем то же проделал второй полк, за ним – третий. Рано стемнело. Выполняя приказ владычицы – «Хочу увидеть все ваши лица» – факельщики шагали перед строем, освещая солдат. Смотрелось глупо, но и торжественно до дрожи. Пятно света выхватывало лица одно за другим, поочередно. Слитная масса войска распадалась на отдельных людей – живых, уставших от войны, потрясенных и раздавленных поражением. Миру терзал стыд. За то, что мучает солдат, затягивая ритуал. За то, что так молода и ничего не видела в жизни, особенно – в сравнении с этими людьми. Даже за то, что мерзнет, стуча зубами, и думает не столько о присяге, сколько о горячем вине и теплой постели. Стыда она хлебнула полной ложкой.

Мира не смела надеяться, что солдатам пришлась по душе ее выходка. Однако генерал, как ни странно, выглядел довольным. Когда церемония окончилась, сказал:

– Благодарю, ваше величество, – хотя никакие протоколы не требовали от него слов благодарности.

Мира спросила – больше из вежливости:

– Скольких людей не хватает?

– Каждого шестого. По факту, ваше величество, у меня не три полка, а только пять батальонов.

– Очень печально…

– Да, ваше величество.

– А что с другими частями? Корпус генерала Гора?

Серебряный Лис, кажется, хотел сплюнуть под ноги, но удержался и только чмокнул губами.

– Генерал Гор заключил сделку с лордом-канцлером. Теперь назначен верховным главнокомандующим армии Земель Короны, и я должен ему подчиняться. Два полка его корпуса стоят на южной околице Фаунтерры, таким образом, чтобы никогда не контактировать с моими людьми. Зато герцог Ориджин или кто-то из его вассалов через день устраивают смотр солдатам Гора. Искровиков приучают подчиняться кайрам.

– А генерал Уильям Дейви?

– Он до сих пор в Мелоранже со своим единственным полком. По правде, ваше величество, мои пять батальонов – все, что у вас есть.

Мира не смогла скрыть выражение лица, и генерал хмуро кивнул:

– Да, ваше величество, это ничто. Мы не выдержим ни единого боя против войск лорда-канцлера. И нет среди моих парней такого, кто не молился бы, чтобы вы как можно дольше хранили мир с Агатой. Но, что бы ни случилось, мы есть у вас.

Этой ночью Мира особенно тщательно глушила мысли вином. «Мы есть у вас… Воины помнят, что вы для них сделали…» Я ничего не решаю. От меня ничто не зависит. У меня никого нет. Я одна в красивой и блаженной печали!

К моменту, когда ноги стали ватными, а в глазах начало двоиться, Мира почти смогла убедить себя в этом. Да, присяга – фарс, пустая формальность. А если и нет, то пять батальонов абсолютно ничего не меняют. И сам генерал сказал: «Солдаты молятся, чтобы я хранила мир». Это я и делаю, не так ли? Я прекратила войну, разве этого мало? Чего еще можно хотеть от восемнадцатилетней девушки?

Мира уснула, почти успокоившись.

А утром даже сквозь похмелье почувствовала: что-то в ее душе стало наперекосяк. Что-то мешает, будто гвоздь, вколоченный в грудину.

* * *

Герцог опоздал на тридцать минут. Мира вызвала на шесть, он явился в половине седьмого. Стоило бы отчитать и отослать его, а вызвать в другой день. Но тогда придется снова лицезреть его агатовскую ухмылочку. Лучше уж поговорить сегодня.

– Вам следует объясниться, милорд.

– Нижайше прошу простить, ваше величество, – ни следа раскаяния в голосе. – Меня задержало очень радостное событие. Надеюсь, оно порадует и вас: моя сестра едет в столицу.

– Леди Иона прибыла в Фаунтерру?

– Из-за сильной непогоды в Южном Пути сестра не успела на коронацию, о чем невероятно сожалеет. Но сейчас она в землях Короны. Прислала весточку из Излучины, за несколько дней будет в столице и выскажет вам свои поздравления.

– Я приму их, милорд. Однако я позвала вас не затем, чтобы обсуждать леди Иону.

– Да?.. – герцог округлил глаза в деланном удивлении. – Что же еще достойно обсуждения?

– Вопросы власти, милорд. Государственные дела.

Ориджин хмыкнул.

– Коль так, ваше величество, не предложите ли сесть? Никак невозможно стоя обсуждать вопросы власти.

Она не предложила, он сам отодвинул кресло и уселся. Не лицом к Мире, а вполоборота – этак расслабленно, по-хозяйски.

– Какой конкретно вопрос волнует ваше величество?

– Не какой-то конкретный, милорд, а все вопросы в целом. Точнее – ваш подход к их решению.

Герцог невинно пожал плечами:

– Мой подход в том, что вопросы решаются, не так ли? И без малейшего беспокойства с вашей стороны.

– Именно это меня волнует. Вопреки нашим договоренностям, вопреки данному слову лорда, вы устранили меня от управления Империей. Ваши люди забрасывают меня пустыми и малозначимыми делами, в то время как существенные решения принимаются без моего ведома.

– Рискну отметить, что ваше величество неправы. Ваши подписи стоят подо всеми весомыми указами: назначения высших чиновников, передислокация войск, организация восстановительных работ в столице, оповещение лордов о новом созыве Палаты Представителей, выделение средств госпиталям и выходных пособий ветеранам войны – каждый документ завизирован вами.

Мира досадливо поморщилась. Да, все верно: ей подсовывали бумаги – она подписывала.

– Ваши люди не дали мне времени как следует ознакомиться с документами.

– О, простите им такую поспешность! Они лишь стараются как можно быстрее выполнять свою работу.

– И, что гораздо хуже, я не владею нужными сведениями, чтобы принимать решения. Вы назначаете людей, которых я не знаю. Как понять, достойны ли они должностей? Вы выделяете три тысячи эфесов на ремонт мостов и набережной. Как понять, много это или мало? Да и есть ли в казне эти три тысячи? Я не видела бюджета Империи, финансовых отчетов, состояния казны! Вся значимая информация скрывается от меня! Зато меня пичкают эскизами платьев, значениями парфюмов, тонкостями церемоний, протоколами, ритуалами!

Герцог лукаво улыбнулся:

– И ваше величество прекрасно справляется с этими тонкостями. Коронация прошла великолепно, все гости тронуты вашей душевностью. «Голос Короны» написал о вас: «Императрица Минерва – подлинное воплощение милосердия и благородства. Она послана Праматерью Янмэй как лекарство, что исцелит тяжкие раны, нанесенные стране войною». Красиво, правда? Очерк составил придворный комментатор, искренне восхищенный вашим величеством. Разумеется, я проверил и утвердил текст перед выпуском в печать…

Мире стоило труда сохранить спокойствие и продолжить ровным твердым голосом:

– Милорд, я прекрасно понимаю, зачем все это делается. Вы отвлекаете мое внимание, тратите мое время и силы на мишуру, чтобы я не мешала вам захватывать власть. Я осознаю важность коронации, однако теперь она позади. Больше нет причин держать меня в стороне от государственных дел. Я желаю знать все, что знаете вы. И требую участия во всех решениях, которые вы принимаете.

Столь жестко высказанная позиция ничуть не смутила герцога.

– С удовольствием, ваше величество. Вот как раз сейчас меня заботят три вопроса. Думается, мы успеем обсудить их до ужина.

– Сейчас?.. – поразилась Мира. Неужели так просто?!

– Вы возражаете? Можем отложить на угодное вам время…

– Нет, милорд, извольте сейчас.

– Как прикажете, ваше величество. Вот первый вопрос. К великой печали, при осаде погиб мой славный кузен – Деймон Ориджин. На его старшего брата, Роберта Ориджина, смерть Деймона произвела тяжкое впечатление. Роберт – бесстрашный кайр, опытный полководец, герой войны – пришел ко мне и попросил отставки, так он был опечален. Роберт сказал: «У моего отца было трое сыновей, я – последний из них, кто все еще жив. Мне необходимо обзавестись потомством, ведь без этого наша ветвь прервется. Потому, Эрвин, как ни горько говорить это, но я хочу отложить меч и зажить мирной жизнью. Я готов верой и правдой служить тебе в любой должности, но только не военной». Так сказал мне Роберт Ориджин.

– К чему вы ведете, милорд? Снова пытаетесь свернуть в сторону?

– Мой кузен Роберт, к вашему сведению, шесть лет прослужил казначеем в Первой Зиме. Надо заметить, все это время Первая Зима беднела, а казна пустела, поскольку Роберт не имел понятия о том, как ее наполнять. Но за шесть лет не было украдено ни единой агатки – в этом я ручаюсь. А имперская казна в данный момент не имеет головы. Верховный казначей еще при осаде бежал в неизвестном направлении, распихав по карманам несколько дюжин векселей по тысяче эфесов каждый. Полиция ищет его – пока безуспешно. Заместитель казначея также бежал, но был настолько глуп, что взял не векселя, а сундучок золота. Его с этим сундучком арестовали на станции люди Бэкфилда, но вот незадача: заместитель предстал перед судом, а сундучок куда-то исчез из числа улик. Был – и не стало… Теперь, ваше величество, мы подходим к сути вопроса. Пятеро чиновников имперского казначейства наперебой просятся занять место начальника. Нет причин верить, что они будут хоть каплю надежнее прежнего главы. Зато они – мастера финансов, ведут учет, знают бюджет Империи, как свои пять пальцев, смогут составлять для вашего величества понятные отчеты. С другой стороны, есть мой кузен, ничего не знающий об имперском бюджете и верящий, что доходы казны – дело Праматерей, а не смертных. Да и ваше величество наверняка против его кандидатуры: ведь Роберт – мой ставленник. Зато он – честнейший человек, ему я доверил бы и миллиард эфесов. Что посоветуете, ваше величество? Быть может, у вас имеется подходящий казначей на примете?

Мира опешила. Желая скрыть замешательство, сказала:

– Я должна обдумать это, милорд. Пока изложите второй и третий вопросы.

– Извольте, вопрос второй. Есть при дворе некий господин Дрейфус Борн. Вы видели его не раз, но вряд ли обратили внимание: круглый щекастый человечек в дорогом камзоле. Меж тем, при владыке Адриане – мир его душе – Дрейфус Борн был очень важной птицей: руководил налоговой службой. То есть, пропускал через свои руки больше трети всех поступлений в казну Империи. Сбор податей – дело крайне непростое. Налоговая служба – это своего рода пирамида. Крестьяне, ремесленники и торговцы платят подать рядовым сборщикам, изо всех сил стараясь недоплатить. Рядовые сдают выручку уездным сборщикам, но часть прикарманивают. Уездные переправляют доходы окружным, но занижают числа в отчетах, а разницу оставляют себе. Окружные отчитываются перед столичным ведомством и делят с ним свою часть пирога. Только то, что осталось после всех этих махинаций, поступает в имперскую казну. Легко видеть, задача управителя налогов – так надавить на нижние ступени пирамиды, чтобы до казны добралась сколько-нибудь заметная сумма денег. И Дрейфус Борн настолько владеет данным искусством, что даже не потрудился бежать из столицы. Он был абсолютно уверен, что пригодится любому государю, кто бы ни занял престол. Сразу после коронации Борн пришел ко мне и сказал с бесстыдной прямотой: «Лорд-канцлер, я – мастер своего дела. Гарантирую, что казна будет получать миллион золотых налогов в год, и ни агаткой меньше. Но ни ваша светлость, ни ее величество не станут вникать в подробности моей службы и требовать детальных отчетов». Иными словами, мы не узнаем, сколько сотен тысяч крадут сборщики налогов, и смиримся с этим фактом. Зато получим миллион в год – исправно, как по часам. Хорошее ли предложение? Что скажет ваше величество?

– Какая мерзость!.. – не сдержалась Мира.

– Полностью согласен с вами. Первым моим желанием было заколоть Борна на месте. Но вот вопрос: нет ли у вас на примете опытного мастера сбора налогов? А если есть, то справится ли он? Деньги раскрадут еще в округах, и глава столичного ведомства окажется бессилен. А деньги, простите, сейчас нужны больше, чем справедливость.

Мира вновь предпочла уйти от ответа.

– Что за третий вопрос, милорд?

– Х-хе! Третий вопрос особенно щекотлив, ибо касается нас с вами лично. Видите ли, майор Бэкфилд так старался выжить меня из дворца, что вербовал воинов повсюду, в том числе и в полиции. Шериф отказывался лезть под мои мечи: мол, полиция борется с преступностью, а Ориджин хоть и враг, но не преступник. Тогда Бэкфилд сумел договориться с верховным судом, и тот срочно вынес мне приговор. А заодно – не поверите – вам также! Я приговорен к сожжению, а ваше величество – к вырыванию языка и обезглавливанию. Приговоры до сих пор в силе, что порождает абсурдный казус: высший суд Полари подчиняется императрице и лорду-канцлеру, которых сам же осудил на смерть.

– Пускай суд отменит приговоры.

– Во-первых, смена решения подорвет доверие к суду. Во-вторых, мне в принципе не нравятся эти судьи. Ладно, я – мятежник… Но вы-то ни в чем не виноваты, и не были в сговоре со мною, и Адриан даже не думал вас казнить. Только полный кретин не понял бы этого, а зачем Империи верховный суд, состоящий из кретинов?

– Тогда переназначим состав суда.

– Это повредит нашей репутации. Верховный суд – единственный орган власти, оставшийся нерушимым после войны. Судьи занимают места уже много лет, среди них пятеро янмэйцев, лорды и чиновники уважают их. Если мы спешно назначим других судей, то уважение рухнет. Каждый приговор нового суда будет порочить не осужденного, а нас с вами.

Мира нахмурилась, потирая виски.

– Лорд-канцлер, вы же и не думали советоваться со мною. Вы изложили вопросы лишь для того, чтобы отпугнуть меня их сложностью.

– О, нет! Я имел целью показать вам: чтобы править, нужно иметь влияние и доверие подданных, которого у вас нет. Нужны преданные люди, которых вы также не имеете. Наконец, требуется опыт, а вам недостает и его. Зато вы прекрасно умеете производить впечатление. Видя вас, подданные верят в благородное великодушное милостивое дворянство, – то есть, в ту сказку, в какую и должен верить народ. Так делайте же то, к чему талант у вашего величества, и не…

– Не суйте нос в чужие дела? Вы об этом, милорд?

– Что вы! Никогда не посмел бы сказать подобное владычице Полари! Я хотел лишь просить вас поберечь цвет лица и нервы. Политические дела бывают слишком грязны и болезненны для человека с тонкой душою.

– Не смейте указывать мне, лорд-канцлер!

– Ни в коем случае, ваше величество! Не указываю, а ограждаю вас от тягот и печалей. Забочусь о вас, как и моя леди-сестра Иона. К слову, она беспокоилась о вашем здоровье. Не пора ли нам выйти к ужину? Согласно заветам Сьюзен, трапеза около полуночи крайне губительна для фигуры…

* * *

Этой ночью, оставшись наедине с собой, Мира положила на стол чистый лист бумаги и начала составлять план. Что действительно хорошо в дворцовых традициях – так это планы и графики. Они очень полезны.

Конечный пункт своего плана – самую отдаленную, заветную мечту – Мира знала еще в день смерти владыки. Найти преступников с Перстами. Сурово покарать всех, кто посеял смуту. Продолжить реформы Адриана.

Но это – в дальнем туманном будущем. А что прежде? Очевидно, установить реальную власть в Империи. А как? Придется вступить в соперничество с лордом-канцлером – и выиграть. А это как сделать? У лорда-канцлера – лучшее войско в мире, громкая слава, верные вассалы, друзья, союзники; к тому же, политический и военный опыт. У Миры – ничего, кроме ума. Как выиграть? Что вписать более ранними пунктами плана?

Она улыбнулась, подумав: хорошо, что герцог сам помог мне. Он так упивался своим превосходством, что и не заметил, как дал мне урок. Чтобы выиграть, нужно быстро учиться. Если враг дает уроки – я буду учиться и у врага.

Ориджин хотел ошеломить меня сложными проблемами и выбрал те, что волнуют его самого. Теперь я знаю, в чем его слабости. Герцогу недостает верных и честных людей в столице – значит, у меня они будут. Герцога волнует репутация, он хочет смыть с себя пятно мятежа – значит, я сумею это использовать. Люди герцога не умеют зарабатывать деньги – это лучшая новость изо всех. Великий Дом Ориджин бессилен перед нищетой. Прекрасно, значит, в этом я буду сильнее. Чтобы выиграть, нужно учиться. Лучше всего учиться тому, чего не умеет соперник.

А теперь – план.

Мира смочила перо чернилами и стала записывать план в том порядке, в каком представляла его: начиная с последних пунктов.

– Продолжить реформы Адриана.

– Найти Персты Вильгельма, наказать инициаторов смуты.

– Поставить на место лорда-канцлера и установить…

Чем ближе к началу плана, тем сложнее становилось формулировать пункты. Далекие сияющие вершины виделись хорошо, но с чего начинать? Дорога в тысячу миль начинается с одного шага… но какого?

Наконец, она поняла ответ и вписала третий пункт плана, затем второй, затем и первый.

Перечла то, что получилось. Вставила пункт 4.5, которого явно не хватало. Добавила ремарку к пункту 7. Вышло следующее.

1. Выпить кофе.

2. Одиночество, самоуничижение, любование тоской отложить до лучших времен.

3. Заменить ближайших слуг: люди вместо шестеренок.

4. Найти источники знаний: учителей, документы, книги.

4.5. Выпить очень много кофе.

5. Разобраться в политике, государственном устройстве, финансах и законодательстве Империи. Всего-то.

6. Найти преданных людей, назначить на нужные посты.

7. С лихвой наполнить казну.

* Понять бы, как.

8. Создать репутацию великой владычицы. Говорите, я умею производить впечатление?.. Согласна, умею.

9. Привлечь союзников из лордов, чиновников, военачальников.

10. Восстановить искровое войско.

11. Наказать Сибил Нортвуд и Мартина Шейланда.

12. Отобрать власть у лорда-канцлера.

13. Вернуть достояние Династии, найти Персты Вильгельма, казнить зачинщиков смуты.

14. Возобновить реформы Адриана.

Мира поняла, что план выглядит незавершенным, в конце списка кое-чего недостает. И она дописала:

15. Вернуться к тоске и самоуничижению.

Теперь план идеален, без изъянов. Запомнив его дословно, Минерва сожгла лист.

Раскрыла любовный роман, позвонила в колокольчик, капризным тоном потребовала вина. Пускай шпионы лорда-канцлера не сразу заметят перемену.

Перо – 1

Фаунтерра

Одному человеку нелегко жилось в горном селе. Он пришел в церковь и спросил священника:

– Отчего Праматери мне не помогают?

Святой отец дал ответ:

– Оттого, что тебе недостает веры.

Человек подумал и сказал:

– Не одолжите ли мне, отче, свою веру? Пару деньков ею попользуюсь, вымолю помощи у Праматерей, и сразу же верну.

Священник прогнал его, выбранив за глупость.

Человек взял денег и подался в монастырь, что стоял неподалеку. Пришел к аббату, сказал:

– Ваше преподобие, священник в нашем селе – мошенник и плут. Я просил у него веры взаймы, а он не дал и выбранил последними словами. Вот я и понял: не имеет он никакой веры, а только похваляется.

– Зачем же ты пришел ко мне? – удивился аббат.

– Я собрал вот немного денег и прошу: продайте мне веры, ваше преподобие! Без веры не жизнь – не помогают Праматери!

Аббат ответил:

– Вера не продается и не покупается. Нужно самому верить. Если веры не имеешь, то нигде и не купишь!

Человек вернулся домой, распродал соседям все, что имел, собрал целый кошель денег и с ним пошел аж в Первую Зиму, к епископу. С трудом попал на прием и сказал:

– Ваше преосвященство, спасите меня. Священник в моем селе – обманщик и плут, аббат в монастыре – тоже не лучше. Оба говорят: нужно иметь веру. Просил одолжить мне веры – прогнали. Просил продать – тоже ни в какую. Выходит, сами не имеют ни крошки этой веры, а только людей поучают!

Епископ покачал седой головой и сказал:

– Да, непростое у тебя дело. Но скажи, чего от меня-то хочешь?

Человек положил на стол кошель с деньгами:

– Ваше преосвященство, я точно знаю: у вас-то веры полным полно, на целый город хватит. А я много не прошу – лишь горстку-другую. Без нее-то совсем загибаюсь, никакой помощи от Праматерей. Возьмите вот этот кошель на нужды храма, а мне дайте веры, сколько вам не жалко!

Епископ строго ему ответил:

– Моя вера – штука дорогая. За нее страданием, опытом и мудростью плачено. Что твои монеты в сравнении с такой ценою? Забирай свой кошель и ступай. Тебе не хватит денег и на унцию веры!

Пригорюнился человек, поник головою и побрел прочь, бормоча под нос:

– Нигде правды нет. Всюду или плуты, или скряги…

Епископ же посмотрел ему вслед, подозвал юношу, который зажигал в храме свечи, и шепнул мальцу пару слов.

Под вечер юноша разыскал человека из села и сказал:

– За глорию покажу тебе, где епископ прячет веру.

Человек удивился:

– А зачем оно мне?

– Проберешься в собор и украдешь пару горстей. У епископа ее, веры, целый сундук. Он не заметит пропажи, если взять немного.

Человек сперва отказался: красть из храма – большой грех! А потом подумал: у епископа целый сундук веры, но для крестьянина даже унции пожалел. Экий скряга! Проняла человека обида, и он согласился, дал мальчишке глорию. Тот повел его в собор, завел по лестнице на хоры и показал громадный сундучище. Человек поковырял гвоздем в замке и отпер. Ничего особого он не увидел, но и не удивился: всякий знает, что вера невидима для глаза. Так что он осторожно зачерпнул горсть и прижал к своей груди, чтобы вера впиталась в сердце. Подумал, зачерпнул еще полгорсточки и прижал ко лбу, чтобы и в голову попало. Тогда захлопнул сундук и убежал из храма.

С тех пор Праматери всегда ему помогали.

Имени Деда Марк не знал. Когда впервые увидал его, то представился:

– Я – Марк Фрида Стенли. Раньше звался Вороном Короны… а теперь, пожалуй, стану просто Вороном.

Дед пригладил седые усы и ответил:

– Ты прав, Ворон. Имя нужно выбирать с умом.

Марк спросил:

– А тебя как зовут?

– Да по-всякому, – был ответ, – хотя бы парнем.

– Не обижайся, парень, – сказал Марк, – но ты больше на деда похож.

– Тогда зови Дедом, – согласился седой.

Дед любил играть на дудке. Не обычной, а особой: прикладывал ее боком, водил вдоль губ туда-сюда и дул в разные отверстия, закатив глаза. Дудка издавала звуки, похожие на песню ветра, сквозь которую пробивался то шум дождя, то овечье блеянье, то женский плач. Дед играл в разное время, и неважно было, слышит ли кто.

Марк спросил:

– Тебе что, с дудкой лучше думается?

Дед ответил:

– Это не дудка, а чимбук – инструмент горных пастухов.

Кроме игры на чимбуке, Дед любил рассказывать истории. Всякие: про крестьян и епископов, моряков и воинов, старух и младенцев. Знал он их несчетное множество, и в любой момент – даже совсем для того не подходящий – мог пуститься в рассказ.

К примеру, однажды Марк загрустил. Пил на подоконнике, а снаружи шел снег. Не такой, чтобы пурга или метелица, а вялый и редкий, как волосы старухи. За снегом – та сторона улицы. Чье-то окно, размалеванное красками в честь нового года. Барашек, звездочка, конфетка, детская мордашка, а надо всем прилеплена дурацкая корона из фольги – видать, ко дню коронации. Один зубец отлепился и болтается на ветру: шлеп… шлеп… шлеп… Почему-то очень тошно сделалось – накатило. Марк спросил:

– Долго мы тут еще просидим?

И Дед ни с того ни с сего выложил:

– Джек-плотник очень любил поспать после обеда. Жена его за это пилила: не спи, а работай, деньги в дом неси! Но он все равно спал. Жена поставила в кухне банку меда. Слетелись мухи, она изловчилась и наловила целых две дюжины. Принесла в спальню, выпустила над головой у мужа. Подумала так: ночью мухи спят – и муж будет спать. А днем он и глаз не сомкнет от их жужжания! Довольная, потерла ладони и ушла. Вернулась через час – видит: муж храпит себе, а все мухи сидят у него на груди и не шевелятся. Она ему: «А ну вставай, лентяюга!» Джек-плотник отвечает: «Я бы встал, да не могу: перед друзьями неловко. Они только-только уснули, пошевелюсь – всех разбужу».

Имелась у Деда и еще одна странность. С ним был помощник – белобрысый юноша при мече. Марк полюбопытствовал:

– Как зовут твоего грея?

– Я не кайр, – ответил Дед.

– То есть как это?

– В мире есть кайры и все остальные люди. Вот я – из остальных.

– Я думал, на Севере серьезные дела поручают только кайрам.

– Герцог Эрвин Ориджин – не кайр.

Марк признал правоту.

– Кстати, о герцоге… Не знаешь ли, Дед: чего он ждет? Собирается ли принять меня и выслушать? Или навечно оставит торчать в этом домишке?..

Дед приложил ко рту чимбук и заиграл нечто похожее на прибой осенним вечером. Не сказать, что такой ответ устроил Марка, но другого не предвиделось.

* * *

Больше месяца заняла дорога из Первой Зимы в Фаунтерру. Опытные люди говорили, что это еще быстро. Ползком на санях через долины и перевалы, по ложбинам среди холмов, по замерзшему руслу реки, Торговым Трактом через поля…

В Лабелине задержались на несколько дней. Столица Южного Пути практически не изменилась: та же суета и повсеместное торжище, те же красномордые мужики и дородные купцы в мехах. Смена власти сказалась лишь на флагах: над замком и ратушей трепыхались черные нетопыри Ориджина. Еще выросли цены на харчи, да прибавилось по углам попрошаек.

В замке бывшего герцога Лабелина дождались Северную Принцессу, что ехала из Уэймара со своим эскортом. Дальше двинулись вместе. Леди Иона выглядела не то грустной, не то озадаченной. Мужа с нею не было. Марк немного пофантазировал о том, какая кошка пробежала меж Ионой и Виттором. Банкир завел любовницу? Но леди Иона не похожа на ревнивую женку. Принцесса завела любовника? Тогда она сияла бы, а не грустила. Размолвка из-за политики? Очень странно со стороны Виттора – собачиться с Ориджинами после их победы. Иона никак не забеременеет? А вот это, кажется, близко к истине…

Но намного больше, чем личные дела Северной Принцессы, Марка занимала Фаунтерра. Одна мыслишка крутилась в голове, не давая покоя. Хозяин Перстов Вильгельма спровоцировал гражданскую войну, чтобы ослабить два сильнейших рода – Янмэй и Агату. Обескровив обеих, он попытается захватить трон. Весьма логично, и согласуется со всеми известными фактами. В таком случае, хозяина Перстов может кое-как устроить владычица Минерва в роли марионетки, но отнюдь не Эрвин Ориджин в роли кукловода. Значит, хозяин попытается убить герцога. Последует новая атака, и, вероятно, очень скоро. Ведь чем больше времени пройдет после войны, тем лучше Ориджин восстановит войско, усилит оборону столицы, укрепит власть. Все это не на руку хозяину Перстов.

Прибавим другой тревожный факт: хозяин выманил старших Ориджинов из Первой Зимы в столицу. Не для того ли, чтобы одним махом уничтожить всех – родителей и детей? Не едет ли герцогский кортеж прямиком в капкан? И ладно бы только герцоги, но ведь, что обидно, и Марк с ними вместе, и друзья-моряки!

Он поделился тревогами с леди Софией и леди Ионой. Леди София не приняла всерьез: она просто не могла представить силу, способную уничтожить четверых Ориджинов разом. Леди Иона сказала, что почтет за счастье разделить с братом любую участь, будь то триумф или смерть. Ища хоть в ком-нибудь проблеск здравомыслия, Марк изложил свои страхи кайру Джемису. Тот ответил:

– Успокойся, парень. Под конец осады герцог Эрвин сидел во дворце с двумя сотнями солдат. Если бы хозяин Перстов хотел ударить, ударил бы тогда. А сейчас в столице десять наших батальонов, да еще пять полков медведей. Полезет – расшибется.

– Тогда зачем он сказал леди Софии ехать в столицу?

– Да кто его знает… Может, он сам в столице? Может, правда, вылечит лорда Десмонда в обмен на говорящий браслет?

Марк схватился за голову:

– Как же вы, кайры, правите Севером при вашей-то наивности?! Вылечит он – конечно! И императора оживит! И Козленка человеком сделает!..

– А сам-то что думаешь, умник?

– Думаю, если подонок зовет вас в столицу, то последнее дело – ехать в столицу. Думаю, его план – перехватить нас в дороге и взять живьем. Невероятное предложение для герцога Эрвина! Отдадите трон, милорд, – получите сразу шесть заложников! Славный кайр Джемис со здоровущей овчаркой, совсем не старые лорд-отец и леди-мать, ненаглядная обожаемая сестричка, да еще – самое ценное – Ворон Короны собственной персоной! Шестеро пленников по цене одного – какой герцог откажется?..

– Ох, и паяц же ты!.. – покачал головой Джемис. – Думаешь, зря полдюжины саней с гербами Ориджина ушли вперед, а мы отстаем на день? Думаешь, почему конные разведчики рыщут на мили вокруг нас? А зачем мы взяли из Первой Зимы целую сотню кайров – догадываешься?.. Знаем об опасности, не ты один умный.

Марк сомневался, что сотня мечников (даже усиленных овчаркой) – серьезная защита от бригады с Перстами. Не сказать, что в дороге к столице он показывал чудеса храбрости. Напротив, старался держаться подальше от лордских повозок и поближе к морячкам, чтобы, в случае чего, никто не принял его за вассала Ориджинов…

Но все обошлось. Какими бы ни были планы неведомого Хозяина, атака на кортеж леди Софии в них не входила. А в столице разделились: дворяне и кайры отправились во дворец, морячки и несколько воинов – в порт. Ворона же доставили в трехэтажный дом на Млечном проспекте и передали заботам странного Деда с белобрысым Внучком. Кроме них троих здесь была лишь повариха да старичок-привратник. Интерьеры – некогда роскошные, а ныне выцветшие, серые от въевшейся в обивки пыли. В углах сырость, на потолочных балках – клочья паутины. В былые зажиточные годы кто-то из Ориджинов приобрел богатую виллу для красивой столичной жизни, но те годы, по всему, давненько миновали.

В этой вот стареющей вилле Марк провел уже пять дней.

– Что мы тут делаем? Чего ждем? – спрашивал он Деда.

Вместо ответа получал очередную притчу или мелодию на чимбуке.

– Я – пленник? – спрашивал Марк.

– Это как сам решишь…

Ворон проверял входные двери – все заперты на ключ; окна первого этажа – зарешечены.

– Так заперто же! Как я уйду?

Дед пожимал плечами:

– Однажды Джек-плотник…

– Стой, не заводи шарманку! Не сейчас. Я, знаешь ли, очень щепетилен в вопросах свободы – не выношу неясности. Я числился пленником Ориджинов, но леди София Джессика обещала мне свободу, едва приедем в столицу. И вот мы в столице.

– Хочешь свободы – так бери.

– Двери и окна заперты. Отопри, я пойду.

– Не в том дело, Ворон, что заперто, а в том, что ты не очень хочешь. Хотел бы – стянул у меня ключ или вылез из верхнего окна, где нет решетки…

Марк опешил:

– Это что, проверка на лояльность? Герцог смотрит, не попытаюсь ли сбежать, а попытаюсь – шкуру спустит? Так ты ему, Дед, передай: я ему ничего не обещал! Родителям его клялся, что съезжу в Запределье, кое-что узнаю, – и съездил, и узнал. А теперь я ихнему семейству ничего не должен, пускай герцог не думает!

– Что ты все: герцог да герцог? Он сам о себе подумает, а я – о себе, а ты – о себе размышляй.

– То бишь, если я захочу сбежать и вылезу в окно, твой Внучок не станет за мной гнаться и махать мечом?

– Ты, Ворон, за себя думай. Хочешь – так беги, а не хочешь – оставайся. А побежишь – тогда уже Внучок свое подумает: бежать ли следом, али нет.

– Ладно, черт. Скажи хотя бы: долго еще ждать?

– Вот ты все-таки послушай. Как-то Джек-плотник пошел напиться воды и упал в колодец. Через час жена вышла его искать, глянула – а муж-то в колодце. Она в крик: «Ой, лишенько, ой, горюшко!» Джек ей отвечает со дна: «Да не голоси, я живой-здоровый». Жена спрашивает: «Почему же не вылезешь?» Джек-плотник и говорит: «Я тут думаю: зачем же я в колодец упал? И пока не найду ответа, не вылезу». Жена стала его убеждать, даже веревку принесла, но Джек ни в какую: пока не пойму, мол, наверх ни ногой. Досидел он до вечера, взошла луна, отразилась в водичке – колодец будто наполнился серебром. Джек хлопнул себя по лбу: «Вспомнил! Я давеча сюда две агатки уронил! Вот за ними сегодня и упал!» Стал шарить по дну, нашел монеты, с ними выбрался из колодца. Говорит: «Вот я какой молодец – упал со смыслом!» Жена ему: «Ты дурачина! Зачем деньги в колодец ронял?» А Джек-плотник в ответ: «Раз уронил, значит, и в том был смысл. Вот поразмыслю часок – пойму, какой».

Марк злился. Смысл?.. Это ты, Дед, отлично выдумал: смысл! Сидеть в занюханном старом доме и размышлять невесть о чем, пока в мире дела творятся!.. Кстати, а что творится-то?

– Дед, мне позволено узнать новости?

– А ты хочешь?

– Ясно, хочу! Или мне за новостями тоже вылезти в окно?

– Вылези, коли желаешь. Но можешь и не лезть, а вот эти листки прочитать. Я Внучка грамоте учу. Он каждое утро приносит новый «Голос», мы с ним разбираем…

Марк получил шесть листов бумаги, сложенных, будто книжные развороты. То был новый «Голос Короны». Он сильно изменился после войны: содержал теперь не сотню страниц, а всего несколько, зато выходил ежедневно, а не ежемесячно, как раньше. И стал, соответственно, в десятки раз дешевле. Пожалуй, это было правильно: в тревожное время люди жаждут новостей, и не раз в месяц, а как можно чаще. Ежедневный дешевый «Голос» успокаивал столицу, ибо в нем не было ни слова о войне.

Главной темой была новая владычица и коронация. Первые страницы неизменно посвящались Минерве Стагфорт: почтила своим присутствием, удостоила назначения, одобрительно отозвалась о, высказала глубокие мысли по поводу… Комментаторы называли Минерву образцом благородства, светочем ума, зарею новой эры мира и процветания. Все приводимые цитаты подтверждали это. Портреты Миры дышали одновременно невинностью и аристократизмом.

Что ж, следовало признать: Дом Ориджин преуспел в пропаганде не меньше, чем в военном деле. Адриан был велик, умен и любим народом. После него мало кто выдержит сравнение, о новом владыке скажут: «Уже не тот… В подметки не годится… Вот Адриан был голова, а нынешний – эх…» Но герцог Эрвин создал прекрасный образ для своей марионетки – практически непогрешимый. Адриан был умен и благороден – Мира не уступает ему в этом. Адриан был суров и тверд, но это кончилось войной. Мира юна и гибка – такая владычица и нужна для мирных лет. Адриан был смел, редкий мужчина выдержит сравнение. Но Мира – девушка, ей не нужно состязаться в смелости. Наконец, Адриан был рода Янмэй, как все величайшие правители. Но Мира – еще более Янмэй! Она смогла надеть Перчатку Могущества, что сотни лет никому не удавалось! И не просто надела, а остановила войну и спасла две армии от взаимного истребления. «Минерва Несущая Мир» – так прозвали ее в какой-то статье. Будущая защитница народа, новая Юлиана Великая. А может, и новая Янмэй!..

Помимо сведений о владычице, «Голос Короны» пестрел и другими радостными новостями. Двор шумит празднествами – стало быть, война позади, лорды примирились и не жалеют денег на совместные попойки. Войска отведены на околицы: полки Алексиса – на юг, полки медведей – на запад, батальоны кайров – на левый берег. Стало быть, столица хорошо защищена, но в городе солдаты не шастают, не пугают мещан своим видом. Назначения чиновников совершаются редко, без спешки – значит, владычица тщательно взвешивает все кандидатуры. В Литленде покой: орда изгнана в степи, Мелоранж защищен шиммерийскими полками. В Альмере покой: больше не пахнет вассальным мятежом, герцогство сплотилось под рукой приарха Галларда. Но скоро он передаст власть леди Аланис Альмера – она жива и здорова, несмотря на пережитую тяжкую рану. На Севере, в Беломорье, крохотный мятеж: граф Флеминг восстал против Первой Зимы. Конечно, он обречен: Эрвин-Победитель сотрет его в порошок, едва уладит дела в столице и поможет ее величеству окрепнуть. Герцог Эрвин – надежный защитник, помощник и советчик юной императрицы. При этом остается только ее другом, не набиваясь в женихи – как благородно с его стороны!..

Народ не умел читать между строк. В народе мало кто хотя бы знал азбуку. Видать, собирались под вечер целыми семьями, кто-то грамотный зачитывал новости вслух, а прочие ахали от умиления и радости… Но Ворон отлично видел истинный смысл событий.

Герцог проматывает казну на видимость благополучия, чтобы успокоить народ. Тот самый народ, который позже будет умываться потом, чтобы наполнить казну.

Герцог расставил войска вокруг столицы: верного владыке Алексиса вытеснил на юг; медведями, как щитом, прикрылся от угрозы из Альмеры; кайров поставил за рекой – как будто далеко, но на реке-то лед! Щелкни пальцами – и красно-черные наводнят столицу.

Герцог не спешит с назначениями – значит, тщательно подходит к делу запугивания и подкупа чиновников.

Герцог упоминает мятеж Флеминга затем, чтобы «Голос Короны» не выглядел ура-пропагандой. Да, жизнь есть жизнь, проблемы случаются. Мятеж вот… Но далеко-оо! Аж приятно читать, как далеко!

Но почему герцог не послал батальоны задавить предателя? Или добить остатки орды, что изранена, но еще жива? Да потому, что батальоны нужны ему здесь, у дворца! Потому, что всеми зубами и когтями Ориджин вцепился в престол! Как клещ в собачий загривок… Эх, нет, если бы! Клещ высосет каплю крови и незаметно отпадет. Впился, как рысь в шею лани – вот правильное сравнение!

Одно упущение Ориджина: до сих пор не обручился с Мирой. Как так вышло? Быть может, Перчаткой Могущества и своим умом Мира смогла отстоять кроху свободы?.. Но даже если так, это мало меняет картину.

К слову сказать, герцог Ориджин теперь всюду именовался лордом-канцлером. Он взял себе новый титул, одним звучанием подчеркивающий власть. Лордов много, советников много, герцогов несколько… А лорд-канцлер – один во всем мире. Более уникален даже, чем сама императрица.

Марк также пытался выловить из «Голоса» какие-то сведения о протекции. Но не нашел ничего, кроме пары упоминаний вскользь. Бэкфилд больше не начальник тайной стражи, что, конечно, радует. И замены ему Ориджин до сих пор не подыскал. Что это значит?.. Хм. Что-то да значит. Всякое-разное, если подумать…

– Ну, что уразумел? – спросил его Дед.

Ворон уразумел две вещи.

Первая: Ориджин – хитрец, интриган и властолюбец. Но хозяин Перстов – несравненно хуже. Марк многое бы отдал, чтобы эти двое вцепились друг другу в глотки. И, пожалуй, болел бы за победу герцога.

Вторая: чего уж там лукавить, хочется обратно свою должность. Пусть хотя бы затем, чтобы помочь лани выжить в рысьих когтях. Впрочем, почет и деньги – тоже приятные штуки.

Но то и другое вряд ли стоило говорить вслух, так что Марк ответил:

– Не хочу я от вас убегать. Вон тот диванчик у камина мне по нраву.

– О!.. – сказал Дед, как будто бы удовлетворенно. – Раз так, то послушай историю. Жил-был в графстве Закатный Берег один трубочист. Как-то вызвали его в старый дом. Трубочист приехал, глядит – а на месте камина стоит бык! Ну, парень и спрашивает…

Следующим днем в заброшенную виллу пожаловал герцог Ориджин.

* * *

– Дорогу лорду-канцлеру! Дорррогу лорду-канцлеру!

Марк услыхал кортеж издалека – да и трудно было не услышать. Подковы звенели на квартал, грохотали колеса, орали всадники. Восемь конников в черно-красных плащах, карета с шестеркой лошадей, за нею – еще восемь кайров. Прохожие шарахались с дороги, вжимаясь в стены, жители домов распахивали ставни – поглазеть. М-да, победа в войне не прибавила герцогу скромности.

Ворота распахнулись, впуская кортеж. Карета остановилась у дверей виллы – роскошная до невозможности, даже с трубой! Внутри экипажа, значит, установлена печурка, чтобы герцог, упаси Праматерь, не продрог. Он вышел из кабины, высокий и худой, одетый в черное с серебром. Наряд не слишком яркий, но до того благородный, что режет глаз. Хоть бы голубь его обосрал…

Отвлекшись на Эрвиново самодовольство, Марк не успел задуматься: отчего, собственно, лорд-канцлер сам приехал в гости? Почему не вызвал к себе во дворец?

Внизу стукнули двери, зашаркали шаги. Раздались голоса: пара незнакомых, Эрвин, Дед. Дед звучал как всегда – с философским спокойствием. Эрвин – вроде, приязненно. Перед тем, как зашвырнуть Марка в камеру пыток, Эрвин тоже был сама любезность.

Потом шаги заскрипели ступенями лестницы. Марк имел время, чтобы причесаться, заправить и застегнуть рубаху, но не стал: много чести – прихорашиваться еще ради каждого встречного герцога.

Эрвин Ориджин вошел в комнату Марка, сопровождаемый лишь одним воином. Кайр остался у двери, Эрвин деловито прошел к столу, сел, положил перед собой толстую папку, весьма похожую на следственное дело. Указал на второй стул:

– Присаживайтесь, Марк.

Его повадки никак не вязались с пафосной внешностью. Да и внешность имела изъяны, невидимые издали: проседь в волосах, кривой изгиб рта, синяки под глазами. Приглядеться – блеску-то поменьше, чем казалось. Марк улыбнулся:

– Желаю вам здравия, милорд.

Эрвин нетерпеливо кивнул:

– Да, и вам… – Он раскрыл папку. – Шестого декабря, как вы знаете, я взял штурмом дворец Пера и Меча. Первым делом я постарался захватить Предметы Династии, полагая, что найду среди них пресловутые Персты Вильгельма. Но бургомистр Фаунтерры барон Эшер был так расторопен, что вывез Предметы из Престольной Цитадели и погрузил в поезд. Под охраной одной гвардейской роты достояние Династии отправилось в Маренго, чтобы попасть на хранение в летний дворец императора. Состав должен был идти без остановок. Однако спустя шесть часов после отправления – на рассвете восьмого декабря – у многих воинов охраны проявились пугающие признаки отравления. Судороги, резкие боли в желудке, рвота (у некоторых – с кровью) … Здесь изложено.

Герцог хлопнул по стопке листов дела.

– Сначала гвардейцы грешили на несвежую пищу: состав снаряжался спешно, запасы харчей не обновлялись. Но спустя два часа поняли: отравлен запас воды в поезде. Ситуация стала критической. До Маренго оставалось никак не меньше двенадцати часов ходу, а больше половины воинов страдали тяжелым отравлением и требовали скорейшей медицинской помощи. Нужно было принять решение. Капитан роты – сир Дерек Уитмор – воин старой закалки, и, что особенно важно, янмэец. Вероятно, он поступил бы так, как сама Праматерь: приказал бы идти дальше без остановок, игнорируя болезни и смерти; передать Предметы дворцовой охране в Маренго, и лишь затем обратиться за помощью. Но на беду сам сир Уитмор был отравлен, и командованье принял лейтенант Август Мейс – человек более мягкотелый. Он приказал остановить состав в ближайшем крупном городе – Оруэлле. Первые пути оруэллского вокзала занимали пассажирские поезда, задержанные из-за боев в столице. Гвардейский состав был отправлен на запасный путь, проходящий в тени за складами. Август Мейс приказал немедленно начать выгружать хворых из поезда, а сам с дюжиной воинов поскакал за лекарями и транспортом. Таким образом, боеспособная охрана снизилась числом до неполных двух дюжин, из коих львиная доля была занята ранеными. В этот момент и случилась атака. Неизвестные применили арбалеты и искровые копья, и в считанные минуты уложили половину здоровых воинов. Остальные организовали оборону, стараясь в первую очередь защитить беспомощных товарищей. О, милосердие… Говорят, капитан Уитмор приказывал им: «Предметы, Предметы!..» Но из-за рвотных спазмов его голос был плохо слышен. Пока гвардейцы защищали раненых, преступники подогнали искровый тягач, отцепили от состава вагон с Предметами и укатили. Позже этот вагон был найден в десяти милях за городом – пустой, если не считать трупов четырех стражников, несших вахту внутри запертого хранилища. Предметы исчезли.

Эрвин потеребил толстый ворох бумаг.

– В общих чертах, это все, что смог установить шериф Фаунтерры со своими констеблями. Тут имеется масса имен и подробностей, протоколы допросов выживших гвардейцев, результаты осмотра тел погибших нападавших… Весь этот бумажный мусор, который производят чиновники, когда хотят изобразить деятельность. А вот главного недостает – ответов на вопросы: «Кто взял?» и «Куда увез?» Я хочу, Марк, чтобы вы занялись этим.

– Хм-ммм…

Марк потер подбородок, почесал грудь. Занятное предложение, но не то, которого он ожидал. Хозяин Перстов – вот главная цель. А Предметы, пускай даже в числе трех сотен, – не опасность для Империи.

– Милорд, вы просите меня найти для вас достояние Династии…

– Не разобрал вашу интонацию: после какого слова знак вопроса?

Вообще-то, после каждого. «Вы просите» – не тот вы человек, чтобы просить. «Найти» – тут ведь проблема не только найти, а еще и вырвать из рук неведомой силы. «Для вас» – отчего не для Минервы Стагфорт? У нее всяко больше прав на эти Предметы! «Достояние Династии» – вот сами и признаете, что оно не ваше.

– Просите?.. – сказал Марк.

– Вы правы, не прошу. Но и не приказываю, – Эрвин брезгливо отпихнул следственную папку. – Вот что выходит, когда работают по приказу, а не на совесть. Я предлагаю честную сделку: вы мне, а я – вам. Если не подходит, вольны отказаться.

Ворон качнул головой:

– Простите, милорд, но прошлые сделки с Домом Ориджин были не очень-то выгодны… Я рисковал жизнью, выполняя поручение вашего отца. Спас голову кайра Джемиса, и не раз. Нашел нить, ведущую к хозяину Перстов. А взамен, – он обвел глазами комнату, – подземная камера сменилась светлой комнатой, да еда стала чуток получше. Вот и вся моя прибыль.

Тон герцога стал сух и холоден:

– Вы нахамили моей леди-матери. Говорили дерзости леди-сестре, а после болтали с матросней о вашей с нею встрече. Пустили слух о моей связи с Сибил Нортвуд. По законам Севера, за любое из этих деяний вам нужно выбить зубы молотком. Так что ваша награда за службу – не только вкусная пища, но и орган для ее потребления.

Марк развел руками:

– Я простолюдин, у меня худо с манерами…

– Это не оправдание! – рявкнул герцог. – Вы – мужик, а позволяете себе то, что непростительно и лордам!

– Виноват… – пожал плечами Марк, не особо стараясь изобразить вину.

– Ладно, – Эрвин махнул рукой, – черного ворона не отмоешь добела… Неважно, что было. Важно то, что я хочу вернуть Предметы. Чего хотите вы?

Марк помедлил минуту, чтобы все взвесить, и заговорил:

– В шестьдесят втором году, милорд, при дворе расследовалось одно маленькое дельце. Владыка Телуриан собирался в Дарквотер с визитом к своей кузине – Леди-во-Тьме. Незадолго до отъезда слушок достиг протекции: якобы, один секретарь из императорского эскорта спит с горничной министра ремесел. В самой по себе этой связи крамолы не было: на то и горничные, чтобы… Но министр ремесел вел род из Дарквотера, более того – из прим-вассалов Леди-во-Тьме. Что, если любовнички – мостик между заговорщиками в Дарквотере и при дворе? Нужно проверить. Трое агентов протекции допросили секретаря, и тот выдал: горничная не просто так с ним спала, а ради подкупа, чтобы склонить к преступным действиям, но он – молодца, мужик! – не поддался. В смысле, любовным утехам поддался, конечно, а преступным действиям – ни в какую, кремень. Улик против него не имелось, содействие он оказал, при дворе был на хорошем счету – вот секретаря и отпустили, а горничную жестко взяли в оборот. Однако…

Марк воздел к небу палец:

– Однако среди трех агентов протекции был молодой паренек, который приметил: что-то не то с секретарем. Зацепок никаких, говорит логично, смотрит в глаза… но все ж не то, выраженье на лице какое-то… не как должно быть. Тогда паренек подговорил другого паренька, тот встретил чинушу на попойке и стал заливать: ищу, мол, концы в секретариате, дело плевое, заплачу хорошо. Не желает ли кто из секретарей заработать?.. И чинуша клюнул! Выяснилось, он не раз уже промышлял продажей тайных документов. Потому на допросе в протекции он струхнул и, едва зашло о политических делах, тут же обвинил горничную – лишь бы от своего промысла отвести глаз. Вот и получилось, что паренек из тайной стражи по своей инициативе поймал жулика, а главное, спас невинную девушку от пыток и каторги.

– Этим пареньком, надо полагать, были вы?

– Да, милорд, но важно другое. Человеком, кто заметил это, был наследный принц Адриан. Дело-то ничтожное: мелкий продажный чинуша – этим старший дознаватель занимается, даже не помощник шерифа. Однако его высочество вычитал в сводках и полюбопытствовал: какой смышленый агент все разгадал? И не побоялся же парень обвинить секретаря-дворянина, чтобы спасти девку-мужичку, – вот что особенно понравилось принцу. С тех пор и пошла вверх моя карьера. Восемь лет я служил владыке Телуриану, но за моими успехами всегда присматривал Адриан. Не стану утомлять вас, милорд, перечетом всего, чем я ему обязан. Скажу просто: для меня дело чести – найти того, кто его подставил. Хотите, чтобы я служил вам – дайте мне голову хозяина Перстов.

Теперь настала очередь Эрвина выдержать паузу.

– Знаете, Марк… Вы сумели обворожить всех, с кем встречались. Вас любят матросы, уважает капитан, моя леди-мать считает умным и достойным человеком, кайр Джемис – своим другом. Даже граф Флеминг прислушивался к вам. Но, видите ли, я знавал немало лжецов и интриганов: Айден Альмера, принц Гектор Шиммерийский, леди Сибил, граф Рантигар, наша, с позволения сказать, императрица… Каждый из них по-своему обаятелен и наделен харизмой. Честные же люди – отец и Роберт, барон Стэтхем и кайр Джемис – напротив, суровы, хмуры, поскольку честность дорого дается. Но вы не из таких, о нет!

– Вы обвиняете меня в чем-то конкретном, милорд?

– Не обвиняю, но… Вы принесли яд в мой дом. В ход не пустили, но принесли. Вы говорили с Флемингом наедине, а после он меня предал. Вы не склоняли его к измене напрямую – ясно, что нет. Но некую мысль подкинули – и он предал… Вы – скользкий парень, Марк. Положим, я поручу вам поиски хозяина Перстов. Положим, однажды вы ткнете пальцем: «Вон тот граф – преступник! Убейте его, милорд!» Положим, вы даже бросите на стол пачку улик, наподобие этой… Как я смогу вам верить?

– Улики – чушь, милорд. Не в них доказательство, а в логике событий. Я вижу три зацепки, одна из них приведет к хозяину Перстов. Найдя его, я изложу вам свою цепь умозаключений. Если найдете ее убедительной, то обрушите на гада всю мощь агатовских мечей.

Эрвин заинтересованно подался вперед:

– Какие три зацепки?

Марк подумал: сказать ли?.. А отчего бы и нет? Это поможет протекции вновь обрести начальника, а хозяину Перстов – подохнуть. То и другое заманчиво.

– Первая зацепка: трофейный Предмет, который сейчас у леди Софии. Я не питаю ни малейших надежд, что хозяин Перстов честно выполнит условия сделки. Уж простите, но леди София дала себя обмануть. Однако зачем-то он сказал ей ехать в столицу. Зачем? Затем ли, чтобы бросить тень на кого-то из лордов, кто сейчас при дворе? Либо – сделать какую-то гадость в Первой Зиме, пользуясь ее опустением? Либо – вправду вылечить лорда Десмонда и тем самым пошатнуть вашу власть? Эти возможности следует осмыслить.

– Второй путь?

– Вербовка новобранцев. Бригада несла потери: нескольких парней убили вы с Джемисом, дюжина погибла в Эвергарде. Их требуется восполнить. Откуда?.. Нужны люди, не обремененные моралью, без малейшего трепета перед Праотцами, но – с умением сражаться. Хорошо подходят пираты, банды дезертиров, а также – шаваны. Пиратство сейчас в упадке, но дезертиров – пруд пруди: из армий Лабелина, из бывших искровиков, а также из шаванов. Я уверен, когда Адриан разбил орду, многие всадники покинули ее и подались в степи – грабить кого попало. Они верят в духов, а не в Праотцов, так что Персты для них – не табу. Будь я вербовщиком бригады, сейчас рыскал бы в степях к западу от Мелоранжа.

– Умно…

– И третья зацепка – оружие. Бригада оснащена не только Перстами, но и искровыми копьями имперского образца. Где их взяли? Самый простой и быстрый способ – купить из-под полы на военном складе. Значит, где-то случилось хищение примерно сотни комплектов амуниции. Сейчас это сложно отследить: половина имперской армии уже на Звезде… Но кладовщики, вероятно, уцелели – эти парни редко ходят в атаку.

Марк умолчал о том, что был и четвертый путь – самый, на его взгляд, перспективный. Смотреть вперед! Лишь одна цель стоит такой масштабной интриги: власть над миром – что же еще! Хозяин Перстов почти сломил Янмэй, а Агату ослабил, но не уничтожил. Чтобы довершить дело и сесть на престол, ему нужен еще один ход: как-то устранить кайров, хотя бы выманить из столицы. Значит, важно все, что может заставить герцога увести кайров из Фаунтерры. Атака на Первую Зиму? Бесчинства орды? Упрямство Галларда Альмера?.. Если случится нечто подобное – за этим будет тень хозяина.

– Марк, вы отчего-то не назвали тот путь, с которого я начал. Атака на поезд, кража достояния Династии.

– Данный путь, милорд, не ведет к хозяину Перстов. Точнее, вряд ли к нему. Хозяин хочет сесть на трон. Если это удастся, он получит все Предметы Династии по праву нового владыки. Зачем же красть свое собственное имущество?..

Герцог Эрвин развел руками:

– Я об этом не подумал… Что доказывает мою правоту: ваш нюх острей моего, ваша логика – стройнее. Вы сможете доказать что угодно, и я не замечу изъяна в цепи аргументов. Потому мое решение неизменно: найдите Предметы Династии – или ступайте свет за очи. Агата поможет вашей мести, но Агата не поверит словам. Принесите Предмет из сокровищницы Адриана – и Агата будет на вашей стороне.

После паузы Эрвин добавил:

– Люди говорят, между вами и Минервой Стагфорт имелось нечто вроде симпатии… Флиртовали с нею в карете, заезжали в пансион разузнать о ее судьбе, убедили графа Шейланда спасти ее из монастыря… Если найдете Предметы, я позволю вам лично отдать их ее величеству.

Марк уловил неприятный акцент на «если».

– Но до тех пор путь во дворец мне заказан?

– Естественно! Само собою разумеется! Минерва – тщеславная интриганка. Едва она бросит горевать по Адриану, как сразу начнет плести заговор против меня. Пускай же трудится сама, без помощи Ворона Короны и агентуры тайной стражи. Попытка с нею связаться будет стоить вам части тела. Какой именно – решу по ситуации.

– Погодите, милорд! Стоп, стоп, стоп! То есть, я не могу использовать протекцию? Говоря, что я должен найти Предметы, вы имели в виду – я один?!!

– Отчего же?.. Получите двух помощников, уже знакомых вам.

– Дед и Внучок?!..

– Зовите их так, коли угодно. Если понадобятся деньги, информация из дворца, контакт со мною – обращайтесь к Деду.

– Милорд, мы втроем должны разыскать похищенные Предметы? Втроем?! Я, пастух с дудкой и безграмотный юнец?!! Это невозможно!

– Говорят, вы – лучший сыщик Империи. Для вас нет ничего невозможного.

Герцог поднялся с видом, пресекающим всякие возражения.

– На этом все, Марк. Я не терплю торгов. Вы хотите убить хозяина Перстов Вильгельма – я единственный, кому это под силу. Вы хотите обратно место главы протекции – только я могу вам его дать. Потому сделайте то, чего я хочу. На этом точка.

Однако он задержался в дверях, чтобы сказать еще кое-что:

– Да, забыл упомянуть. Есть другое дело… Я поручил его своим людям, но если вам попадутся полезные сведения, готов их оплатить. Скажем, небольшое поместье, постоянный доход…

– Какое дело, милорд?

– Достояние Династии – не единственная пропажа. Леди Сибил Нортвуд содержалась в каземате, ожидая приговора верховного суда. Сейчас ее там нет. Пропала без следа в последний день осады.

– Соболезную, милорд.

– Отчего же?

Марк состроил очень печальную мину:

– Слухи о вашем… ммм… душевном родстве с графиней Нортвуд – отнюдь не моя выдумка. Придворные стали фантазировать про это, едва насытились сплетнями о Нексии Флейм. Потому медведицу считали вашей союзницей. И, полагаю, по-тихому отправили на Звезду сразу, как только запахло вашей победой. Ее тело найдется где-то в Ханае, когда сойдет лед.

– Надеюсь, что вы неправы. Жаль будет потерять… ммм… родственную душу. Найдите мне леди Сибил. Но главное – найдите Предметы!

Лорд-канцлер вышел, не закрыв за собой.

Ворон услыхал, как Дед просит герцога:

– Ваша светлость, останьтесь на чай и пару историй.

– С большим удовольствием, милорд, но в другой раз. Нынче – неотложные дела…

Потом Дед зашел к Марку и сказал:

– Что ж, поленились – а теперь немного поработаем…

– Ты знаешь, что нам поручили? – спросил Ворон.

– Вернуть Предметы Династии и леди Сибил Нортвуд.

– Тогда какой тьмы ты говоришь: «немного поработаем»?! Немного поработать – это хлеб маслом намазать! А вернуть Предметы – это… это… хрена с два мы справимся, вот что это!

Дед уселся поудобней, огладил усы и непонятно к чему рассказал историю про сельчанина, епископа и сундук с верой.

Марк проворчал:

– У меня нет ни единой догадки, что ты хотел этим сказать. Мы в полной заднице – вот все, что я понял.

Дед развел руками:

– Ты хотел понять именно это, вот и понял. Что еще тут скажешь…

Он собрался уходить, и Марк одернул:

– Постой, Дед. Лорд-канцлер назвал тебя милордом, или я ослышался?

– Назвал, было дело.

– Так что же, ты – северный лорд?

– Разве дело во мне?.. – удивился седой. – Тебе приятно, чтоб я был Дедом, вот я и Дед. Герцогу важно видеть во мне лорда – с ним я милорд.

– Хм… А сам-то ты как хочешь зваться?

– Сегодня?.. Пожалуй, вот так…

И Дед взял несколько нот на чимбуке.

Искра – 3

Фаунтерра

«Есть восемь врагов правителя. Первый – и самый незаметный из них – праздность. Владыка может выполнять множество рутинных дел, тратить остаток времени на забавы, и не знать ни минуты покоя. Тем он скроет от себя плачевный факт: в действительности, он не делает ничего».

Так предостерегала Янмэй Милосердная. Мира очень гордилась тем, что сумела избежать этой опасности.

Придворная жизнь являла собой фейерверк развлечений, калейдоскоп забав, гудящий улей праздных людей. Приемы, игры, танцы, пиршества, гости, подарки, поклоны лились каждый день обильным майским ливнем. Мира словно кружилась в хороводе, из которого ее выхватывали в положенный по графику час, переодевали, подрумянивали, украшали новой россыпью драгоценностей – и пускали в новый хоровод, чтобы спустя несколько часов сменить его третьим. Великая Янмэй, конечно, была права: очень сложно сохранить курс в этом водовороте. Тьма, сложно сберечь даже ясность мыслей, хотя бы вспомнить то, о чем думал час назад! Но Мире, кажется, это удавалось.

Она начала со встреч с ключевыми людьми и через секретарей вызвала их к себе на прием. Это принесло мало успеха. Каждый важный чиновник тоже кружился в водовороте дел, вырвать его оттуда было сложно. Да и Мира почти не имела времени сидеть в кабинете, принимая чиновников, – всякий ее день был расписан почасово. Но она поняла: нужно не противиться течениям, а использовать их. Танцы, приемы, карточные игры, музыкальные салоны, даже переодевания – все можно применить для дела, если действовать с умом.

Слугами императрицы заведовала камер-леди Моллия – полная зрелая дама с бородавкой на шее, так сильно запудренной, что не оторвешь глаз. Мира призвала ее к себе во время вечернего туалета:

– Леди Моллия, помогите мне советом по очень важному вопросу. Это платье подчеркивает мои ключицы – не слишком ли откровенно для полуофициального вечера?

Камер-леди пришла в восторг от оказанного доверия. Покойная императрица Ингрид не раз обсуждала с леди Моллией свои туалеты, и леди Моллия будет счастлива поделиться опытом. Ваше величество совершенно правы: ключицы – интимная и женственная часть тела, особенно когда они так выразительны, как у вашего величества. А полуофициальный ужин подразумевает яркий искровый свет, который подчеркнет откровенность платья. Так что стоит укрыть плечи накидкой – лучше легкой, полупрозрачной, это привнесет ноту загадочности…

Мира позволила камер-леди выбрать накидку. Пока дама скрепляла ткань алмазной брошью на ее плече, Мира задала менее важный вопрос:

– Я хотела бы сама принимать участие в подборе слуг… Как можно это устроить?

Камер-леди была весьма удивлена. Зачем подбирать слуг, если полный штат уже подобран? Все люди проверены многолетней службой и прекрасно вышколены. Их предки служили Династии не одно поколение. Какой смысл менять столь прекрасных слуг? И если даже вашему величеству угодно их заменить, то зачем делать это самой? Владычица Ингрид никогда не занималась таким, всегда поручала это заботам камер-леди!

Мира пояснила, виновато краснея, что ее тонкая душа страдает от вида немиловидных слуг. Все работают прекрасно, спору нет, но внешность некоторых ранит эстетизм императрицы… Нельзя ли назначить им достойную пенсию и подобрать несколько новых? Причем так, чтобы сама Мира предварительно их осмотрела?

Лицо бородавчатой дамы прояснилось:

– О, конечно, мне так понятны чувства вашего величества! Императрица Ингрид, бывало, тоже злилась на лакея за то, что он некрасив. Завтра же похлопочу о замене. Позвольте узнать, какие слуги вам немилы?

Так Мира избавилась от самых твердолобых шестеренок машины и набрала полдюжины юношей и девушек, в чьих глазах увидела проблески ума. Как бы между прочим она велела каждому прочесть отрывок из дневников Янмэй и пересказать своими словами. «Достаточно миловидными» для глаз ее величества оказались те слуги, кто уловил смысл текста хотя бы наполовину. Теперь во время переодеваний Мира слушала не любовные романы, а труды об управлении государством.

«Разнородные стремления множества людей порождают хаос. Праздная суета, свойственная высшему дворянству, усугубляет его. Первейшая задача правителя – своею волей противостоять хаосу, заменить беспорядочное движение поступательным. Для этого он должен ясно, будто красную ленту, видеть путь к своей цели».

Иногда Мира теряла цель из виду. Но, сфокусировав мысли чашкой крепкого кофе, она ловила кончик ленты.

Большинство министров Адриана бежали из столицы, бросив все дела. Один был убит кайрами – якобы, случайно. Свои должности сохранили трое: министры науки, путей и двора.

Министр науки почти безвыездно обитал в Университете Фаунтерры – министерство занимало один из корпусов. Чтобы повидаться с ним, Мира использовала течение водоворота. Университет торжественно открывал новый учебный год, высшая знать собралась на традиционное празднество. Министр науки – магистр Айзек Флевин – конечно, участвовал в событии. Это был высокий очень тощий мужчина – жердь. Возрастом едва старше Адриана, но прежде времени седой. Мира испытала к нему симпатию, как только заметила: министр тяготится церемонией. Он произнес короткую сдержанную речь для студентов нового набора и был откровенно рад сойти с трибуны. Пока дворяне соревновались в красноречии, выдумывая заковыристые поздравления, Айзек Флевин переминался на месте и нервно потирал ладони. Мира поздравила студентов буквально тремя фразами. Когда начался банкет, она улучила возможность перемолвиться с министром.

В ответ на вопрос о жизни Айзек Флевин нашел только два слова:

– Ваше величество…

Она попыталась разговорить его. Успешно ли ведутся исследования? Каковы успехи студентов? Достаточно ли финансирования? Много ли потеряла наука в результате войны?

Магистр Флевин отвечал вежливо, но очень кратко и поверхностно. Успешно, ваше величество. Нет поводов для жалоб. Скорбим о владыке Адриане. Наука неустанно развивается, ваше величество.

Мира сменила тактику:

– Магистр, летом я была на демонстрации первой действующей «волны» между Фаунтеррой и Алериданом. С тех пор не дает покоя вопрос: возможно ли протянуть «волны» между всеми большими городами Империи? Наверное, это потребует многих лет и сотен тысяч эфесов, но результат того стоит, вы согласны? Все земли и народы сплотятся, станут ближе, получив такой быстрый способ связи.

Магистр пожал плечами:

– Ваше величество, постройка рельсовых дорог, искровых цехов и «волн» – забота министра путей. Я не ориентируюсь в стоимости работ. Но могу сказать, что «волны» обойдутся значительно дешевле между городами, которые уже связаны рельсами.

– Почему так, магистр?

– «Волна» может использовать для передачи информации тот же провод, который питает движение поезда. Где проложены рельсы – там, считайте, уже проложена и «волна». Нужно лишь установить аппаратуру на ее концах.

– Как может и искра, и «волна» идти по одному проводу?

Флевин поморщился:

– Стоит ли вашему величеству забивать голову научными тонкостями?..

В его гримасе читался истинный вопрос: поймете ли вы хоть слово из моего объяснения? Мире захотелось обидеться. Но вместо этого она выложила министру науки все, что успела понять летом об устройстве «волны». Отрывистые сигналы передатчика, кодирующие буквы; приемник, что по силе и количеству сигналов определяет, какая буква закодирована. Питая слабость к красивым словам, Мира даже помнила термин «амплитуда».

– Но вот чего я не понимаю. Силовая искра, питающая поезд, и сигнальная искра «волны» смешаются, если окажутся в одном проводе. Как же разделить их в приемнике?

– Вашему величеству действительно интересно?..

Выражение лица Миры не оставляло ни малейших сомнений.

– Ваше величество, я зайду издалека. Позвольте сначала объяснить, что такое частота…

За следующие полчаса Мира узнала все о частоте сигнала, способах ее задания, измерения и фильтрации от других частот. У магистра Флевина горели глаза, он не замечал никого вокруг, за исключением слушательницы. Мира же, при всем своем уме, чувствовала, что голова вот-вот лопнет, как каштан на огне. Магистр Флевин окончил монолог, перевел дух, похлопал веками, удивленно огляделся – будто вернулся с небес в подлунный мир.

– Простите, ваше величество, что мой ответ бесполезен для вас. Конечно, вас больше волнует практическая сторона дела: стоимость машин и сроки работ, а в этом я – профан. Запросите министерство путей, они владеют всеми нужными данными…

Министр ошибался. Минерва мало что поняла из объяснений, но разговор был очень полезен. Она уловила главное: Айзек Флевин – идеальный человек на свою должность. Чрезвычайно умный фанатик науки, равнодушный к практическому миру. Ум и одержимость были залогом его успеха. А безразличие ко всему, кроме чистого знания, давало защиту: лорд-канцлер никогда не заподозрит Флевина в интригах и не снимет с должности. Прекрасно! Осталось проследить, чтобы министерство науки получало достаточно финансирования – и за эту сферу можно быть спокойной.

Министра путей Мире повидать не удалось: он ездил по стране со срочной инспекцией разрушенных рельс и мостов. Что косвенно было хорошим признаком: он предпочел нелегкую зимнюю поездку дворцовым праздникам – значит, ответственно подходил к делу. Мира запланировала встречу, едва он вернется, и перешла к министру двора.

С ним увиделась среди цветов. Дамская зала для танцев была повреждена попаданием из требушета. «Дамский праздник» – чудесная потолочная фреска со змеями – к счастью, не пострадала. Но в стене возникла немалая дыра, которую сейчас, наконец, заложили камнем. Сырая штукатурка зияла темным пятном и требовала маскировки. Решено было закрыть пятно цветами. Но цветы лишь на одной стене смотрелись бы нелепо, потому стали украшать всю залу. Управлял работами главный декоратор, министр двора приглядывал за ним, а ее величество проявила естественный для девушки интерес к цветам – и тоже оказалась рядом.

Десятеро слуг были наряжены в ливреи под цвет стен – чтобы стать незаметными и своим видом не мешать восприятию композиции. Они таскали с места на место цветочные горшки и вазы, расставляли по полу, поднимали на разную высоту. Главный декоратор гонял их взмахами указки и нервными покриками:

– Азалии – туда! На фут выше, на ярд правее. Белые хризантемы – справа у портьеры. Желтые хризантемы – слева от окна… Нет, левее, точно под песчаной змейкой! Вот, верно… Нет, не то, гармония отсутствует… Замените азалии на… ммм… попробуем пионы в лазурной вазе.

Цветы, ждущие своей очереди на пробу, тянулись четырьмя шеренгами от стены до стены. Они напоминали пехоту перед боем. Нет, скорее, знатных рыцарей: все разномастные, каждый в геральдических доспехах своего дома.

Министр двора – гордый старичок с бакенбардами – прохаживался вдоль шеренг, пришаркивая ногами в остроносых туфлях с пряжками. Он говорил с таким сильным столичным акцентом, что не оставалось сомнений: министр родился в Фаунтерре, вырос в Фаунтерре, умрет в Фаунтерре и после смерти попадет обратно в Фаунтерру.

– Ваше величшество, как видите, фсе идет прекрассно! Зала станет гораздо, несрафненно лучше, чшем до войны! Ушше зафтра ваше величшество будет плясать среди этой крассоты! Ла-лай, ла-лай, ла-лай-та-та…

Он напел несколько тактов и мелодично пошаркал каблуком по паркету.

– Очень хорошо, я довольна, – молвила Мира, несколько сбитая с толку. – Но не скажете ли…

– Кхонешно, вы доффольны! – воскликнул старичок. – Кхакая девушка не порадуется танцам? Кафалеры – там, дамы – напротиф, все в блеске и злате! В трепетном ошидании – кто ше подойдет, кто пригласит?.. А огни сверкают, музыка поет – ла-ла-ла-лай, ла-лай, ла-лай-та-та!..

Он крутанулся на месте, опрокинул горшок с фиалками, выдохнул:

– Прелесс-сно!

– Простите, сударь, не скажете ли: во что обошлись казне все эти цветы? Наверное, очень недешево: ведь зима! Их закупали в парниках или доставляли с крайнего Юга… Сотни эфесов?.. Тысячи?..

– Ах-хх! – старичок взмахнул рукой. – Разница ли?.. Не берите ф голоффу, ваше величшество! Я не думаю о цене, и вы не думайте. Только красота идет в расчет! Деньги – пф-фф!..

– Но где вы их берете?

– Лорт-канцлер велит мне делать красоту, и я делаю. Лорт-канцлер знает толк в красоте – да! Я беру сщета и передаю лорту-канцлеру – фсе, будет оплата.

– А откуда лорд-канцлер берет деньги на оплату счетов? Вероятно, из казны?

– Разница ли, ваше величшество?..

Мимо них рысцой пробежала четверка слуг.

– Треноги по сторонам двери!.. – кричал главный декоратор. – Из треног – вьющиеся розы. Пустим их по дверным косякам…

Споро зазвенели молотки, вбивая в косяк крохотные гвоздики.

– Сударь, я согласна: красота – важнее денег, красота – фсе. Но голодные мещане на улицах, солдаты, гниющие от ран в госпиталях, – разве это красиво? Меня коробит, когда вижу…

– Так не смотрите, вашше величшество! В госпиталь – зачем? Вы молоды, здоровы – не надо в госпиталь! Там ф-фу, не место для девушки! А нищие – кто же виноват, што не имеют денег? Они сами! Кто умеет жить – тот имеет деньги.

– И тем не менее, сударь, я прошу вас ограничить затраты на содержание двора. Лорд-канцлер не знает никакой меры!

– Лорт-канцлер – мудрый челоффек! Война кончилась – люди хотят мира. А мир – што? Мир – красота, цветы, танцы, музыка!.. Ай-ла-ла, ай-ла-ла, ай-ла-ла-лай!.. Мир – роскошь и блеск! Не будет роскоши и блеска – люди решат: жестокий северянин, немудрая императрица, плохая фласть. Не нужна такая фласть, не нушен такой мир!

– Я признаю ваши аргументы, но мы могли бы тратить меньше денег на забавы и празднества. Делайте свое дело, сударь, только более экономно.

– Ах, зачшем?! Ваше величшество молоды! Наслашдайтесь жизнью, радуйтесь, а не думайте. Экономия – пфф!.. Она для тех, кто стар душою!

Декоратор прервал их криком досады:

– Не то, не то! Розы – плохо, нет души. Срывайте их во тьму, делайте плющ и эустомы!

Слуги оторвали розовые стебли с той же сноровкой, с какою только что привязывали их к гвоздикам. Вбежал секретарь – и чуть не влип головой в шипастые заросли. Его спас поклон, вовремя отвешенный в адрес императрицы.

– Ваше величество, смею напомнить о графике. Необходимо переодеться, чтобы через час быть в посольской анфиладе, где произойдет…

Мира покинула залу, а старичок кричал ей вслед:

– Вы молоды! Танцуйте, пойте, радуйтесь! Ах, жифите с красотой!..

Не сразу, но после вечернего кубка вина Мира сумела найти светлую сторону и в этой встрече. Да, министр двора не принимает ее всерьез, прожигает средства и потакает мотовству лорда-канцлера. Но, по крайней мере, он – не подлый царедворец, вор или интриган. Он всего лишь глуп…

Янмэй Милосердная писала:

«Нельзя построить пирамиду власти из одних лишь умных людей, ибо они – всегда в меньшинстве. Но правильно устроенный государственный аппарат терпим к известной доле дураков – от одной до двух третей среди общего числа чиновников. Дурака невозможно обучить или заставить думать, но можно надрессировать, подобно собаке. Главное – никогда не возлагать на него задач сверх привычного набора трюков».

* * *

Кстати, о собаках. Вряд ли Праматерь Янмэй когда-либо видела гонки собачьих упряжек. Значит, кое в чем Мира уже превзошла великую предшественницу.

Гонки были затеей лорда-канцлера – одной из многих, нацеленных на знакомство столицы с культурой Севера. Оная культура представала смягченной, приглаженной, вылизанной – будто медвежонок с розовым бантиком. Например, в январское новолуние северяне традиционно купаются в проруби, чтобы смыть печали минувшего года. Окунаются с головой, невзирая на морозы, и нагишом, безо всякого стеснения. Придворные же под руководством лорда-канцлера устроили умывание снегом. В полночь выбежали во двор, наряженные в меха, бросили себе в лицо пару горстей снега, повизжали, похохотали, кто-то кого-то к общей радости опрокинул в сугроб. Затем стали пить горячее вино в полном восторге от приключения. «Ах, лорд Эрвин, вы так чудесно придумали!..»

Теперь вот собачьи бега. Настоящих ездовых псов при дворе не нашлось. Они и на Севере-то в наши дни редкость, Мира видала их лишь несколько раз: громадные серо-белые зверюги на голову выше волка, шерсть длиной в ладонь, тело – сплошные мускулы, а дышат так, что из глотки рвется пар. Красавцы!.. Вот только для придворных гонок мобилизовали обычных служебных собак: догов да овчарок. Недели две псари обучали их тому, как вести себя в упряжке, а собаки протестовали изо всех сил: лаяли, выли, грызли постромки и друг друга, просто ложились на снег. Наконец, их убедили, что с лордом-канцлером и его затеей придется смириться, как с неизбежным злом. Чувства собак были очень понятны Минерве. Для полноты унижения, их еще и принарядили: каждой псине накинули попону с гербом герцогства, такой же маячил на вымпеле над нартами. В гонках участвовали четыре упряжки: от Короны, Нортвуда, Альмеры и, конечно, Ориджина – куда же без него.

Настроенная скептически, владычица пришла с единственной надеждой: выпить горячего вина. Но атмосфера праздника увлекла ее: сияло солнце, искрился снег, гомонили люди, псы возбужденно подскакивали, рвались с места, подвывали. Им не терпелось: давайте уже, ну скорее, ну бежим! Погонщики едва их сдерживали. Азарт передался Мире, и она спросила соседа:

– Как вы думаете, кто победит?

– Надеюсь, Корона, ваше величество. Но боюсь, что Ориджин – вы только взгляните на этих страшных овчарок!

Овчарки Ориджина действительно смотрелись жутковато: лохматые настолько, что даже глаз не видно, – лишь горы меха да клыкастые пасти! Молодой кайр дразнил их, теребя «зайкой» перед мордами, овчарки свирепели.

– Боитесь, что Ориджин? – Мира с улыбкой глянула на соседа.

Конечно, это был столичник – и важный столичник, первый дворцовый секретарь. Собственно, она оказалась рядом не случайно, надеялась перемолвиться с ним, да только отвлеклась на собак.

– Хватит с Ориджина и одной победы… Не так ли, ваше величество?

Первый секретарь был молодым парнем – лишь лет на семь старше Миры. Первородный янмэец, как и она. Судя по изгибу рта, самоуверенный нахал. Судя по глазам, отнюдь не дурак.

– Я знаю вас, сударь, – сказала Мира.

– Баронет Дориан Эмбер, род Янмэй Милосердной, к вашим услугам, – первый секретарь взмахнул косматой шапкой, будто шляпой.

– Вы – тот, кто планирует все на свете.

– Не на свете, а только во дворце, ваше величество.

– С меня и этого довольно. Вы решаете, когда мне есть, когда спать, с кем встречаться, куда ходить. Даже мой отец-рыцарь давал мне больше свободы!

– Смотрите, ваше величество: сейчас начнут!

Мира хлопнула ресницами:

– Вы проигнорировали мое замечание?!

– Голос вашего величества звучал кокетливо. Простите, я не нашелся, как среагировать.

– Вам почудилось. На самом деле, я очень, очень зла!

Наездники встали в упряжках, взяв одной рукой поводья, а другой – длинные шесты с заячьими шкурками. За Нортвуд ехал младший сын графа, за Ориджин – кайр со странным прозвищем Сорок Два, за Альмеру – какой-то рыцарь, за Корону – знакомец Миры, капитан Харви Шаттэрхенд. Лорд-канцлер вышел вперед с флажком в руке, рядом с ним была Аланис Альмера.

– Во имя Короны и Севера… – начал лорд-канцлер, Аланис ввернула:

– Во славу Янмэй и Агаты!..

– Ради дружбы между землями Империи… – Ориджин подмигнул ей, передавая слово.

– …и ради всеобщей любви к собакам, – подхватила Аланис, – объявляем гонки…

– …открытыми! – вскричал лорд-канцлер.

Приняв возглас за сигнал к старту, три из четырех упряжек тут же рванули с места, лишь альмерская осталась стоять.

– Нет, нет! – Ориджин замахал флажком. – По слову «старт!»

Но псов было не остановить – они уже вовсю сверкали пятками, швыряя снег в лица наездников.

– Не стойте, езжайте, езжайте! – Аланис накинулась на гонщика под гербом Альмеры. – В погоню!..

Альмерские доги – сильные, но спокойные – стали вальяжно набирать скорость.

– Ленивые твари!

Аланис хлестнула ближайшего пса, как коня. Но песий нрав – не конский. Вместо бежать быстрее, дог рванул к Аланис, чтобы укусить. Нарты опасно накренились, грозя опрокинуться.

Ориджин, видя это, завопил:

– Ааа! Не бегите ко мне! Ненавижу песьи слюни!..

Явно сказано на потеху толпе, и толпа пришла в восторг:

– Да, хватай его! Куси северянина!..

Сообразив, что делать, Аланис побежала вдоль трассы. Доги погнались за нею и набрали скорость в нужном направлении. Девушка отскочила в сторону, нарты промчались мимо и унеслись следом за соперниками, что уже вырвались ярдов на двадцать. Дворяне восторженно апплодировали. Мира смеялась, прижав к губам ладошку.

– Видите, ваше величество, – сказал баронет Эмбер. – А вы не хотели идти!..

– Откуда знаете, что не хотела?

– Я же планирую ваш день. Десять-тридцать: начало сомнений. Десять-сорок-пять: разгар мыслей о вреде праздности. Одиннадцать-ноль-ноль: акт самопожертвования – мучительный выход на гонки.

– Сударь, вы флиртуете со мною?

– Пытаюсь погасить вашу очень-очень злость.

– Да, благодарю за напоминание! – Минерва смерила баронета предельно суровым взглядом. – Я очень зла. Дайте мне свободы, сударь.

– Простите, ваше величество. Мне думалось, вы любите графики.

– Отчего вы так считали?

– А как можно их не любить? Графики – самое приятное в жизни. Обожаю их составлять. Если бы кто-то составлял графики для меня самого, я был бы вдвое счастливее.

– Вы шутите, а я серьезна!

Но в этот самый миг псы Нортвуда ошибочно бросились за «зайкой» Ориджина, и две своры смешались в кучу-малу. Упряжка Альмеры налетела на них сзади. Лишь нарты Короны избежали хаоса и помчались вперед.

– Вы улыбаетесь, ваше величество, – отметил баронет Эмбер.

Он и сам улыбался: янмэйские ямочки темнели на щеках.

– Вы несносны, сударь! Слушайте мой императорский указ. С завтрашнего дня освободите мне никак не меньше трех часов в сутки!

– Зачем?! – удивился баронет.

– У меня множество личных дел, чтобы вы знали!

– Каких же?

– Это переходит всяческие рамки!

– Согласен, ваше величество. У императрицы появились личные дела – недопустимо! Перечитайте дневники Янмэй – там между строк сказано, что такого не бывает.

– Да, верьте или нет, но у меня тьма личных дел!

Минерва растопырила пальцы. Между большим и указательным она видела, как нортвудец и кайр растаскивают псов за задние лапы. Между мизинцем и безымянным леди Аланис металась в бешенстве, а лорд-канцлер тайком от нее хохотал. Мира загнула мизинец:

– Так, для начала…

Пьянство.

– Нет, этого я вам не скажу.

Загнула безымянный: планы против лорда-канцлера.

– Нет, это тоже тайна.

Средний палец: изучить финансы, чтобы не быть круглой дурой.

– Хм… перейдем к следующему.

Указательный: разобраться в законах и договориться с судом, который зачем-то приговорил меня к смерти.

– Тоже секрет…

Так и не сказав ничего, Мира загнула все десять пальцев. Показала Эмберу кулачки:

– Видите, я полна планов! Трех часов даже мало, освободите пять.

– Признаю ваши бесспорные аргументы, – Дориан Эмбер покачал головой, – но все равно не могу. Лорд-канцлер, как видите, фонтанирует затеями и жаждет вашего в них участия. Быть может, тайная влюбленность тому причиной. Если в вашем графике появится пробел, Ориджин очень расстроится.

– И что из этого?

– В народе говорят, что Ориджин в Запределье поймал Темного Идо за бороду, скрутил, оседлал и верхом на нем вернулся домой. Не то, чтобы я верил в сказки, но все же…

– Пфф!

– Еще у него крайне острый меч, исключительно черный конь и весьма бородатый брат. Все это меня смущает.

– Вторичное «пффф!» Надеюсь, вышло презрительно.

– В первый раз было лучше.

Нортвудец с кайром, наконец, разняли своих псов и набирали ход. В упряжке Нортвуда хромал коренник, укушенный за лапу. Скоро Альмера обогнала его. Леди Аланис победно вскрикнула. Лорд-канцлер ухмыльнулся, Аланис погрозила ему кулаком.

– Они любовники? – спросила Мира.

Баронет постучал пальцем о палец. Мира поняла ответ как: «Иногда».

– Аланис вертит Ориджином?

Эмбер отмахнулся.

– Он вертит ею?

Баронет покачал ладонью влево-вправо – мол, пытается, но не слишком успешно.

– Вы все знаете?

– Лишь то, что внесено в дворцовый протокол.

– А что внесено в протокол?

– Все.

Упряжка Короны подходила к последнему повороту, капитан салютовал трибунам. Овчарки Ориджина отставали на полсотни ярдов, доги Альмеры дышали им в хвост, Нортвуд полз позади.

– Я тоже хочу все знать.

– Вам не положено, вы императрица.

– Бесстыдный дерзкий наглец!

– Я? Или лорд-канцлер?

– Скажете, снова он виноват? Вызовите его на дуэль!

– Простите, ваше величество, но что-то не хочется.

– Вы флиртовали со мной, сударь! Теперь, как честный человек, обязаны совершить подвиг! Вызовите лорда-канцлера. Заколите его шпагой. Затопчите конем. Загрызите овчаркой. Хоть бросьте в него кремовым тортом!

– Глядите!..

Уверенный в победе, капитан Шаттэрхенд ослабил внимание, и его псы проскочили поворот. Гвардеец принялся дергать их, но звери перли прямо, вывалив языки и ничего не замечая. В отчаянии он стал их лупить – без результата. Наконец, смекнул, что делать: поймал за ноги левого пристяжного и опрокинул на снег. Собачье тело послужило тормозом, нарты занесло и развернуло влево – но поздно. Упряжка Ориджина уже вырвалась вперед.

– Тьма!.. – выругалась Мира.

Кайр финишировал первым, рыцарь Альмеры – вторым, лишь третьим подоспел капитан. Лорд-канцлер хлопнул кайра по плечу, вместе заорали: «Слава Агате!..»

Тогда леди Аланис отняла вожжи у своего рыцаря и встала на нарты.

– Альмера проиграла из-за ложного старта! Я требую реванша! Кто выйдет против меня?!

Кайр глянул на нее с явным снисхождением и отошел в сторону. Нортвуд съехал с трассы из-за хромого пса. Аланис могла соревноваться лишь с упряжкой Короны. Капитан Шаттэрхенд вопросительно посмотрел на Миру: что делать, ваше величество?

Она толкнула в бок баронета Эмбера:

– Вы же хотите, чтобы победила Корона? Ступайте и выиграйте гонку!

– Ваше величество, это невозможно. Я боюсь снега, собак и леди Аланис.

– Жалкий трус.

– Или, возможно, провокатор… – он подмигнул.

Мира усмехнулась и бросила ему свою муфту.

– Если я выиграю, начнете делиться со мной всеми сведениями.

– А если проиграете?..

– Половиной!

Лорд-канцлер первым заметил, что она идет на старт.

– Господа, это великий день! Янмэй Милосердная выступит против Светлой Агаты!

Капитан бросился к Мире:

– Ваше величество, стоит ли?..

– Разве это опасно?

– Никак нет. Собаки не злы, снег пушист. Но все же – стоит ли?..

Она только глянула. Капитан передал вожжи и шест.

– Отомстите Альмере, ваше величество!

Мира снизила до шепота:

– Как ими править?..

– Вы же северянка!..

– И все-таки?

– Держите шест со шкуркой. Коренник бежит за «зайкой», остальные псы – за коренником. Правьте только коренником, прочие ему подражают. Слов не говорите – собаки входят в раж, ничего не слышат. На поворотах ведите «зайкой» и помогайте вожжами. Но не как верхом, а – вот так…

Он показал. Мира встала на нарты.

– Лучше на колени – устойчивее.

Императрица на коленях – хм… Но императрица, торчащая из сугроба, – двойное хм. Мира опустилась на колени. Покачалась, нашла устойчивое положение. Намотала вожжи на кулак, удобнее перехватила шест.

– Ваше величество готовы?.. – спросил лорд-канцлер.

Она кивнула. Он вышел вперед, подняв флажок. Аланис шепнула:

– Я не стану поддаваться.

– Этого и не нужно.

– Старт! – крикнул Ориджин. Флажок упал.

Мира отпустила вожжи и мотнула «зайцем» у носа коренника. «Рррррр…» – захрипел пес и дернул с места. Нарты поползли, набирая ход.

Ровно за минуту с Миры слетело все веселье. Смешно было смотреть со стороны, но теперь… Ни о чем не думалось, кроме – выиграть. Ничто не важно, кроме победы. Забавная, глупая, ничего не значащая – но победа. Первая при дворе!

Аланис, видимо, думала то же.

Мира гнала молча, сцепив зубы. Дергала шестом вверх-вниз, «зайка» прыгал у носа коренника, пес хрипел от усталости и злобы. На каждом выдохе: хар, хар, хар, хар. Скрипел снег, летели льдинки из-под собачьих лап. Сбоку яростно вскрикивала Аланис:

– Вперед, твари! Гони! Вперрред! Гони, прроклятые!

Она дергала «зайку» то влево, то вправо, и коренник вилял, делая лишние шаги, – зато гнал азартней, горячее. Мира молчала, держа ровно вперед, аж затекала рука, до того ровно. По красной ленте, как в записках Янмэй.

Аланис оглядывалась на Миру: глаза сверкали, волосы волной по ветру. Мира обернулась лишь дважды, а так смотрела только вперед. Мохнатые икры, крошево из-под лап, «заяц» у носа вожака.

Аланис стояла во весь рост. Дважды чуть не вылетела, едва удержалась за вожжи. Мира не поднималась с колен. Будет ужасно – проиграть на коленях. Ну, значит, я не проиграю. Точно? Да, Минерва!

На последнем коварном повороте Мира круто увела «зайку» влево, и вдруг ударила шестом в бок вожака. Пес вывернул морду, огрызнулся – и вынужденно свернул. За ним остальные. Нарты качнулись, Мира точно улетела бы, стой она во весь рост.

Через минуту пересекла линию, лорд-канцлер махнул флажком над ее головой. Леди Аланис финишировала секундами позже.

Миру поздравляли все – буквально засыпали восторгами и комплиментами. Если бы в лести можно было утонуть, она бы уже не дышала. Но, положа руку на сердце, это было чертовски приятно. Почти столь же приятно, как разогнуться, выпустить вожжи и разжать задубевшие пальцы.

После всех подошла Аланис. Мира ждала от соперницы ядовитого плевка и спешно готовила ответные стрелы.

– Ваше величество, простите мою дерзость, – сказала леди Альмера.

– Не стоит извинений. Я не просила поддаваться, и вы не поддавались. Это было хорошо.

– Я не о гонках, а о летнем балу, – Аланис сделала жест пальцами, будто подняла чашечку кофе. – Мои насмешки были глупы и недостойны. Прошу вас, не держите зла.

Мира так удивилась, что едва сумела выдавить вежливый ответ.

А дерзкий Дориан Эмбер куда-то пропал, Мира не увидела его в толпе льстецов. Но, оказавшись в своем кабинете, нашла на столе записку:

«1) Двойная точка в конце – неважные пункты плана, их можно пропустить, и никто не заплачет.

2) Вечером просите третий том «Дневников». Найдете в книге конверт, а в нем – интересное за день.

3) Простите за флирт, ваше величество».

* * *

Мира не помнила, что писала Янмэй об удовольствиях. Вероятно, ничего похвального: Милосердная полжизни была в конфликте с покровительницей наслаждений Мириам. Наверное, правителю не следует получать удовольствие от своего положения. Однако Минерва получала, и с каждым днем – все больше. Лакомые кушанья, изысканные вина, куртуазная вежливость как норма поведения, вездесущая красота, куда ни бросишь взгляд… Мира солгала бы, если б сказала, что все это ей не по вкусу. Чем больше она понимала устройство дворцовой машины, чем больше осваивалась со здешним укладом жизни – тем сильней ощущала его прелесть. Все чаще ловила себя на том, что просыпается с предвкушением: ну-ка, чем порадует меня этот день? Бесконечные празднества теперь смущали ее лишь в силу затраченных средств, но не сами по себе. Балы-маскарады, собачьи бега, танцоры с факелами, торты в человеческий рост, парад механических птиц, перестрелка игристым вином – столько чудесного и удивительного. Каждый день – будто праздник, устроенный для нее! Ежедневный день рожденья!

Разве не прекрасно, например, получить за утренним кофе приглашение на премьеру в Коронном Театре? Приглашением служил не обычный листок в конверте – о, нет! Четверо исполнителей главных ролей лично пришли к Мире и для нее одной разыграли легенду о Янмэйском Мосту. Целая одноактная пьеса с великолепными стихами по мотивам обожаемого Мирой сюжета! А затем актеры вручили ей маску из синего бархата:

– Если ваше величество захочет посетить театр неузнанной, придите в этой маске – и вас пропустят без лишних вопросов. Что на свете может быть прекрасней, чем загадочная и знатная дама!

Маска смотрелась таинственно и печально, золотые лучики от уголков глаз выдавали ум, а мушка над губой – нотку скрытого веселья. Мира была потрясена – будто увидела со стороны слепок своей души.

– Как вы сумели…

– Магия, ваше величество! – воскликнул «Праотец Вильгельм» и низко поклонился, закрывшись плащом до бровей.

– Мы отчаянно ждем вас на премьере, – «Светлая Агата» сделала реверанс.

– Вы подарите нам истинное вдохновение, – склонила голову «Янмэй Милосердная». Сдержанный жест, с уважением к себе – в идеальном сходстве с манерами самой Миры.

Как тут не придешь в восторг, будь ты даже самой грустной девушкой на свете!

Общение с придворными, что раньше тяготило, тоже стало обретать привлекательность. Находя ключики к людям, научаясь их понимать, Мира больше не видела в каждом безликие шестерни машины. Да, шестеренок хватало, но были и живые люди – больше, чем думалось поначалу. Все реже Мира чувствовала себя куклой, все чаще – важной фигурой, искрой. Все реже видела подвох в подобострастии. Да, абсурдно, если тебя уважают за один лишь титул. Но ведь Миру есть за что уважать и кроме него!

Теперь она охотно принимала визитеров, с удовольствием держалась так, чтобы быть достойной их лести. Больше не насиловала себя, когда нужно было величаво похвалить, царственно кивнуть, одарить улыбкой. Мира тонко чувствовала разницу между этим «одарить» и просто «улыбнуться». Одариванье удавалось ей все лучше.

Но больше всего радовала осведомленность. Мира больше не была слепым котенком! Слуги, поощряемые ею, пересказывали то, о чем болтают среди челяди. Например, что в последнее время «черный стол» для прислуги стал на диво хорош. Кормят сытно и вкусно, даже лучше, чем при Адриане, а многим слугам еще и подняли жалованье. Ясно, лорд-канцлер пытается так добиться любви и преданности. А вот что непонятно – откуда он взял деньги? Казна пуста, даже казначея нет, налоговая служба временно бездействует. Да и откуда средства на все многочисленные праздники? Слуги говорили, что слышали от греев, а те – от кайров: Ориджин взял громадные трофеи в Южном Пути, и за счет них теперь содержит весь двор. Мира ставила на заметку: пора толком разобраться в финансах и понять, откуда они берутся. В безумную щедрость мятежника верилось с трудом…

Камер-леди Моллия охотно делилась придворными сплетнями. Правда, всякий раз прижимала пальцы к губам: «Ах, простите, ваше величество, что говорю о таких вещах, но вот вчера графиня А с виконтом Б…». Именно от нее Мира узнала: раньше у Ориджина имелась другая любовница – некто Нексия Флейм. Девушка менее влиятельного рода, чем Аланис Альмера, зато, по слухам, души не чаяла в Эрвине. После войны Нексия не появлялась при дворе. Ориджин избегал ее, или Аланис как-то избавилась от соперницы, или сама Нексия не хотела терзать себя ревностью – неизвестно. Мира полагала верным последний вариант.

Самые же ценные сведения поступали от Дориана Эмбера. Придворный секретариат был весьма влиятельной инстанцией – именно потому, что любые мало-мальски значимые события фиксировались в его протоколах. Письма входящие и исходящие, частные и официальные визиты, прошения, назначения, взыскания, поощрения – бесконечный поток информации, из которой умный наблюдатель может сделать выводы. Баронет Эмбер не обрушивал на владычицу весь ворох фактов (да он и не поместился бы меж страниц «Дневников Янмэй»). Баронет излагал в записках лишь самое существенное. Например, такое:

«Банкирские дома просятся на прием, будут предлагать кредиты. Это хорошо – вам начинают доверять. Но банкиры уже ходили с предложением к лорду-канцлеру, и он отказал. Вероятно, процент слишком высок».

Банкиры явились следующим днем: господин Конто, господин Фергюсон, госпожа Дей. Строгие камзолы, черные бриджи, кружевные воротники; узкое платье в пол, манто, лайковые перчатки.

– Наши сердечные поздравления вашему величеству…

– …и соболезнования по случаю кончины владыки Адриана.

Мира печально опустила голову.

– Мы – хозяева банков «Первый кредит» и «Фергюссон и Дей», лучших в Землях Короны.

Мира, конечно, знала об этом из графика визитов. Банкиры могли не говорить названий своих детищ, но гордились ими, потому сказали. Мира одарила их тонким изгибом губ и благосклонным кивком.

– Рада знакомству с вами, господа.

– Время – деньги, ваше величество. Потому считаем долгом уважения говорить кратко. Зная, что казна государства испытывает некоторые затруднения, мы хотим предложить кредит.

Это сказал Фергюсон, а Конто искоса глянул на него и вставил:

– Ваше величество не должны думать, что мы недооцениваем финансовые возможности Короны. Имперское казначейство всегда показывало отличную эффективность в работе с деньгами, и, мы уверены, так будет и впредь…

Многословие Конто вызвало недовольный взгляд госпожи Дей. Она прервала его:

– Ваше величество, после тяжелой войны и расходов, связанных с коронацией, вы можете испытывать временные трудности. Искренне хотим помочь вам их преодолеть.

– Господа, – Мира улыбнулась, – как я понимаю, вы представляете два конкурирующих банка. Отчего же пришли вместе? Не удобней ли было пообщаться со мною раздельно, не меча друг в друга испепеляющих взглядов?

– Мы стремились к открытости, ваше величество, – пояснил Фергюсон. – Никаких подпольных закулисных переговоров, а честное и симметричное предложение от двух банков сразу.

– Вероятно, торгуясь с кем-то одним из вас, я добилась бы большей выгоды?

– Возможно, – не стал спорить Фергюсон. – Но один банк не располагает такими кредитными ресурсами, как два вместе.

– Какими же?

– Мы предлагаем вашему сиятельному величеству, – Конто галантно поклонился, – двести тысяч эфесов под двадцать пять процентов в год.

– По сто тысяч от каждого банка, – добавил Фергюсон.

– И через месяц сможем дать еще столько же, – сказала Дей.

Тут Мире пришлось пожурить себя: она понятия не имела, выгодные ли это условия. В учебнике финансового дела она не продвинулась дальше десятой страницы. Дневники Янмэй, «Ключи успеха Юлианы Великой», «Взлет и падение Железного Солнца» – труды по теории власти Мира глотала, как хорошее вино, но от премудростей экономики неизменно начинала клевать носом. Дворянская кровь бунтовала против торгашества.

– Благодарю за предложение, господа. Мне нужно будет обсудить его со своим финансовым советником…

Которого, к слову сказать, все еще не назначила. Прекрасно, Минерва, умница! И до сих пор не приняла решения о казначее и управителе налогов. Лорд-канцлер неделю назад подал на рассмотрение две кандидатуры, а ты до сих пор не удосужилась встретиться с этими людьми!

– Конечно, ваше величество. Мы ни в коей мере не торопим. Едва понадобятся средства – вам стоит лишь послать весточку в наши штаб-квартиры.

Дей и Конто выступили вперед, чтобы строго одновременно подать Мире два цветных листка. То были векселя, на которых, кроме прочего, значились и адреса головных отделений банков. Каждый вексель – по сто эфесов. Солидный: отпечатанный цветными красками, с золотыми пунктирами по канту. На одном – герб Фергюсона и Дей, на другом – «Первого Кредита» Конто. Гербы столь вычурно витиеваты, что иной граф позавидует.

– Красивые векселя, – одобрила Мира.

Конто улыбнулся:

– Изволите видеть, ваше величество, это не векселя. В ваших руках ассигнации – ценные бумаги на предъявителя, с фиксированным номиналом.

Теперь Мира заметила: действительно, сумма не вписана от руки, а отпечатана.

– В любом отделении банка ассигнация может быть обменяна на серебро или золото эквивалентной суммы. Либо сама по себе использована для платежа.

Мира начинала осознавать.

– То есть, этим листком я могу расплатиться вместо сотни эфесов?

– В любом городе, где известны наши банки. Стало быть, в любом городе Земель Короны.

– Хотите сказать, это – деньги из бумаги?

– Из очень красивой бумаги, ваше величество, – Конто отвесил поклон.

Никогда прежде Мира не видела подобного; встречала лишь обычные векселя – по сути, долговые расписки.

– Давно ли существует это изобретение?

– Пять лет, ваше величество. С тех пор, как развитие типографской техники сделало возможной столь сложную печать.

В голосе Конто слышалось меньше гордости, чем требовала фраза.

– Существует подвох?..

– Абсолютно никакого, ваше величество!

Фергюсон перебил:

– Простите нашего недостаточно мудрого конкурента. Он отчего-то считает лицемерие хорошим тоном. Ваше величество не ошиблись: хождение ассигнаций очень ограничено. Мещане воспринимают их недоверчиво, в работе с мелкими обывателями годится только серебро. Но для платежей на высоком уровне – как в нашем с вами случае – бумажные деньги гораздо удобней и практичней. Согласитесь, ваше величество: ценные бумаги легче хранить и считать, нежели серебро.

– Весь бюджет двора – в одной шкатулке, – добавила Дей, – а не в чудовищных сундуках с амбарными замками.

Они ушли, а Мира задумалась. Плохо быть невеждой. Двести тысяч – много это или мало, по меркам государства? Годовая четвертина – выгодный процент или грабительский? К стыду своему, Мира не имела понятия. Однако идея бумажных денег пленила ее. Мира получала странное удовольствие, держа ассигнации в руках. Быть может, дело в ее страсти к книгам и всему, отпечатанному на бумаге. Или в номиналах бумаг: двести эфесов – намного больше, чем когда-либо попадало в ее руки. А может – вернее всего – в свободе, какую обещали ассигнации. Золото – тяжелое, громоздкое, притягательное для воров. А эти два листка, сумма на пару лет жизни, легко поместятся в девичью перчатку. Можно взять только их, ничего больше, – и отправиться куда угодно. Свобода! Бекка Литленд – вот кто оценил бы!

К слову, от Литлендов подозрительно долго не было вестей. Пришли только официальные соболезнования о смерти Адриана и поздравления с коронацией. То и другое – голубиной почтой. После – ничего, ни слова из Мелоранжа. Мира посылала туда запросы и не получала ответов. Она старалась не тревожиться: как никак, Адриан разбил кочевников. А в Мелоранже, кроме полков Литленда, стоит немалая армия шиммерийского принца. Остаткам орды никак не победить. Наверное, молчание Бекки объясняется тем, что она сейчас в пути. Быть может, со дня на день появится во дворце вместе с послами Литленда! Мира расцветала при этой мысли.

И действительно, вскоре ее посетила очень высокородная гостья. Однако, не с Юга, а с противоположной стороны света.

«Ориджины прибыли в Фаунтерру: оба старших и сестра», – писал баронет Эмбер. – «Остановились в городском имении, завтра пожалуют ко двору. Что-то они…»

Письмо кончалось недомолвкой. Что-то они темнят? Затевают? Предпримут? Миру встревожило это. И троеточие в конце, и сама встреча с Ионой Ориджин. От одного имени вспыхнула цепочка других: Виттор Шейланд, Мартин Шейланд, Инжи Прайс, Линдси. Подвалы Уэймара. Эликсир бессмертия…

Дворцовая праздность была хороша одним: отвлекала от тяжелых мыслей. Но теперь мысли вернулись – Северная Принцесса привезла их с собой.

Странно: брат был мятежником, врагом Адриана и причиной большинства бед, однако Миру повергала в смятение сестра. К Эрвину чувство одно и вполне понятное: злость. К Ионе – сумрачная смесь: уважение, непонимание, проблеск надежды, эхо пережитого ужаса, и еще одно, в чем не хотелось признаваться. Когда две леди Ориджин вступили в тронную залу, Мире сделалось зябко. Неожиданно остро она ощутила свою уязвимость. Укутаться бы в плед, залезть отцу на руки…

– Леди София Джессика, леди Иона София, я рада приветствовать вас при дворе.

Дамы сделали реверанс. Обе одеты в черное почти без украшений. У Ионы – белый платок на руке: как проблеск среди траура.

– Всей душою мы соболезнуем вашей утрате, – начала дочь.

Мать продолжила:

– На этой войне обе стороны потеряли так много, что мы не имеем права радоваться победе.

В отличие от вашего сыночка – он только и делает, что празднует!.. Однако Мира сдержалась:

– Благодарю вас и разделяю ваши чувства.

– Однако война окончена, и тьма позади. Наступил рассвет: новый день, и новый год, и новое царство. Мы поздравляем ваше величество с новым светом, пришедшим в мир.

Леди София Джессика с поклоном протянула Минерве шкатулку.

– Позвольте преподнести вам подарок по случаю коронации.

Со словами благодарности Мира открыла шкатулку: там был янтарь, в котором застыло не насекомое, а крохотный нежно-голубой цветок.

– Эта диковинка природы – символ начала вашего правления, – сказала леди София. – Все великое на заре своей выглядит хрупким и уязвимым. Позже, окрепнув, станет вызывать восторг, уважение, зависть… Меж тем подлинное чудо, достойное восторга, – зарождение, а не развитие. Этот новорожденный цветок по-своему более велик, чем все сады мира.

Владычица вздрогнула при слове «уязвимость», и до конца поздравления не избавилась от холодка в спине. Было нечто пугающее в изысканной утонченности леди Софии. А может быть, дело просто в платье: черный цвет напоминал Мире войну.

– Премного благодарна вам, леди София.

– А это – мой подарок вашему величеству, – Иона сняла с запястья белый платок и подала Мире. – Хочу, чтобы он напоминал вам: не бывает абсолютного мрака. В любой тьме обязательно найдется светлое пятно. Если вы не видите его, то лишь потому, что свет – внутри вас.

Душевность поздравления выбила Миру из колеи. Это был жест близости, чуть ли не интимный, напомнивший их последнюю встречу. Мире было бы куда уютнее в прохладной манерности, в протокольных церемониях. Она спешно переменила тему:

– Леди София Джессика, я слышала о беде, постигшей вашего лорда-мужа. Сочувствую вам, искренне надеюсь на улучшение его здоровья.

Леди София коснулась взглядом белого платка:

– Ваше величество, мы с Десмондом искали хотя бы проблеск света в том, что с ним случилось. И сумели увидеть даже два солнечных блика. Первый в том, что мы с мужем стали намного ближе. Второй – понимание истины: тело вторично и незначимо, лишь душа – подлинная драгоценность.

И снова ответ близкого человека. По протоколу полагалось только: «Благодарю, ваше величество». Но теперь за откровенностью леди Софии Мира углядела тень недосказанного. Вспомнилась записка: «Что-то они скрывают…» Мира почувствовала себя уверенней. Интриги и тайны – ее стихия, в отличие от душевности.

– Леди Иона, как поживает ваш лорд-муж? Когда он меня посетит?

– К сожалению, нескоро. Он остался в Уэймаре.

– Граф Виттор не счел нужным поздравить меня?

– Графа Виттора удержали дела.

– А как поживает его брат?

Иона заледенела. В лице Северной Принцессы ничто не изменилось, однако Мира знала ее достаточно, чтобы ощутить волну холода.

– Мартин Шейланд также в Уэймаре, жив и здоров.

Вот как!..

– Очень жаль. Будет сложно учинить суд в отсутствие обвиняемого.

Леди София Джессика ответила вместо дочери:

– Ваше величество, не стоит судить на рассвете. Бывает время тьмы и время солнца. Когда приходит второе, не нужно его омрачать.

– Вы просите, миледи, или настаиваете?

– Я лишь советую. Любому пришлось бы сложно на вашем месте, юной девушке – в особенности. Если вам понадобится совет зрелой женщины – в любой час можете рассчитывать на меня.

Леди София подняла палец и добавила:

– Но только не ждите советов о моем сыне! Совершенно непонятное существо. Я сама в нем никак не разберусь.

Шутка смягчила напряжение. Мира сдержанно улыбнулась, Иона замерцала теплым светом – как и всегда, едва речь заходила об Эрвине.

– Леди Минерва, – сказала Иона, – поверьте, во мне ничто не изменилось. Я вам по-прежнему не враг.

Леди Минерва!.. Будто перышком по струнам души… Поддавшись внезапному порыву, Мира сказала:

– Завтра состоится премьера в Большом Коронном Театре. Позвольте пригласить вас в мою ложу.

Иона не успела ничего ответить – мать всплеснула ладонями и ахнула от восторга:

– Театр! О, боги! На свете нет ничего прекраснее! Ни один мой визит в столицу не обходится без него! Знает ли ваше величество, сколько лет и сил я положила на создание в Первой Зиме театральных традиций? К ужасу моему, развитие идет мучительно медленно… Завтра меня ожидает вечер сладкой боли. Наслаждение высоким искусством – и мука от мысли, как нещадно отстает Север. Ваше величество, во время спектакля я не смогу хранить хладнокровие! Пока не поздно, отмените приглашение, чтобы не попасть под брызги фонтана моих эмоций!

Северная Принцесса не без труда прервала монолог леди Софии:

– Если захотите услышать миллион слов о театре, моя леди-мать к вашим услугам в любое время дня и ночи.

Мире подумалось, что многословие Софии Джессики – мудрое искусство: остатки льда растаяли, враждебность испарилась. Сложно было не испытать симпатии к этой женщине.

– Леди София, я с радостью выслушаю все слова о театре, какие вам захочется сказать. И мое приглашение, конечно, в силе.

– Как прекрасно!..

– Также хочу передать вашему сыну мои извинения. Около недели назад он обсуждал со мною ряд сложных вопросов, и я до сих пор не высказала свои соображения. Но сейчас у меня появились некоторые мысли о кандидатурах казначея и управителя налогов. Я поделюсь с лордом Эрвином перед спектаклем либо после – как ему будет угодно.

– Вы дадите моему сыну совет о финансах?.. О, ваше величество безгранично добры! Двести шестьдесят лет назад почил последний лорд Ориджин, хоть что-то смысливший в экономике. О нем сложены легенды, которым ныне почти никто не верит… Если вы поможете Эрвину разобраться с казной, то окажете неоценимую помощь ему, Империи Полари, Дому Ориджин и – главное – театральному искусству северных земель!

Спутники – 3

Мелоранж и окрестности (герцогство Литленд)

Две балки сколочены наискось, в форме буквы Х. Грубая работа, но надежная: сколько Неймир ни напрягал мышцы, балки не дали ни дюйма слабины. Его конечности разведены и притянуты к балкам ремнями, так что и сам Неймир напоминал букву Х. Шею сдавливала петля на скользящем узле: дернешь головой – сам затянешь удавку. Он прилагал силы, чтобы шевелиться как можно меньше, и пока еще дышал свободно. Чара была не так осторожна. Неймир слышал судорожное и хриплое дыхание спутницы: похоже, она стянула удавку нечаянным рывком. Повернуться и глянуть на Чару, не задохнувшись, Неймир не мог.

Всем, что он видел, был кусок каменной стены и стол перед нею. На стене, в кольце света от факела, поблескивал жирный слизень. Сырой камень высыхал от огня, и слизень пытался отползти подальше – в тень и влагу. Сокращался и вытягивался, сокращался и вытягивался, но все не мог выбраться из пятна света.

За столом у стены сидел другой слизень, покрупнее. Этот тоже был жирен и тоже поблескивал – факел отражался в его лысой макушке. Глядя в пустоту между Неймиром и Чарой, человеческий слизень чесал брюхо. Запускал руку под фартук и скреб живот, издавая шорох. Вытаскивал ладонь на свет, разглядывал грязные пальцы и снова принимался чесать: шурх-шурх-шурх. Единственным делом слизня было следить за пленниками, и даже с этим он справлялся плохо. Пока слизень занимался своим брюхом, Неймир сумел вывернуть кисть руки и прикоснуться к ремню. Нечего надеяться расстегнуть или порвать. Но кожу ремня – старую, изношенную – покрывали трещинки. Если вогнать ноготь в одну из них и долго царапать… Час или два упорного труда, а затем рвануть как следует… Только и нужно – чтобы слизень за столом все так же тупо скреб свое брюхо. Шур… шурх… шурх…

Тишину вспорол лязг засова, факел качнулся от движения воздуха. Несколько пар каблуков простучали по камню, заставив Неймира отдернуть пальцы от ремня.

– Вот они, ваше высочество.

Человеческий слизень выпрыгнул из-за стола и согнулся в поклоне, насколько позволяло брюхо. Никто из вошедших не глянул на него. Их было четверо. Два воина в пластинчатых доспехах и островерхих шлемах, какие носят южане. Невысокая женщина… нет, девушка: куколка лет семнадцати, тонкие брови – как шрамы на белой-белой коже. И тот, кого назвали «высочеством»: мужчина, похожий на вороного жеребца. Грива смоляных волос до плеч, сквозь пряди недобро и насмешливо сверкает карий глаз.

Полувраг – так назвал этого парня Моран Степной Огонь. Да, именно, полу. Не слишком грозный, не много злобы в глазах, мало твердости в скулах. Если разобраться, собственный вождь пугал Нея значительно больше, чем вражеский. Однако сейчас жизни Спутников в руках полуврага, и придется очень постараться, чтобы спасти их.

– Долгих лет вашему высочеству! – выкрикнул Неймир, стараясь не затянуть петлю.

– Знаешь, кто я? – ухмыльнулся полувраг. – Или повторяешь, как попугай?

– Кто не знает принца Гектора Шиммерийского, Первого из Пяти, славного среди славных?

Полувраг прищурился с любопытством. Обронил:

– Стул…

Воины свиты подсунули сиденье под задницу принца, он сел, куколка встала рядом, приобняв его за шею.

– Как твое имя, шаван?

– Ваше высочество, простите, но тут закралась печальная ошибка. Ошибка из ошибок, ваше высочество! Я не шаван!

– А кто же, позволь узнать?

Неймир ответил с чистейшим южным выговором, какой только услышишь от Львиных Врат до Берега Бивней:

– К услугам вашего высочества славный Ней-Луккум, делец Юго-восточной гильдии, хозяин трех кораблей, почтенный гражданин Оркады!

– Хочешь сказать, ты – шиммериец? – губы принца изогнулись гримасой недоверия.

– Ваше высочество, я не только имел желание сказать, но и выполнил его. Я – шиммериец, сын южного солнца, вернейший из ваших подданных!

Принц Гектор бросил взгляд на свою куклу, и та мурлыкнула:

– Он врет, мой господин.

– Ты врешь, – повторил принц.

– Пускай мои чресла усохнут, как сорванный цветок, если посмею солгать вашему высочеству!

– Ты смуглый, как кочевник.

– Странствия сделали меня таким. Солнце не знает жалости к мореплавателю.

– Ты явился в Мелоранж, чтобы шпионить.

– Я приехал заключать сделки. Война – лучшее время для торговли.

Куколка принца шепнула:

– Бессовестная ложь. Мой господин, он даже дня не жил в Шиммери!

Неймир ответил со всею гордостью, какую позволяла ему петля на шее:

– Жаль, что вы так заблуждаетесь, госпожа, ведь стыд за эти слова измучит вас. Я родился и вырос в Оркаде – жемчужине Юга. Особняк моего славного отца – Калим-Луккума – стоял на Портовом проезде Глубокой гавани. В окна детской я видел башню Белой Девы и чайный дом славного Аферана.

– Отец обучил тебя ремеслу купца? – поинтересовался принц.

– Отец лишь начал мое обучение, ваше высочество. А после на пять лет отдал меня в услужение славному Оберлику – третьему старшине гильдии. Ваше высочество не может не знать: по традициям Оркады, купец отдает сына в обучение другому купцу, чтобы дополнить свое искусство мастерством коллеги.

– Чем ты торгуешь? Шелком?

– Горько, что ваше высочество унижают меня такой догадкой. В Оркаде лишь глупец торгует шелком, ведь эта привилегия отдана купцам города Лаэма. Самый прибыльный товар, что уходит из гаваней Оркады, – это чай. Его я и продаю дворянам Литленда и Короны.

– Сколько ты имеешь кораблей? Четыре?..

– Три, ваше высочество.

– Какого измещения и класса?

Неймир ответил, не колеблясь.

– Сколько мачт и парусов?

Неймир сказал.

– В каких верфях заказал постройку?

Неймир назвал лучшие верфи Оркады.

– Но там я заказал только два судна из трех. Первый корабль был мне подарен отцом на совершеннолетие, по традиции моего славного рода.

Принц потеребил свою куколку и метнул вопросительный взгляд: видала, каков? Она изогнула бровь: вот уж сюрприз!

– Ты многое знаешь о Юге, – сказал принц пленнику. – Наши порядки тебе известны, и в Оркаде ты бывал не раз, и купеческое дело понимаешь. Но скажи мне, ловкач, отчего тогда ты женат на шаванке?

Принц Гектор направил палец в лицо Чаре. До сих пор он ни разу не глянул на нее. Кажется, лишь теперь заметил.

– Женат?.. – удивленно переспросил Ней.

– Скажешь, она – тоже южанка? Ее кожа – кофе с молоком! Ни одна белокровная не доведет себя до такого! А глаза – узкие, злющие; смотрит – будто целится. Она – лошадница! Что на это скажешь?

Ней пожал бы плечами, если бы ремни позволили. Сказал с безмятежным спокойствием:

– Конечно, шаванка, ваше высочество. Понял бы и менее наблюдательный человек, чем вы. Но кто сказал, что она мне жена? Разве славные женятся на лошадницах?

– И кто же она?

– Чара – моя альтесса для любовных утех, ваше высочество. Альтессу для бесед и альтессу для домашнего уюта я оставил в Оркаде, чтобы не рисковать ими в опасном путешествии. Но от любви мужчине никак нельзя воздерживаться, иначе стержень усохнет, как яблочный черенок. Потому и взял Чару с собой. Она – мастер в этом деле.

Ней лукаво подмигнул принцу:

– Не желаете ли испробовать?..

– Хе-хе! – Гектор издал смешок. Судя по искоркам в глазах, он еще не поверил Нею до конца, но был очень близок к этому. – И где же ты купил свою Чару? В Оркаде?

– В Лаэме, ваше высочество. Тамошний привоз гораздо богаче.

– А за какие деньги?

– Шаван-торговец просил двести тридцать, а я сбил до двухсот: у нее на левой груди шрам. Хотя теперь, ваше высочество, я бы Чару не уступил и за триста. А что шрам – так это даже лучше, на мой взгляд: больше остроты и пикантности.

– Ты, как я вижу, и в женщинах знаток?.. – улыбнулся принц.

– Каким бы я был мужчиной, если бы не знался в женщинах? Эта наука – первая среди всех!

– Раз ты знаток, то не скажешь ли: в какие деньги обошелся мой цветочек?

Принц обнял за талию хрупкую девицу. Неймир хмыкнул:

– Я бы сказал, ваше высочество, но вежливость заставляет молчать.

– Отчего так?

– Боюсь, мой ответ огорчит вас, а расстроить ваше высочество – последнее, чего бы мне хотелось.

– Не скромничай, славный. Я нынче в прекрасном настроении, и что бы ты ни сказал, слова не омрачат его.

– Ну, раз так, ваше высочество, то скажу, но наперед прошу прощения. Ваша девушка – бела кожей, изящна и юна. Такой товар редко встретишь. Полагаю, шельмец-торгаш взял с вас не меньше пятисот эфесов. На сотню он завысил цену потому, что вы – принц. С меня просил бы четыреста. Я сказал бы: она – не леди Центральных земель, а всего лишь болотница Дарквотера, это по губам и подбородку видно. Цену скинули бы до трехсот, а я бы сказал: в ней нет чистоты, больно нагло смотрит в глаза, по всему – не девственница. Торгаш бы сказал: двести двадцать. А я бы ответил: сто десять. В ней еще один весьма крупный изъян имеется.

– Это какой? – фыркнула девица.

– Не умеет молчать, когда не спрашивают, – сказал Ней, не глянув в ее сторону.

Гектор Шиммерийский рассмеялся. Встал, откинул волосы с лица, впервые глянул на пленника обоими глазами.

– Ты очень порадовал меня, славный. Нужно всегда наслаждаться жизнью. Что я ни делаю – воюю ли, торгую, пирую, допрашиваю узников – люблю все делать с удовольствием! Если бы ты запирался и молчал, или визжал от ужаса, пуская слюни, или умолял о пощаде – было бы неприятно. Я бы так скверно провел утро, словно выбросил его из жизни. Но ты говорил спокойно и красиво, доставил мне много удовольствия. Благодарю тебя!

– И для меня было счастьем побеседовать с вашим высочеством! Жаль, что петля на шее не дает мне поклониться, как требует вежливость.

Принц хлопнул себя по лбу:

– Ах, конечно! Какая бестактность с моей стороны…

Он своими руками взялся за узел, но не сумел распутать. Подозвал слизня:

– Сними петлю.

Тюремщик был ниже пленника и не доставал до узла. Со скрипом подтащил табуретку, влез на нее, принялся пыхтеть за ухом Нея, возясь с веревкой. Принц Гектор сказал:

– Пока ты здесь, славный, позволь продлить нашу беседу и обсудить еще один вопрос.

– Почту за честь, ваше высочество!

– Коль скоро ты прибыл из Шиммери, то мало знаешь о здешней войне. Придется мне посвятить тебя в дела. Наш враг – орда грязных разбойников под руководством самого отъявленного мерзавца, Морана Степного Огня. С помощью полков владыки Адриана, вечное счастье его душе, мы разбили шаванов так, что они бежали в степь, очертя голову. Погиб каждый четвертый из них, что по меркам орды – чудовищные потери. Прежде, если в бою умирал хотя бы каждый десятый, то шаваны уходили и не возвращались. Чтобы ты понимал, кочевники бьются не за славу и не за гордость, а только ради денег. Мертвецам же деньги не нужны.

Слизень наконец стащил петлю с шеи Неймира, тот с наслаждением вдохнул полной грудью и попросил:

– Моя альтесса…

– Да, да, конечно, – принц махнул тюремщику, и тот перебежал к Чаре. – Так вот. Я ожидал, что теперь, после страшного разгрома, шаваны уберутся за Холливел и больше не покажутся. Но Моран Степной Огонь, этот кровавый зверь, сумел удержать орду в Литленде. Он перебил сотни дезертиров, до полусмерти запугал шаванов и заставил их беспрекословно подчиняться приказам. А это, чтобы ты знал, славный, очень не в духе орды. Ничем так не дорожит шаван, как конем и свободой, – поскольку больше ничего не имеет. Отними у шавана свободу – получишь лютого врага. Всадники должны быть очень недовольны Мораном, – так подумал я. И, представь, получил подтверждение.

Петля слетела с шеи Чары, лучница задышала глубоко и ровно.

– Позвольте, ваше высочество… Мои руки совсем затекли… – пожаловался Ней, и принц кивнул:

– Тюремшик, слышал его? Руки славного затекли!

Слизень снова запыхтел над ухом Нея, а принц продолжил:

– Я получил письмо от одного ганты из орды. Ганта – это у них, на Западе, мелкий вождь, вроде нашего барона. Представь, среди них бывают грамотные!.. Так вот, один ганта написал мне…

Вынув из кармана замусоленный листок, Гектор зачитал вслух:

– «Принц, ты наш враг, но Моран – хуже. Хочу положить его в пыль, потому помогу тебе. Предупреждаю: Моран послал в Мелоранж разведку. Сколько всего лазутчиков – мне неизвестно, но знаю двух из них: мужчину и женщину. У женщины зоркий глаз и меткий лук, а мужчина – ловок, храбр и может притвориться кем угодно. В орде эту пару зовут Спутниками, а настоящие имена – Чара и Неймир».

Принц наклонился к самому уху Нея:

– Скажи, славный, не знаешь ли ты этих двоих?..

Еще звучало последнее слово, когда Ней рванулся, выдрал руку из ремня и ухватил принца за горло. Тот отдернулся, цепкие пальцы Нея впились в его кадык, сжались… и соскользнули. Гектор Шиммерийский отскочил к стене и заорал на тюремщика:

– Ты расстегнул ремень?! Болван!

– В-в-ваше высочество с-с-сами при-при…

– Я играл с ним! Шутил! Ты шуток не различаешь?!

Слизень потратил минуту, чтобы заарканить руку Неймира и снова привязать ее к балке. Ней дрожал от ярости и досады. Все мышцы бугрились, тщась порвать ремни. Дыхание толчками вырывалось из горла.

– Ну, ну, спокойнее! – сказал ему принц. – Это всего лишь предательство. Обычная штука, привыкай. А ты хорош: акцент прекрасен, повадки правильны. Я ни за что не распознал бы тебя, если б не письмецо.

– Ш-шшакал! – бросила Чара. – Мерзкая тварь!

Голос хриплый, низкий, грубый. Никакого южного сахара.

– Я шакал?.. – принц не столько обиделся, сколько удивился. – Почему? Это же не я вас предал.

– И ты. И он. Мы доберемся до обоих. Пыль скучает по вам.

– Доберетесь?.. – принц потер подбородок так, будто всерьез взвешивал ее слова. – Ммм… Полагаю, нет. А ты как думаешь?

Он обращался к связанному Неймиру. Пленник сказал с тяжелым вздохом:

– Мы не знаем никакого плана…

– Ну-ну-ну, – принц укоризненно покачал головой. – Мы очень приятно вели беседу, ни к чему теперь ее портить. Ты запрешься, я прикажу, мои люди возьмут одну из этих штук…

Гектор оглядел стол с инструментами, брезгливо взял один, похожий на ухват.

– Что это вообще такое?.. Для чего?.. Я даже не представляю и совсем не мечтаю выяснить. Люблю жить с удовольствием, а не… – он глянул на ухват и с омерзением отбросил. – Фу, дрянь какая.

– Мы ничего не знаем, – прохрипел Неймир. – Мы простые разведчики, не вожди, не полководцы…

– Вот как мы поступим, – сказал принц. – Я отвечу тебе приятностью на приятность. Ты знаешь нравы моего Юга, а я покажу, что понимаю душу Запада. Что бы ты ни говорил, вы, шаваны, боитесь боли и смерти. Да, да, все боятся, даже Моран, спали его солнце. Но есть кое-что, чего вы страшитесь еще сильнее. Эй, ты…

Принц махнул тюремщику и указал на Чару:

– Отрежь ей ноги.

Ней похолодел и обмер. Услышал, как Чара Без Страха от ужаса перестала дышать.

Слизень выбрал инструмент – пилу с мелкими зубцами, темную от ржавчины. Принц скривился:

– Нет, болван! Что это за мерзость? Возьми меч или топор, сделай дело чисто! Пусть она не помрет от боли или гнилой крови. Пусть живет долго-долго, но не может ни сесть в седло, ни ступить шагу. Пускай ползает по земле и клянчит милостыню – год за годом, год за годом, пока кто-нибудь не зарежет ее из сострадания. И даже тогда, после смерти, ее душа не примкнет к счастливым Духам-Странникам, а останется прикована к той паперти, где много лет подбирала из пыли монетки. Навечно.

Вынося приговор Чаре, принц ни разу не посмотрел на нее. Даже когда она преодолела первый ужас и закричала, извергла поток самых яростных и лютых проклятий, Гектор не удостоил ее взгляда. Он говорил только с Неймиром.

– Что скажешь, славный Ней? Я угадал ваш страх?

– Не делай этого… – выдавил пленник. – Не с ней… Сделай со мной.

– О, конечно! Ты будешь следующим – сразу после Чары. Если не скажешь то, что хочу знать.

– Я не знаю никаких планов! Моран не делится с простыми всадниками!!!

– Жаль, что он так скрытен. Это омрачит мое утро…

Принц печально нахмурился и кивнул слизню. Тот поднял топор, целясь выше колена лучницы.

– Нет! Стойте!.. – заорал Неймир. – Я скажу!

– Какая прелесть!

Принц Гектор откинул со лба волосы:

– Я весь внимание. Просвети меня, славный Ней.

– Моран велел нам узнать, куда причалит твой флот. Мы атакуем его и сожжем. Ты застрянешь в Мелоранже, а мы…

– Ну-ну, не останавливайся! Половина правды – половина ножки.

– А мы пойдем в Шиммери, пока там нет тебя.

– Чудесно!

Гектор Шиммерийский хлопнул в ладоши от восторга. Смеясь, обернулся к своей девице:

– Что я тебе говорил? Нет, вспомни, что я сказал?!

– Что они пойдут в Шиммери, любимый.

– Да! А почему я так говорил?

– Ты догадался…

– Потому, что я шаванов насквозь вижу! Вот почему!

Он потрепал пленника по щеке и сказал:

– Но теперь главный вопрос. Мои корабли – как ты, конечно, узнал – придут в Ливневый Лес двадцатого января. А вот знает ли об этом Моран?

– Мы не могли подать ему весть…

– Конечно, не могли. Не пошлешь же голубя в чистое поле! Но были ли другие разведчики, кроме вас?

Ней отрицательно качнул головой – и тут же получил удар по лицу.

– Эй! Ты думаешь, я – дурак? Или я должен поверить, что Моран – дурак?.. Сколько было разведчиков?

– Только мы…

Новый удар. Перстень на принцевом пальце распорол ему щеку.

– Ты портишь мне настроение. Я этого не люблю. Еще одна твоя ложь будет стоить Чаре ступней. Итак, сколько было разведчиков?

– Семеро.

– Кроме вас?

– Нет, с нами.

– Мы поймали пятерых. Троих убили, вы достались живыми. Значит, еще двое остались на свободе. Если скажу, что кто-то из них сейчас скачет к Морану, сильно ошибусь?

– Нет.

– Стало быть, Моран уже знает о кораблях. А я знаю, где встречать Морана: на подступах к Ливневому Лесу. В самой глубине джунглей, где шаваны беспомощны, как детишки. Прелестно, прелестно!

Южанин притянул к себе девчонку и громко поцеловал.

– Я, Гектор Шиммерийский, покончу с ордой. Сделаю то, чего не смог великий Адриан! Каково?!

– Любимый…

Потом он обернулся к Неймиру, и тень скользнула по лицу полуврага.

– Вот только одна печаль… Моран не знает, что я знаю его планы. Отпущу вас – поскачете к нему, предупредите. Боюсь, Ней… Как бы ни был ты мне симпатичен…

– Нет, нет! Я же все сказал, что вы хотели!

– И потому умрешь всадником, а не безногим калекой. Но оставить вас в живых будет… ммм…

– Неблагоразумно, – подсказала девица.

– Глупо, – кивнул принц.

– Ваше высочество, – произнесла Чара. Голос был неожиданно спокоен. – Ты ведь не был нашим врагом. Мы били тирана и шакалов-Литлендов, а ты всунулся. Теперь ставишь капкан, хочешь всю орду положить в пыль. Ты совсем не боишься? А зря. Ох, зря. У Запада долгая память.

Гектор поморщился и приказал:

– Заткните ей рот. Она слишком мрачная, не люблю таких. А ты, Ней… Не держи зла. Как вы, западники, говорите: тирья-тирья.

Полувраг не остался смотреть казнь – зрелище могло испортить аппетит. Он ушел, забрав девицу и одного мечника. С пленниками остался второй воин и слизень. Воин сказал:

– Делай, не мешкай.

Тюремщик потер ладони о фартук и спросил:

– Как?

– Нет разницы. Сделай, как можешь.

Слизень поднял топор. Глянул на пол, замешкался. Видать, именно ему придется потом отмывать кровь. А крови будет о-ох как много.

Слизень обвел рукой шею и показал, будто затягивает узел.

– А можно я… того…?

– Да плевать. Делай уже.

– Сейчас, я сейчас.

Он подтащил табуретку. Пыхтя, взгромоздился на нее, ухватил веревку за ухом Чары. А Неймир, все это время отчаянно думавший над спасением, увидел, кажется, луч надежды.

– Стой, стой!

– Чего это?.. – удивился слизень.

– Принц обещал, что мы умрем, как всадники. Нарушишь клятву принца?

– У?.. – слизень зыркнул на мечника. Тот спросил Нея:

– Как всадник – это как?

– В седле.

– Размечтался. Отсюда ты не выйдешь. Коня, что ли, тащить в погреб?

– Тогда – хотя бы на ногах.

– Никаких боев. Принц велел убить, а не устраивать пляски.

– Я не сказал – в бою. Просто на ногах. Развяжи мне ноги и позволь встать на них. Руки держи связанными.

– Чушь какая-то.

– Прошу. Как воин воина. Умрем со связанными ногами – не попадем в Орду Странников. Наши духи навсегда останутся в темнице! Пожалей! Как солдат солдата прошу!

Южане – не северяне: у них имеется душа. Мелкая, себялюбивая, жадная, – но все же. Со всем жаром Неймир взывал к душонке шиммерийца:

– Мы тебе ничем не навредили. Все сказали, как хотел его высочество. Он бы вовсе нас отпустил, если б мог! Сжалься, воин, не обрекай на участь, что хуже гибели. Позволь умереть правильно!

Южный мечник поддался:

– Ладно, помни доброту… Ты, фартук, развяжи им ноги. По очереди: отвяжи бабу и прикончи, потом то же самое с парнем.

– Сперва меня, – попросил Ней. – Не хочу видеть ее смерть.

– Почему?

– Ты никогда не любил женщину?

– Она – не женщина, а свирепая сука.

– Сердцу не прикажешь.

– Хм…

Воин задумался: есть ли подвох в просьбе пленника? По правде, Неймир сам не знал, в чем его план. Ноги – не руки. Свободной ногой можно раз хорошо ударить. Можно вырубить слизня или даже убить – вогнать кадык в глотку. Но это не спасет ни Нея, ни Чару: воин, что держится в стороне, обнажит меч и зарубит обоих. Одна только малая надежда…

– Ладно, – кивнул мечник, – начни с парня.

Слизень шумно наклонился к ногам Неймира, стал расстегивать ремни. Кажется, он ничего не мог делать без пыхтения. Ремни упали. Ней распрямил ноги, повис на руках, но не достал до пола ступнями. Жалобно глянул на мечника:

– Брат, я вишу, а не стою… Мне бы стоять…

– Надоел, – буркнул воин. – Сколько ни сделай, все ему мало. Кончай его!

Слизень полез на табуретку. Прежде, чем петля затянулась на шее, Ней подогнул ноги, уперся ступнями в балки креста, подтянулся на руках как можно выше…

– Эй, ты что это?!

…и бросил всю массу тела вниз. Деревянный крест сорвался с крепления. Ней ударил ступнями в пол, ахнул, еле выстоял под весом скрещенных балок. Ремни на запястьях выдержали. Руки – проклятье! – остались привязаны к дереву, и теперь тяжеленный крест лежал на спине Нея.

– Трюкач, – буркнул воин и обнажил меч. – Думаешь, оно тебе поможет?

– Посмотрим.

Едва услышав шаги за спиной, Ней крутанулся на месте. Балки на спине стали оружием. Тюремщик жалобно хрюкнул, когда его сшибло с ног. Мечник двинулся к Неймиру, тот попятился. Пошевелил плечами, поправив тяжеленный крест. Согнул в коленях ноги, находя прочную опору. Воин с насмешкой глядел на его потуги. Ней смотрелся неповоротливо и глупо: кажется, толкни – упадет. Но концы балок торчали на ярд во все стороны и вполне могли сбить мечника, как только что – тюремщика. Потому воин не спешил – ждал, пока Ней свалится сам.

– И долго ты простоишь с этой штукой?

Вместо ответа пленник рванулся в атаку. Подбежал к воину, целя концом балки ему в грудь. Но тот легко увернулся от удара и обошел сбоку. Ней крутанул крестом, мечник присел. Балка пролетела над его головой, а он сделал выпад. Ней шатнулся от резкой боли в боку. Мечник поймал конец балки и толкнул. Не удержав равновесия, Ней грохнулся на пол. Масса креста приплющила его к камням.

– Попрыгал – и будет.

Воин занес клинок.

Странный звук заставил его обернуться: кто-то негромко кашлянул. Никто не слышал скрипа петель, однако дверь была теперь открыта, и на пороге стоял человек. Широкополая шляпа скрывала лицо густой тенью, серый плащ прятал плечи и локти. Виднелись лишь ладони, лежащие на поясном ремне. Оружия на поясе не было – ни меча, ни кинжала, только ряд разноцветных бляшек.

– Кхм-кхм, – прокашлялся человек в плаще. – Я возьму этих двоих. Они мне нужны.

– Ты еще кто? – мечник поднял оружие.

– Тот, кому плевать на твою железку.

Человек выбросил руку вперед. Стая красных искр слетела с пальцев и ударила воину в лицо.

– Ааааа!..

Воин выронил меч и вцепился ладонями в лицо, будто хотел содрать кожу с головы. Человек в плаще подошел к нему, легонько шлепнул по плечу. Мечник повалился на пол и замер. Человек ткнул пальцем в лоб тюремщику, который только что сумел подняться.

– Развяжи обоих.

Приказ был выполнен почти мгновенно. Обретя свободу, всадники тут же схватили оружие: Ней взял меч воина, Чара – топорик тюремщика. Человек в плаще сказал:

– Вы спросите, кто я. Отвечу.

Он положил ладонь на лысую макушку слизня. От пальцев протянулись синие нити, опутали сетью голову – и она вспыхнула невидимым пламенем. Не было ни огня, ни жара, ни дыма. Кожа просто обуглилась и рассыпалась пеплом. На плечах трупа остался голый череп.

– Я – Колдун. Зовите меня так.

* * *

Они почти без труда покинули темницу. Это не было подземелье настоящего замка. Замок держали Литленды, а шиммерийцам отдали десяток простых городских домов. В подвале одного из них и держали пленников. Впрочем, будь они в замке, возможно, Колдун смог бы вывести их и оттуда. Двум стражникам у дверей он просто сказал: «Они со мной», – и воины даже не глянули на Чару с Неем.

Быстрым шагом вышли из квартала шиммерийцев, свернули в тенистую подворотню. Колдун остановился:

– Пару слов.

– Кто ты и почему помог нам? – спросила Чара.

– Нет, – он качнул головой. – Мои слова. На твои нет времени.

– Слушаем, – сказал Ней.

– Я вас спас. Вы мне должны.

– Лысого хвоста должны! – рыкнула Чара. – Мы тебя не просили.

– Чего ты хочешь? – спросил Ней.

– Поскачете к Морану, предупредите о засаде, которую строит принц. Моран возвысит вас и сделает своими спутниками. Потом приду я. Вы сведете меня с Мораном.

– И все?

– Скажете: это Колдун. Он многое может, мы видели. Скажете: он на нашей стороне.

– После этого – в расчете?

– Да.

– Идет.

Чара фыркнула:

– Только этому не бывать. Принц найдет трупы, поймет, что мы сбежали, поменяет план.

– Не найдет, – Колдун качнул головой. – И не поймет.

Он поправил шляпу, приподняв поля. Лишь теперь Ней увидел лицо спасителя. Сломанный нос, свернутый набок. Блестящий золотой зуб под ощеренной заячьей губой. И блеклые косые глаза. В жизни Неймир не видел настолько косых глаз. Невозможно понять, куда смотрит Колдун, и от этого почему-то жутко.

– Я позабочусь, – сказал Колдун. Помедлил, будто взвесил, не добавить ли что-то. Сверкнул зубом и издал смешок: – Хе-хе.

* * *

Час спустя они скакали в степи, оставив за спиной столицу Малой Земли. Если бы стражники нашли мертвецов, они подняли бы тревогу. Принц Гектор шепнул бы слово Литлендам, те заперли бы ворота, и город стал клеткой. Но ничего не случилось. Ворота стояли открытыми, а на всадниках по-прежнему была одежда южан, и стражники только махнули им:

– Счастливого пути, славные!

Первый час Неймир ждал погони. Потом вздохнул с облегчением: теперь уже никак не настигнут, даже если спохватятся. Сказал Чаре:

– Ушли. Из самых клыков выскочили!

Она промолчала.

– Ты бы порадовалась. Не каждый день так везет. Со дня, как побились с Адрианом, ни разу удачи не видали. Сегодня – первая.

Чара молчала и дальше.

– Ты что, злишься?

– Отцепись! – рыкнула она. – Замолкни, а то скажу.

– И скажи! На что злишься, а?

Она промолчала, только опалила взглядом.

– Так на что?

– Ты – поганый трусливый шакал! Мне стыдно ездить с тобой!

Она скакала на полкорпуса впереди. Оглядываясь, плевала в Нея словами:

– Обмочился со страху! Распустил язык! Ты – позор Запада! Овца!

– Я же тебя спасал…

– Ценою всей орды?! Как ты мог подумать, что я хочу такого спасения?!

– Лучше было смотреть, как тебе отрежут ноги?

– Да! Будь я проклята, да! Смотреть не мог? У тебя сердце девчонки! Ползун, а не всадник!

Последнего Ней не стерпел.

– А ты – дурная злая сука.

– Что-о?

– Я врал, как умел, и почти нас вытащил. Ты только орала и бранилась. Ничего лучше не выдумала. Это мне стыдно, что езжу с такой дурой.

Она рванула в сторону, налетела на Неймира, замахнулась. Он перехватил ее руку и вырвал поводья. Натянул, вынуждая коней встать. Чара хлестала его свободной рукой и пыталась освободиться. Он был сильнее. Когда кони остановились, Ней стащил ее с седла и бросил наземь. Чара отбивалась и рычала, пока он срывал с нее южные тряпки. Ней прижал женщину к земле. Она замерла, раздувая ноздри, прерывисто дыша… Издала хриплый стон и выгнулась ему навстречу.

Вскоре они снова скакали на юг.

– Ты обезумел, – сказала Чара. Совсем другим уже голосом. – Если за нами погоня, ты дал им лишнюю четверть часа.

– Уйдем, – отмахнулся Ней.

– Я в лохмотьях похожа на нищенку.

– Плевать.

– И теперь у нас меньше сил для скачки.

– Сил хватит.

Чара глянула на него: без тени злобы, с робкой надеждой.

– Скажи: мы успеем?

– Успеем.

– Скажи так, чтобы я поверила.

– Мы потеряли в темнице всего день. Орда не могла уйти далеко. А если ушла, то мы знаем куда: к Ливневому Лесу. Пойдем следом, нагоним.

Чара сказала:

– Прости. Ты меня спас. Я была неправа.

– Нет, ты права. Я глупец. Из-за меня все в опасности.

– Но мы успеем, – сказала Чара.

И повторила, вложив всю веру, какую имела:

– Успеем.

* * *

Там, где стояла орда, теперь лежало голое поле. Черное от кострищ, смрадное от навоза и трупов, что до сих пор висели на столбах.

– Все… – только и сказала Чара.

Спешилась, прошла несколько шагов, бессильно опустилась на землю.

Ней тоже спешился. Присел перед спутницей, положил руки ей на плечи.

– Не горюй. Найдем еды и воды, подкрепимся, пойдем по следам. Нагоним наших раньше, чем они влетят в засаду.

– Врешь, – тяжело вздохнула Чара.

Даже дважды, если разобраться. Всю дорогу от Мелоранжа они жевали коренья, и здесь еды тоже не предвиделось: откуда взяться пище там, где месяц простояло войско? Но вторая часть лжи куда страшнее: им не нагнать орду. Трава успела подняться на пятнах от шатров, ветер размел пепелища, вороны до костей обглодали тела. Орда ушла добрую неделю назад. Теперь она у самого Ливневого Леса – все равно, что на погребальном костре.

– Все погибнут, – сказала Чара. – Из-за нас.

– Из-за меня, – поправил Ней.

– Не все ли едино?

Неймир не знал, о чем мечтает больше: перегрызть себе глотку или найти для Чары хоть слово утешения. То и другое было одинаково невозможно.

Он побрел, шатаясь. Ноги подкашивались… вряд ли от голода. Глаза слепли. Не видели ни солнца, ни туч – только траву на месте шатров, разметенные пепелища…

– Эй… – шепнула Чара.

Повторила громче, с проблеском в голосе:

– Эй!..

Он оглянулся. Заметил надежду в ее глазах и неожиданно для себя сказал:

– Тут что-то не так.

– Что-то не так, – эхом отозвалась спутница.

– Кажется, орда ушла неделю назад…

– Но она не могла уйти так давно! Те, другие разведчики вернулись вчера, или два дня назад, или три…

– Но не раньше! Неделю назад Моран еще не знал, где корабли принца.

– Значит, он ушел…

– Не в Ливневый Лес!

– Совсем в другую сторону!!

Боясь поверить напрасно, они выехали из лагеря и прошли по следам всадников. Все верно! Шаваны вошли в джунгли, но потом двинулись не в сторону Ливневого Леса, а свернули севернее, ближе к Мелоранжу. Пошли по самому краю чащи, не углубляясь далеко. Похоже на то, что Моран решил-таки штурмовать столицу Литленда. Трудное и опасное дело, но все же лучше верной смерти в Ливневом Лесу!

На радостях Ней прижал к себе Чару.

– Потом. Побереги силы, – она укусила его за ухо. – Нам нужно нагнать их, а еда будет нескоро.

– Когда нагоним… – он подмигнул ей.

Спутница крепко поцеловала его и прыгнула в седло.

* * *

Идти через джунгли – опасное дело, а следом за ордой – вдвойне. Литлендцы отслеживают передвижения врага. Наверняка их разведчики идут по стопам орды, как и Неймир с Чарой. Потому спутники все время были начеку, прислушивались к каждому звуку, держали наготове свое скудное оружие.

Вскоре они повстречали литлендских разведчиков, однако ни меч, ни топорик не нашли применения. Неймир хмыкнул, глядя на холмик свежей рыхлой земли. Чара проехала дальше и нашла еще пару таких же. Моран Степной Огонь оставлял за собою засады и истреблял всех, кто шел по его следам. Было ясно, что в могилах лежат литлендцы: тела своих всадников Моран сжег бы, а не отдал червям. Но вот что странно…

– Зачем их зарыли? Почему не бросили шакалам?

– Кроме шакалов, слетелись бы стервятники. Их можно увидеть издали.

– Моран пытается идти скрытно?

– Сама видишь. Убивает разведчиков, не бросает трупы, не жжет костры.

Действительно: ни одного пепелища спутники не видели с тех пор, как въехали в джунгли.

– Как можно незаметно провести орду? Чертова тьма всадников!..

– Есть способы… Выслать вперед авангард, чтобы уничтожил засады и распугал зверье. Главные силы вести веером: на флангах мелкие отряды, в центре – крупные. На три мили вокруг – кольцо дозоров.

– Хм…

Теперь ехали с двойной осторожностью, опасаясь не столько литлендцев, сколько засад своих же соплеменников. Впереди двигалась Чара – уж ее-то никак не спутаешь с южанкой. Ней отставал на пару корпусов, готовый в любой миг придти на помощь. Мучительно долго выбирали места для ночевок, и все равно спали поочередно, никогда не чувствуя себя в полной безопасности.

Таким порядком двигались четверо суток и нашли за это время дюжину свежих могил. Следы войска все больше забирали на север, все ближе подходили к столице Литленда.

На пятые сутки их встретили.

Усталая Чара заметила засаду раньше, чем была замечена сама, но выиграла лишь пару секунд. Едва успела спрыгнуть с коня и присесть, как стрела свистнула над головой.

– Эй, не стреляй! – крикнул кто-то. – Она – лошадница!

– Да, теперь вижу… – ответил лучник.

Он сидел на ветке в стороне от тропы. А шагах в десяти впереди Чары из-за дерева вышел мечник. Нет, вернее сказать – всадник. Шаван. Глаза как миндаль, кожа смуглая, пояс в узорах.

Обласкал Чару взглядом с головы до ног, ухмыльнулся:

– Хороша! Продал бы тебя в Лаэм… или оставил себе.

– Попробуй, – оскалилась Чара.

– Попробуй, – повторил Ней, подходя к шавану сбоку.

– Плохо слушаете, – шаван развел руками. – Я сказал: продал бы. Если бы встретил в другой день.

– Чем нынешний отличается?

– Как – чем? – он хохотнул. – Ты слыхал, она спрашивает: чем?

Лучник на ветке засмеялся в ответ.

– Послушай-ка, брат, – тихо сказал Неймир. – Мы устали и злы от голода, потому терпения у нас мало. Я – Неймир Спутник, а она – Чара Спутница. Мы – всадники орды и очень не хотим убивать своих. Но если ты продолжишь в том же духе, то вряд ли увидишь закат. А теперь скажи ясно: кто ты такой и что случилось?

– Вы – Спутники? – воскликнул шаван. – Если так, то простите меня, братья. Я должен был вам посочувствовать. Обидно для пары таких видных всадников пропустить великое сражение!

– Какое сражение?

– С шиммерийцами, конечно! Вчера мы разбили их и прогнали прочь!

– Разбили шиммерийцев?!

– Точно! Принц Гектор с армией вышел из Мелоранжа. Никто не знает зачем! Просто раскрыл ворота и вышел, и двинул быстрым маршем на восток, к Ливневому Лесу. Мы стояли в джунглях, а он мчал, очертя голову, и нас даже не заметил. Тогда мы выступили из чащи и ударили ему в бок, в спину. Очень скоро шиммерийцы побежали, а мы гнались и жарили их в хвост и гриву!

– Вот только литлендцы вышли из-за стен, – вставил лучник, – и нам пришлось развернуться, чтобы загнать их назад в город.

– Потому шиммерийцы уцелели. Но сбежали к своим кораблям, бросив все: повозки, щиты, оружие! Мы так их напугали, что внуки их внуков еще будут вспоминать!

– А вся штука в чем? – добавил лучник. – Духи Степей нам помогли!

– Да, верно. Помутили рассудок принца Гектора – иначе он бы из-за стен и носу не показал. Но и Моран Степной Огонь хорошо сообразил: только увидел шанс, сразу схватил его за хвост. Моран – знатный вождь, что ни говори.

– Знатный вождь, – согласился Неймир и бросил косой взгляд на Чару. Мол: говорил же я!.. Она скривилась и нехотя кивнула.

– А теперь отведете нас в лагерь?

* * *

Лагеря не было как такового. Был кусок степи, гудящий от тысяч людей и коней. Все роилось, шумело, вертелось. Каждый двигался куда-нибудь, что-то нес, что-то городил, что-то починял – никто не мог усидеть на месте. И каждый непременно издавал звуки: перекрикивался с кем-то, насвистывал в усы, покряхтывал, посмеивался. Гортанно орали вожаки; ржали и фыркали кони; стучали молотки, вколачивая в землю колья; хлопали на ветру шкуры шатров; визжали лезвия о ремни и оселки; сцепив зубы, скрипели раненые, которых штопали кривыми иглами. Раненых было мало – сотни, если не десятки. А вот чего хватало с лихвой, так это трофеев. Целые горы мечей, ножей, топоров, арбалетов, шлемов, доспехов громоздились среди лагеря. И не только оружие – была и серебряная посуда, шелковые одежды, разноцветные фрукты, головы сыра, бутыли вин, оплетенные лозой. Весь обоз принца Гектора достался шаванам. Трофеев оказалось так много, что их до сих пор не успели сосчитать и поделить. Они высились, как холмы, охраняемые верными всадниками Морана. Все, кто проходил мимо, останавливались поглазеть, и лица расплывались в улыбках. Обычно дележ трофеев был тревожным делом и не обходился без потасовок, а то и смертоубийства. Но в этот раз шаваны хранили спокойствие, верили: уж теперь-то хватит на всех!

Скоро Спутники встретили знакомых воинов. Всякий сочувствовал им, что пропустили день триумфа. Обещали: ничего, наверстаете, скоро на Мелоранж пойдем! И правда, столица Литленда маячила в каких-то трех милях от нового лагеря и казалась совершенно беспомощной, несмотря на свои размеры – как стадо ягнят против пары пантер.

Но кто как, а Неймир Оборотень думал не о нынешних трофеях и не о грядущих. Было дело поважнее.

– Где найти ганту Корта? – спросил он.

Мало кто ориентировался в хаосе, но, наконец, попался человек, что показал дорогу. Большинство вожаков еще только ставили свои шатры, но ганта Корт уже обосновался с полным комфортом. Он восседал на подушках в уюте шатра, в обществе пятерых видных всадников. Перед ними на резном столике высилась внушительная горка снеди. Мальчишка суетился, подливая в чаши южного вина. Другой услаждал слух шаванов песней и звоном струн. Каждый всадник имел на себе что-нибудь из южной одежды: пестрый халат, золоченую безрукавку в узорах, шелковый платок с попугаями, медальон с мордашкой какой-то красотки. Сам же ганта Корт украсил макушку тюрбаном, на котором пламенел страшных размеров рубин.

– Спутники-ии!.. Верные мои!.. – вскричал ганта и чуть не уронил тюрбан с головы. – Как же я счастлив вас видеть!..

Другие шаваны встретили Чару и Нея не менее радушно. Чара выдавила пару слов приветствия. Неймир низко поклонился и сказал:

– Братья мои, как вы знаете, мы с Чарой были на разведке. Открыли кое-что важное, и – вы уж нас простите! – должны перемолвиться с гантой наедине.

– Это недолго, – сказала Чара.

– Вы не успеете осушить кубки, как мы уже кончим разговор, – снова поклонился Ней.

Никому не хотелось прерывать пиршество, но ганта Корт кивнул, и всадники один за другим покинули шатер. Осталось трое: Неймир, Чара и сам ганта. Лукаво сузив глаза, Корт спросил:

– Небось, пришли прощения просить? Не выполнили приказ и долг не вернули, а теперь вот пожаловали. Ну-ка, что скажете в оправдание?

Спутники угрюмо молчали. Корт сказал:

– Не умеете? Вот забава! Ты бы, Ней, стукнул себя в грудь, заорал, что отныне будешь мне верным до самого костра. Распорол бы ладонь, на крови поклялся, что ли… А ты, Чара, можешь и на колени встать – женщине-то сподручно. Захочешь поцеловать руку – возражать не стану…

Тогда Чара Без Страха опустилась на колени. Выгнула спину по-кошачьи, склонила голову перед гантой, просительно протянула руку. Корт захлопал глазами – никак не ждал от Чары подобного смирения. Но подал ей ладонь. Лучница коснулась губами кожи мужчины, потом опустила его руку на столик, нежно погладила…

Даже Ней, ожидавший этого, не смог уловить ее движения. Кинжал будто возник из воздуха – и пришпилил ладонь Корта к резному столику. Прежде, чем ганта успел заорать, Ней зажал ему рот и придавил к шее клинок.

– Мы задолжали тебе, Корт. Только поэтому ты еще дышишь. Мы дадим тебе одну минуту и возможность сказать слово. Так вернем долг.

– Вы… свихнулись?.. – просипел ганта. – Какого хвоста?

– Это все, что хочешь сказать? – уточнила Чара. – Задумался бы над словами. Они ведь последние.

Глаза Корта сделались огромными и круглыми. От страха, но не только. Еще и от удивления.

– Что за чушь происходит? Я же вас простил! Неужто не поняли? Вы ослушались меня, я сначала позлился, хотел отомстить… Но когда мы побили южан, смекнул: и Моран прав, и вы правы, а я – осел. Я простил вас, от меня вам нет опасности. Успокойтесь!

– Может, ты нас и простил. Но не мы тебя. Мы знаем, ганта. Потому не виляй: мы все знаем.

– Но что?!

Чара сплюнула:

– Ненавижу лгунов!

– Лгуны – щенки шакалов, – сказал Ней. – Не унижал бы себя ложью, ганта. Ты ведь заметил, что мы задержались. А почему? Да потому, что нас взяли в плен. А почему взяли? Ты думал, мы не узнаем, но принц оказался болтлив и все рассказал: один ганта из орды нас выдал. Послал принцу письмо: Ней и Чара Спутники в Мелоранже с разведкой. Очень этот ганта был зол и на нас, и на Морана. Так хотел нас троих положить в пыль, что даже врагу выдал. Пускай враг запытает нас до смерти, а Морана поймает в капкан. Не знаешь ли ты, Корт, этого ганту?

Он хлопал веками и метался взглядом от Чары к Нею.

– Вы о чем?.. Ни хвоста не понимаю!..

– Проклятый лжец, – Чара выругалась. – Убей его, Неймир.

И вдруг ганта Корт оскалил зубы от злости:

– Да, гаденыш, убей! Хочешь – так убей, чего тянешь?! Я вас из пыли вытащил, как родных при себе держал. Вы меня обманули, плюнули на мой приказ – я простил. Даже трофеев вам припас, раз уж вы битву пропустили! Но хочешь зарезать – начинай! Думаешь, умолять стану? Да пошел ты ослу под хвост! В самую дыру!

– Убей уже!.. – рыкнула Чара

Но голос непривычно вздрогнул. Ней помедлил, послушал сердце…

Отнял кинжал от шеи ганты.

– Ты правда не знаешь, кто нас выдал?

– Откуда мне знать, ишаки безголовые?! Да, я злился, когда увидел Морана живым. Хотел вам двоим носы и уши отрезать, а Чаре – еще и сиськи. Но думаете, я бы это удовольствие уступил какому-то южанину?! А если б я выдал врагу, куда идет орда, то пошел бы вместе с нею в капкан?! И если бы после всего встретил вас – пару оживших мертвецов – то остался бы с вами наедине?!

Ней сел на пол, отвесив челюсть. Ганта Корт печально покачал головой:

– О, древние духи, какие же вы двое кретины! Вроде, и храбрость есть, и руки быстрые, и глаза меткие… Но никогда вам не стать гантами – больно твердолобы, хуже баранов.

Он глянул на свою руку, пробитую клинком, тяжело вздохнул.

– Помоги мне, что ли… Сука злобная…

Чара опустила глаза. Ухватила рукоять кинжала, потянула. Ганта заскрипел зубами, когда сталь вышла из плоти, сжал кулак. Чара нашла тряпку, перевязала рану.

– Прости нас, ганта… – выдавил Ней.

– Иди под хвост.

– Ты можешь понять: нас предали, и мы подумали…

– И вы сразу подумали на меня! Вот это и обидно. Убирайтесь с глаз моих, пока не успокоюсь.

– Ганта… помоги нам, подскажи: как думаешь, кто нас предал?

– Да почем мне знать?! Коли не половина, так треть шаванов желала Морану смерти! Сотни человек могли вас выдать, лишь бы его погубить. Не найдете вы, кому мстить. Тем более, его уже и след простыл. Зная, что орда идет в ловушку, этот парень давным-давно сбежал. Сами бы поняли, если б мозги имели.

* * *

Ней и Чара были известны в орде, и слухи об их возвращении разлетелись быстро. Когда вышли от ганты Корта, их уже встретил всадник из числа доверенных вождя:

– Моран Степной Огонь зовет вас к себе.

Им пришлось сесть на лошадей, поскольку Моран сейчас был вне лагеря. С дюжиной своих приближенных он выдвинулся ближе к Мелоранжу, чтобы рассмотреть укрепления города и посовещаться. Легко было понять, что всадники Морана настроены очень решительно: они размахивали руками, указывали остриями мечей то на одну часть стены, то на другую. Казалось, штурм – дело решенное, вопрос лишь, в каком месте его начать.

Но, подъехав поближе, Спутники услышали голос Морана:

– Крыса, загнанная в угол, больно кусается. Стены в городе низкие, воинов мало. Но начнем штурмовать – простые ползуны озвереют и пойдут против нас. А ползунов там – тьма тьмущая! Потому сделаем так. Заготовим огненные стрелы и бочки со смолой. Луками и камнеметами будем каждую ночь поджигать что-нибудь. Пускай ползуны ни одной ночи не спят спокойно, пускай измучаются от страха. Возьмем наших пленников… Сколько их, Гроза?

– Больше трех сотен, вождь.

– Убьем их на глазах у горожан? – предложил кто-то.

– Отпустим живыми, – отрезал Моран. – Пускай идут в город и скажут ползунам вот что: кто хочет поздорову сбежать из Мелоранжа, тот должен нам заплатить. За двадцать фунтов харчей всякий может покинуть город и идти на все четыре. Мы пропустим. Так мы разживемся провиантом, а Литленды потеряют не одну тысячу парней. Когда обессилеют – вот тогда поведем с ними разговор.

– Но выпустят ли стражники на воротах горожан с едой?

– За монету выпустят, или за харчи. А глядишь, сами стражники первыми и сбегут.

Тут Моран увидел Спутников, и огоньки сверкнули в его синих глазах.

– Ага, живы. Езжайте ко мне, поговорим.

– Приветствуем тебя, вождь.

Он сухо кивнул.

– Где так долго пропадали?

– Мы… попали в плен, вождь.

– Как же так?

Ней кратко рассказал. При известии о предательском письме Моран изрыгнул проклятие.

– И как же вы сумели выбраться?

– Нам помог один человек – колдун.

– Колдун? – Моран поднял бровь.

– Да, вождь.

– Болотник, что ли?

– По говору похож.

– А как выглядел?

Ней описал. Моран сплюнул:

– Мерзкая рожа. И что он наколдовал?

– Воина коснулся пальцем – свалил с ног, будто искрой ударил. А тюремщика… высушил до костей.

– Как – высушил?

– Будто огнем. Остался только пепел на костях. Фу-фу-фу…

Ней трижды подул в стороны, отгоняя злых духов. То же самое сделал и вождь, и Чара.

– Болотники теперь такое могут… Скверное дело!

Ней согласился с вождем. Всякий на Западе знает: болотники Дарквотера промышляют колдовством. Могут наслать порчу, приворожить, заморочить голову, затуманить глаз. Могут, по слухам, даже коню подкосить ноги… Но чтобы вот так, одним пальцем испепелить человека!

– Ладно, – буркнул Моран. – И зачем же он вам помог?

– Он хочет, вождь, свести с тобою дружбу. Сказал: я вас спасу, а вы за меня замолвите слово перед Степным Огнем.

– Храни меня степь от таких друзей!

– Как знать, вождь. У тирана-то есть колдуны – те, с Предметами. Глядишь, и нам пригодится.

– Тиран помер… – Моран задумался. – Но осталась пигалица с Севера и ориджинские волки. Может, ты и прав, Неймир.

– Когда придет колдун, вести его к тебе?

– Подумаю еще. Позже скажу… Сейчас ступайте.

Неймир придержал коня, начал отставать. Едва потеряв Спутников из виду, Моран тут же забыл о них. Уже повернулся к ганте Грозе:

– Завтра начнешь строить камнеметы. Пошли людей в джунгли за деревом. И разыщи мне этого… мастера по машинам. Авось, среди пленников есть.

– Да, вождь…

Ней смотрел им в спины, и какое-то странное чувство росло в груди. Ядовитое, лихое – будто кровь в жилах прокисла. Обернулся на Чару – увидел: с нею то же самое. Отчего бы?..

От того ли, что вспомнили Колдуна? Всю дорогу вдвоем Чара и Ней старательно о нем не говорили, даже думать не хотели – до того был мерзок этот зверь. А теперь и вспомнить пришлось, и даже сделать то, чего Колдун хотел. Гадко… Но не в этом дело.

Может, в том, что Моран так быстро их отослал? Спутники для него рисковали жизнью, чуть не сгинули в темнице, а он даже на доброе слово не расщедрился… Ну, а должен ли? Ведь Моран – верховный вождь, а они – простые всадники, пускай очень умелые. Да и сплоховали они: пошли в разведку, а вернулись тогда, когда уж и битва кончилась. Нет, Моран им ничего не должен, даже доброго слова.

Так отчего же кисло на душе? И отчего так не хочется отпустить Морана? Взгляд так и цепляется за его спину, а в ушах – его слова. «Сейчас ступайте…» Нет, не те. «Где так долго пропадали?» И не эти. «Разыщи мне мастера по машинам…» Так это и вовсе не Нею сказано, а ганте Грозе. «Разыщи мне птичника…» А это давно было, еще до разведки. Тоже Грозе… Хм. А какого хвоста Морану понадобился птичник? Будто он письмо хотел послать. Шаван шавану шлет писульку – что за чушь?..

«Вы – твердолобые бараны!» – это сказал ганта Корт. Но на сей раз он ошибся. Кое-что Ней сумел понять. Проблеснуло в мозгу – как лучом вспыхнуло. И он хлестнул жеребца, нагоняя Морана. Едва Гроза отъехал от вождя, Неймир тут же занял его место.

– Чего тебе еще? – спросил Моран.

Ней обратился не к нему, а к спутнице, что ехала на корпус позади:

– Я всегда говорил тебе, Чара: Моран – отличный вождь. Храбрый, жесткий, дальновидный. Помнишь, вернулись мы из плена в старый лагерь – а он пуст. И давно пуст, неделю как! Наш мудрый вождь поднял орду и повел к Мелоранжу еще за день до того, как нас схватили. Мы думали: он на штурм пошел… Но если так, то отчего через джунгли, а не степью?

Ней сделал паузу, и Чара ответила:

– Затем, наверное, чтобы двигаться скрытно. Чтобы никто не знал, где орда. Если Гектор возьмет нас и допросит, и захочет устроить засаду у Ливневого Леса…

– То выйдет из-за стен прямо под копыта орде. Не штурмовать была цель, а только выманить!

– Прекрасный план, и цена невелика: парочка всадников…

Моран схватился за меч. Неймир – быстрее. Моран закрылся – но поздно, неловко. Лишь отклонил удар, но не остановил. Меч Нея пробил блок и рухнул вниз, до кости рассек бедро вождя. Тот взвыл и выпал из седла.

– Тирья тон тирья, – рыкнула Чара и двинула коня прямо на лежащего.

Моран рванулся, откатился. Рана замедлила движение. Тяжелое копыто упало на его колено, размололо кости. Моран захлебнулся криком боли, брызнула кровь.

– Изменники! Убить подлецов!.. – заорал ганта Гроза, обнажая меч.

Ней и Чара пришпорили коней, вырвались вперед. Гудя копытами, дюжина всадников настигала их. Мечи звенели, вылетая из ножен.

Чара сорвала лук, обернулась в седле. Хрипло вдохнула, отводя локоть. Тетива запела в такт дыхания. Выстрел – вдох – выстрел – вдох – выстрел…

Стрела в глаз коню, другому – в шею, третьему – в грудь. Трое всадников опрокинулись, задние налетели на них, смешались в кучу.

Вдох – выстрел – вдох – выстрел…

Отряд уже расстроился, рассыпался, шаваны выпрыгивали из седел, прятались от стрел за трупами коней. Чара забыла о них – она метила в лежащего Морана. Вдох. Он предал нас. Вдох. Пожертвовал нами, чтоб выманить врага. Вдох. Бросил на смерть ради хитрости. Вдох. Будь ты проклят, Моран! Вдох…

Она промахивалась. Вождь сумел отползти за мертвую лошадь. Лишь край спины на виду – дюймовая полоска плоти. Чара пускала стрелу за стрелой – мимо, и снова мимо, и снова!.. Метнувшись за плечо, рука не нашла оперения стрелы. Колчан опустел! Лишь тогда Чара расслышала крик спутника:

– Уходим! Брось ползуна, он свое получил! Уходим уже!

Потом они мчали галопом, и далеко за спинами терялся в пыли лагерь орды. Из него вылетали отряды один за другим – все в погоню за изменниками. Треть мили отрыва – это немало. Есть шансы уйти…

– Запад закрыт для нас, – бросила Чара. – Изгнаны.

– Нельзя было иначе, – ответил Ней.

Она повторила его слова на древнем языке степи:

– Тирья тон тирья.

Меч – 1

Герцогство Южный Путь; Альмера; Земли Короны

Вот что самое странное: Салем никому не желал зла.

Никогда и ни одной живой душе, даже своей жене. Друзья Салема называли ее злобной стервой. Говорили, это из-за нее он так изменился: был – весельчак, душа на распашку; стал – задумчивый молчун, слова не вытянешь. Говорили, детей у Салема нет потому, что жена пьет зелье: бережет, мол, себя, надеется сбежать с кем-то побогаче. Может, все это и правда, да только Салем все равно любил ее. Хотя и прятал любовь поглубже – заметил с некоторых пор, что его нежность злит супругу. «Не мужик, а слюнтяй!» – говорила жена. Это не было правдой: Салем был самым настоящим мужиком – и по происхождению, и по крепости характера. Он просто никому не желал зла.

Салем возделывал гречневое поле. Оно родило ровно столько, чтобы уплатить барону оброк и терпимо дожить до новой весны. Иногда случался неурожай – тогда приходилось туже затянуть пояс. Иногда родило чуть лучше – тогда Салем продавал излишек скупщикам и дарил жене какую-нибудь красивость. Так шел год за годом. Ничто не менялось в жизни и ничто даже не предвещало перемен, и, по правде, Салем радовался этому. Он любил свою белую избушку под шапкой соломы. Любил поле, густо желтое от цвета, гудящее голосами пчел. Любил Ханай: могучий, бурлящий, пенистый – хижина Салема стояла на холме над порогами. И жену любил – с ее низким сильным голосом, покатыми плечами, сочными губами… Будь и она так же довольна жизнью, как муж, ничего бы не случилось. Совсем ничего.

Но Клемента жаждала перемен. «Сколько можно прозябать в нищете!.. Сделай уже что-нибудь!..» Сложно винить ее – Клемента была дочерью мельника. Пятой. Это самое худшее: смалу испробовала жизнь в достатке, а вышла замуж – обеднела. Приданного-то за нею – пятой! – давали всего горстку, вот и не нашлось охотников, кроме Салема.

Когда на Севере началась война, Клемента увидела в этом шанс. Герцог нетопырей выбрал чертовски удачное время для мятежа: начало осени, урожай только-только собран, закрома полны. «Езжай в Лабелин и все продай!» – сказала Клемента мужу. Он удивился: «Зачем? Сперва уплатим оброк милорду, потом отсчитаем запас, а если что останется – продадим скупщикам». Клемента назвала его дураком. В Лабелине из-за войны харчи взлетели в цене. Перекупщики наживают барыши: берут у крестьян за бесценок, продают в городе втридорога. Вот и Салем должен так поступить! «Продай всю чертову гречку, милорду выплати оброк монетой, и останется еще куча серебра! Купишь лошадь или вола, или еще земли! Хоть как-то из бедности выползем!..» Салем не чувствовал особой нищеты – его отец и дед жили точно так же. Но хотел порадовать жену, потому одолжил телегу у соседа, загрузил доверху и поехал в Лабелин.

На полдороги его встретил отряд воинов и отнял телегу. Салем сказал: «Я понимаю, братья: идет война, и харчи вам нужнее. Но не оставите ли хоть половину, чтобы было чем прожить до весны?» Ему дали ответ: «Не волнуйся, брат, с голоду не помрешь. О твоем пропитании теперь его светлость позаботится. Становись в строй – отныне ты солдат». Так Салем попал на войну.

Несколько недель простоял он в полях, вместе с полусотней тысяч других мужиков, живою стеной заслоняя город. Он видел, как растет в людях отчаянье и ужас. Сам тоже отведал страха. Чуть ли не больше, чем смерти, Салем боялся того, что придется кого-нибудь убить. Думал так: «Помру – попаду на Звезду. Там, наверное, неплохо, только грустно будет без жены. А вот если сам кого зарежу – как жить потом?..»

Обошлось. Салем не пустил копье в дело, и даже не видел ни одной смерти. В битве погибли только три человека – далеко впереди, из задней своей шеренги Салем ничего не рассмотрел. Потом сержант сказал, что теперь надо служить герцогу нетопырей – за это будет хорошая плата. Мужики выстроились колонной и по одному подходили к северянину в сером, а тот перебирал их, как зерно: «Из лука стрелял? Налево… Копьем владеешь? Прямо… Ничего не умеешь? Направо…» Салем сказал серому плащу: «Я не хочу никого убивать». Северянин ответил: «Не беда, научишься. Иди направо». Салем уточнил: «Прости, но ты меня не понял. Я не хочу убивать, потому и науки этой мне не нужно». Серый плащ удивился и позвал на помощь красно-черного плаща. Тот выслушал и бросил два слова: «Пошел вон». Салем ушел с войны, довольный тем, что никому не сделал зла.

Но дома его ждала печаль: Клемента пропала. Фуражиры императорской армии заезжали в деревню. Некий капрал взял себе остатки Салемова урожая… и жену. Понш – сосед и приятель Салема – сказал, что Клемента сама хотела уйти с солдафоном. Салем ударил Понша.

– Не смей чернить ее! Солдат взял ее силой, угрожал убить – вот и пошла. И потом, она же не знала, что я жив. Говорили, всех нас нетопыри в землю положат!

Но в глубине души он подозревал, что сосед прав. Заперся в избе и орал во весь голос, колотил посуду, лупил кулаками в стену, пока не сбил всю кожу с костяшек. Даже теперь он не желал Клементе зла. Но было очень горько.

Случаются такие дни, когда впору порадоваться беде. Пришла беда – голод – и отвлекла Салема от тоски по жене. Забрав сельские припасы, искровики оставили старейшине какую-то бумаженцию: «Когда мятеж будет подавлен, по этому векселю Корона выплатит вам полное возмещение!» Но мятежник выиграл решающую битву. Остатки искровой армии бежали на юг и, проходя деревню, выгребли все, что не забрали в прошлый раз. Голодная смерть замаячила у порога.

Мужики затеяли совет. Салем предложил, и с ним согласились: нужно идти к барону. Милорду вряд ли есть дело до их бед, но больше-то пойти не к кому! Собрались человек тридцать, отшагали пять миль, явились в замок. Милорд, так мол и так, из-за войны лишились всего. Помогите, выручите – иначе до весны не дотянем.

Барон был стар – аж кости скрипят – но суров, как подобает лорду, и жаден, как бывает со стариками. Он принял крестьян лишь потому, что думал, они принесли оброк. Половина деревни до сих пор не уплатила!.. Попытались его вразумить, уговорить, разжалобить. Описали произвол фуражиров, пояснили: теперь не только есть нечего, а и сеять. Придет весна – поля останутся голыми! Для крестьян это – самая ужасная картина, какую только можно выдумать. Голые поля, земля без посева – это же конец всему!

Для крестьян, но не для лорда. «Прочь отсюда!» – рявкнул барон и сделал знак стражникам. Очень уж привык и сам милорд, и его вассалы, что мужики дрожат от одного вида рыцарей. Не дал себе труда подумать, присмотреться и увидеть правду. А правда была такова, что стражников в замке осталось двое, прочие ушли на войну. Мужиков же – три десятка, очень злых от отчаяния. Они не пошли прочь, и стражники обнажили мечи. Первым лег старейшина, вторым – его сын. Но потом одного стражника огрели топором, а второго оглушили и вытолкнули в окно. Барон выхватил нож, а мужики окружили его, прижав к стене. Салем закричал:

– Милорд, милорд! Мы не хотим вам зла! Только помогите, и…

Барон так и не понял ничего. Рванулся с кинжалом – может, со зла, а может, пытаясь сбежать. Кузнец Блейк одним ударом размазал его по стене.

Потом все они долго смотрели на труп старика. Вот это была минута, до которой жизнь одна, а после – бесповоротно другая. Так, как прежде, уже никогда не станет. Все молчали и молчали. Наконец, Блейк спросил:

– Что теперь делать-то, а?..

Никто не знал, и Салем тоже. Но он успел осознать, насколько жизнь изменилась, а остальные – еще нет. Ему боги дали больше времени: его-то жизнь изломалась раньше, когда ушла Клемента. Так что Салем ответил:

– Надо уходить. И отсюда, и из деревни. У милорда сыновья – они не простят.

– А куда идти-то?..

– Над бароном только герцог. Пойдем к нему просить справедливости. Быть может, его светлость смилуется.

Салем знал: убийце барона пощады не видать. Но есть надежда, что герцог казнит только Блейка, а прочих оправдает. И совсем уж малый, но все же шанс, что его светлость спасет деревню от голода. Салем видел в жизни лишь одного герцога – чужого, северного, и то издали. Но слыхал, что он, северянин, накормил из своего кармана не одну сотню путевских крестьян. Если путевский герцог хоть чем-то на него похож…

– Идем к его светлости, – повторил Салем уже с полной убежденностью. – Но заберем припасы из замка. Барону теперь ни к чему, а у нас неблизкий путь впереди.

Взяли из замка лошадей, повозки, припасы. Без этого было нельзя – никуда не дойдешь. Вернулись в деревню, рассказали, велели всем собираться. Несколько человек поехали в соседние села – предупредить. Если явятся сыновья барона, то нужно все валить на жителей Саммерсвита. Это саммерсвитцы убили милорда, потому и сбежали. На удивление гонцы вернулись не одни. Из каждого села пришло по паре дюжин мужиков: «Мы с вами!» Салем пытался их образумить: «Мы все страшно рискуем! Сидите лучше по домам!..» Они отвечали: «Дома ничего не высидишь – не вы одни голодаете. Если герцог хочет и дальше собирать налог, то пускай нас накормит!» Когда двинулись в путь, их набралось три сотни.

Был еще один человек, что сильно повлиял на их судьбу. Встретился на дороге около Пикси и спросил:

– Куда направляетесь?

Он был верхом, имел за плечами арбалет, а на поясе – булаву. Крестьяне не сказали ему о своем преступлении, но он все знал и сам.

– Слыхал, идете к герцогу за справедливостью. Я тоже ее ищу. Можно с вами?

– С нами опасно и голодно, – сказал Салем. – И, по правде, не очень мы тебе доверяем. Мы все – крестьяне, а ты не похож.

– Верно, я не крестьянин, а пивовар. Но мое дело отнял один лордик, с тех пор ищу справедливости. Что с вами опасно – так где сейчас иначе? А что голодно – с этим могу помочь. Если вы, парни, не страдаете брезгливостью…

Он вывел их на дорогу, что шла по берегу Ханая, и показал холмики, припорошенные снегом. Они тянулись цепочкой на многие мили.

– Это искровики, – сказал пивовар. – Кто отстал от войска и замерз или попался нетопырям. На многих мертвецах остались мундиры, доспехи, оружие. Соберите все и продайте.

Улов оказался велик, хотя вряд ли стоило этому радоваться. Сотни телогреек и кольчуг, сотни пар хороших сапог на меху, кинжалы, копья, даже несколько искровых очей!

– Благодарю тебя, пивовар, – сказал Салем. – Продав это, получим пропитание надолго.

– Зови меня Бродягой, – ответил человек. – Раньше я был пивоваром, а теперь…

Слухи об отчаянном их походе разлетались по округе. Салем хотел избежать этого, но тщетно. Новые и новые голодные крестьяне вливались в толпу. Салем всех предупреждал:

– Братья, я не хочу вам зла, потому лучше вернитесь по домам. Может статься, всех нас ждет смерть.

Они отвечали:

– Может статься – может, нет. А дома точно помрем. А у вас, вон, и сапоги, и тулупы, и глаза сытые! Возьмите нас с собой.

Салем не мог отказать. Семь сотен человек уже шли за ним, большинство несли оружие. Свое, крестьянское: топоры, вилы, цепы. Но кое-кто напялил кольчуги, взял щиты, повесил на пояс трофейные кинжалы. Растущая их сила все больше тревожила Салема. Одна деревня еще может странствовать незаметно, но семьсот человек!..

Сыновья барона встретили их одним морозным полднем. Всего пятьдесят всадников – но в доспехах, с длинными мечами. Салем догадывался, чего стоят крестьяне в бою против рыцарей. Но это не имело значения, поскольку он не собирался сражаться. Вышел вперед, подняв перед собой раскрытые ладони.

– Милорды, нижайше прошу вас: позвольте сказать!

Рыцари остановились на расстоянии – отнюдь не потому, что боялись толпы мужиков, а затем, чтобы иметь место для разгона. Старший сын крикнул:

– Что ты мне скажешь, гнида? Как отца убивал? Как мой замок грабил?! На колени, тварь!

Салем склонил голову:

– Я встану на колени, милорд, но позвольте сказать. Мы пришли к вашему отцу за помощью, а он прогнал нас. Мы не желали ему зла, и вам не желаем!..

Салем не сразу понял, что слова прозвучали угрозой. Сын барона пришпорил коня и поскакал на Салема. Тот стоял с голыми руками и смотрел в лицо всаднику. Что еще было делать? Бежать уж точно бессмысленно. А конь мчал и свирепел от шпоры, и сверкал зубами, выдыхая пар. Рыцарь все ближе – виден оскал на лице, лязгнул меч, выскочив из ножен…

Потом сын барона вылетел из седла и покатился по снегу, а Бродяга встал рядом с Салемом и перезарядил арбалет.

– Уйди-ка лучше с дороги, – посоветовал он. – Сейчас начнется.

И началось.

Пятьдесят конников врезались в толпу крестьян, круша и сметая. Средь чистого поля никто не ушел бы живым. Но поле не было чистым: три фута снега, а на дороге – фут. Рыцари держались дороги, чтобы снег не портил атаку. Они вонзились глубоко в толпу – и уперлись в пару телег, развернутых поперек пути. Потеряли скорость, замешкались – тут на них и кинулись со всех сторон. Косами подсекали ноги, цепами выбивали из седел, топорами ломали доспехи. Отчаянье на многое способно! Салем не желал рыцарям зла, но своим землякам он желал добра намного сильнее. Потому со всею скоростью, на какую был способен, взводил арбалет и подавал Бродяге, а тот стрелял – и всегда без промаха…

Половина рыцарей легла в снег, все три баронских сына были в ее числе. Выжившие отступили. Крестьяне сосчитали потери: полсотни убитых, почти сотня раненых. Но если б не развернутые телеги, было бы куда хуже.

– Кто догадался? – спросил Салем.

Вперед вышел крепкий мужичок в кольчуге и сказал:

– Недоработка у тебя по части тактики, командир: люди построений не знают. Но ты только прикажи – я научу. Будут у меня как под линеечку!..

– Ты знаешь военное дело?

– А то! Я – отставной сержант Рука Додж, ветеран Мудрой Реки, Лабелина и Пикси!

* * *

«Нет пути убийцам из Саммерсвита!» – гласил дорожный знак. На другом было только «ПРОЧЬ», намалеванное громадными буквами. Через сто футов на столбе висел коровий череп, украшенный словами «Смерть бунтарям».

– Боятся нас, – гордо сказал сержант Додж. – Мы северянам тоже оставляли знаки. Было дело, подвесили скелет в красно-черном плаще.

Салем не понимал, с чего бы кому-то его бояться. Тем более – жителям городка под названием Бейкерс. Крестьяне шли туда, чтобы продать трофеи и пополнить припасы. Дорога напоминала снежеую пустыню: ни одной живой души, только знаки с угрозами да коровьи черепа.

– Боятся, говорю тебе.

Салем убедился в этом, увидев городок. Тот стоял, подготовленный к осаде: ворота заперты, на стенах стража. Салем подъехал ближе и прокричал, что ему нужно, Сказал: пришли торговать и зла никому не желаем. В бойницу высунулась бородатая рожа, крикнула:

– Убирайтесь, убийцы!

Салем стал объяснять, что крестьяне – не злодеи: если и убивали, то только для самозащиты, а оружие принесли не для боя, а на продажу. Подкатил пару телег, откинул холстину, показал груды доспехов.

– Убийцы! Мародеры!.. – кричали со стены.

Салем осерчал:

– Тьма вас сожри, глупцы! За мной тысяча голодных парней, им нужна пища, а некоторым – лекарские снадобья. Продайте нам все это – и мы уйдем своей дорогой.

– Бейкерс не помогает бунтарям! Сгиньте, черти, или угостим из арбалетов!

Тут вперед вышел Бродяга и сказал:

– Ну, не хотите торговать – просто отдадите. Нужны харчи на месяц для тысячи человек. Дадите – уйдем. А нет…

Он подождал и закончил:

– А не дадите – тогда мы задержимся.

Рожа исчезла, и несколько часов не было ответа. Потом ворота раскрылись, выпуская череду телег.

Салем сказал Бродяге:

– Харчи были очень нужны. Считай, ты нас выручил… Но больше так не делай. Мы поступаем только по закону: не грабим. а покупаем.

– Я слыхал, – ответил Бродяга, – армия вправе взять откупного у горожан, если те не хотят вступать в бой.

– Мы не армия!

Сержант Додж, бывший рядом, согласно кивнул:

– Правда, командир: пока еще не армия. Но дай срок – я сделаю отменную пехоту из этих козликов безрогих!

Салем ответил:

– Мы не решаем дела силой. Мы никому не хотим зла.

Бродяга сказал:

– Герцог Ориджин тоже не хотел зла путевцам. Он взял Лабелин одним внушением, без крови. Но чтобы это сработало, понадобилась сильнейшая армия.

Салем размышлял над словами целый день. А потом позвал сержанта:

– Ладно, приступай.

Потеряв свою столицу, герцог Лабелин скрылся в портовом городе Грейсе. По крайней мере, так говорили. От Бейкерса до Грейса было девяносто миль. Шли очень медленно: пешком или на волах, кто с пожитками, кто и с детьми. Иногда проходили пять миль за день, иногда и вовсе стояли – если сильно мело.

Каждое утро и вечер, пока женщины занимались стряпней, сержант Додж вместе с другими ветеранами устраивал учения. Желающих учиться нашлось гораздо больше, чем ожидал Салем.

Каждый день к толпе присоединялись новые люди. «И не лень вам по морозу в дорогу?» – спрашивал Бродяга. Ему, пивовару, было невдомек, что крестьянину зима – единственное время для путешествий. Весной и летом дел невпроворот, зимой же – скука смертная. А если еще и голодно, то сидеть дома вовсе невмоготу. Южный Путь поднимался и шел за Салемом – искать помощи или справедливости… или хоть чего-нибудь, кроме черной безнадеги.

Люди прибывали и прибывали, и само их количество вынуждало Салема делать то, к чему он считал себя совершенно неспособным: управлять. Людей нужно было организовать, разместить, накормить. Каждого приписать к той или иной работе: кто следит за скотом, кто готовит дрова, кто жжет костры и куховарит, кто ставит шатры. Даже просто поднять и сдвинуть с места такую толпу – уже нелегкая задача! Заставить людей идти в порядке, чтобы не мешали друг другу, чтобы никто не отстал, не потерялся… Салем брал пример с той единственной упорядоченной толпы, которую видел: с армии. Делил людей на отряды, назначал сотников и десятников. Сотникам раздал высокие красные трофейные шапки, чтобы видно их было издали. Определил каждому отряду задачу на стоянке и место в походной колонне. Колонну разделил на части телегами, каждой телеге присвоил какой-нибудь видный знак. Так всякий знал, где его место: к примеру, за фургоном с пугалом или перед подводой со слепым волом. Во главе колонны шли самые крепкие мужики и конные повозки – утаптывали снег, чтобы облегчить ход остальным. Две сотни ехали на санях по флангам, через поля – так они не занимали места на дороге и могли предупредить, если кто-то решит напасть.

Строжайшим образом Салем вел учет и раздел харчей. Каждая сотня, каждый десяток был приписан к определенному котлу, на каждый котел выдавалось в сутки отмеренное число фунтов крупы, лука, репы, сухарей. Деленное на число людей, питание выходило скудным, но Салем не решался увеличить пайку. Со всеми хлопотами двигались крайне медленно, и кто знает, сколько еще придется прожить в дороге.

Салем создал даже передвижной госпиталь для раненых – благо, нашелся и знахарь, и подходящий большой фургон.

С каждым днем толпа крестьян двигалась все быстрее и слаженней, росла дисциплина, укреплялся порядок. С каждым днем – хотя Салем и не желал признавать этого – они все больше напоминали войско.

Миновал декабрь, истекал январь. Владыка Адриан погиб. Юная владычица Минерва заключила мир. Герцог Ориджин надел корону на ее голову.

Салем привел к стенам Грейса восемь тысяч человек. Среди них пять тысяч вооруженных мужчин, а в их числе – тысячу таких, что умели орудовать копьем и строиться против кавалерии.

Салем, как и прежде, никому не желал зла.

Из квадрата всадников выдвинулся маленький отряд под знаменем. Проскакав через поле, остановился за сто ярдов от крестьян. Салем двинул коня им навстречу. Он очень плохо держался в седле и хотел бы идти пешком, но верховой рыцарь никогда не примет всерьез пешего мужика. За Салемом ехал Бродяга и еще трое с арбалетами у седел. Вооруженный на безоружного смотрит свысока. Хочешь говорить с вояками – имей железо под рукой.

– Меня зовут Салем. Приветствую вас, – почтительно сказал он рыцарям, скинув шапку и склонив голову.

Серьезные рыцари: латы, шлемы, гербы, конские доспехи. А передний носил белые перья на гребне шлема и алый вымпел на острие копья. «Главный», – понял Салем. Этот рыцарь двинулся вперед и отчеканил:

– Я – полковник сир Уолтер Дей. Именем маркиза Грейсенда, на чьих землях вы находитесь, приказываю разойтись!

Салем поклонился еще ниже:

– Простите, господин полковник, но мы разойдемся лишь после того, как поговорим с герцогом.

– Вы разойдетесь немедленно! – голос звенел железом, конь гарцевал под рыцарем.

– Если мы пойдем по домам, господин полковник, то перемрем с голоду. Возможно, не сейчас, но к лету – точно. Нам нечем засеять поля.

Салем был благодарен полковнику за то, что тот дослушал до конца столь длинную фразу. Но ответ был прежним:

– Это не моя и не маркиза Грейсенда забота. Ступайте к вашим лордам, просите о помощи.

– Мы так и поступили, господин. Наши лорды ответили плетьми или железом. Мы пришли просить помощи у герцога Лабелина.

– Вы пришли грабить! – крикнул другой рыцарь, державший знамя. – Вы – убийцы и бандиты!

– Сир, мы убивали лишь для самозащиты, и не ограбили ни одного человека. Слухи о нас – неправда.

– Среди вас те, – сказал полковник, – кто убил барона. И те, кто убил его сыновей. Выдайте преступников на суд!

– Мы выдадим их, господин, но тому, кто в праве судить. Позвольте нам увидеться с герцогом Лабелином. Это все, о чем мы просим!

Полковник замешкался. Более проницательный, чем Салем, человек понял бы причину колебания. За спиною Салема стояла, построенная в фалангу, тысяча копейщиков – уж что-что, а строиться сержант обучил их на славу. А за копейщиками – еще тысячи мужиков с топорами, цепами, молотами. За полковником же было всего четыреста воинов. Он, конечно, не сомневался в победе… но вот в том, что лично он, сир Уолтер Дей, останется живым, уверенности не было. И ради чего рисковать-то? Ради покорности чужих – не своих даже! – крестьян?..

Сделай Салем хоть один дерзкий жест, вырони хоть слово угрозы – и сир Уолтер швырнул бы войско в атаку. Но Салем стоял с низко склоненной головой, оставляя выбор за полковником. Мы – смиренные просители, либо мы – армия бунтарей. Вам решать, господин.

– Здесь нет герцога, – бросил сир Уолтер. – Он уехал в столицу.

– Скоро ли вернется, господин?

– Я похож на его секретаря?! Вернется, когда сочтет нужным!

– Простите, господин полковник. Не позволите ли нам поторговать с горожанами? Мы имеем немного денег и очень нуждаемся в пище…

– Вы не войдете в город. И немедленно покинете земли маркиза Грейсенда!

– Да, господин. Но если есть хоть какой-нибудь способ законно купить пропитание, это спасет многих из нас. И вас тоже порадует. Пища даст нам сил, и мы уйдем намного быстрее.

Полковник скривил рот в некоем подобии ухмылки:

– Чертова мужицкая хитрость! Я позволю торгашам из города выйти к вам, если они захотят. И чтобы завтра вас тут не было!

Купцы Грейса не упустили возможности заработать. Бродяга и Салем продали им все очи, искровые копья, мечи и латы. Купили тридцать телег провианта, лекарских снадобий, теплой одежды. Переплатили вдвое, если не втрое, но деваться было некуда.

Торговцы подтвердили слова полковника: герцог Лабелин уехал в столицу и не собирается вскоре возвращаться. Теперь крестьянам было о чем серьезно подумать. Что делать-то? Назад, в родные села, дороги нет. Необходимо высочайшее помилование и зерно для весеннего посева. Не получив того и другого, дома делать нечего. Но куда теперь идти? Не в столицу же!..

– А почему нет? – сказал Бродяга. – До Грейса дошли – и до столицы дойдем.

– Кому мы там нужны?..

– Мы и здесь не нужны никому. Здесь был только герцог Лабелин – и того теперь нет. А в Фаунтерре – и герцог Лабелин, и герцог Ориджин, и ее величество. Не поможет один герцог – поможет другой, ему случалось выручать наших земляков. А не помогут герцоги – придем с мольбой к ее величеству!

Последние слова пробудили надежду во многих.

– Верно!.. Точно!.. Владычица – девушка, у нее нежное сердце, она сжалится! Не посмотрит равнодушно на наши бедствия! Бродяга прав – идем в столицу! Веди нас, Салем!

И он повел. А что было делать?..

* * *

Лоувилль был первым городом Земель Короны, лежавшим на их пути.

– Нужно послать вперед разведку, – сказал Бродяга.

Сержант Додж согласился: прошлые города встречали крестьян не больно дружелюбно. Нужно быть готовыми ко всякому. Жди худшего – случится лучшее.

А Салем очень хотел, чтобы случилось лучшее. Помощь лоувильцев была до крайности нужна. Он утвердил затею. Сержант отобрал десять толковых парней и приказал: ступайте в Лоувилль, разузнайте, что там и как, чем встретит нас город.

Вернулись они на удивление рано – вечером того же дня. До Лоувилля не дошли. Отчего так? Вот почему: встретили на дороге двух странных типов. Верховые, вооружены по-благородному, но безо всяких гербов-вензелей. Не крестьяне, но и не горожане. Едут из Короны, но говор – путевский. Очень странные типы! Мы их на всякий случай взяли и привели сюда.

Разведчики расступились, выдвинув наперед тех самых двоих. Один был высок и статен, темные волосы красиво спадали на плечи – действительно, похож на благородного. Зато второй – обычный себе мужичок: худой, корявый, глаза смурные. Статный – при мече и кинжале, а худой – с копьем за спиной.

– Почему они вооружены? – спросил Бродяга разведчиков. – Как это вы их так «взяли», что все железо осталось при них?

Ответил высокий незнакомец:

– Никто никого не взял. Мы согласились прийти по доброй воле. А меча я добром не отдаю.

– Ты рыцарь?.. – спросил Салем.

– Нет. Простой парень, как и ты. Зовут меня Трехпалым, а моего друга – Весельчаком.

Он поднял руку, и теперь Салем заметил, что в перчатке путника два пальца пусты.

– Стало быть, ты воевал? На войне ранен?

– Воевал, – ответил Трехпалый.

– За кого?

– Не все ли равно?

– И то верно. Мое имя – Салем. Это Бродяга, а это – сержант…

Вдруг сержант Рука Додж, до сих пор молча хмуривший брови, расхохотался во весь голос. Подскочил к незнакомцу, огрел по плечу.

– А я-то думаю: где же тебя видел? Какой ты к чертям Трехпалый! Дезертир, вот ты кто! А с тобой – Весельчак, гробки-досточки! Слушай, Салем: этот парень – самый знатный дезертир на всей войне! Служил в Альмере – сбежал. Служил Ориджину – перешел к какой-то леди, Весельчака с собой забрал. Теперь, видишь, и от леди этой сбежали! За год четырех хозяев сменил, молодчик!

– Сержант Рука Додж, – узнал Трехпалый.

– Я и есть!

– Что с нашими парнями, сержант?

– Вроде, живы все. Лосось и Билли тут со мной, остальные сидят по домам. Но ты мне зубы не заговаривай! Отвечай-ка: откуда идешь и куда? За кого теперь воюешь?

– Ни за кого, – ответил Трехпалый. – Навоевался.

* * *

Джоакин Ив Ханна в детстве ни разу не болел. Если бы кто-то дал себе труд сличить его нрав с характером некоего болезненного ребенка – скажем, Эрвина Софии Джессики, – то нашел бы массу отличий. Первым бросилось бы в глаза такое: здоровый мальчик не имеет склонности к раздумьям. Коли в твоем теле полным-полно сил, то хочется не размышлять, а действовать: затевать игры и драки, озорничать, убегать из дому, смотреть мир. Да и времени-то нет на всякую философию: спозаранку поел и помчался, вечером вернулся домой усталый-голодный, поел – в постель, и мигом уснул. Лишь тот, кто подвержен хворям, отдает многие часы собственным мыслям. Джо открыл для себя эту истину уже взрослым, лежа в комнатенке замка Бэк.

Болезнь оказалась паскудной тварью. Проникла в тело через дыры на месте отрубленных пальцев – и начала глодать изнутри. Лекарь поил Джо травами и прикладывал к ране мази. Хворь побаивалась его, лекаря, и порою делала вид, будто слабеет, но на деле лишь пряталась поглубже в Джоакиново тело. Едва лекарь и Джо расслаблялись, как она оживала с новой силой. Шатание это между здоровьем и небытием оказывалось хуже всякой пытки. От прошлого ранения Джо провалялся неделю, но когда встал – был здоров. Теперь же… Он не мог умереть, но и подняться не мог. Порою думал, что никогда уже не встанет. Он вообще много думал – что еще было делать?..

Если б спросили потом, о чем, собственно, думал, – он бы затруднился в ответе. Мысли не имели ясного направления, как и бывает у людей, к мыслям непривычных. Метались от одного события прошлого к другому, выхватывали из памяти слова, фигуры, сцены. Заново прокручивали в сознании, силились приписать какой-то смысл, проникнуть в суть… Отчаявшись, перескакивали к новому предмету… Болезненный ребенок, вроде Эрвина Софии, сказал бы, что этот процесс зовется самоосознанием, либо внутренним диалогом. Джо ответил бы, что никогда не слыхал о таком. Болезненный ребенок сказал бы, что Джо в этом случае – счастливейший из смертных. Но Джо отнюдь не был счастлив. Хаос в голове вкупе с болезнью наполняли его черною мучительной тревогой.

Но если говорить о мыслях, то две внятных среди них все же были. Первая – о графе Эрроубэке. Почему этот гад не убил меня? – силился понять Джо. Граф был очень настойчив в спасении жизни воина – как прежде настойчиво пытался ее отнять. Присылал лекаря трижды в день, велел кормить Джо лучшими харчами, непрерывно топить камин в его комнатенке. Однажды сам граф пришел проведать Джо, и воин спросил:

– Почему?..

– Изволите видеть, я – еленовец. О нас говорят, что мы – самые осторожные люди на свете. Отчасти это правда: мы долго думаем прежде, чем сделать ставку. Но если уж ставим на карту, то ведем игру до конца. Я поставил на вашу хозяйку, Джоакин Ив Ханна, и на вас. Теперь держусь этой карты. Можете мне верить, как ни странно звучит из моих уст.

В другой день к Джоакину пришел Весельчак. Рассказал, как устроился. Спросил о самочувствии. Осмотрел комнатку Джо, заметил:

– Уютный у тебя гробок. В таком приятно помирать.

Джо очень хотел его ударить, но сдержался. Не потому, что не имел сил, а просто – сдержался. Даже сказал: «Ты заходи еще. Кто ж другой меня развлечет добрыми шутками?» Весельчак заходил.

А потом однажды зашел сир Беллем. Сира Спайка Джо убил в поединке, а Беллема и Морригана лишь ранил. Вот сир очухался и явился.

– Прости, парень. С нашей стороны была подлость – идти втроем на одного. Если пожелаешь… ну, потом, когда встанешь… я дам сатисфакцию по всем правилам.

Джо очень хотел посоветовать, куда Беллему засунуть его сатисфакцию, а следом сунуть и меч рукоятью вперед, да провернуть раз несколько… Но тоже сдержался – решил, правильнее смолчать. Собственная сдержанность навеяла мысль, которую позже, наедине с собой, Джо развил.

Аланис. С гнилой кровью ей доводилось почти так же, как Джо сейчас. Больнее, зато быстрее. Характером она крепче Джоакина. Стыдно это признавать, но куда денешься: до ее силы воли ему далеко. Почему же она не сдерживала гнев? Могла ведь, раз уж Джо может…

Потом, так же лежа в постели, он узнал, что погиб император. Тогда ему было очень худо, и даже на мысли не хватало сил. Позже, когда прояснилось, попытался думать о владыке. И о письме Аланис, доставленном графу… Болезненный ребенок сказал бы: сложно будет тебе думать об этом. Душа мешает мыслям – защищается от разочарования. И действительно, шло трудно…

А много позже, когда смог встать с постели, вышел из замка, добрел до моста. Увидел обломок опоры и груду обугленных вагонов. Весельчак, что вел его под локоть, сказал:

– Вот так роскошные досточки! Всем гробкам гробки!..

Весельчак ничего не понимал. Джо испытал странное чувство: понимать то, что другим невдомек.

Еще позже он сумел ходить сам, без помощи. Взял в руку меч – не для драки, а просто проверить. Повертел клинком – хило, медленно, но все же получалось. Тогда он сказал Весельчаку:

– Пора выбираться отсюда.

От радости приятель чуть не подпрыгнул.

– Отличная мысль! Мне уже не по себе от этих мест. Вечно какие-то хмурые типы бродят: то графские головорезы, то агенты протекции, то полиция, то, прости Праматерь, монахи с дубинками. Быстрей уедем – целее будем!

– Да, брат.

– А куда поедем? Я вот что думаю. Ты рассказывал, как послужил графу Виттору Шейланду. Кажется, неплохо вышло. Поехали снова к нему, а? Шейланд тихий, в войны не встряет, нам у него будет – как у Софьи за пазухой.

– Мне нужно во дворец, к миледи.

Весельчак сплюнул.

– Да пропади она пропадом, твоя миледи! Чуть до лопаток не довела!

Джо приготовился уже сдержать собственную руку, которая замахнется дать Весельчаку тычка. Но рука не замахнулась. Не вспыхнул гнев в груди. Странным покоем откликнулись слова приятеля.

– Скажи-ка подробнее, – попросил Джо.

– Ну, я о чем… – смешался Весельчак. – Ты, конечно, можешь думать как угодно, но я вот как мыслю… Ты же миледи спас от смерти. Она за одно это должна была тебя озолотить. Но взамен затащила во дворец, где тьма народу перемерла, а потом еще и послала сюда – почти что на погибель. Вряд ли ты меня послушаешь, но все ж скажу: не к добру она… Обойдем ее стороною, а, Джо?

Он помедлил, слушая отзвуки всех мыслей, что побывали в голове за время хвори. И сказал:

– Ты прав.

– Что?!

– Говорю, ты прав. Не поедем в столицу.

– Ну, брат… Вот не ждал!..

Перед отъездом он зашел к графу.

– Милорд, я отбываю – леди Аланис ждет. Но прежде имею к вам дело. Миледи просила вас уплатить мне триста золотых эфесов.

– В письме об этом ничего не было.

– Она передала на словах.

Граф посмотрел с недоверием… Но вспомнил прошлый раз, когда усомнился в словах Джоакина. Кивнул, вызвал казначея. Джо вышел, неся на поясе три мешочка монет.

Деньги он взял для матери.

Два года назад, покидая дом, Джо поклялся, что не вернется, пока не заслужит повода для гордости. С тех пор успел многое. Послужил барону Бройфилду, и был с позором выгнан. Помог торгашу Хармону продать святыню. Похоронил любимую. Нашел другую любовь, что разбила ему сердце. Порылся в грязи у Лабелина. Потерял отцовский меч и лошадь. Стал дезертиром… Не выйдет похвастаться славою: ни в любви не преуспел, ни в войне. Но монетам матушка обрадуется ничуть не меньше. Два старших брата – рыцари – поди, не заслужили на пару и сотни эфесов.

Первым делом Джо заплатил Весельчаку. Сказал:

– Я больше тебя не держу. Можешь идти своей дорогой.

А тот замахал руками:

– Э, э, что ты выдумал?! С тобой я – оруженосец, важный человек! А без тебя – какой-то злыдень приблудный. Если можно, я лучше тебе еще послужу…

– Ладно, оставайся. Но к графу Шейланду мы пока не поедем. Хочу родителей повидать. Два года дома не был.

Они двинулись в Земли Короны, забирая подальше на север, чтобы объехать столицу. Вышли на Торговый тракт – он вел прямиком в Лабелин, а оттуда рукою подать до Печального Холма. Но вначале тракт проходил Излучину – тот самый городок, где Джо познакомился с Полли. А рядом – рельсы, по которым ехал с Аланис в столицу… Не хотелось снова тяжких воспоминаний, за время болезни накушался. Потому Джо свернул на восток, к Лоувиллю, откуда на север шел другой тракт – Приморский. Это был крюк в девять дней, но ни Джо, ни Весельчак никуда не спешили.

А северней Лоувилля встретили отряд: дюжину крестьянских парней с суровыми лицами да при кинжалах. Парни сказали:

– Идем с нами, покажем вас нашему вожаку.

Джо насмотрелся уже всяких вожаков: офицеров, генералов, графов, герцогов. Никого из этой братии сейчас видеть не хотел. Спросил:

– Кому служите?

И думал про себя: если Дельфину или Короне – тогда еще ладно, можно пойти. А если северянину или Альмере, то ну вас к чертям лысым!

– Никому не служим, – дали парни странный ответ. – Мы – вольные люди. А вожак наш – Салем, простой путевский крестьянин.

Весельчак удивился и сказал Джоакину:

– Идем, что ли, посмотрим на вождя-крестьянина?

– Идем, – пожал плечами Джо.

А теперь он стоял, глядя в лицо рыжебородому мужичку с добрыми и грустными глазами. Наверное, этот Салем плохо годился в вожди: ни у кого из офицеров, генералов, графов, герцогов Джо таких глаз не видел.

– Куда идете? – спросил Салем.

– Домой, к матери, – ответил Джо.

А сержант Рука Додж сказал:

– Что мать? Она у тебя не старая, успеешь еще свидеться. Лучше идем с нами!

– Я не хочу воевать, – ответил Джо, и Салем почему-то улыбнулся.

– А кто просит воевать? – хохотнул сержант. – Ты ж Дезертир, в бою от тебя толку – что с козы. Но пока мир, поможешь мне натаскивать новобранцев. Больно их много, и не умеют ни черта. Гусята, честное слово! А ты из них солдатиков сделаешь. Ты сможешь, тебя сам кайр хвалил!

– Я домой иду, – упрямо повторил Джо.

– А мы – к императрице, справедливости просить. Ты что, не хочешь увидеть владычицу?! Дурень! Все говорят: она такая красивая, что хоть плачь!

– Сказал же: не хочу в столицу. Мне нужно домой, и Весельчаку тоже.

Но приятель вмешался:

– Э, э, парень, я за себя сам скажу. В моем селе и до войны-то была тоска, а теперь, поди, и вовсе гробочки. Я туда не хочу. Я лучше к императрице, смотреть и плакать.

– Во-от, – потер ладони сержант, – ты, Весельчак, нам тоже пригодишься. Ну так что, Дезертир, поможешь родному краю? Подумай: в кои-то веки путевцы слезли с печей и в поход собрались! Да не абы куда – за справедливостью! Неужели пропустишь?

Джо ответил:

– Ладно, ваша взяла. Но два условия. Первое: я не воюю. И вам не советую. В столице десять батальонов нетопырей. Полезете к ним – придут вам… – кивнул Весельчаку, – скажи!

– Лопатки придут, – с готовностью подсказал приятель. – Гробочки вам выстругают, земелькой накроетесь, вороны колыбельную споют.

– Ага. И второе. Как бы ни обернулось, во дворец я ни ногой. Сами императрице поклонитесь, сами все скажете, а я в стороне.

– Чудак человек, – хмыкнул сержант. – Ну да ладно, я согласен.

– Добро пожаловать, – сказал Джоакину вождь Салем и очень крепко пожал руку. Как другу, не как чужаку.

Северная птица – 1

Уэймар и путь в Фаунтерру

Пузырек имеет размер спелой сливы. Там, где следует быть черенку, выступает из него шейка горловины, заткнутая крохотной пробочкой. Сквозь пробочку продета нить, снабженная биркой.

Безупречная округлость пузырька возбуждает фантазию. Легко увидеть мысленным взором тугую пламенистую каплю, которую стеклодув только выцепил из тигля и держит на конце трехфутовой трубки. Сейчас приложит губы к другому концу, и от усилия его легких капля вспухнет, одновременно теряя цвет. Начнет остывать, запечатлевая своим телом давление воздуха, а мастер будет понемногу покручивать трубку и поддувать, чтобы не дать стеклу перекоситься или сжаться от холода. Пузырек запомнит и дыхание мастера, и неспешное верчение трубки, и поддон с песком, в который он – новорожденный – будет уложен. Любой предмет помнит руку создателя…

Но помнит также и руки тех, кто брал его и наполнял. Отпечаток этих рук, невидимый глазу и нестираемый, лежит на стекле. Иона чувствует отпечаток всякий раз, когда вынуждена сама прикоснуться к пузырьку: липкий холодок на подушечках пальцев. Время вдруг становится скользким, как детская горка зимою. Сознание съезжает в декабрь и обнаруживает себя в подземелье на окраине Уэймара.

Подвал заполнялся дощатым треском: кайры сбивали крышки с бочек. За каждым ударом смрад разложения делался все удушливей. Иона стояла у дверей, скрещенными на груди руками отгораживаясь от смерти. Было холодно.

В другом помещении ждал своей участи преступник. Он делил комнату с двумя кайрами и трупами своих бывших слуг. Сквозь дверной проем достигал слуха Ионы тихий, неразборчивый шепоток преступника. Минуты спустя его оборвал окрик стража. Отозвались эхом шаги, приблизились к Ионе.

– Миледи, – кайр Хильберт возник перед нею.

– Говорите, кайр.

– Пленник пытался подкупить меня. Отрезать ему губы, миледи?

Она была слишком занята – старалась не впустить в свою грудь холод смерти. Потому не сразу поняла вопрос, и вместо Ионы подал голос Сеймур – капитан стражи:

– Сколько денег он посулил?

– Не деньги, кайр. Он говорит о каком-то снадобье. Оно, якобы, жизнь продлевает. Всех этих людей, – Хильберт обвел глазами бочки, – убили ради снадобья. Оно, вроде как, из людей получено.

– Снадобье из людей?!

– Это не я выдумал. Так говорит пленник. Сделать, чтобы он умолк?

– Нет, – сказала Иона, – я хочу понять…

Мартин Шейланд состоял из огромных выпученных беспокойных глаз. Еще – из губ: дрожащих, скользких от слюны, червеподобных. Понятно становилось желание Хильберта срезать их с лица.

Заметив Иону, Мартин сжался. Чутьем, каким владеют звери и безумцы, он ощущал то, что она носила в себе. Потому всегда, от самой первой встречи, питал к ней животный страх.

– Какое снадобье… – заговорила Иона и споткнулась о выбор местоимения.

«Ты» – для самых близких и родных, для детей и для слуг. «Вы» – для дворян и вассалов, для воинов, врагов, убийц. Но Мартину не подходило ни то, ни другое. Мартин был «он». Никаким иным словом Иона не могла прикоснуться к нему.

– Какое снадобье… он имел в виду?

Тем же чутьем Мартин понял, что Иона, глядя в сторону, обращается все же к нему. Отрыгнул кашицу из слов:

– Миледи, мы делали опыты… Эксперимент – очень, очень важный! Почти получилось. Отпустите меня – возьмите себе. Возьмите снадобье и отпустите!

– Какое снадобье? Что за опыты?

Он бормотал, направляемый вопросами, а картина все не желала складываться. Линдси и Джейн, и леди Минерва – до сих пор Ионе думалось, что их похитили ради изнасилования. Похоть безумца принимает идовские формы. Но кайры нашли в бочках и мужчин, и старушек, а Мартин твердил и твердил: «Опыты… снадобье… из жидкостей тела… эссенция жизненной силы… возьмите себе, миледи!»

Наконец, Иона что-то поняла:

– Он убивал людей, чтобы выжать жизненную силу?

– Да, миледи.

– Он хотел выпить эссенцию и стать сильнее?

– Бессмертным! Бессмертие, м-м-миледи! Мы уже на пороге…

– Он изготовил эликсир бессмертия?

– Почти, миледи, почти! Не абсолютный, но хороший. Уже действовал! Выпейте, миледи… отпустите!..

– Где он? – спросил Сеймур.

Мартин указал. Воин вынул кирпич из стенной кладки. В нише стоял один пузырек – с крохотной пробочкой и биркой на нити. Сеймур принес его. Мартин облизывал губы, приклеившись взглядом к пузырьку. Имей он хоть шанс вырвать снадобье у кайра и выпить – пошел бы на риск.

Иона взяла пузырек. Холод пронизал ткань перчатки, прошил руку до локтя. Ей стоило усилий не выронить флакон.

– Хочешь сказать, – спросил Сеймур у Мартина, – если я вспорю твое брюхо, а ты хлебнешь из пузырька, то кишки вползут обратно, будто змеи, и рана заживет?

– Н-н-нет!.. Несовершенный эликсир, не спасает от смертельных ран… Но снимет болезнь, продлит молодость, отодвинет смерть! Кто выпьет, тот проживет много, много дольше!..

Иона молчала, потрясенная леденящей силой снадобья. Чья-то душа, исторгнутая из тела, сконцентрирована в нескольких каплях жидкости и заключена в стекло. При всей близости своего знакомства со смертью, Иона никогда не встречала подобного.

Ошибочно трактовав ее молчание, Мартин зашептал:

– Хотите, миледи, я изготовлю абсолютное?.. Недолго, несложно! Верните мне Янмэй. Она сбежала – а вы верните. Из нее выйдет настоящее, безукоризненное!.. Вечная жизнь, м-миледи! Вечная м-молодость! Прекрасно, миледи, правда?

– Он думает, – спросила Иона, – я могу одобрить его поступок? Он действительно так думает?

Сеймур выхватил меч и плашмя ударил Мартина по лицу. Нос расплющился, кровь залила подбородок.

– Думай, когда говоришь с леди Ориджин!

Кайр нацелил клинок в шею Мартину:

– Миледи?..

Вблизи никогда не увидишь свою ошибку. Только потом, с расстояния времени, но – не в упор…

– Нет, Сеймур. Заприте его в нижнем круге темницы. Дождемся решения графа Виттора.

Муж Ионы – теплый. Конечно, он – не овечка: бывает и зол, и когтист, и вспыльчив, и обиду, случается, носит в себе подолгу, чтобы после выплеснуть ядом в лицо. Но нет в нем острых ледяных кристаллов. Дотронься – под пальцами мягко.

– Душа моя, что стряслось, пока я был в отъезде?..

Твой брат, любимый, оказался безумным зверем. Он чуть не убил твою пленницу, и мне пришлось ее отпустить. Ионе понадобилось время, чтобы объяснить все как следует, графу Виттору – чтобы осознать.

– Мартин виновен в убийствах?!

– Он в нижнем круге темницы. Спроси у него обо всем, он не станет отпираться.

– Ты бросила его в камеру нижнего круга?..

– Чего еще заслуживает преступник?

– Он – мой брат!

– Потому он жив и ждет твоего решения.

Гнев закипел в муже, засверкал сквозь зрачки.

– Это мой замок, моя земля, мой брат!

– Не отрицаю.

– Почему ты считаешь, что вправе решать?!

– Я оставила решение тебе.

– Как одолжение! И лишь потому, что речь – о моем брате! Любого другого вассала ты казнила бы на месте!

– Не отрицаю и этого.

– Зачем ты отпустила Минерву?

– Я задолжала ей две жизни – Джейн и ее собственную. Леди Минерва хотела свободы. Я не могла отказать.

– Ты отпустила ее, не советуясь со мной!

– Я поступила по чести. Разве не это ты посоветовал бы мне, если б мог?

Он задавил в себе ярость, прикусил стиснутыми челюстями. Ионе захотелось приласкать его, задобрить.

– Дорогой, – сказала она, – любимый… Не гневайся, я прошу тебя…

– Оставь! – огрызнулся муж и вышел прочь.

Когда, спустя пару часов, Виттор вновь нашел ее, он был спокоен. Не спокойствием поверх затаенной обиды, но тем спокойствием, что родится от сосредоточенной, целенаправленной работы мысли. Нечто случилось за краткое это время.

– Дорогой, ты получил новости?

– Душа моя…

Он усадил ее и обнял. Сказал:

– Мне очень жаль… Северяне попали в засаду генерала Алексиса. Войско мятежников разбито. Твой брат исчез… возможно, погиб.

Муж принялся гладить ее по волосам и уговаривать:

– Все образуется… Мы справимся, милая… только не плачь.

Известие, от которого мир должен был рухнуть, прошло ознобом по спине Ионы, дрожью по пальцам – но не более того. Новость была страшна, но не так, как думал Виттор.

Многие считали, что Иона унаследовала от Светлой Агаты ее дар – ясновидение. Они ошибались. Отец с его беспощадной логикой, пронзительно умный брат – вот кто действительно мог вычислить, вывести будущее, словно формулу. В сравнении с мужчинами своей семьи, Иона была слепым котенком. Но одно событие она ясно чувствовала на любом расстоянии – смерть и страдание близких. Потянувшись душою на восток, к местечку Пикси в полях меж двух рек, Иона ощутила искристый мороз – гибель шести тысяч северян, соотечественников. Но Эрвин и Роберт, и Деймон были живы – их боль она не спутала бы ни с чем.

– Эрвин победит, – сказала Иона мужу.

Он помедлил, выбирая, что бы на это ответить.

– Да, конечно.

Она взяла лицо мужа в ладони.

– Дорогой, пойми меня. То, что я сказала, – не метафора, не иллюзия. Победа Эрвина состоится не в моих фантазиях и не на звезде. Он проиграл битву, но выиграет войну. Верь мне!

– Душенька, мы должны смотреть правде в глаза. Войско Эрвина разбито и бежит на север, искровые полки его преследуют. Эрвин пропал, оба Нортвуда в плену. Остатки кайров лишились командования. Их полное истребление – вопрос времени.

– Это обманный маневр, – ответила Иона. – Эрвин победит.

– Обманный маневр ценою четверти войска? Избавься от пустых надежд. Чем дольше удержишь их, тем больнее будет.

– Мы выиграем войну, – вот все, что она нашла в ответ.

– Откуда такая вера?

Я верю в Эрвина потому, что он – это я. Его душа – моя душа. Не верить в него – значит, не верить в себя, а тогда и жить-то незачем.

Но муж не понял бы этого. Иона сказала то, с чем справился бы его рассудок:

– Эрвин предупреждал меня об этом маневре.

Граф Виттор впитал ее взгляд… и рывком поднялся, оттолкнув жену.

– Ты лжешь! Я прощаю лишь потому, что ты убита горем. Но больше никогда – никогда!! – не смей мне лгать!

Да, она лгала. И при этом была абсолютно честна.

Птицы хлынули из Уэймара во всех направлениях, больше других – на юг. Вооруженные люди возникли и в замке, и снаружи, под стенами. Отряды Шейланда готовились выступить куда-то.

Ионе долго не удавалось вызвать мужа на новый разговор. Одиночество, слишком смятенное, терзало ее. Нашла успокоение в разговоре с Сеймуром.

– Вы верите, что мы победим?

– Миледи, какие могут быть сомнения? Армию ведут три Ориджина. Сразу три! Возможно ли, чтобы они проиграли?!

Слепая, наивная преданность Сеймура согрела ей сердце. Она бы обняла кайра, если б могла себе это позволить. А так лишь тронула пальцами его плечо.

– Я очень признательна вам…

– Миледи, все кайры верят в герцога! Спросите любого.

– Жаль, что мой муж не берет с них примера. Не знаете ли, что за отряды он собирает? Думает бежать?

– Вероятно, миледи.

– Мы останемся. Эрвин велел сохранить Уэймар.

– Мы выполним любой ваш приказ, а этот – особенно охотно.

Целый день она тщилась вызвать мужа на разговор. Лишь в спальне, дождавшись его далеко за полночь, обрела возможность.

– Я вижу, что ты готовишься покинуть город. Мне следует обсудить с тобою. Я намерена…

– Покинуть город?.. – Виттор невпопад хохотнул. – Зачем же – чтобы доказать владыке свою нелояльность? Милая моя, ты так бесхитростна порою! Конечно, мы остаемся. Отряды, которые ты видела, я пошлю на юг – в помощь владыке Адриану.

Это не уложилось в ее голове.

– Прости?..

– Мы имели способ убедить императора в своей преданности: подарить ему леди Минерву. Ты упустила ее, и теперь не остается ничего другого, как послать свое войско ему в помощь.

– Убедить императора?.. В чем?! Мы подняли мятеж! Мосты сожжены за нами!

– Мы, любимая?.. Не мы, а только твой братец. Немного стараний, и Адриан поверит, что мы и он – разные силы.

– Дорогой, я не могу понять тебя. Прошу, скажи другие слова. Которые не будут звучать так, словно мы предаем мою семью!

– Я – твоя семья! И я спасу тебя, если не станешь мне мешать!

Он порывисто, зло отшвырнул халат, навис над нею голый, опрокинул на постель.

Интимная близость с мужем всегда сбивала ее с толку. Бывала приятна, иногда даже очень, но всегда – странна, с ноткою неясного Ионе чувства. Сейчас хотелось искренности, а не этого, странного. Иона выскользнула из-под мужа, соскочила на пол.

– Постой. Ответь мне: ты говорил с Мартином?

– Не до Мартина. Он наделал глупостей, но не в них наша проблема. Сперва решим то, что действительно важно!

– Ты говорил с ним или нет? Если да, то как можешь называть это глупостями?! Твой брат свихнулся и убил тридцать человек!

– Вот именно – жалкие тридцать душ! Если не задобрим Адриана, здесь будет целый город трупов! Пойми ты это, наконец!

– Ты знал, что он делает!.. – бросила Иона в желании унизить, сделать больно.

Тут же устыдилась мерзкого своего порыва, хотела метнуться к мужу, обнять, просить прощения… Но слова, слетевшие с языка, отозвались жутким подозрением: а вдруг действительно знал? А вдруг Мартин – лишь орудие мужа?!

– Нет, нет!.. Скажи мне, что это не так! Поклянись Праматерью, что не ты приказал ему!..

– Как ты смеешь?.. – прошипел муж. – Как ты можешь подозревать?! Женушка…

Последнее слово прозвучало самым страшным из оскорблений. Виттор надел халат. Выходя, швырнул через плечо:

– Клянусь Праматерью Вивиан.

Иона провела ночь одна, в глубоком смятении. Она была беспомощна в семейных ссорах, не имела никакой защиты от родственных плевков, вроде этой «женушки». Ее не готовили к тому, чего не могло случиться с нею. Герцог Десмонд и леди София иногда гневались друг на друга, обжигая холодом; был даже год, когда ненавидели друг друга, – но семейных ссор не устраивали ни разу.

Однако не ссора ранила глубже всего, и не мужнин малодушный трепет перед тираном. Озлобленная клятва в дверях – она была, кажется, правдива. Именно оговорка – «кажется» – не дала Ионе сомкнуть глаз.

Утром от кайра Сеймура она узнала новость.

– Миледи, птица…

Хватило взгляда в лицо и первого звука голоса. Слова лишь уточнили то, что сердце поняло сразу.

– Птица из Лабелина. Герцог Эрвин взял Фаунтерру. Генерал Стэтхем разбил Алексиса. Мы на пороге победы!

Она стала выспрашивать – неспешно, подробно, чтобы дать себе время насладиться. Слишком истосковалась по радости, свету.

– Я должна сообщить мужу, – сказала Иона, когда Сеймур исчерпал слова.

– Вероятно, он уже знает…

Недомолвка оцарапала слух.

– В чем дело, Сеймур?..

– Две птицы улетели из замка. На восток и юго-восток – в Лабелин и Фаунтерру, скорее всего. Ваш лорд-муж пишет вашему лорду-брату…

А вчера писал императору. Да, так и было. Одна ночь, чтобы обратно сменить сторону.

– Граф Виттор в своем праве, – сказала Иона с нажимом, убеждая не Сеймура, а себя. – Он не давал Эрвину клятв.

– Да, миледи.

– Он считал, что Эрвин погиб. Никто не обязан хранить верность мертвецу. Граф Виттор не заслужил упрека.

– Да, миледи…

Кайр Сеймур Стил служил капитаном ее личной стражи. Меж ними установилось уже то особое доверие – почтительно дистанцированное, но трогательно безграничное – какое изо всех отношений на свете окрашивает лишь одни: отношения леди с ее вассалом. Иона затруднялась представить что-либо, о чем Сеймур побоялся бы ей сказать. Потому сейчас его молчание казалось вопиющим.

– Сеймур, прекратите это. Я должна знать, что у вас на уме.

– Миледи, герцог Эрвин простит, что граф Виттор переметнулся, узнав о поражении при Пикси. Я знаю: он сам просил графа в случае неудачи мятежа защитить вас любой ценой. Связавшись с Адрианом, ваш лорд-муж поступил именно так, как хотел герцог Эрвин. Но, миледи… Сложность в другом… Если союзники герцога делают снадобья из крови людей, ему стоит об этом знать. Вы или я обязаны сообщить ему. Возможно, герцог решит отказаться от таких союзников.

– Мне не по нраву то, что вы говорите. Не союзники, а только один жестокий безумец. Мой муж ничего не знал об этом. Мартин действовал тайком, его жертвы – на его лишь совести!

– Вы напишете об этом брату, миледи?

– Конечно.

– А уверены ли вы, что вина – на одном Мартине?

Иона могла бы разгневаться. Даже – должна была! Но одной лишь ночью ранее она сама усомнилась в Витторе. Глупо злиться на того, кто высказывает вслух твои же мысли.

– Мой муж невиновен, – отрезала Иона. Твердо, но с секундным промедлением.

– Миледи, я только хотел сказать… Вы имеете способ убедиться. Тот пузырек с эликсиром – если дать его графу…

Иона поняла, о чем говорил кайр. Мерзкая, недостойная проверка. Грязь…

– Я не сделаю этого.

– Да, миледи.

Граф Виттор встретил ее раскрытыми объятиями – и смехом.

– Ха-ха-ха! Ты – гений стратегии, душа моя! Ясновидящая! Светлая Агата! Какой же я дурак, что не поверил тебе!..

– Пустое… – Иона дала себя обнять. – Не стоит разговоров… Просто порадуйся со мною.

– О, да! Радуюсь ото всей души! Не могу передать, как счастлив, что ты – моя! Самая светлая головушка на всем Севере!..

Он целовал ее, осыпая комплиментами. Ссоры будто и не было. Сомнения словно забылись. Безоблачность…

Не этого она ждала. Неловкости, стыда, поисков самооправдания… Она не знала, что ответить самодовольству мужа.

– Отчего ты смурна?

– Я тяжело пережила вчерашнюю нашу беседу… Прости, но не могу забыть.

– Ой… – веселье слетело с него. – Это ты извини меня, любимая. Я повел себя непозволительно. Усталость тому виной, и еще…

Виттор понизил голос:

– Думаешь, мне приятно заискивать перед Адрианом? Думаешь, по своему желанию это делал?.. Я должен оберегать наше будущее. Порою за него приходится платить: гордостью, амбициями, мечтами. Не подумай, что это был легкий выбор.

– Да, милый.

– Тяжело, мучительно признавать себя слабым. Но куда опаснее – отрицать реальность. Ты понимаешь меня?

– Ты готов был пожертвовать честью, чтобы обелить меня перед Адрианом, и так спасти. Я должна была понять это вчера и с благодарностью принять жертву. Прости, что не сделала так. Прости и за то, что усомнилась в тебе. Я верю, что ты не знал о деяниях брата.

– Пустое, любимая! Главное – ссора позади, и мы снова вместе.

От нежной его улыбки Иона опешила – будто тропа перед нею внезапно оборвалась в пустоту. Слишком быстро, слишком просто. Не испив до дна чашу. Не из самой глубины. Север так не прощает…

Однако, если подумать, здесь – не Север. Граф Виттор – мягкий, легкий человек, за то я его и полюбила. О том и мечтала, чтобы жизнь перестала быть каменною глыбой. Легко поссорились, легко обиделись, легко простили – разве не таких отношений хотела всю свою жизнь?..

Виттор – хороший человек. Он не похож на северян, но это же достоинство, а не вина! Эрвин тоже не похож. Разве стала бы я проверять Эрвина?!

Я не сделаю этого. Если сделаю, то прокляну себя за низость, за неверие. Нет.

Нет!..

Покончив с объяснениями, граф Виттор принялся за завтрак.

– Кушай, милая. Попробуй блины с лососиной – очень хороши… Сегодня я должен навестить городской магистрат. Не желаешь ли составить компанию? Это развлечет тебя. Замок слишком мрачен, сидеть в нем безвылазно – тебе во вред. А после магистрата, если пожелаешь, поедем в театр…

Его голос – такой спокойный, будничный – увлекал Иону прочь от той точки времени, где они с мужем чуть было не стали врагами. Слишком быстро…

Чувствуя холод в руке, Иона поставила на стол пузырек.

– Дорогой, посоветуй… Перед арестом Мартин дал мне это снадобье… Что с ним делать?

– Снадобье?.. – Виттор поднял брови. Ни тени понимания на лице.

– Мартин говорил что-то о жизненных силах… Я ничего не поняла.

– Любимая, послушай. К несчастью, рассудок моего брата затуманился. Я уже вызвал лучших лекарей, они приложат все усилия и вернут Мартину ясность мысли. Но до тех пор не придавай значения его словам – в них смысла не больше, чем в чихании кошки. Вылей эту дрянь и забудь.

Ни следа алчности на его лице, ни тени догадки в глазах. Муж понятия не имел, что в пузырьке, и даже не пытался узнать. Иона вздохнула с облегчением.

Но сохранила пузырек. Он проделал с нею путь до Фаунтерры и теперь лежал в ящичке бюро во дворцовых покоях. Иона не посмела вылить снадобье. Она не знала, что делать с душой человека, заключенной в стекло. Как и с семейными ссорами.

Как и с людьми, которым доверяла на девять десятых.

* * *

Если бы леди Иону Софию Джессику спросили, что на свете более всего интересует ее, она по очень недолгом раздумье ответила бы: знаки. Случается так, что какая-нибудь вещица, черточка, увиденная сценка, пойманный ухом обрывок беседы – словом, что-либо незначительное – врезается в сознание и не дает покоя. Что-то побуждает тебя упорно искать в этом смысл. Чем менее заметно содержание знака, чем сомнительней само его наличие – тем сильнее манит тебя разгадка. Самое важное всегда скрыто лучше всего. Крохотная морщинка на переносице любимого человека, несомненно, значит куда больше, чем самый громкий и развязный смех. Так и мироздание проявляет свои величайшие тайны в едва заметных черточках.

Знак, смысл которого ясен, теряет свою привлекательность. Пугающий пузырек с чужой душою нес трагичный, но очевидный смысл. В нем не содержалось загадки.

Гадание с леди Минервой, последнею картой которого выпал шут, недолго будоражило любопытство. Оно ясно пророчило императору поражение, тайну составляло лишь значение джокера: указывает ли он на Адриана, опозоренного и осмеянного после разгрома, либо на действительного шута – Менсона? Пришел день – и тайна разрешилась: Иона узнала, что Менсон заколол Адриана. Многих потрясло это событие: шут славился собачьей преданностью владыке. Иона же не увидела ничего странного: знаки давно говорили, что так и будет.

Совсем иное дело – знаки неясные, говорящие неизвестно о чем, да и говорящие ли?..

Таковою была, например, кобыла. Вернувшись из деловой своей поездки граф Виттор привез трех новых лошадей. Две очень хороши, а третья – подлинная красавица игреневой масти, горячая, трепетная, со влажными глазами и шелковыми девичьими прядями. Иона видела много прекрасных лошадей, встречала и получше этой. А время было такое, что не о кобыле в пору думать: Эрвин проиграл битву, муж свирепел из-за потерянной пленницы, мужнин брат заточен в подземелье… Выкинуть бы из головы кобылицу. Где-то там муж ее купил, кому-то хотел перепродать, а скорее, подарить нужному человеку… Но чувство – шершавое беспокойство мысли – не давало забыть. Лошадь – знак. Иона тянулась к неясному смыслу, как язык во рту против воли теребит больной, шаткий зуб.

Много более глубоким символом оказалось перо. В день, когда леди Минерва бежала из темницы, кайры нашли в ее комнате дневник. Стопка листов была прошита грубой нитью и заложена пером в том месте, где леди Минерва окончила записи. Перо не гусиное, какое используют обычно при письме, и не голубиное, что может попасться человеку, имеющему дело с почтой, а – вороново. Длинное, безупречное формою, чернее самой ночи. Будь перо еще немного глаже, в нем бы виделись отражения; будь оно еще чуть острее, сравнялось бы со стилетом. Иона даже затаила дыхание, потрясенная грозным предвестием.

Спустя ночь она встретила леди Минерву и узнала о злодеяниях Мартина, нашла десятки сгнивших тел. Но поразительно: перо предвещало не это! Вернее, не только это. Чернота пера была мрачнее поступка Мартина; значимость – глубже нелепых и безнадежных поисков бессмертия. Позже, оставив за спиной конфликт с мужем и ужас поражения, освободив мысли от тревог о близких, Иона снова вернулась к перу. Что же оно значило?..

Перо могло быть символом леди Минервы. Хотя на ее гербе изображена чайка, Минерва носит в себе много вороньего: черноту горя, проклятье ума, глубоко затаенную любовь к смерти – Ионе ли не распознать ее… Впрочем, вернее перо указывало на другого человека.

В городе Лабелине – гнезде исконного врага, новом вассальном владении брата – Иона встретилась с семьей. Мать и отец с сотнею самых верных воинов держали путь в столицу, чтобы разделить торжество Эрвина. С ними был Джемис Лиллидей и еще один спутник.

– Марк Фрида Стенли, Ворон Короны. Мы встречались с вами, миледи, в некоем сумрачном месте. Вы так любезно угощали меня фруктами!..

Ворон!..

– Это ваше перо? – спросила его Иона.

– Боюсь, что нет, миледи. Оно слишком роскошно, мои поскромнее.

– Возможно, вы правы… Но если бы на этом пере вы принесли мне новость, какова бы она была?

Марк принес даже две новости. Одна – о Предмете, через который можно было говорить с хозяином Перстов. Мать беседовала с ним и просила исцелить отца в обмен на Предмет.

– Говорила с Адрианом?.. – удивилась Иона. – Разве он не погиб?..

– Говорила с хозяином Перстов, миледи. Этот человек – не Адриан, в чем и состоит мое второе известие.

Вес этого открытия навалился на плечи Ионы не сразу, но постепенно, как шапка снега, что скапливается на крыше и проламывает черепицу.

Тиран и деспот мертв, права дворян защищены, древний закон восстановлен. Южный Путь и Земли Короны отныне принадлежат Ориджинам. Герцогство навеки избавлено от нищеты, а Эрвин покрыл себя славой. Да, где-то бродит еще неведомый злодей с Перстами – но что он такое в сравнении с поверженным уже владыкой? Победив льва, кто станет бояться шакала?! Так смотрели на дело отец и мать, так же подумала сперва Иона. Но с каждым часом все мрачнее, тревожнее делалось на душе.

Рельсовая дорога оказалась разрушена, и Ориджины двинулись на юг верхом, повторяя недавний путь батальонов Эрвина. Сразу за городом Иона увидела два больших совершенно новых кладбища: северное и имперское. Каждую могилу отмечала лишь крохотная ямка вместо погребального колодца да вколоченная в землю доска с нацарапанным именем воина. Целый лес складывался из этих досок, а южнее – еще один. Северяне повязывали на доски черные ленты, имперцы – алые. Под порывами ветра ленты дрожали, разливая по полям море шорохов. Иных звуков не было – лишь шуршанье материи да редкий посвист ветра. На несколько миль вокруг…

Перо могло быть символом этих тысяч душ, их знаком вопроса: зачем?.. Ради чего?.. Однако ни один ворон не кружил над кладбищами. Странное зрелище, таинственное само по себе: поля мертвецов – без единого стервятника!.. Только пара волков раскапывала чью-то могилку, и кайр Джемис пристрелил их.

А вороны встретились позже. И даже с лихвою. Там, где спешно отступали, сжигая мосты, последние полки Алексиса, а следом быстрейшим маршем шли батальоны северян – тут уж никто не тратил времени на рытье могил. Наспех присыпали покойников мерзлым грунтом – и довольно. Тут не было больших сражений, лишь налеты северной конницы на арьергард искровиков, да еще запоздалые смерти от прошлых ран. Потому и тела встречались по одному-два, зато часто. Стоя у одного, можно было разглядеть следующее темным холмиком в снегу. От него – следующее… Вороны кружили над этими дорожными метками, присаживались, долбили клювами тонкий земляной покров. Леди София предлагала двинуться другой дорогой, но другой-то не было – за краем полосы, утоптанной войсками, поля скрывал глубокий снег.

Въезжали в деревни, чтобы пополнить запасы провианта. Деревни были черны. Облако мертвенной, молчаливой безысходности над каждою. Крестьяне не прятались – обреченно выходили навстречу кавалькаде, скидывали шапки и, не услышав еще никакого вопроса, говорили:

– Ничего нету, добрые господа. Что было – все забрали. Сначала красные, потом ваши. Ничего не осталось, добрые сиры.

По лицам видно было – правда.

– Мы не отнять хотим, а купить!

– Продали бы, но ничего не имеем. Простите, милорды…

В каком-то хуторе капитан эскорта осерчал и приказал устроить обыск. Крестьяне ведь не свои, а путевцы – в недавнем еще прошлом враги. Их, вроде, не жалко… Перевернули все, от погребов до соломы на крышах.

– Не трудитесь, милорды… До вас уже искали, и не раз…

Действительно – ничего. Пустота.

– Как же вы живете? – поражались воины, только что чинившие обыск.

– Ну, мало как… Доели, что по углам оставалось… Теперь собаки, коты… Ворону можно подстрелить, если зазевается.

– Ворон есть нельзя – у них мясо порченое.

– Прожарить – и ничего…

Леди София распорядилась дать крестьянам денег.

– Благодарствуем, миледи… – отвечали без особой радости.

Можно было понять: деньги – хорошо, но еды за них не купишь. Все съестное на десятки миль вокруг выгребли фуражиры двух армий.

Ориджины сильно отклонились от маршрута, сделали крюк на восток, чтобы пополнить запасы в городах. Заехали в Излучину, затем в Ниар – уже в Землях Короны. Города чернели тою же вороньей безнадегой. Не было изможденных лиц и шальных от голода глаз, но было уныние, до того повсеместное, что трудно дышать.

– Вас тоже война коснулась? – спрашивал у горожан Марк. Ориджинов и кайров боялись, а с Марком могли пооткровенничать. После он пересказывал остальным.

– Нет, война мимо прошла… Был мор той весною, но летом кончился…

– Отчего же вы мрачные, как гробы?

– Останешься нищим, тоже, поди, веселиться не станешь.

– А обнищали отчего?..

Мало-помалу выяснялось: Ниар обглодали сборщики податей. Имперским налоговым министерством назначена норма сборов: не подушно, а со всего города и с каждого ремесленного цеха. Был мор – кто умер, кто сбежал, город обезлюдел… а норма-то осталась прежняя! На каждого мещанина теперь двойная нагрузка. И сборщики как назло озверели: война идет – стало быть, все можно, любые средства хороши.

– Не отчаивайтесь, судари, – пыталась утешить их леди Иона. – Тиран мертв, скоро канут в прошлое его порядки…

– При тиране-то как раз было неплохо… – отвечал кто-то смелый. На него шикали со всех сторон, он быстро исправлялся: – Ну, в смысле, в мирное-то время нам давали поблажку с налогами. Началась война – стало круче, а как владыка уехал бить степняков – так совсем худо сделалось. Каждую неделю налетают волки… Кто там в столице остался заместо Адриана?.. Нелюдь какой-то…

Болтуна заставляли умолкнуть. Мещане наперебой уверяли Иону, что вот как раз в последнюю неделю – когда утвердилась в столице власть северян – вроде бы стало чуток полегче…

От Ниара к Фаунтерре ехали вдоль рельсовой дороги, и тут увидали странное зрелище: мужики воровали провода. Взбирались по лестнице на столб, орудовали пилой и клещами, потом скручивали медных змей тугими мотками, закидывали в сани. Впрягались вместо лошадок сами же мужики, волокли куда-то.

Капитан эскорта рассудил, что эти молодчики воруют собственность герцога Эрвина. Изловил, велел раздеть догола и высечь на морозе. Милостью леди Софии воры лишились только кожи на спине, но не жизни.

– Какого черта вы это делаете? – поинтересовался кайр Джемис.

– Жить-то на что-то надо, добрый сир…

– Продаете провода? Кому они нужны?!

– Ездят дельцы, скупают… Когда новая владычица решит починить дороги, понадобятся ей провода. Вот ей и продадут… Или ейному министру…

– Ах, мрази! На каторгу бы вас всех!

– Да можно и на каторгу, – безропотно соглашались воры. – Там хоть кормят…

Вороново перо. В черной своей смысловой глубине оно вмещало все это: кладбища, разруху, озверелых сборщиков, полумертвых крестьян. И не только это – еще больше и глубже, и чернее.

В какой-то час Иона подумала: перо – символ нашей победы. Имперский герб – перо и меч. Мы сокрушили Корону, выбили клинок, осталось перо, да и то – черное. Империя не была нашим врагом. Был – один человек, и его мы даже не знаем. Мы одержали воронью победу. Торжествуют стервятники, но не люди.

* * *

Но вот – наконец – путешествие завершилось. Сотни башен на спинах холмов, блестящие дуги мостов над Ханаем, остров в тысяче огней. Фаунтерра.

Столица – первая из городов и сел – лучилась радостью. Повсюду светили фонарики – не искровые, так масляные. Блестели над улицами гирлянды, стекла пестрели новогодними рисунками. Дороги полнились людьми, лошадьми, телегами, голосами, криками, топотом, руганью, хохотом; площади были тесны от прилавков и бочек, храмы заливались праздничными песнями. Город бурлил жизнью – наконец-то, хоть один!

Ворон Короны, правда, и здесь заметил кое-что странное: необычно много констеблей на улицах. Прежде полиция старалась не мозолить глаза горожанам: стояли где нужно на постах, когда нужно прохаживались патрулями, но не больше необходимого. Теперь же синие тулупы и мохнатые шапки с кокардами маячили тут и там – на каждом перекрестке, во всякой подворотне.

Леди София предположила:

– Видимо, после войны начался разгул преступности.

– Или разгул полиции, – ответил Марк.

Несмотря на констеблей, Ионе становилось теплее.

Она ждала победы брата, как самого счастливого дня во всей жизни. Победа состоялась давно – уже месяц назад, но счастье все откладывалось… Даже нет, не отодвигалось, а тускнело, затуманенное, омраченное чем-то. Преступлением Мартина. Ссорою с мужем. Вестью о гибели Красавчика Деймона и сотни других славных кайров. Неизвестным хозяином Перстов. Кладбищами в полях. Голодными селами. Вороновым пером…

Но вот теперь – сумрак позади. Фаунтерра наполнена светом, Фаунтерра празднует. Скоро Иона увидит брата. Ныне – тот самый день счастья!

На Соборной площади кавалькаду Ориджинов встретил полицейский конвой, усиленный дюжиной алых гвардейцев. Кайры не встречали – леди София не стала предупреждать сына, желая доставить ему внезапную радость. А вот констебли вовремя спохватились, доложили вышестоящим, и вышестоящие эти вышли засвидетельствовать почтение. Гвардейский полковник, шериф Фаунтерры со своим помощником, а подле шерифа – худая высокая леди, сияющая платиной волос. Первым человеком, кто заговорил с ними в столице, была герцогиня Аланис Альмера.

– Леди София Джессика, леди Иона София!.. В столице было сумрачно все дни, пока мы ждали вас.

Хороводом закружились приветствия. Леди София обняла Аланис, высказала соболезнования, назвала: «бедное дитя». Офицеры Ориджинов осыпали комплиментами герцогиню, а столичные офицеры – леди Иону. Подойдя к экипажу, в котором везли лорда Десмонда, Аланис изысканно поприветствовала его сквозь шторку. Не получила ответа, но и не ждала его. Ворон Короны осторожно спросил о полиции. Аланис могла и не говорить с простолюдином, однако ответила: полиция на улицах по ее распоряжению. Герцогиня теперь – бургомистр столицы, и радеет о полной безопасности города. Потому мобилизованы все констебли, наняты новые. Во время осады столицу затопила преступность, но с этим вот-вот будет покончено. Казематы уже переполнены арестантами…

– О боги, – спохватилась она, – зачем я тревожу вас этими мерзостями! Лучше позвольте проводить вас во дворец и подарить долгожданный отдых.

Иона глядела на нее, такую деловито-сияющую, и думала: темный шрам на лице напоминает перо. В Аланис тоже есть «но». Притаилось в скулах, более резких, чем прежде, в губах, истонченных и бледных, в глазах с инеем. Она всегда высоко несла себя, всегда кичилась красотою, породой, изяществом. И теперь кичится – но другим. Так дымчатое серебро ценно именно дымкой, не-блеском, благородством своего изъяна. Каким-то способом Аланис шагнула вперед и стала на годы старше Ионы. Захотелось осознать, понять эту перемену, заглянуть в глубину, которой прежде не было. Иона спросила так, чтобы не слышали другие:

– Чего тебе стоила эта война?

Аланис прежде была красивее Ионы, но глупее и грубее. Иона ждала услышать об одной из очевидных утрат: смерти отца и брата, потере герцогства, шраме на лице. Однако Аланис ответила:

– Иллюзий.

Иона показала ей перо:

– Как считаешь, на что оно похоже?

– Черно, как плащ, остро, как точный расчет. И весьма эффективно, если смочить кончик чернилами. По мне, оно – символ хорошего правителя.

– Я предпочла бы власть голубиных перьев, а не вороньих.

– Возможно, – согласилась герцогиня.

И в этом тоже было «но»: прежняя Аланис не умела не спорить.

На Дворцовом Острове простолюдинов отделили от процессии.

– Марка Фриду Стенли приказано доставить на особую квартиру, – сообщил вахтенный капитан.

В голосе не было угрозы, и Ворон Короны покорно проследовал за капитаном. На прощанье сказал Ионе:

– Миледи, черное перо – мрачный символ. Верните фрукты, хрусталь, алые платья – они вам больше к лицу. Перья оставьте воронам, вроде меня.

А пятью минутами позже Иона встретила брата.

Первою бросилась в глаза проседь в его висках, и сердце вздрогнуло от острого сочувствия. Эрвин сделался старше на десятилетие, если не на целую жизнь. Но стал от этого лишь глубже и краше.

Кинуться к нему, целовать его ладони, обнимать, купаясь в тепле… Вечно быть рядом – тихой, незаметной, обратиться в одни лишь чувства и делать только одно: чувствовать его. Иона не могла сказать ни слова – только лучилась ему навстречу. Когда он подошел и взял ее за руки, вымолвила:

– Я люблю тебя.

– Не так сильно, как я тебя, сестрица!

Все кристаллы льда в ее душе расплавились, испарились. Северная Принцесса?.. О, нет! Принцесса ландышей и мотыльков, принцесса свечей на торте!.. Хотя она и понимала, что Эрвин шутит. Он не мог любить ее сильнее – это в принципе невозможно.

– Давай никогда не расставаться. Никогда!..

– Ну, разве для того, чтобы в очередной раз умереть.

– Умоляю, не умирай больше!

– О, мне и самому не хочется. Веришь, это так наскучило за время осады…

Хорошо, что ужин был не официальным, а камерным – лишь Ориджины, их старшие вассалы и леди Аланис Альмера. Иона не смогла бы нацепить торжественную маску, но в том и не было надобности. Не стесняясь никого, она откровенно любовалась братом. Даже не разменивалась на слова: видеть – уже столь сильное счастье, что сердце грозит разорваться.

Аланис сидела по левую руку от Эрвина, иногда прикасаясь к нему, иногда обращаясь вполголоса. Ненавязчиво но ясно она подчеркивала свою с ним близость. Строго говоря, Аланис была для него скверной партией: изуродованная, лишенная владений, запятнанная интригами отца. Эрвин мог претендовать на брак с императрицей, Аланис не место рядом с ним. Но Иону переполняло тепло, которое можно раздавать без счету, радоваться за кого угодно. Она искренне желала счастья Аланис. А окажись подле Эрвина крестьянка или горничная – пожелала бы и ей.

Иона мало говорила, большею частью беседу вели Эрвин и леди София. Мать использовала все поводы для гордости и расспрашивала сына о самых громких триумфах: Мудрая Река, Уиндли, Дойл, первый и второй Лабелин. Эрвин отвечал с самоиронией, весьма его красившей.

– План битвы при Мудрой Реке?.. Матушка, вас обманули: не было там никакого плана! Просто мы с Робертом и Блэкберри перегрызлись на совещании, не сумели договориться и поперли через реку в трех разных местах. Бедных путевцев это запутало – они-то ждали единого войска… Я возглавлял атаку при Уиндли? Матушка, убейте – не вспомню. От страху все из головы вылетело… Вот при первом Лабелине кем-то я командовал, это было. Шестеро молодчиков подскакали ко мне и спросили: «Милорд, мы едем пугать путевцев! Не желаете ли с нами?» Черт меня дернул согласиться…

Разговор коснулся Красавчика Деймона и остальных погибших. Помянули их добрым словом, помолчали. Выпили за их счастье на Звезде. Вспоминали с душою, печалились искренне. У Роберта и Эрвина глаза блеснули влагой. Однако Ионе не впервые подумалось: северяне поминают мертвых не так, как другие. Путевец или уэймарец говорит о смерти как о потере, северянин – как о зимних морозах: холодно, скверно, но кто ждал иного?..

О здоровье отца не говорили: Эрвин повидал его сразу по приезде и все отлично знал. В теле лорда Десмонда считанные мышцы сохранили подвижность. О том, чтобы сесть или хотя бы повернуть голову без чужой помощи, речь давно уже не шла. И хуже всего – по мнению самого же отца хуже – что в таком состоянии он мог прожить еще год, второй, третий. Рано или поздно он устанет от беспомощности и унижения, отдаст приказ кому-то из вассалов. Вассал не рискнет обнажить меч без согласия правящего герцога, придет с вопросом, и Эрвину придется решить… Наступила за ужином такая минута, когда все притихли, думая об одном и том же. Лишь Аланис не поняла причину молчания и невпопад заговорила о столичных делах. Эрвин прервал ее холодным взглядом, а леди София поспешно сказала, стараясь сгладить неловкость:

– Я боюсь верить, но думаю, у Десмонда появился шанс. Будучи в Запределье, кайр Джемис захватил один Предмет. А Марк сумел, при помощи этого Предмета, заговорить на расстоянии с самим хозяином Перстов!..

Понукаемая вопросами Эрвина, леди София рассказала всю историю говорящего Предмета и своего соглашения с неведомым преступником. Чем дольше слушал Эрвин, тем сильнее вытягивалось его лицо.

– Матушка, матушка!.. Постойте!.. Вы хотите сказать, что имели действенный способ найти хозяина Перстов? И променяли его на иллюзию шанса исцелить отца?!

– Нет, милый, ты совершенно неправ. Никакая не иллюзия, а вполне весомая возможность! Подумай: разве человек, способный повелевать Предметами, не сможет вылечить хворь? Все болезни подлунного мира – пустяки перед силою Предметов! Потому Праматери никогда не хворали! Об этом нет ни слова в священном писании.

– Конечно, ни слова! Представьте Янмэй со всем ее пафосом, пишущей в дневнике: «Давеча заболела простудой. Сопли лились в три ручья, а чихала так, что чуть глаза не выскочили. Выпила какой-то микстуры, теперь маюсь несварением желудка…» Кто же пишет такое о святых?!

– Не богохульствуй, будь добр. Если Праматери желали исцелить хворого, то всегда могли это сделать. Всякому это известно, и не смей отрицать.

– Хорошо, хорошо, Праматери могли… Но с чего вы взяли, что хозяин Перстов тоже сможет?! Он-то не Праматерь!.. И главное: если даже сможет, то зачем ему помогать нам?! Потому только, что дал вам слово?..

Леди София притихла, пристыженная. Иона знала, что еще в Первой Зиме мама выслушала почти те же слова от отца. Но теперь к леди Софии пришла нежданная помощь – Аланис вмешалась в беседу:

– Милый Эрвин, если твой лорд-отец выздоровеет, вернешь ли ты ему герцогство?

– Без колебаний. У отца будут все права на него. Я же порадуюсь, что он возьмет на себя управление Первой Зимой, ведь у меня множество дел в столице.

– А знает ли хозяин Перстов, что ты настолько предан отцу?.. Я имею в виду: не хочет ли он исцелить лорда Десмонда, чтобы посеять вражду внутри Дома Ориджин?

– Умно… – признал Эрвин. – Обоснованная версия. Пожалуй, матушка, отчасти вы правы: мы можем надеяться.

Леди София гордо подняла подбородок:

– Когда я выживу из ума, дорогой, непременно извещу тебя об этом. А до тех пор не смей считать свою мать глупой овечкой.

– Приношу извинения, миледи. Я обрадовался преждевременно…

– Ах, негодный!

Они посмеялись. Вернув серьезный вид, леди София спросила:

– Скажи, когда ты планируешь сообщить о непричастности Адриана?

– Простите, мама?..

– Подлинный хозяин Перстов – не Адриан. После моей с ним беседы это совершенно очевидно. Коронация была, кажется, самым подходящим моментом, чтобы очистить имя владыки. Однако в дороге мы беседовали со многими людьми, и никто не говорит ни о каком хозяине Перстов. Вся Империя продолжает верить, что Эвергард и пленников за Рекою сжег Адриан. Когда ты развеешь это заблуждение?

Теперь и Эрвин стал очень серьезен.

– Матушка, я прошу вас, а также всех за этим столом. Ни с кем, ни при каких условиях не упоминайте никакого хозяина Перстов. Злодеем был Адриан, и теперь он мертв. Самозванец Галлард, восстание на Западе, пропавшая графиня Нортвуд, малолетняя пьянчуга на престоле – довольно хаоса в этой несчастной стране! Не хватало только слухов про таинственного Властелина Перстов!

Леди София попыталась возразить, и Эрвин добавил, понизив голос:

– Я сказал: «Прошу»?.. Простите, неудачная фигура речи. Я приказываю молчать о хозяине Перстов. До тех пор, пока не прикажу обратного.

Все затихли, несколько ошарашенные. Лицо леди Аланис имело такое выражение, будто она лучше других поняла смысл приказа.

* * *

Так было заведено у брата с сестрой, что, встретившись после долгой разлуки, первым делом они обсуждали самое важное. А самым важным оба считали то, что волнует. Глупость ли, мелочь, пустяк – не суть. Если это беспокоит, значит, это важно.

Такие разговоры не предназначались для чужих ушей, потому после ужина Иона укрылась в своих покоях, попросив Сеймура не впускать никого, кроме брата. Очень скоро Эрвин пришел в гости.

– Как вы обустроились, леди Иона София? По нраву ли вам покои? – широким жестом он обвел комнату. – Вы знаете, любезная леди, что все гостевые покои дворца обставлены и украшены в стиле разных земель Империи. В предыдущие визиты вам всегда предоставлялись комнаты северного убранства – на том глупом основании, что вы северянка. Но я преломил скучную традицию и выбрал для вас самую южную изо всех комнат! Довольна ли моя милая леди?

Комната была насквозь пронизана духом Шиммери – таким, каким представляла его Иона. Горы бархатных подушек, полотняные шкафы, стенные панели в резных цветочных узорах, картины с диковинными пестрыми тварями. В воздухе плывет аромат благовоний из двух высоких бронзовых чаш, журчит вода в крохотном мраморном фонтане.

– Миледи в полном восторге! Когда я попаду в настоящее Шиммери, там все должно быть именно так! В противном случае мне придется захватить Юг и полностью его переделать!

Она усадила Эрвина за столик, сплетенный из виноградной лозы.

– Однако, милорд, я хотела бы начать беседу с главного. Что у вас на сердце?

– О!.. – Эрвин ответил с усмешкой. – Пока шла война, меня беспокоили только две сущности: Адриан с его войском и мои собственные офицеры. Но теперь наступил мир… и тревожным стало все. Во всем вокруг есть подвох, каждую минуту что-нибудь идет не так. Не хватит тысячи глаз, чтобы за всем уследить, и ночи – рассказать обо всех проблемах.

Иона готова была слушать хоть десять ночей подряд и всем видом показала это, но Эрвин покачал головой:

– Лучше начни ты, подай пример. Что тебя беспокоит?

Слуги уже убрались в покоях, и не столь уж многочисленные вещи Ионы растворились в недрах шкафов, бюро и комодов. Однако самое сокровенное она сама спрятала под замок, едва войдя в комнату. Теперь Иона повернула колесики на ящичке секретера, четыре цифры ее даты рождения встали в ряд, и пружина вытолкнула ящик из ниши. Там лежала шкатулка из белого дерева. Иона открыла ее. На бархатном ложе покоились стеклянный пузырек и вороново перо. Иона взяла пузырек платочком, и даже сквозь ткань ощутила холод.

– Это – все, что осталось от человека. Не знаю, кем он был, какое носил имя. Его и еще тридцать невинных замучил насмерть брат моего мужа.

Она рассказала Эрвину все – от первых подозрений Минервы до конфликта с Виттором. Эрвин слушал с предельным вниманием, однако Иона догадалась:

– Ты уже знаешь?..

– Мне было важно услышать из твоих уст. Но да, история мне знакома. Первым поведал ее секретарь Итан Гледис. Он твердил, что Мартин Шейланд едва не убил ее величество, и требовал предать злодея имперскому суду. А вторым рассказчиком стал граф Виттор. Он прислал курьера с депешей, в которой описал действия брата как досадное следствие душевной болезни.

– Виттор писал тебе?..

– Конечно. Странно было ждать иного.

– И что ты думаешь обо всем этом ужасе?

Эрвин взял пузырек, выдернул пробочку. Осторожно приблизил к носу и тут же брезгливо отдернулся.

– Редкостная дрянь… Не думаю, что оно хотя бы простуду вылечит.

– Я не о том спрашиваю! – воскликнула Иона. – Что думаешь о поступке Мартина?

– Мое мнение сильно зависит от твоего ответа на один вопрос. А именно: причастен ли граф Виттор?

– Нет.

– Ты уверена?

– Да.

Иона рассказала о проверке, устроенной мужу.

– Весьма разумно, – похвалил Эрвин. Протянул паузу. – Однако…

Иона покраснела от стыда. Конечно! Эта проверка отдавала позором и бесчестием, нельзя было опускаться до нее!

– Ты должен меня понять… – прошептала Иона.

– Я хорошо тебя понимаю. А ты меня – едва ли. Будь добра, напомни, какой приказ я дал тебе в Первой Зиме?

– Беречь союз с графством Шейланд.

– Именно. Для достижения цели от тебя требовалось совсем немного – любить мужа. Я не сказал прямым текстом, но это казалось очевидным. Любить своего мужа – неужели сложно?

– Я люблю его!

– В таком случае, где он? Почему не приехал с тобою?

– У него были важные дела…

– Неужели?

– И еще он побоялся гнева императрицы. Она прислала голубя, требуя выдать Мартина на суд. Виттор остался в Уэймаре, чтобы не…

Иона осеклась, заметив насмешку в глазах брата.

– Гнев императрицы – о, боги, как это ужасно! Придя в ярость, ее величество может… дай-ка подумать… выпить лишний кубок орджа? Сразить противника смертоносным сарказмом?.. Сестра, порою ты наивна, как младенец! Шейланд боится нас с тобой!

– Боится нас?.. Но почему?

– Потому, что ты недостаточно любишь его. Виттор совершил глупость – после нашего поражения при Пикси хотел переметнуться к Адриану. Едва я взял столицу, он одумался. И ты могла показать, что, как верная жена, будешь с ним всегда и везде, разделишь любые невзгоды, защитишь и поддержишь. Могла даже сказать мужу, что скроешь от меня его метания! Но ты, напротив, дала понять, как глубоко осуждаешь малодушие Виттора, не поверила его клятве и учинила унизительную проверку. Всем видом ты показывала, что не доверяешь столь мелкому существу, как твой муженек. И хуже всего, говорила не от себя лично. Я же тебя знаю! Ты осудила его со всею надменностью Дома Ориджин, окатила всем высокомерием Севера! Вот почему он не приехал.

Когда Иона сумела вымолвить хоть слово, она прошептала:

– Ты несправедлив ко мне… Я поступила, как велела честь…

– Именно! Ты выше Виттора, и честь велит не скрывать этого. Но теперь послушай, что скажу я. Граф Виттор Шейланд – уникальный человек в экономике. Он талантливый финансист, и при этом – лорд. Деньгами Адриана заправляла свора низкородных собачек – министр налогов и сборов, казначей, сборщики податей… Но за всеми ними присматривал финансовый советник – граф Виттор Шейланд! Не имея личного доступа к казне, он мог разобраться во всех делах и отчетах, и указывал владыке, если видел что-то подозрительное. Так Адриан держал в узде чиновничью свору. Твой муж, не имеющий войска и доблести, был бесполезен на войне. Однако теперь, когда пришел мир, я чертовски рассчитывал на его помощь!

– Но, Эрвин!..

– Послушай далее. Братья Крейг и Дональд Нортвуды бились рядом с нами в двух крупнейших сражениях: при Пикси и в Лабелине. Правда, при Пикси оба ухитрились попасть в плен, потому в Лабелине их полками командовал наш граф Лиллидей – именно ему медведи обязаны небывалой эффективностью в том бою. Однако теперь братья-Нортвуды имеют дерзость верить, что выиграли войну наравне с нами! Расхаживают, гордые как индюки, требуют несусветной доли трофеев, владений в Южном Пути и – хуже всего – придворных должностей. Я каждый день сочиняю сказки, чтобы удержать этих костоломов в стороне от управления Империей. Замечу: у меня имелось два отличных способа подчинить Нортвудов – леди Сибил и граф Элиас. Оба стоят в иерархии выше сыновей. Сибил болезненно тщеславна, Элиас устал от жизни, я с легкостью контролировал бы обоих. Но Сибил исчезла неизвестно куда, а Элиас – в плену у графа Виттора. Того самого, которого ты не сочла нужным полюбить и приласкать!

Непослушными от горечи устами Иона произнесла:

– Эрвин, я другого от тебя ждала…

– Как и я от тебя! Ты могла помочь мне, а вместо этого – лелеяла свою высокородную гордыню!

Иона долго не находила слов. Обида сбила ее с ног, обезоружила, оглушила.

Некстати вспомнилась Аланис Альмера. Циничная, нечуткая, полная прагматизма – вот она все бы рассчитала наперед, прежде чем спорить с мужем. От этой мысли становилось особенно горько.

Однако Иона овладела собою. Взяла в руки ладони Эрвина, встретила его взгляд.

– Прости меня. Я позволила себе проявить чувства, не подумав о последствиях. Отец всегда предостерегал от этого.

Эрвин помолчал еще. Но вот его взгляд смягчился, губы дрогнули в слабой улыбке.

– И ты меня прости. Я слишком перегружен политикой, от нее становлюсь раздражительным, мелочным, нервным. Меж тем все нынешние неурядицы – чепуха. Главное – мы живы, и Фаунтерра – наша. Осенью я не смел и надеяться на это.

Он поцеловал запястья сестры. Нежданное тепло растрогало ее, комок подкатил к горлу.

– Хочешь… хочешь, я сейчас же уеду назад в Уэймар? Успокою мужа, уговорю, привезу любой ценою!

– О, нет! Ты и шагу не сделаешь из дворца, пока мы вдоволь не наговоримся! А с Виттором – придумаем что-нибудь. Возможно, высочайшее помилование Мартину Шейланду уладит все конфликты…

Ионе очень хотелось думать, что Эрвин шутит. Спросить напрямую она не решилась. По крайней мере, не сейчас.

Брат сменил тему:

– Что за перо, сестрица? Ты еще не рассказала о нем.

– Я нашла его в Уэймаре при очень странных обстоятельствах… Мне думается, перо – это знак.

– О, нет!

В притворном ужасе Эрвин схватился за голову. С детства он добродушно посмеивался над сестринской любовью к мистике: «Моя птичка-сестричка снова унеслась в заоблачные выси!..» Иона не оставалась в долгу: «Мой бедный слепой кротик! Застрял в норе материального мира и боишься даже выглянуть…»

– Да-да, знак. Я поведала бы тебе его значение, но поймешь ли…

Эрвин стер улыбку с лица.

– Твоя ирония звучит вымученно. Видимо, знак действительно важен. Я внимательно слушаю.

Иона рассказала все, что успела передумать о черном пере, изложила поочередно все трактовки. По мере рассказа в душе нарастало волнение. Делалось настолько сильным, тяжелым, горячим, что сложно было не закричать.

– Сегодня я окончательно поняла значение пера. Оно страшно. Ты шел на войну, чтобы защитить справедливость, свергнуть тирана, восстановить законы. И ты победил, слава Агате. Но всю мою дорогу из Уэймара – целый месяц – я вижу плоды этой победы. Тысячи погибших воинов, кладбища на мили. Десятки тысяч голодных крестьян – отчаявшихся, лишенных надежды. Праздничная столица – несуразное кичливое пятно роскоши среди моря печали. Мертвый Адриан… Каким бы он ни был, но ведь не он владел Перстами. Не он сжигал людей в Запределье, не он убивал тебя. А настоящий преступник так и остался в тени… Теперь я знаю: перо стервятника – символ нашего триумфа. Только падальщикам война принесла счастье. Мы одержали воронью победу – вот каков смысл знака.

Иона перевела дух и сказала с мольбою:

– Если можешь, скажи мне, что это не так.

– Воронья победа?.. – ответил Эрвин по недолгом размышлении. – Конечно, воронья! Хотя я делал все, чтобы вышло иначе. Взял Дойл ценою двадцати пяти жизней, а Лабелин – ценою десяти. Захватил дворец Пера и Меча почти без боя, и Престольную Цитадель с ним вкупе. Договаривался с подлецами и бандитами, рисковал жизнью на поединке чести. Но выходило иначе, не по-моему. Боги войны брали свое, как ни крути. Здесь, во дворце, одного за другим провожая на Звезду лучших воинов, я понял кое-что. Не бывает чистых побед. Любой триумф – пожива стервятникам. Желаешь победу – бери воронью. Не хочешь такую – не будет никакой.

Эрвин сломал перо, точь-в-точь как Светлая Агата на иконе. Только черное вместо белого.

– Вот он, выбор: плати цену и бери, либо не плати – и не бери. Третьего не дано.

Иона взяла обломок из рук брата.

– Я мало знаю о войне, а ты теперь знаешь все… Но позволь мне сохранить свою веру: случаются и голубиные победы. Возможно сделать выбор, что не принесет страданий никому.

– Быть может, ты права, – ответил Эрвин.

Он говорил тоном новой странной Аланис, научившейся не спорить.

Искра – 4

Фаунтерра

В день премьеры Мирой овладела тревога. Вилась склизкими кольцами, холодила сердце. Что-то не так. Что-то плохо.

Мира осознавала: причиною тревоги вполне может быть собственная мнительность. Мира не терпела полного благополучия, незамутненной радости. Нечто внутри нее противилось светлым переживаниям и заставляло искать подвоха. С раннего детства – с того года, как почила мать, – Мира любила мучить себя скверными предчувствиями, мрачными мыслями, жуткими догадками. Отец, смотря по настроению, то успокаивал дочку, то посмеивался над ее фантазиями. Девочка росла, окруженная любовью, в тепле и сытости, среди слуг и учителей, но не уставала высматривать ужасы в своем будущем. «Папенька, я поняла, что умру от голода. Лихой нортвудец выкрадет меня и насильно женится, чтобы присвоить наше имение. Он посадит меня под замок и заморит голодом, а сам унаследует Стагфорт. Я читала, узники от голода грызут собственные пальцы. Это очень грустно. Со мною непременно так случится». За все годы детства ее предчувствия не сбылись ни разу. Отец был прав, когда посмеивался над ней.

Но отца убили наемники герцога Альмера. С тех пор тревоги дочери все чаще оказывались оправданы. Мнительность обрела цель и смысл. Ее даже не хватало: в самых черных фантазиях Мира не предвидела предательства леди Сибил или победы Эрвина над Адрианом. Потому к тревоге следовало отнестись серьезно. Что-то не так… Что именно?

Этим утром лорд-канцлер и архиматерь Эллина торжественно объявили о закладке в Фаунтерре собора Светлой Агаты. Точнее, объявил лорд-канцлер, а мать Эллина что-то булькала себе под нос, не понимая, где находится. Ориджин говорил о храме с того дня, как пришел в себя после осады. Якобы, перед битвой за Лабелин он беседовал лично с Агатой и обещал храм ей в подарок. Мира видела в этом дешевое бахвальство, все остальные – сакральное родство душ Ориджина с Праматерью. Блаженны наивные… Так или иначе, денег на собор не было: казна пуста, военных трофеев не хватало. Ориджин вел долгие переговоры с Церковью Праматерей. Обещал оплатить треть стоимости и подарить Предмет из своей сокровищницы, убеждал, что новый собор прославит не только Агату, но и саму Церковь, и мудрость высших матерей. Мудрые высшие матери собирались на совет, всесторонне обсуждали вопрос, разводили руками и отвечали: «Мы поддерживаем вас, милорд, но решение за архиматерью Эллиной». Архиматерь плямкала губами и несла старческий бред: «Четки… Где мои четки?.. Украли их. Все украли, ничего не осталось!..»

Но вот лорд-канцлер применил крайний довод и повысил свою долю в строительстве до двух третей, обещав к тому же увековечить всех высших матерей на иконах в боковом нефе. Совет вновь ответил: «Решение за архиматерью Эллиной», но теперь помощница Корделия, стоя рядом, бережно поправила волосы на затылке старушки и немножечко подтолкнула. Архиматерь кивнула и обронила: «Да, м-да, вот так…» Ориджин возликовал и объявил начало строительства.

В этом ли причина моей тревоги? – думала Мира. От Агаты и агатовцев уже становится тошно, однако собор сам по себе – дело хорошее. Мира любила соборы: тенистые, прохладные, величавые в своей строгой красе. Другой вопрос – откуда Ориджин взял деньги? Казна Империи пуста, это факт. Если и заводится какая-нибудь тысяча монет, ее тут же съедают дворцовые развлечения. Казна Дома Ориджин не лучше – перед войной герцогство стояло на краю нищеты. Военные трофеи? Вряд ли их хватило бы на награды кайрам, зализыванье ран, содержание войска в столице – да еще и две трети собора! А если хватило, то отчего Ориджин сразу не предложил две трети, а так долго и мучительно спорил с Церковью?.. Похоже, лорд-канцлер договорился с кем-то богатым и влиятельным, а это не сулит хорошего. Но вряд ли тревога – из-за этого. И так было ясно, что многие лорды на стороне Ориджина.

Возможно, причина – в друзьях?

Уже три письма Мира отправила Бекке Литленд, и не получила ответа. Сегодня написала четвертое, лично отнесла в голубятню, проследила, как улетела птица. В Литленде тихо, орда разваливается сама собою, Мелоранж надежно защищен. Нет причин для беспокойства, но молчание подруги не дает покоя… С другой стороны, случись с южанкой нечто плохое, ее родители не стали бы скрывать.

Другое письмо она послала в Стагфорт – звала в столицу своих лучших и любимых слуг. Оттуда не стоило ждать скорого ответа – приедут весной, не раньше. Мира повторила письмо с другим курьером, чтобы точно было доставлено.

Горстка друзей имелась при дворе. Капитан Харви Шаттэрхенд сверкал начищенными пуговицами, золотыми вензелями и белозубой улыбкой:

– Ваше величество, я счастлив, что буду сопровождать вас в театр! Взял на себя смелость возглавить вашу охрану.

– Все ли хорошо у вас, капитан?

– Весьма, ваше величество! Вы сделали меня командиром роты, а поскольку при дворце осталась лишь одна лазурная рота, то я вышел главным командующим лазурной гвардии. Когда назначите казначея, я буду ходатайствовать о выделении средств для набора второй роты. Не возражаете ли, ваше величество?

Мира заверила, что всячески одобряет идею. Расспросила капитана о жизни. Тот немного пожаловался на кайров – они-де заполонили дворец. Но в целом, был рад, что все скучные рутинные вахты несут северяне, а малочисленным лазурным гвардейцам досталась высшая честь – охранять ее величество.

Мира спросила об Итане.

– Разве ваше величество не знали? Итан в Альмере с агентами протекции.

– Но я не посылала его туда!

– В Альмере требовался протоколист от имперского секретариата. Итан попросил лорда-канцлера поручить ему это дело, лорд-канцлер согласился…

– Итан просит поручений у лорда-канцлера, не у меня? Что происходит?!

– Ваше величество… Долг чести требовал, чтобы Итан принял участие в деле. Но тревожить вас этим делом он не хотел, чтобы не бередить раны… Речь о поисках тела его величества. Имперский секретариат должен удостовериться в факте смерти владыки Адриана.

По тому, как сильно тревога сжала сердце, Мира поняла: вот истинная причина.

Адриан!

Его до сих пор не нашли. Дюжина альмерских крестьян видела, как шут Менсон заколол императора, а затем оба рухнули в реку вместе с вагоном. Позже вагон подняли, но не нашли тел Адриана и Менсона. Очевидно, течение унесло их вниз по реке Бек. Поиски крайне усложнялись льдом, вставшим на Беке. Ясно, что оба трупа оказались где-то под ледяным покровом. Люди графа Эрроубека, кайры Ориджина, агенты протекции рыскали по реке, высматривая сквозь лед любые сомнительные пятна, сверлили дыры, пробивали проруби. Месяц поисков дал две дюжины тел императорских стражников, но – не владыки и не шута.

Более наивная девушка нашла бы в том пищу для надежды: что, если Адриан не погиб?.. Но Мире хватало мужества смотреть правде в глаза. Будь Адриан жив, он бы не прятался. Верные ему войска остались в Альмере, Литленде, Надежде. Владыка пришел бы в столицу и привел армию, будь он жив… Но все же ненайденное тело, несостоявшиеся похороны, незавершенность оставляли щель в душе, сквозь которую сочилась тревога.

Еще хуже становилось при мысли, как редко теперь вспоминают Адриана. Лорд-канцлер со своими празднествами добился цели: мишурный блеск увлек придворных, затмил память о великом человеке. Владыка Адриан не ушел на Звезду, оставив по себе след. Он просто исчез, растворился – словно и не жил. Если и говорили о нем теперь, то без малейших эмоций – как о ком-то, давным-давно ушедшем.

И, что печальней всего, сама Мира не достойна его памяти. Она пытается что-то сделать, изменить – но медленно, вяло, бессильно. Казна показывает дно, войско обескровлено, феодалы узурпируют власть – а владычица почти не противится этому!..

Мира встала перед портретом Адриана и поклялась:

– Владыка… я сделаю все, что в моих силах, чтобы ваши мечты воплотились в жизнь. Клянусь, вам не будет стыдно смотреть на меня со Звезды.

Тогда тревога отступила.

* * *

Испокон веков театр был любимейшим развлечением столичных жителей. Он без устали видоизменялся, подстраиваясь под нравы своего времени.

В Первую династию Мириам безумным успехом пользовалась комедия. Главною темой постановок являлась любовь, которая в конце неизменно торжествовала. Конечно, сначала влюбленные преодолевали много трудностей, большую часть которых сами себе и создавали. Выпутаться из передряг молодым помогал хитрый слуга, добрый вор, священник-пьянчуга или кто-то еще в этом роде. Строили козни – родители молодых и жених-соперник (он, как правило, был стар, богат и скуп). В ход событий постоянно вмешивались Случай и Недоразумение. Нередко они появлялись прямо на сцене в виде действующих лиц (Случай носил повязку на глазах, одежда Недоразумения была вывернута наизнанку). Пьесы той эпохи пестрели бесхитростным юмором, изобиловали стихами и песнями. Желая сказать что-то обыденное либо пошутить, актеры пользовались прозой. Яркие эмоции (страсть, гнев или горе) выражали песнями, а теплые – нежность, симпатию, надежду – стихами. О чувствах говорили прямым текстом, а не отыгрывали мимикой – публика не любила утруждаться, приглядываясь к выражениям лиц. Да это и было сложно, ведь театры того времени, огромные, как арены, вмещали чуть ли не четверть населения города. Поди рассмотри нюансы игры из туманной дали последних рядов! Отнюдь не подвижная мимика выделяла тогдашних актеров, а сильные, зычные голоса – как у строевых офицеров.

При Второй Темноокой Династии в моду вошли мистерии. Церковь развивалась, множились священные тексты, религиозные сюжеты давали вдохновение для искусства. Пьесы все чаще посвящались историям из жизни Прародителей, легендам о богах и героях, Подземном Царстве и Звезде. На сцене царил пафос – высокопарные речи, картинные позы, вычурные жесты. Говорили теперь только стихами, действия совершали редко. Выйдя на сцену, актер зачитывал монолог о том, кто он таков, чего желает и как этого добьется, – а потом парой символических жестов только обозначал само действие. Однако народ полюбил мистерии, ведь они поражали масштабом событий и полетом фантазии. Персонажи то и дело пускали в ход Священные Предметы (бутафорные, разумеется), возносились на Звезду, спускались в Подземное Царство. На сцену выходили великие короли и воины, Праматери, боги. В те времена для иллюстрации магических действий начали появляться театральные механизмы. Сцена обрела крышу и задник, опуталась паутиной веревок. Самым эффектным трюком было вознесение павшего героя на Звезду. Она являла собою позолоченную сферу высоко над сценой. В нужный момент она распахивалась на две половины, актер взлетал вверх под скрип лебедок, и Звезда закрывалась, поглотив героя. Зрители приходили в восторг!..

Третья Династия Мириам подарила успех трагедии. Несколько моровых волн прокатились по стране, люди хлебнули горя полной ложкой. Казалось бы, комедия должна быть в цене: когда на сердце нелегко, помогает смех. Но гениальный драматург, чье имя теперь забыто, поступил наперекор логике и вывел на сцену трагедию. Актеры лили слезы, страдали и умирали – и публике это нравилось. Печаль и боль находили горячий отклик, ибо всем были хорошо знакомы. А зрелище того, как на сцене страдают и погибают лорды, короли, Праматери, дарило людям утешение. Все равны перед смертью, все рыдают одинаково, боль короля не легче боли мужика, а то и посильнее!..

В эпоху трагедий немало распространились бродячие театры. Часто они складывались из мещан, которых согнал с места тот самый мор, давший жизнь всему жанру. Голод и нищета владели страною, люди соглашались на все, лишь бы заработать на хлеб. Кто шел в разбойники, кто – в актеры…

Блистательная Династия Янмэй вернула на сцену действия. Империя неутомимо расширяла границы, стремительно развивалась техника. Жизнь текла быстрее, чем когда-либо. Ценились дела, а пафосные речи навевали скуку. Монолог теперь считался лишним грузом и допускался не больше двух раз в течение пьесы. Диалоги состояли из коротких и метких реплик. Все самое важное актеры старались не высказать, а передать действием. Драматические события и решительные поступки были солью янмэйского театра. Мерилом характеров – не только на сцене, но и в жизни – стали те действия, на какие человек способен, либо не способен.

Архитектура сделала шаг вперед, и здания театров стали полностью закрытыми от непогоды. Искусство резко, как никогда прежде, расслоилось на высокое и низкое. Трюкачи и скоморохи кривлялись с помостов на площадях, чернь возбужденно вопила, швыряя монетки или тухлые яйца. А богачи, дворяне, лорды посещали роскошные театры, сияющие от позолоты и искровых огней. Знаменитейшим и самым дорогим из них был Большой Коронный Театр.

Все это и много другого Мира узнала в день премьеры от леди Софии Джессики. Мира вовремя осознала, что понятия не имеет, какие порядки заведены в Большом Коронном. Наверняка, как и всюду, имеется строгий церемониал, нарушение которого чревато конфузом. Церемонийместеры тщательно осведомляли Миру о дворцовых ритуалах, но никто и не думал рассказывать о театральном этикете. Считалось, что это знание любая дворянка впитывает с молоком матери.

Минерва провела разведку и попросила леди Софию составить ей компанию в карете. Расчет оправдался: старшая леди Ориджин не замолкала ни на минуту. Полдороги она посвятила рассказам об истории искусства, а затем переключилась на более практичные вопросы. Спустя четверть часа Мира вошла в театр, вооруженная знанием обо всех мыслимых нюансах.

Нынешняя премьера – закрытая. Это значит, чт о в театре будут лишь специально приглашенные гости, как на дворцовом приеме. Охрана усилена: снаружи здание оцеплено городской стражей, внутри дежурят кайры и лазурные гвардейцы. На открытое представление любой может придти инкогнито – в театральной маске, – но сегодня это недопустимо.

Всем зрителям разосланы именные приглашения, но только неуверенные в себе бедолаги станут предъявлять их на входе. Охрана обязана знать каждого нынешнего гостя в лицо.

Императрица вольна выбрать любое время для своего появления, и оно будет трактовано как проявление характера владычицы. Придти вовремя – знак прагматичной деловитости, опоздать на десять-пятнадцать минут – гедонизм и жизнелюбие, опоздать на полчаса – желание показать свою власть. Мира приехала за десять минут до начала, проявив тем самым большое уважение к зрителям и театру.

Высокородных гостей традиционно встречают четверо актеров в масках, приветствуют изящной пантомимой. Каждый их жест наполнен смыслом, о коем леди София хотела поведать в подробностях, но была вовремя остановлена Мирой.

Поднявшись по семнадцати мраморным ступеням с именами величайших драматургов, зрители входят в фойе. Именно здесь придворные дожидаются появления императрицы. Традиция не обязывает их ждать – допустимо и занять свои места в зале. Однако полезнее для карьеры и авторитета все же остаться в фойе. Когда владычица входит туда, придворные умолкают и кланяются. Императрица не может и не должна приветствовать каждого, но непременно выделит некоторых своим вниманием: кому-нибудь скажет слово, кого-то одарит улыбкой, на кого-нибудь просто взглянет. Кого-то, напротив, нарочито не заметит. Эти знаки расположения и немилости станут предметом обсуждений в первом акте пьесы. Мира не успевала как следует все обдумать, потому выбрала нейтральную линию: поприветствовала самых знатных зрителей – герцогов Ориджина и Лабелина, братьев-Нортвудов, леди Иону, леди Аланис. Отметила, что генерала Серебряного Лиса нет среди гостей.

Из фойе полукруглая галерея ведет ко входам в партер и лестницам в ложи. Галерея украшена портретами – здесь знаменитые актеры, драматурги, композиторы и меценаты. Леди София выразила надежду, что когда-нибудь ее портрет… и тут же одернула себя:

– Я излишне размечталась, ваше величество. Не позволяйте мне этого!

На втором этаже – просторный банкетный зал. Здесь гостям предлагают приветственный бокал напитка на выбор. Добрая традиция – выпить бокал вина в честь своего любимого жанра: игристое – комедия, сладкое – мистерия, крепленое – трагедия. Так театр узнает, какой жанр более в чести у зрителей. Мира выпила сладкого, то же сделала и леди София, леди Иона выбрала трагедию. Подошло время занять место в зале.

Императорская ложа – крайняя левая, практически нависает над сценой. Отсюда отлично видно актеров, но и сам государь оказывается на виду: сцена ярко освещена, отблески огней задевают ложу. Можно задернуть одну шторку и отгородиться от зала, но если это сделать, зрители решат, что владычица ведет кулуарные переговоры. Крайняя правая ложа достается второму в государстве после императора: первому советнику либо верховному военачальнику. Сейчас, конечно, в ней восседал Эрвин Ориджин со своей альтессой. Эрвин улыбнулся через зал сестре и матери, Аланис Альмера премило поклонилась Минерве.

Остальные ложи выкуплены на сезон дворянскими родами и городскими богачами. Леди София настоятельно советовала Мире запомнить, где чья, но Мира отвлеклась на люстру. Такого колоссального светильника она не видела никогда: будто дворец из хрусталя, перевернутый и подвешенный к потолку! Мира так и не отвела от нее взгляда, пока люстра не угасла.

– Ах, начинается!.. – леди София сладко вздохнула, когда занавес пополз вверх.

– Маменька!.. – пристыдила ее леди Иона.

Начало пьесы – экспозиция – отличное время, чтобы пошептаться с соседями. На сцене пока ничего особо интересного, зато можно обсудить новости из зрительского зала: кто есть, кого нет, кто кого пригласил в свою ложу, кто во что одет. Но Мире, как и леди Софии были чужды сплетни. Очень быстро они увлеклись происходящим на сцене.

Легенда о Лиоле и Карроге – классическая мириамская мистерия.

Лиола – богиня плодородного луга, Каррог – бог вулкана. Их соседство долгие годы мучило Лиолу. Извергаясь, вулкан заливал землю лавой, сжигал цветы и травы, превращал пахучие луга в пепелища. Сколько ни просила, ни молила Лиола о милосердии, огненный Каррог оставался глух. «Такова моя природа, – высокомерно отвечал бог вулкана, – делаю то, что мне по нраву». И снова обрушивал на поля смерч из лавы и пепла.

Но однажды через владения Лиолы ехал на коне славный воин Реомюр. Богиня лугов почувствовала слезы, что капали на траву из его глаз, и спросила:

– Что печалит тебя, герой?

Реомюр ответил:

– Есть у меня любимая невеста. Я поклялся защищать ее от всего на свете. Любого, кто носит меч или копье, я легко одолел бы, но вот пришел к нам враг, пред которым я бессилен. Бледная хворь сразила невесту. Хотя она жива, но дни сочтены, и ничего я не в силах поделать.

Богиня сказала воину:

– Я исцелю твою любимую. Но помоги и ты мне: срази бога вулкана Каррога.

Никому из смертных не удавалось победить бога, но велико было отчаяние Реомюра, и он принял условие. Богиня лугов вручила ему синий цветок и велела семь дней давать любимой настой из одного лепестка – тогда на восьмой день она исцелится. Так и поступил Реомюр, и через неделю невеста была здорова. Велико было счастье героя, но остаться с любимой, не отдав долга Лиоле, он не мог. Поскольку в цветке было восемь лепестков, а воин истратил лишь семь, то один остался. Реомюр спрятал его под кольчугой – на удачу, и отправился на бой с Каррогом.

Придя к подножью вулкана, Реомюр прокричал:

– Вызываю тебя на поединок!

Вулкан загрохотал и исторг волну пламени. Герой рухнул наземь, волосы сгорели на нем, кожа покрылась волдырями.

– Бейся честно, – выкрикнул он, превозмогая боль, – не нападай из засады! Выйди и покажи себя, затем уж атакуй!

– Я и не нападал, – рассмеялся Каррог, – а только дал тебе ответ. Залижешь раны – приходи, коль будешь жив.

Целый месяц Реомюр залечивал ожоги. Понял, что непросто будет подобраться к Каррогу, и решил схитрить: дождался извержения. Целую ночь вулкан бушевал, неистовствовал, а к рассвету истратил силы и затих. Тогда Реомюр надел дублет из мокрой шерсти, а поверх – ледяные латы, и подкрался к боковому, малому жерлу вулкана. Усталый вулкан был объят дремотой, и герой смог пройти через жерло внутрь кратера. Там, на ложе из лавы, он увидел Каррога.

– Я пришел на поединок, как обещал! – сказал Реомюр, обнажив меч.

Бог вулкана ответил:

– Твоя шерстяная броня так смердит, что у меня чешется в носу. Чихну-ка я, а потом сразимся.

Каррог чихнул. Поднялся ураганный ветер, что нес комья лавы, хлопья сажи, капли жидкого металла. Реомюра отшвырнуло на много шагов, ударило о камни, с ног до головы накрыло магмой. Ледяные доспехи спасли его жизнь, но испарились, и герой остался оглушен и беззащитен.

– Поднимайся, – насмешливо бросил бог. – Давай уже биться!

– Признаю твою победу, – ответил Реомюр. – Не мне тягаться с тобою. Позволь мне подойти, и я отдам тебе свой меч в знак поражения.

Каррог позволил, и Реомюр стал подходить. Но вдруг бог подумал, что человек может внезапно ударить мечом, когда приблизится. Каррог дыхнул пламенем, меч раскалился, и воин выронил его.

– Хотел меня перехитрить? – усмехнулся бог. – Теперь ты безоружен. Что будешь делать?

– Не безоружен, – ответил воин.

Вынул лепесток цветка, что дала ему Лиола, и быстрым движением прижал ко лбу бога. Каррог упал и уснул, в кратере вулкана повеяло прохладой.

– Жизнь побеждает, а не меч, – сказал Реомюр, уходя.

Он зажил счастливой жизнью с любимой, которая родила ему трех сыновей. А богиня Лиола радовалась долгожданному миру и покою, пела и смеялась, глядя на цветущие травы.

Но на том легенда не кончалась.

Прошли годы, и Реомюр заскучал. Не находил он себе места, тосковал у домашнего очага. Как ни пестовала его жена, как ни радовали дети, а все равно душа просила битвы. Таким Реомюр был создан, а никто не в силах противиться своей натуре. Насилу он дождался, пока сыновья окрепнут, а тогда надел доспехи, сел на коня и отправился искать приключений.

Счастью богини Лиолы тоже пришел конец. Не могла она понять причины своей печали, пока не заметила: с каждым годом луга редеют и чахнут, нет уже прежнего разноцветья, ни тучных колосьев, ни густых трав. Пока был жив вулкан, он согревал землю под лугами, а его пепел удобрял почву. Но теперь земля истощается и вымерзает, луга умирают без силы вулкана.

Лиола поднялась на гору, вошла в кратер и нашла Каррога, спящего вечным сном. Хотела снять лепесток с его головы, но поняла, что тогда вернется все, как было. Лиола же хотела иного. Она срезала свою косу, сплетенную из цветочных стеблей, и сожгла со словами:

– В жизни есть смерть, а в смерти – жизнь. Нам нельзя враждовать, ведь мы – одно целое. Возьми мой дар, брат Каррог, и очнись.

Когда пепел от косы упал на лицо бога, тот раскрыл глаза и обнял Лиолу.

С тех пор они жили мирно. Никто не изменил своему нраву: вулкан извергался время от времени, луга цвели и колосились на теплой земле. Но Лиола с Каррогом сумели понять друг друга, каждый теперь ценил второго и мог пойти навстречу, когда было нужно.

Происходящее на сцене несколько отличалось от знакомой с детства легенды. Леди София Джессика назвала это «свежей трактовкой» и приходила в восторг, подмечая все новые и новые черточки новизны.

Бог вулкана Каррог своими разухабистыми повадками и красной физиономией напоминал барона-гуляку. Он заваливался к Лиоле в гости, пил и жрал, бил посуду, громко хохотал, тискал служанок.

– Какая прекрасная метафора извержений вулкана!.. – восхищалась леди София.

Леди Иона хмурилась:

– Маменька, разве это не унижает бога?..

Богиня Лиола выглядела скромной белолицей дворяночкой, склонной к чахотке. Ей с трудом хватало сил, чтобы выбраться из постели. Она проводила дни в саду с томиком поэзии, вслух читала цветам любимые строки. Сложно было найти менее приспособленное к жизни существо.

– Вы с Эрвином в детстве были такими, – ностальгически вздыхала леди София.

– Нет, маменька! Нет, нет и нет!

– Отчего же? На мой взгляд, очень тонко подмечено. Упадок сил, отрыв от жизни, вычурность манер – разве не это бич высшей аристократии? И вы с Эрвином были яркими образчиками.

– Маменька, уж кто бы говорил про «отрыв от жизни»…

– Я?.. Нет, это точно не обо мне, милая дочь!

Герой Реомюр носил одежду наемника и держался наемником: уверенно, дерзко, с обаятельной чертовщинкой. Взмахивал роскошной шляпой, прищелкивал каблуками, расточал любезности. Сперва он отсыпал Лиоле дюжину комплиментов, козырнул чином, похвастался подвигами, напросился на выпивку. Лишь после третьей кружки сбросил с себя маску, всплакнул и рассказал о больной невесте.

Леди София аплодировала:

– Прекрасно! Метко! Все воины в глубине души сентиментальны, как дети. Пока трезвы – хорохорятся, а выпьют – примутся рыдать.

Исцеление любимой тоже осовременилось. Когда Реомюр приехал домой, он застал там целую орду знахарей, цирюльников и шарлатанов. Они штурмовали здание: таранили дверь протезом, забрасывали в окна пузырьки с мазями, лезли на крышу с кривыми ножами для кровопускания. При этом они горланили на мотив военного марша:

«Пустим

кровь,

Снимем

сглаз,

Дымом

обкурим,

Выпишем

мазь!

Нагреем

вино,

Снадобье —

в рот!

Сделаем

все!

Но деньги —

вперед!

Деньги – вперед!

Деньги – вперед!»

Реомюру пришлось вступить в бой, чтобы добраться до постели любимой. На сей раз две леди Ориджин сошлись во мнениях:

– Медицина во всей красе! Не правда ли, ваше величество?..

Наконец Реомюр сварил настой на семи лепестках. («Семерка – число Сьюзен, Праматери здоровья», – отметила леди София.) Невеста исцелилась. Реомюр заявил, что обязан выполнить долг, оделся и вышел было, но вбежал обратно:

– Часок долг подождет, не беда!

И стиснул невесточку – весьма аппетитную барышню. Они забежали за ширму, со вздохами и хихиканьем пошвыряли через нее одежду. Сладострастно постонали минутку. Мира отметила, как в противоположной ложе леди Альмера придвинулась ближе к лорду-канцлеру. Потом Реомюр наспех оделся, вышел из дому… Вернулся:

– Ладно, за ночку должок не протухнет!

Он снова поволок невесточку за ширму, а занавес тем временем опустился. Антракт.

Зрители высыпали в банкетный зал, живо обсуждая свежую трактовку, а заодно – наряды друг друга. Традиционно зрители одевались на «Лиолу и Каррога» в цвета одного из главных героев. Сторонники Каррога надевали красно-черное, поклонники Лиолы – зелено-желтое, любители Реомюра – белое с серебром. Прежде герои олицетворяли три великие силы бытия: силу жизни (Лиола), силу разрушения (Каррог), силу человеческой воли (Реомюр). Вот только сегодня персонажи и их цвета получили новое значение – три сорта дворянства. Вычурная высшая аристократия, дородное грубое баронство, нищие и полные апломба «вольные мечи». Вот и посмотрим теперь, кто в какой класс попал!

Братья Нортвуды вырядились в цвета вулкана, и были настолько похожи на грубияна Каррога, что сами смеялись над собою. Леди Иона тоже надела красно-черное, но от взгляда на нее вспоминался не бог вулкана, а кайры Ориджина и гадание в Уэймаре. Почему-то становилось не по себе.

Герцог Лабелин и его сынуля носили белое с серебром, как Реомюр. Их жирные туши смотрелись донельзя нелепо в щегольских костюмах. Генералы лорда-канцлера надели те же цвета и выглядели весьма достойно, вот только, в отличие от Реомюра, даже не думали улыбаться.

Лорд-канцлер и леди Аланис нарядились в нежно-салатовое, как богиня лугов. Два трепетных создания – прямо невинные овечки! Надо же!.. Мира с трудом удержалась, чтобы не фыркнуть.

– Ваше величество великолепны, – поклонился ей лорд-канцлер.

– Весьма изящное решение, я восхищена! – сказала леди Аланис.

Мира носила по одному цвету от каждого главного героя. Не нарочно, а по случайности: белый и зеленый – ее любимые, черный – цвет траура.

Баронет Эмбер, что встретился ей в антракте, был одет в синий камзол.

– Не могу разгадать вашу символику, – сказала Мира.

– Символ того, что я не люблю традиции, – ответил баронет. – Владыка Адриан уважал традиции, но возвышал тех, кто не очень-то им следовал.

Эмбер был серьезен, и Мира насторожилась.

– Я не получила вчера вашей записки… Есть ли новости?

– Две, ваше величество. Одна: вернулся министр путей Шелье. Вы, кажется, хотели его видеть.

– О, да, еще бы. А вторая новость?

– Вторая, ваше величество… – баронет замялся, и чувство неладного усилилось.

Прежде, чем он успел сказать, кто-то подошел к Мире с поклонами и комплиментами, кто-то о чем-то спросил, кто-то подал вина. Баронета оттеснили в сторону, тревога осталась в груди Минервы.

Леди София заговорила с нею:

– Ваше величество, позвольте мне провести второй акт в ложе моего сына. Боюсь, я измучила вас своими замечаниями о театре, а Эрвин более ко мне привычен и готов терпеть. К тому же, я очень скучаю по нему.

Мира согласилась, но попросила Северную Принцессу:

– Вас я прошу побыть со мною. Не оставляйте в одиночестве.

Когда занавес вновь опустился, Мира с Ионой оказались наедине.

* * *

Обе знали, что им следует поговорить. Начать полагалось Минерве, Иона ждала. А Мира долго собиралась с духом. Вчера она была полна гнева и готова метать молнии в Иону. Но теперь что-то мешало начать атаку. Скользкая, постыдная неуверенность. Сомнение в себе…

Тем временем на сцене Реомюр вызвал Каррога на поединок и был наказан. Громко стеная, дополз до жилища Лиолы, но, увидев ее, сразу стал бравировать:

– Пустяки, госпожа, царапина! Свечой обжечься – и то больнее!..

Лиола лечила его, ахая и ломая руки. Летающий над сценой светильник-солнце символизировал бегущие дни. Реомюр поправлялся и замышлял свою хитрость. Рядом с богиней он был само мужество, но, оставшись один, принимался ныть. Странным образом нытье прибавляло герою обаяния.

Леди Иона ждала, помахивая веером. Мира решила: начну говорить, когда Реомюр пойдет на бой.

Сцена вздрогнула, из недр театра послышался рокот.

– Ах, что происходит?.. – в ужасе воскликнула Лиола.

– Я слышу мой любимый звук! – ответил Реомюр, поднимая бокал. – Звук близкой победы!

Он отдернул шторы на заднике сцены, и зал ахнул, увидев извержение вулкана. Снопы искр и хлопья сажи дождем лились с потолка, сцена шаталась, оглушительный рев сотрясал партер. Гигантская люстра мигала, вспыхивая в такт раскатам грома.

Когда все улеглось, Реомюр уже был в доспехах. Вместо льда, они были выполнены из серебренного стекла – весьма впечатляюще.

– До скорой встречи, госпожа!

Подарив богине воздушный поцелуй, он зашагал к горе.

Минерва сказала:

– Леди Иона, нам следует обсудить тему, которой вы так старательно избегаете. Мартин Шейланд.

Иона смотрела на сцену, томно обмахиваясь веером. Лорд-канцлер, глядя на сестру из ложи напротив, не заметил бы никакой перемены.

– Я к вашим услугам, леди Минерва.

– Этот… человек виновен более чем в тридцати смертях. Жертвами были не только простолюдины, но и дворяне. Они скончались в страданиях и ужасе, а их тела подверглись посмертному глумлению. Я передала виновника под вашу власть. Почему он все еще жив?

– Вы знаете ответ, леди Минерва.

– Я знаю, леди Иона, что вы – человек чести. По крайней мере, до сих пор мне так представлялось. Как вы могли пощадить это чудовище? Я убила бы его своими руками, если бы могла вообразить, что с вами он избежит наказания!

– Мартин наказан. Он содержится в заключении, лишен свободы действий.

– В нижнем круге темницы? Том, куда вы давеча отправили меня?

– Нет, леди Минерва. В башне Уэймарского замка.

– В которой, леди Иона? Назовите – я хорошо помню тамошние строения.

– В башне Плюща.

– Стало быть, он живет в просторной теплой комнате. Вкусно ест, сладко пьет, общается со стражниками, когда захочет. Возможно, ему и девушек приводят?.. Это вы зовете наказанием, леди Иона?!

Музыка тревожно дрожала на низких нотах. Реомюр пробирался в кратер, чтобы сразиться с Каррогом.

Северная Принцесса встретила взгляд Миры, закрывшись веером от партера.

– Леди Минерва, я помню и выполняю свой долг. Мой долг супруги – повиноваться решениям мужа, а муж решил пощадить Мартина. Мой долг сестры – любить брата и помогать во всем, о чем он попросит, а он просил беречь союз с графством Шейланд. У меня также был долг перед вами, леди Минерва, но я отдала его, когда предоставила выбор. Более я ничего вам не должна, и могу предложить лишь одно – свою искренность.

Обнажив меч, Реомюр ворвался в покои Каррога. Тот сполз с кровати, явно мучаясь от похмелья. Скривился, сморщил нос:

– И без того тошно, а тут еще человеком смердит… Экая пакость!..

Бог чихнул. Воин отлетел, врезавшись спиною в стену. Не без труда встал на ноги, протер прозрачный щит и двинулся на Каррога. Глаза воина сверкали сквозь стекло.

– Леди Иона, ваши слова о долге верны, однако не делают вам чести. Не меж долгом и моею прихотью вы выбирали, а меж долгом и другим долгом. Вы – первородная леди, правительница города и графства, несете ответственность перед подданными. Защищать невинных, блюсти справедливость – разве правитель не обязан этого? Быть может, ваш долг перед мужем и братом – только щит, которым вы закрылись от ответственности?

Бог вулкана вскинул обе руки навстречу герою:

– Настырный смертный!

…и рванул воздух в стороны. Щит Реомюра улетел влево, шлем – вправо. Оба разбились под звон литавр. Но меч оставался в руке, и Реомюр наступал.

– Не смейте обвинять, леди Минерва! Для меня унижение – жить в одних стенах с Мартином Шейландом. Мне омерзителен даже воздух, которым он дышит. Но я терплю это во имя преданности мужу и ради мира меж графством Шейланд и Первой Зимой. Я была счастлива, когда победа брата дала мне возможность уехать в столицу. Лишь в поспешности этого бегства я позволю себя обвинить, но не в чем-либо ином.

Лицо Северной Принцессы – икона бесстрастия. Прищурены глаза, тень напряжения в скулах – и все, больше ни следа чувств. Стараясь подражать противнице, Мира ровно произнесла:

– Простите, леди Иона, я вынуждена усомниться. Мартин Шейланд вел исследования, отвратные по форме, но весьма важные по сути. Он был уже на пороге успеха. Могу поверить, леди Иона, что вы бы отвергли бессмертие, полученное такой ценой. Однако ваш брат – полководец. Ему привычно платить цену чужими жизнями…

Каррог ревел и бил кулаками воздух перед собою. Удары доставались Реомюру. На нем раскололся стеклянный нагрудник, меч сломался надвое. Реомюр с проклятием отбросил огрызок, но выхватил кинжал и упорно двинулся дальше.

– Что вы хотите этим сказать, леди Минерва?

– Лорд Эрвин может быть весьма заинтересован в плодах исследований Мартина. Не потому ли преступник жив и здоров?

– Леди Минерва, как вы можете обвинять моего брата?! Недостойное дело – напоминать человеку о своих перед ним заслугах, но вы меня вынудили. Всем, что имеете сейчас, вы обязаны Домам Ориджин и Шейланд! Мы спасли вас из пещер монастыря, защитили во время войны, предоставили свободу, когда вам ее хотелось. Мы прославили вас и возвели на трон. Мы сделали вас императрицей Полари. Львиная доля заслуг – за моим братом Эрвином. И вы позволяете своему языку порочить его имя? Я не стерплю этого. Даже титул не извиняет вашу неблагодарность!

– Мой титул?.. Ах, как прелестно! Эрвин Ориджин мечтает сделать меня своею марионеткой. Можно позавидовать его упорству в этом деле. Он дал мне престол? Ха-ха! Для Эрвина я такая же владычица, как тот актеришка на сцене – бог вулкана!

Минерва едко рассмеялась.

Реомюр шагал навстречу богу. Гнулся к земле, стонал и скрипел, но упрямо шел. Каррог больше не смеялся. Красный от злобы, крушил воина невидимыми молниями.

– Эрвин ограждает вас от тягот и трудных решений. Власть – страшное бремя, леди Минерва. Мой брат бережет от него ваши плечи.

– Боги, какая трогательная забота! Так же и Сибил Нортвуд спасала меня от житейских невзгод, подливая яду в кофе.

Реомюр сделал последний шаг. Удар выбил кинжал из его руки. Каррог схватил Реомюра за шею и оторвал от земли, выдавив из горла хрип.

– Что сделаешь теперь, безоружный смертный?

– Я… не… безоружен.

Воин поднял ладонь и прижал ко лбу бога синий лепесток. Каррог обмяк, будто из него выдернули кости. Был великаном – стал мешком тряпья с криво пришитой головою. Роняя клочья пены изо рта, он обвалился на пол. Оркестр затих, повисла звонкая тишина.

– Я уступаю, – шепнула Северная Принцесса. – Вы очень желаете быть нашим врагом. Не смею противиться воле вашего величества.

Она поднялась и поклонилась:

– Мне сделалось дурно, ваше величество. Позвольте выйти.

Бог остался лежать с лепестком на лбу. Реомюр произнес легендарные слова:

– Кажется, не меч побеждает, а жизнь… – и зал разразился овациями.

Леди Иона покинула ложу прежде, чем опустился занавес.

Мира вышла спустя минуту, усталая и опустошенная. Жесткий диалог с Принцессой истощил все силы. Хотелось вина и уединения.

– Вашему величеству нездоровится? – забеспокоился капитан Харви.

– Все хорошо, благодарю вас. Я не отказалась бы от бокала вина…

Гвардеец проводил ее в банкетный зал, что быстро заполнялся людьми. Все выходили группами, оживленно шепчась. Великолепная по исполнению, пьеса так вольно трактовала легенду, что давала пищу для споров. Во-первых, по легенде, смертный не мог на равных соперничать с богом, а победил исключительно с помощью хитрости и силы Лепестка Жизни. На сцене же поединок Реомюра с Каррогом выглядел почти равным. Тем самым пьеса возвеличивала воинскую доблесть и силу воли, но преуменьшала могущество богов. Рыцарство пришло в восторг от трактовки, духовенство возмущалось. Во-вторых, к пафосному «жизнь побеждает, а не меч» актер прибавил вопросительное «кажется». Так, будто уже понимал двузначность своей победы, предвидел, как будет страдать Лиола, оставшись без вечного противника. Всякое действие теряет однозначность, если видишь все его последствия; потому подлинный подвиг – не совершение действия, а принятие решения. Очень агатовский оттенок смысла. Так и видится Светлая Праматерь с гусиным пером, страдающая над нелегким своим выбором, запечатленным на иконах. Наверняка, леди София Джессика много слов сказала бы о пьесе, пожелай Мира ее слушать. Но Мира уклонилась от встречи – довольно Ориджинов на этот вечер. Бокал вина – вот что нужно.

– Вина ее величеству, – зычно потребовал капитан, завидев лакея.

– Сию минуту, милорд.

Над залом взлетел чей-то высокий и ломкий голос:

– Вина ее величеству – пр-рекрасная мысль! Я пр-рисоединяюсь.

Лакей поднес ей напиток, а следом из толпы возник странный человек. Худой и угловатый, одетый в серый дорожный костюм, он смотрелся несуразно, даже жалко среди блестящих дворян. В каждой руке человек держал по бокалу. Манерно скрестив ноги, он поклонился Мире и пролил вино на паркет.

– Кус… к ус-слугам вашего величества, – ломая слова, произнес человек. Он был пьян, как сапожник.

– Кто вы, сударь?

– Виконт Лиам Шелье р-рода Янмэй Милос-сердной. Министр-пр… минист прогресса и путей!

Мира захлопала ресницами. Вот этот пьянчуга – первый помощник Адриана в деле прогресса? Это с ним я пытаюсь встретиться последние недели?!

Капитан Харви шагнул вперед, грудью оттесняя министра:

– Протрезвейте, сударь, прежде чем беспокоить владычицу!

– Погодите, – одернула Мира.

Попойка министра носила оттенок истерии. Слишком нарочита, будто он силится выразить что-то.

– Скажите, виконт, что стряслось?

– Стряс-лось? Ничего, ваше величество! Ж-жизнь прекрасна! Я вернулся из долгой-долгой поездки – целый мес-сяц на морозе. А теперь в тепл-ле, со вкусным вином – прекр-расно! Ваш-ш здор-роовье!

Он попытался хлебнуть из двух бокалов сразу, стекло издало жалобный звон.

– Что за поездка? Инспекция рельсовых путей?

– Инсп-пек-пекц… да, именно так!

– И что же с путями?

– Все пр-рекрасно, ваш велич-чество! Их нет!

– То есть как?..

Вокруг Лиама Шелье собралась уже группа зрителей. Из нее выдвинулся Роберт Ориджин, ухватил виконта под локоть:

– Парень, пойдем-ка отсюда. Простите, ваше величество, солдат не в себе.

– Нет, оставьте его, кайр. Я хочу услышать. Что значит – путей нет?!

– То и значит. Были – и нет! Шесть мостов – ух-ххх…

Шелье сделал жест руками, словно роняя на пол тяжелый груз. Вино плеснуло из бокалов.

– Девять станций – вшшух…

Он изобразил руками полыхающее пламя.

– Сто миль проводов – ф-ффиу!..

Новый жест – будто сорвал веревку со столба.

– Как?.. Куда?..

– Чернь хочет кушать – вот куда. Ук-крадены и проданы. Юг Южного Пути, север Короны – рельсовые дороги тю-тююю…

Шелье расплылся в идиотской улыбке. Позади него послышались шепотки:

– Боги, какой позор!..

– Посмешище…

– Тише, господа, тише… поглядим!..

Мира сумела найти в себе сострадание к этому жалкому человеку:

– Гибель рельсовых дорог так расстроила вас, что вы напились?..

– Нет-нет-нет, вашш велич-чество, напился пото-ом… Сначала пришел во дворец, к казначею… Нужно сто тысяч на ремонт – это я ему сказал. Он в ответ…

Почему-то Шелье обернулся к Роберту Ориджину, а тот почему-то ответил:

– На содержание дорог можно выделить пять тысяч, и ни агаткой больше.

– Пять тысяч!.. Когда нужно – сто!..

Мира нахмурилась. Ситуация стремительно уходила из сферы ее понимания.

– Вы пришли к казначею?.. Казначей еще не назначен! Кайр Роберт, почему вы распоряжаетесь казенными средствами?

– Ваше величество, я назначен две недели назад указом лорда-канцлера, – как ни в чем ни бывало отрапортовал Роберт Ориджин.

– А вы не знали?.. – глаза виконта Шелье полезли на лоб. – Ваше величество даже не знают человека, который раздает ваши деньги?!

Придворные потупились, делая вид, что не слышали последней реплики. Мира почувствовала, как заливается румянцем.

– Это не относится к делу, виконт. Вы требовали денег на дороги, и кайр Роберт выделил, сколько мог. Казна пуста, вы должны понять.

– Казна пуста?! – Шелье чуть не прыснул Мире в лицо. – Новые с-соборы, новые театры, каждый день праздники, балы, с-собачьи бега!.. В казне полно денег! Желаете з-знать, откуда? А то вдруг вы и об этом не ос-с-сведомлены!

Мира не находила слов для ответа, но от нее и не ждали. Виконт Шелье оглядел толпу и вытащил за локоть круглолицего толстячка в раззолоченном камзоле.

– Ступайте сюда, господин Дрейфус!..

– Руки прочь, пьянь, – толстячок оттолкнул виконта.

– Ваше велич-чество, после казначея я встретил вот эт-того субъекта. Я спросил: «Ка-аак, господин Дрейфус Борн – живой? Вас еще не повесили?! Экое упущение!..» Он скорчил такую вот ух-хмылочку: «Лорд-канцлер не повесит своего министра налогов!»

– Министр налогов?!

– Он с-самый, ваше величество. Назначен ук-казом лорда-канцлера. С-сто двадцать тысяч золотых уплачены Борном, взяты лордом-канлером. Хорошая цена завы… за выгодное местечко!

– Тупица, – буркнул Дрейфус Борн и растворился в толпе.

– С-сто двадцать тысяч, – повторил Шелье с горечью. – Но на ремонт нет и пяти! К чертям искру! К чертям рельсы! Зачем они, когда можно пр-рросто веселиться?! Все дело жизни владыки – в помойную яму…

Дворяне брезгливо отворачивались от него. Слышались вопросы:

– Кто его сюда впустил? Неужели не видели?..

– Не з-знаю, зачем впустили! Мне сказали: ее величество вызывали… Я пр-ришел. Вот он я!..

– Простите, ваше величество, это моя вина, – леди Аланис Альмера оказалась рядом. – Я давно знаю виконта Шелье, и велела страже впустить его, несмотря на нетрезвость. Никак не ждала от него подобной выходки. Прошу меня простить.

– Вы велели страже?..

Мира не понимала уже решительно ничего.

– Леди бургомистр!.. – вскричал Шелье и отвесил шутовской поклон леди Аланис. Если бы в его бокалах осталось вино, оно украсило бы собою платье миледи. – Как мило – впустить меня нетрезвым! Как дальновид… видно!.. Кстати, к сведению ваш-шего величества: вот леди-бургомистр Фаунтерры. Назначена не вами, пр-равда?!

Аланис с отвращением отодвинулась подальше, а Шелье продолжал, уже не в силах сдержаться:

– Пьяный министр – это просто пьяный министр. Но пьяный министр перед носом владычицы – позор, конец карьеры! Как мудро, что мне дали повод напиться, а затем при… привели сюда!.. Пожалуй, не стоило пить сегодня… Но что еще делать?..

Он обвел взглядом всех, кто не брезговал смотреть на него, и вскинул вверх руки с бокалами:

– Пейте, господа! За новое время! Пейте!.. За новую власть! Нами правят прекрасные люди!.. Лорд-канцлер – потомок великих и славных предков. Он уничтожит любой прогресс, растопчет будущее, лишь бы вернуться назад – к былой славе!.. И ее величество – Минерва, Несущая Мир. Ни с кем не спорить, ничего не видеть, зажмуриться покрепче – лишь бы мир!.. За здравие наших правителей, господа!..

Кто-нибудь, когда-нибудь должен прервать эту чудовищную сцену! Кажется, она длится много дней. Бесконечно, словно пытка…

Тем, кто прервал ее, оказался северный генерал-полковник Стэтхем. Быстрым ударом в живот он вышиб дух из виконта. Тот стал оседать, генерал поймал его за шиворот, будто котенка, и передал гвардейцам:

– Прочь с глаз.

Кивнул Минерве:

– Ваше величество.

Виконт Шелье извернулся в руках солдат, обернулся к Минерве и прокричал:

– Ах, да, запамятовал!.. Найдено тело владыки! Вы не знали?.. В Альмере, в реке. Владыка Адриан не в лучшей форме. Рыбки, рыбки… кусь-кусь!

Виконта уволокли, генерал ушел на свое место в партере. Следом за ним в мучительной тишине стали расходиться свидетели сцены.

– Конец антракта, милорды и миледи!.. – бархатным голосом возвестил служитель, звоня в колокольчик. – Конец антракта! Начинается третье действие!..

– Отвезите меня домой, – попросила Мира лазурного капитана.

Перо – 2

Фаунтерра; рельсовый путь Фаунтерра – Сердце Света

Достойному человеку следует совершенствоваться и расти над собой. В этом смысле помощник шерифа Ферфакс, несомненно, преуспевал. Умение делать важный вид – главное его достоинство – за прошедшие месяцы достигло блистательных вершин. Каменный подбородок торчал утесом над стеною накрахмаленного ворота, орлиный взор окидывал кабинет с высоты начальственного кресла, серебряные нашивки сверкали на безупречной синеве мундира. Красивым жестом Ферфакс смахнул с манжеты пылинку (видимо, специально для того припасенную) и басовито осведомился:

– Зачем ты явился, изгой? И что за люди с тобою?

– Кхм… – Ворон Короны деликатно прочистил горло. – Мы пришли, собственно, не к тебе, а к шерифу.

– Шериф в делах. А будь он здесь, не стал бы говорить с тобой. Ты – никто! Как выполз из грязи, так же быстро в нее и упал!

Вот здесь жест с пылинкой смотрелся бы неотразимо, но пылинки уже не было, так что Ферфакс лишь задрал подбородок повыше. Марк ухмыльнулся:

– Раз уж я так часто взлетаю и падаю, с твоей стороны было бы умно подружиться со мною. Вдруг снова взлечу.

Ферфакс хмыкнул в ответ, а Марк бросил на стол тяжелую папку.

– Как полагаешь, кто мне это дал?

Помощник шерифа глянул мельком. Небрежно придвинул папку и напрягся, стараясь прочесть обложку как бы между делом, не теряя орлиного вида. Благо, свою-то подпись он легко узнал издали, как и подпись своего начальника – шерифа. А вот ради фразы «Светлейшему вниманию герцога Ориджина» пришлось сощуриться и приглядеться.

– Это копия дела, снятая специально для лорда-канцлера! Где взял?

– Эх, Ферфакс, любишь ты дурные вопросы. Разумеется, у лорда-канцлера! Его светлость поручил мне провести ревизию ваших стараний.

– Ревизию?.. Это зачем?

– Да затем, чугунная башка, что Предметы до сих пор не найдены! Сей факт не дает покоя и мне, и всякому честному гражданину столицы, и самому лорду-канцлеру. А уж как волнуется ее величество императрица – словами не высказать! Ты же сидишь и полируешь кресло задницей.

Ферфакс насупился, метнул взгляд на Деда и Внучка:

– Кто такие?

– Историки Севера, ведут летопись успехов герцога Ориджина. Хотят запечатлеть ученым наблюдением момент находки Предметов. Но ты о них не думай, Ферфакс. Ты лучше о себе думай. Чем объяснишь бездарный провал следствия?

Помощник шерифа поправил ворот и веско изрек:

– Никакого провала, Ворон. Следствие завершено с успехом, о чем свидетельствует отчет.

– И кто же преступник?..

– Барон Эшер, экс-бургомистр Фаунтерры. На него указывают все улики. Я готов хоть завтра представить дело в суде.

Минувшие два дня Марк потратил на детальное изучение дела. Каждую страницу прочел по нескольку раз, подмечая нюансы, делая пометки. Действительно, многое указывало на виновность Эшера. Грамотный обвинитель, имея в руках такой набор улик, упек бы барона если не на виселицу, то уж точно на галеру. Однако верить отчетам – последнее дело. Хочешь что-то узнать – говори с людьми.

– Расскажи-ка подробнее, Ферфакс. Своими словами – как видишь дело?

Помощник шерифа стал излагать. Дело виделось ему вполне ясным.

Седьмого декабря, узнав о захвате дворца северянами, бургомистр Эшер приказал вывезти Предметы из столицы. Сразу первый вопрос: зачем? Что было бы плохого, попади Предметы к Ориджину? Он – дворянин, в конце концов, не стал бы портить святыню. А если бы и попытался, то не смог: Предметы неуничтожимы. Вывезти на Север тоже не смог бы – дворец-то в кольце!

Далее. Из трех поездов, на которых приехали в столицу кайры, два укатили назад к Лабелину: Ориджин надеялся доставить себе подмогу. Третий поезд остался – машинист с помощником дезертировали. Целые сутки состав простоял на вокзале, люди боялись к нему подойти – думали, что в вагонах остались кайры. И вот, когда зашла речь о вывозе Предметов, Эшер приказал загрузить именно этот поезд. А он-то, напомним, сутки простоял без дела! Достаточно времени отравить все водяные баки в вагонах.

Далее – Оруэлл. В этом городе, на полдороги к Маренго, ждали бандиты. Оборудовали засаду в складах у запасного пути, обзавелись искровым тягачом – подкупили машиниста, чтобы подогнал машину куда надо, и смотрителя станции, чтобы правильно соединил стрелки. На подготовку им требовалось хотя бы полдня, стало быть, они загодя получили приказы. Значит, барон Эшер сразу послал своих людей в Оруэлл, где они устраивали засаду, пока в Фаунтерре гвардейцы грузили Предметы.

Затем злосчастный поезд двинулся в путь. Гвардейцы напились отравленной воды и захворали. Как на зло, первым же отравился капитан Уитмор – командир роты. Начался хаос. Август Мейс – молоденький лейтенантик – решил во что бы то ни стало спасать людей и остановил поезд в Оруэлле, чтобы найти лекарей. Там и случилась атака. Многие воины были беспомощны, другие защищали хворых товарищей, а не Предметы. Бандитам удалось отцепить бесценный вагон и угнать. Они двинулись в герцогство Надежда, в сторону города Фарвея. Пройдя двадцать миль, высадили пару диверсантов, которые разрушили провода за поездом. Замер состав с гвардейцами, преследовавший похитителей, погоня сорвалась. Диверсанты ушли по руслу Змейки на юг, а поезд с Предметами уехал в Надежду. Не доходя тридцати миль до Фарвея, остановился. Бандиты перегрузили Предметы на лошадей и ускакали в неизвестном направлении. Там, где сошли с поезда, грунт сухой, глинистый, а снега нет. Умный выбор места – следов почти не осталось. Отряд с Предметами растворился в степях Надежды.

А тем временем столичный бургомистр Эшер развел кипучую деятельность, пытаясь изобразить невиновность. Послал в Надежду целую сотню констеблей – знал же наперед, что они не найдут никаких следов. Другой сотне приказал допрашивать всех столичных аптекарей: якобы, искать, где похитители взяли яд. Его-то требовалось немало – несколько фунтов! Аптекарь непременно запомнил бы такого покупателя. Но покупателей никаких не было, о чем хитрец Эшер, конечно, знал заранее. Три городские аптеки, расположенные у вокзала, ночью ограбили и подожгли. Аптекари не видели грабителей, никаких следов не осталось – все скрыл пожар.

Затем почил владыка Адриан (да будет он счастлив на Звезде), и стараниями ее величества наступил мир. Герцог Ориджин от имени императрицы приказал удвоить усилия по поиску Предметов. Допросили всех работников станции в Оруэлле. Получили приметы нескольких бандитов, хотя и очень скверные: бородатые мужики в нахлобученных зимних шапках – все на одно лицо. Разыскали машиниста и стрелочника, которые за взятку подогнали бандитам тягач. Обоих пытали до полусмерти, но это почти ничего не дало. Не знали они никого, просто взяли деньги у бородатого типа и перегнали тягач. А после атаки поезд повел уже другой, бандитский машинист.

Осмотрели трупы нападавших, убитых гвардейцами. Обычные разбойники, каких немало на дорогах Империи: крепкие, жилистые, заросшие, вонючие. У пары нашлись каторжные метки – уже были судимы за грабеж. Имен их не выяснили, но и не беда. Ясно, что эти гады старались для нанимателя – вот его и нужно найти, а не серпушек-исполнителей.

Еще допросили лазурных гвардейцев, кто выжил после отравления. Это была непростая задача: гвардейцы – высокородные рыцари, дознаватели – мужики. Бились без толку, пока не привлекли на помощь гвардейского же капитана Шаттэрхенда – вот с ним рыцари согласились говорить. Но ничего ценного не сообщили. Бургомистр приказал – они взяли Предметы, погрузили и поехали. В дороге отравились. Капитан Уитмор требовал идти к цели без остановок; лейтенант Мейс хотел спасать раненых. Уитмор был старше по чину, но очень рано заболел и вынужденно передал командование. Мейс завел поезд в Оруэлл. Попали в засаду, атаку отбили, раненых спасли. Но вагон, к сожалению, был угнан. «Пусть ее величество скажет слово – перевернем всю Империю, найдем пропажу!» Нет причин подозревать рядовых гвардейцев: сражались они доблестно, отравились взаправду (дюжина лекарей провела осмотр). А вот лейтенантик Мейс – сомнительный тип. Какого, спрашивается, черта он остановил поезд? Спасти солдат? Да-да, конечно-конечно!.. Протекция взяла Мейса под постоянное наблюдение. Но до сих пор он ни разу не вступил в контакт с главным подозреваемым – бургомистром – так что прямых улик против Мейса нет.

Следствие тем временем шло к концу. Картина была почти ясна, а дополнило ее одно скверное убийство. По всей видимости, воду в баках поезда отравили ночью с шестого на седьмое декабря. Сделать это было легко, поскольку всю станционную стражу перебили кайры. Но вот агенты протекции оставались на вокзале. Они там постоянно дежурят и ведут учет всех подозрительных лиц. Книга с реестром наблюдений хранилась у главного станционного агента. Но только шериф собрался его допросить – как выяснилось, что этот агент мертв! Зарезан на задворках привокзальной гостиницы, а учетная книга пропала. Теперь уж точно все указывало на бургомистра. Прохвост Эшер знал, что протекция дежурит на вокзале и может дать опасные улики, вот и расправился с агентом.

Шериф с помощником взялись писать отчет, а лорд-канцлер, светлая голова, уже и сам подозревал Эшера, так что сместил его с должности и отдал шарф бургомистра герцогине Аланис Альмера. Но великий Ориджин дал промашечку: разжаловал Эшера, но не арестовал, дожидаясь улик. Подлец использовал шанс и бежал из столицы. Да не в какое-нибудь загородное имение, а кораблем на Юг, аж в Дарквотер! Оттуда теперь поди его достань! Но рано или поздно ее величество доберется до Дарквотера, потребует вернуть злодея, а с ним вместе вернутся и Предметы – никаких в том нет сомнений.

Закончив обвинительную речь, Ферфакс потер ладони и подытожил:

– Вот так-то, Марк. Ступай теперь, доложи его светлости: следствие проведено по наилучшей мерке, а обвинение прочно, как гранит.

– Благодарю, – ответил Ворон.

Взял папку и ушел, оставив Ферфакса в растерянности. Тот ожидал, что Марк по своей привычке съязвит, поглумится, что-нибудь поставит под сомнение. Но Марк не видел причин сомневаться. Все сказанное было правдой: Ферфакс глуп, и, как многие тупицы, совсем не умеет врать.

Во время беседы Дед не проявил никакого любопытства: сидел себе, закатив глаза, мурлыкал в усы – кажется, воображал, будто играет на дудке. А вот Внучок живо заинтересовался следственной работой. Едва вышли, спросил:

– Выходит, бургомистр виноват? Что скажешь, Ворон?

Дед его отчитал:

– Что должен знать, то тебе скажут. А что не должен, о том не спрашивай: от лишнего знания никто не стал счастливее.

Марк же ответил мягко:

– Понимаешь, Внучок, сшить дело против кого-нибудь – нехитрая наука. А вот разобрать его по ниточке и понять, как по правде все было, – это уже задачка.

– Так что, не Эшер виноват?

– Может, и Эшер. Все против него, кроме двух странностей. Точнее, кроме трех.

– Каких таких странностей?

– Первой, второй и третьей.

Внучок почесал затылок. Дед ухмыльнулся в усы. Кажется, ответ ему понравился.

* * *

От аптеки осталась груда обугленных балок, припорошенных снегом. Черный просвет в строю уличных зданий – как гнилой пенек среди здоровых зубов. Едкий запах гари до сих пор тянулся по ветру.

– И зачем ты позвал меня сюда?

– Здравствуй, дружище Элиот! – воскликнул Марк, раскрывая объятия.

Аптекарь остановился спиною к пожарищу. Но все же не выдержал, глянул через плечо, скис.

– Мы не друзья, Марк. Просто я продаю яды, а ты вешаешь отравителей. Только поэтому мы знакомы.

– Вижу, ты не в духе, – Ворон обиженно насупился.

– По-твоему, я должен радоваться?

– Ну, ты жив-здоров, встретил давнего… хм… хорошего знакомого…

Элиот мрачно хохотнул:

– Нет, ты правда думал, что я запою от счастья?!

– Э-ээ… Ты мог бы спеть под дудку – мой друг Дед хорошо играет…

Элиот сплюнул в снег и ткнул пальцем себе за плечо:

– Вот это, дружище, была моя аптека. Мой хлеб и мое жилье в течение двадцати лет. Но как-то ночью один выродок поджег ее. Я спал и не слышал, как он влез. Чудом не угорел, спросонья выбежал на снег в одних портках! А три дня спустя меня схватили молодчики, вроде тебя, швырнули в подземелье и принялись допытывать. Был у меня яд? Кому продал? Почему сгорела аптека?! Всю душу мне вымотали, только на той неделе отпустили. И тут являешься ты – какого черта? Я ваши рожи крысиные уже видеть не могу!..

– Хм… – Марк пригладил волосы, поправил воротник. – А мне думалось, я мужчина привлекательный. Даже иные дворяночки клевали…

– Да пропади ты пропадом!

Несчастный аптекарь рванулся уходить, но Ворон поймал его за рукав.

– Эй, приятель, постой. И что же ты сказал крысиным мордам?

– Вот у них и спроси.

– Я тебя спрашиваю. Причем, заметь, по-дружески. Пока что.

– Вот народец… – буркнул Элиот сквозь зубы. – Никому я ничего не продавал. Ночью влезли и унесли, потом подожгли аптеку. Примет не знаю, никого не видел. Даже звуков не слышал – очень тихо работали. Проснулся от дыма, а их уже след простыл.

– Какой яд пропал?

– А мне почем знать?! Все сгорело к чертям, а что не сгорело, то упало и разбилось. Но судя по симптомам, взяли простой крысиный яд.

– Кроме твоей аптеки, ограбили еще две. Как думаешь, зачем?

– Затем, что отравили целый поезд. Нужна пара фунтов порошка, а то и больше. Штука же в том, что на дворе морозы. По зиме грызуны полчищами лезут в дома, а хозяева пытаются их извести. В декабре в столице отравы не достать – всю раскупают. Есть алхимики, что промышляют ядами. Мы, аптекарская гильдия, с началом зимы выкупаем у них всю продукцию и делим между аптеками. Строго поровну, чтобы никто не оказался в проигрыше. Этим декабрем каждая аптека получила всего по фунту крысиного яду.

– Значит, в одной аптеке им не хватило, они взяли еще вторую, а для верности и третью?

– Тебе виднее. Я только знаю, что моим ядом целый поезд не отравишь – мало его.

– А как по-твоему, зачем подожгли аптеку?

Элиот разразился проклятьями.

– Ну откуда мне знать, полицейская твоя башка? Меня и в камере допытывали: а ну говори, почему сожгли?! Почем мне знать, скажи на милость? Я, что ли, поджог?..

– А ты?

Аптекарь смерил Марка долгим взглядом и сухо бросил:

– Нет, не я.

– И зачем подожгли – не знаешь?

– Как ни странно, знаю.

– Откуда?

– Твои же ищейки додумались и мне сказали перед тем, как выпустить. Если бы не пожар, я бы утром проснулся и увидел, что именно пропало. Сообщил бы констеблю, тот – шерифу. Догадались бы, что готовится большое отравление, и предупредили солдатиков. Пожар выиграл бандитам время. Вот зачем.

– Разумно, – сказал Марк.

– Я свободен? – осведомился Элиот.

– Как птица в полете.

– Провались во тьму.

* * *

– Мне не о чем с вами говорить, – отрезал сир лейтенант Август Мейс.

Он был молод, и все пространство в его голове, отведенное для будущего опыта, пока что занимали рыцарские бредни о чести. Марк любил таких людей. Их душа – словно банджо: пяток струн, и все на виду. Ворон дал сиру Августу время выпустить пар, всласть высказаться о низкородных ищейках. Затем подцепил самую видную струну в лейтенантской душе и забренчал:

– Я верно служил владыке Адриану, как и вы. Владыка почил, и мой долг – наш с вами долг! – сослужить ему последнюю службу. Найдем украденные Предметы, ведь того требует честь.

– Да, великий владыка мертв, – сир Август помрачнел на глазах. – А его место теперь занимает…

Лейтенантик с глубоким презрением глянул на Дворцовый остров. Прежде, чем он успел высказаться о подонке-канцлере и венценосной кукле, что было бы очень опрометчиво в присутствии Деда, Марк вставил:

– Сир Август, помогите мне ради памяти славного владыки.

– Так и быть, сударь. Спрашивайте.

– Простите мне вопрос, что может прозвучать дерзко. Но упустить его не могу: отчего вы все же остановили поезд?

Молодой человек вздернул подбородок.

– Не вижу дерзости в этом вопросе. Дерзко звучало бы обвинение, но данный поступок – не вина моя, а гордость. Не сделай я этого, пятьдесят моих солдат умерли бы от яда. Я спас пятьдесят человек! Мой отец был полковником гвардии, как и дед. Они учили меня: «Солдаты – твои дети. Сперва думай о них, потом – о себе». Клянусь, попади я снова в тот поезд, поступил бы точно так же. Предметы можно вернуть, жизни бойцов – нет.

– Благодарю вас, сир. Теперь расскажите подробно о дне похищения.

– День позора… Двойного позора, сударь!

Резервную лазурную роту подняли по тревоге, когда мятежник ворвался в Престольную Цитадель. Рота примчалась из казарм, но опоздала: дворец уже был занят северянами. Сир Август предложил немедленно пойти на штурм и отбить дворец, но капитан Уитмор сказал, что прежде нужно сосредоточить силы. Сир Август настаивал, и Уитмор строго осадил его. Велел только наблюдать за островом – и ничего более! Послал вестового в казармы алой гвардии за подмогой, а сам поехал к бургомистру, чтобы мобилизовать полицейские силы. Рота под командованием лейтенанта держала позицию у дворца. Спустя пару часов вернулся капитан Уитмор и сообщил новый план. Бургомистр просил вывезти из города Предметы Династии, капитан счел просьбу разумной. Через подземный ход солдаты проникли в хранилище и унесли Предметы, пока до них не добрались кайры. Доставили на вокзал. Там творился полный хаос. Горожане уже поняли, что в столице враг, но еще не осознали, насколько враг малочислен. Тысячи людей паниковали и рвались в вагоны, чтобы уехать из Фаунтерры. Буквально штурмовали составы – лезли в окна, на крыши… Один поезд меж тем стоял спокойненько, и если кто пытался туда сунуться, ему кричали: «Не лезь, дурак! Внутри кайры!..» Конечно, решили взять именно этот поезд. Рота проверила вагоны – никаких кайров там, естественно, не оказалось. Погрузили Предметы, сняли машинистов с другого состава, тронулись в путь.

На третьем часу дороги появились первые больные, в их числе оказался и капитан Уитмор. Греша на испорченную пищу, он запретил есть: потерпим сутки – не беда. Но за следующие два часа слегли еще три десятка человек, и стало ясно, что яд – в воде. Капитан Уитмор был уже так плох, что с трудом говорил. Он передал командование сиру Августу. Тот недолго колебался в выборе, ведь забота о солдатах – прежде всего. Поезд остановился в Оруэлле.

Что было дальше – всем известно. Половина роты блевала и бредила от жара. Кому повезло остаться здоровым, те искали лекарей или помогали больным. Только десять человек несли вахту, и бандиты уложили почти всех первым же залпом из арбалетов. Другие, кто выжил, стали защищать больных и раненых. Разбойники тем временем отцепили вагон с Предметами и…

– Позвольте вопрос, сир. Как вышло, что Предметы лежали именно в последнем вагоне? Ведь окажись тот вагон по центру состава, его было бы куда сложнее угнать…

– Последний вагон был самым крепким. Остальные – обычные себе, а этот – особо защищенный, для важных персон. Еще мятежники прицепили такой, а мы на беду им воспользовались.

– Благодарю вас. А теперь скажите, как получилось, что капитан Уитмор отравился одним из первых? И почему вы не разделили его судьбу?

– Совершенно ничего удивительного, сударь. Когда поезд тронулся, сир капитан выставил первую вахту, назначил меня ее командиром, а сам же вместе с бойцами второй вахты сел обедать. Офицеры обедают за отдельным столом, им первым подали чай, затем уж рядовым. Вот и получилось, что сир капитан выпил отраву одним из первых, а я не выпил вовсе. На вахте я пил только из фляги, а когда сменился, уже было ясно, что вода в поезде отравлена.

– Звучит убедительно, – сказал Марк, хотя его тон выдал колебания.

– Если изволите сомневаться, – уязвленно процедил лейтенант, – то спросите самого сира Уитмора. Он подтвердит каждое мое слово.

– Капитан Уитмор жив?!

– Отчего вы так удивляетесь? Да, жив. Своевременная остановка спасла и его. Правда, он в Оруэлле – недавно только вышел из лазарета.

– Но капитан выпил отраву одним из первых! Десяток солдат все же умерли от яда, и я был уверен, что Уитмор в их числе.

– Нет, сударь.

– Как это могло быть?

– Капитан Уитмор отличается крепким здоровьем.

– Ну, или просто выпил неполную чашку…

Марк подвесил многозначительную паузу, и лейтенант вспылил:

– На что вы намекаете?! Сир капитан – сообщник?! Сам отравил себя, чтобы иметь повод передать командование?! Вы не знаете, какого человека подозреваете! Он – янмэец и рыцарь в шестом поколении. Двадцать лет на службе в гвардии, десять раз удостоен чести скрестить учебные клинки с императором!

Марк пожал плечами, не особо убежденный.

– И если уж хотите знать, сударь, капитан действительно выпил неполную чашку чая. Но это не от злого умысла, а потому, что ему помешали! У него, сударь, была самая уважительная причина отвлечься от чаепития!

– Откуда знаете, лейтенант? Вас же с ним не было – вы стояли на вахте.

– Я прервал вахту и вошел к капитану доложить о происшествии. Я сам видел, сударь, как он отставил в сторону полупустую чашку!

– О каком еще происшествии?

– Простите?..

Лейтенантик приобрел такой вид, будто пытается поймать в воздухе вылетевшие слова и втянуть обратно в глотку.

– В отчете о деле не упомянуто никаких происшествий, кроме отравления. Так о чем вы доложили капитану?

– Мы, сударь… Понимаете, как раз тогда мы нашли труп.

– Труп?!

– Мертвое тело, сударь.

– Вы очень обяжете меня, сир, если расскажете о нем!

Труп принадлежал северянину, а точнее, грею. По всей видимости, он находился в поезде уже сутки. Но лежал в такой щели под искровой машинерией, в какую живой человек ни за что бы не полез, – поэтому при обыске на вокзале туда и не глянули. Обнаружили его уже в пути и доложили капитану. Уитмор осмотрел покойника, сказал: «Это воин, а значит, заслуживает посмертной чести. Похороним его, когда придем в Маренго». Но потом случилось отравление и атака, о мертвеце начисто забыли.

– И именно поэтому – по забывчивости – вы не упомянули о нем в показаниях?

– А также потому, что он просто не относится к похищению Предметов. Ясно как день, сударь: этого грея убили в бою, когда северяне высадились на вокзале.

– Да?.. А потом его внесли обратно в поезд и спрятали в щели? Любопытно, зачем?

– Возможно, хотели отвезти его на север и там похоронить. Поезд ведь должен был уйти обратно, да только машинист дезертировал…

Лейтенант Август вскинул руку, осененный догадкой:

– Нет, я понял, в чем дело! Этого грея северяне оставили следить за машинистом, чтобы тот не сбежал! Но у машиниста был помощник, они вдвоем убили грея и все-таки сбежали! Вот как было.

– И повреждения на теле согласовались с вашей версией?

Молодой человек нахмурился, припоминая злосчастный труп.

– Кажется, да, сударь. Его ударили в спину кинжалом. Машинист вполне мог…

Ворон дал лейтенанту время поразмыслить и сам призадумался. Но гвардеец не вспомнил больше ничего существенного, а Марк не нашел в его рассказе новых изъянов. Труп, на первый взгляд столь многообещающий, на деле давал мало ценного.

– Скажите еще, где сейчас этот мертвец?

– В Оруэлле. Там есть старое военное кладбище, на нем и закопали.

– Благодарю вас, сир. Вы очень помогли.

– Рад служить его величеству.

– Ее величеству, – поправил Марк.

– Еще скажите: лорду-канцлеру!

– И лорду-канцлеру тоже.

– Пф!..

Лейтенант коротко откланялся, но Ворон задержал его:

– Мой вам совет, добрый сир: следите за языком. Будет жаль, если не доживете до дня…

«…до дня, когда поумнеете», – хотел окончить Марк, но так его совет явно не достиг бы цели.

– …до дня, когда я найду Предметы.

Лейтенант ушел, и Марк в глубокой задумчивости обернулся к Деду.

– Было три… осталась одна.

Дед пожал плечами, а Внучок тут же влез с вопросом:

– Зацепка?

– Да.

– Которая?

– Третья – самая слабая.

– Так что, бургомистр виноват?

– Послушай-ка, Внучок. Была одна любопытная кошка, она всюду совала свой нос. Однажды сунулась в трубу и застряла. Мимо шла любопытная собака, заглянула в трубу, увидела кошку и сожрала, потому что хотела есть. Такая вот история. Понял, в чем мораль?

– Хм… – Внучок почесал затылок. – Кошка пострадала от любопытства, зато любопытная собака осталась сыта и довольна. Значит, любопытство может являться как злом, так и благом…

– Тьфу ты! Ну, не умею я придумывать притчи! Я имел в виду: отстань. Ясно?

– Да, Ворон. Так бы и сказал…

Марк поразмыслил еще и обратился к Деду:

– Чтобы проверить последнюю зацепку, требуется помощь одного человечка. Нужно взять его и кое-куда съездить. Печаль в том, что человечек этот – агент протекции. Мне с ним видеться как бы не стоит. Как бы герцог не велел, как бы даже пригрозил, что немножечко снимет голову с плеч… Но честное слово, это очень нужно для расследования!

Дед сыграл пару нот на чимбуке и ответил философически:

– Если встречаются «нужно» и «нельзя», то «нужно» одерживает верх, поскольку бытие ценнее небытия.

Внучок раскрыл рот от усердия запомнить фразу. А Ворон на всякий случай уточнил:

– Если герцог спросит, ты за меня вступишься или повторишь эту лобуду про бытие?

– Одно не исключает другого. Бытие лучше небытия, а голова на плечах краше отсеченной.

– Премного благодарствую!

* * *

– Вы живы, чиф! Вот же радость! Глазам не верю!..

Уже добрые полчаса агент протекции по прозвищу Рыжий отказывался верить глазам. Норовил то похлопать Ворона по плечу, то дернуть за рукав – словом, как-то убедиться в его существовании. Ведь Рыжий-то думал, что Ворон Короны давно сгинул в северных казематах. Все парни так думали. И, сказать по правде, как пропал Марк, так и начался разлад. Назначили главным какого-то майора, он принялся наводить армейские порядки. А в тайной страже так нельзя – тут люди гибкие работают, к ним и подход нужен гибкий. Вот Ворон это понимал, как никто. Ворон был свой! Ух, и обрадуются парни, как узнают, что чиф снова в деле!..

Пришлось предостеречь, что воскрешение Ворона Короны – пока событие тайное. И рассказ о героических скитаниях Ворона тоже подождет. Сперва нужно выполнить одну строго секретную миссию – вроде как экзамен, назначенный лордом-канцлером. Кстати, о миссии: из-за нее-то я тебя и вызвал.

– К вашим услугам, чиф. Помогу, чем смогу.

Марк выложил на стол папку.

– Расскажи, что думаешь об этом деле.

Рыжий покосился на Внучка и Деда.

– Их не стесняйся, – успокоил Марк. – Это странствующий философ и его ученик. Они составляют мое жизнеописание, вот и ходят всюду по пятам.

Рыжий пролистал бумаги и хмыкнул.

– Вам сказать вообще или о чем-то конкретно?

– Для начала конкретно: как ты участвовал в расследовании?

– Ну, как? По мертвецкому делу, конечно.

Изо всех бывших Марковых подчиненных Рыжий был лучшим знатоком мертвых тел. Имел наметанный глаз и достаточно лекарских познаний, чтобы точно понять время и способ смерти, приметить все важные детали. Вот его и послали в Оруэлл – освидетельствовать троих мертвых бандитов, оставшихся после атаки на поезд.

– Всего троих? – уточнил Марк.

Нет, гвардейцы уложили по меньшей мере полдюжины, но остальных покойников бандиты утащили с собой, а этих бросили. Почему так? Может, прочие были только ранены, а эти мертвы. Либо унесли кого смогли, а кого не смогли – оставили.

Ну, вот. Рыжий их осмотрел по всей форме – и ничего особого не нашел. Были они явно из центральных земель – Короны либо Альмеры. Заросшие бородами, как какие-нибудь северяне-нортвудцы, но это только видимость. Сбреешь волосы – увидишь, что Севером и не пахнет.

По роду службы были они разбойниками. Уже давно – не первый и не второй год. Много ночевали на улицах, часто дрались, ломали кости себе и другим. Не ленились, жиром не обрастали. В разбое преуспевали: питались сытно, носили теплую одежду, добротные клинки. Двое побывали на каторге, но давно – уже года три, как сбежали оттуда. Один, похоже, из отставных солдат. Если прибавить сюда слаженность действий при атаке, то получим вывод: это члены крепкой успешной банды, что орудует в столичных землях. Вот и все, что удалось узнать про этих парней.

– Думаешь, Рыжий, могли они по своему почину ограбить поезд?

– Да что вы, чиф! В жизни не поверю!

– Потому, что они – простые бандиты?

– Да, и еще. Одного из них убили, когда он уже лез в вагон с Предметами. Стрелой в голову, умер мгновенно. Так вот, на его морде застыло благоговение. Понимаете, чиф? Умер с таким лицом, будто молился. Ни за что они сами бы не стащили Предметы – кто-то их вдохновил и надоумил.

– Благоговение… – задумчиво повторил Марк. – Выходит, они знали, что крадут?

– А как же не знать-то?!

– Ну, была у меня мыслишка… Велели им угнать конкретный вагон, не говоря, что внутри. Затем перегнать его в Надежду, где в условленном месте передать некоему лорду. К содержимому вагона бандиты пальцем не прикасались, а Предметы сейчас в каком-то замке Надежды, который нам и следует найти.

– Нет, чиф, все не так было. Разбойники четко знали, за чем шли. Они же и выгрузили Предметы из поезда и увезли куда-то.

– То есть, их наниматель доверил достояние Династии простым себе бандитам? Не верится…

– Отчего нет? Предметы – штуки страшные, жгут руки честным грабителям. Им денег хочется, а не Предметов. Бандиты сами же заинтересованы поскорее сбыть их нанимателю.

– Да, пожалуй…

Марк еще поразмыслил немного, дыша в оконное стекло и глядя, как тает изморозь.

– Ну что ж, теперь скажи в общем. Что думаешь о деле?

– Да ясное дело, чиф! Кристально прозрачное, хоть сегодня в суд. Знаете, чиф, со дня, как вы пропали, в столице все больше дерьмо творилось. Ничего хорошего – кроме вот этого дела. Уж его-то сработали на славу: чисто, гладко, по высшему стандарту. Все хотели выслужиться перед новой властью – вот и поусердствовали. Не найдете вы, к чему тут придраться.

– И думаешь, действительно виновен бургомистр?

– Как миленький.

Марк нацарапал на инее поверх стекла маленькие весы с гирькой.

– Бургомистр… Знаешь, Рыжий, прочтя дело, я высмотрел в нем целых три странности. Первая – аптеки. Почему их было три, и зачем их сожгли? Мелькнула такая мысль: всю отраву взяли в одной аптеке, а сожгли три, чтобы запутать следы. Значит, хозяин той самой аптеки замешан и пытается скрыть свою причастность. Но я встретился с хозяевами всех трех аптек по очереди и убедился: все теперь нищи, как мыши. Ни один не получил выгоды от ограбления, а значит, и не участвовал в деле. Выходит, пожары устроили просто затем, чтобы раньше времени никто не ждал отравления.

– Небольшое открытие, чиф. Это же в деле написано!

– Я проверял…

Марк стер ладонью аптечные весы и вывел на изморози новый значок – двузубое искровое копье.

– Вторая зацепка – гвардейский капитан. Он отравился первым, тем самым получив и алиби, и право передать командование милосердному пареньку, который заведет поезд в ловушку. А отравился капитан так удачно, что свалился с ног, но не умер. Занятно, правда?

– Мы отрабатывали это, чиф. Пять разных алхимиков в Фаунтерре готовят крысиный яд. У каждого свой рецепт, который алхимик еще и меняет год от года. Яд получается разный: то пожиже, то позабористей. Мы испытывали на крысах: то с одной крупинки издохнет, а то съест ложку отравленной муки – и жива. Нужно быть полным идиотом, чтобы выпить полчашки яда и на что-то надеяться. Хочешь жить – не пей яду вообще, создай себе алиби как-то иначе.

– М-да уж… Я тоже пришел к выводу, что Уитмор невиновен, хотя и другим путем.

Ворон смахнул со стекла копье, занес палец и задумался: как бы это изобразить?

– Мертвый грей? – спросил Рыжий. – Нарисуйте летучую мышь со стрелой…

– Так ты и о нем знаешь?!

– Еще бы! Я же осматривал все трупы в поезде и около. Видал и северянина – как не видать?

– Что же не вписал его в дело?

– Так ведь он к делу не относится. Мы, как увидели его, сначала жутко всполошились: отравленные гвардейцы, украденные Предметы – и рядом северянин! А намедни Ориджин занял дворец. Подумали было, Предметы тоже он стянул. От этого прохвоста всего можно ожидать!..

Марк тревожно глянул в сторону Деда, но тот как будто дремал, пыхтя в усы.

– А потом я осмотрел грея и успокоился. На теле трупные пятна аж светились. Парняга помер за день до отправления поезда. Пожалуй, что в первые же часы, как северяне явились в столицу. Позже нам довелось поговорить с парочкой кайров, они сообщили: машинист с помощником в том поезде были не ихние, северные, а из другой земли – не то путевцы, не то шейландцы. Вот и струсили, дезертировали. Попутно зарезали грея, что за ними присматривал.

– А зачем спрятали тело?

– Может, хотели время выиграть. Если в тягач зайдет кто другой из северян, так хоть не сразу заметит неладное.

– Допустим…

Марк снова задумался, упершись лбом в окно. От его дыхания изморозь уже почти истаяла, лишь тонкая лента узоров окаймляла круглое стекло.

– Бросьте вы, чиф, – Рыжий хлопнул его по плечу. – Дело-то ясное. Бургомистр имел среди знакомых банду. Плох тот градоначальник, кто не знает изнанки своего города. Когда Ориджин атаковал, бургомистр понял, что получил шанс. Позвал главаря, вместе все спланировали – и провернули дело. Предметы теперь в Дарквотере, в сундуках барона Эшера.

– Зачем же герцог поручил мне это следствие?

– Он лелеет надежду, что, может, все-таки не Эшер виноват. А почему? Да потому, что Эшера сам же герцог и упустил! Нужно было сначала арестовать бургомистра, а потом сместить с должности. Герцог сглупил – сделал наоборот. Сперва сместил Эшера, тот заподозрил неладное и сбежал. Если окажется, что бургомистр невиновен, то герцогу выйдет вроде как утешение. Вот он и надеется, да только зря.

– Эшер теперь в Дарквотере?

– По крайней мере, сел на шхуну, идущую туда. А в Дарквотере, чиф, правит Леди-во-Тьме – тетка Адриана, несгибаемая старуха. Она Ориджина на дух не переносит. Хрена лысого она ему позволит кого-нибудь искать в своих землях.

– Вот только политике меня не учи! Я в этом получше тебя.

– Простите, чиф…

Рыжий постарался замять неловкость и сменил тему.

– Я, конечно, не против покататься за казенный счет, но все же любопытно… Скажите, чиф: почему мы в поезде?

Вагон как раз тряхнуло на неудачном стыке рельс, зазвенел чайный сервиз на столике.

– Я хотел побеседовать с тобой, но еще и посетить одно местечко.

Марк вывел пальцем извилистую речушку и мостик через нее.

– Два бандита сошли с поезда у моста через Змейку и сорвали провода. Вот в этом и есть последняя странность.

– Никакой странности, чиф! Все проверено, имеются свидетели. Там недалеко хутор – из него поверх деревьев видели, как пара молодчиков лазала по столбам. Хуторяне пришли поглядеть, но нашли только застрявший поезд погони и злых, как черти, гвардейцев. Поезд похитителей давно уехал, диверсанты ускакали.

– Зачем?

– Как – зачем? Проводов нет – поезд не пройдет – никто не догонит бандитов! Очевидно же!

– Другое «зачем», Рыжий. Зачем диверсанты уехали на лошадях? Почему не сели обратно в поезд?

– Э…

Помощник только крякнул. Впервые за время беседы не нашел ответа. Марк заметил, как насторожился Внучок, и как едва заметно приоткрыл глаз Дед.

– Банду не нашли в Надежде, – сказал Ворон, – поскольку там твердый грунт, на котором не видно следов. Побережье Крайнего Моря – одно из самых засушливых мест на свете. Лишь несколько раз в год капает дождь… Однако ведь имелся шанс, что он пройдет как раз в день похищения. И следы будут видны, и первый же надеждинский отряд сцапает бандитов… Так вот, я думаю: на месте похитителей поставил бы на погоду или людскую глупость?

– Чиф?..

– Несколько раз за год, но дождь все же бывает в Надежде. А люди глупы всегда. Вторая ставка будет вернее.

Меч – 2

Лоувилль (Земли Короны)

Странная процессия двигалась по улицам Лоувилля – с расстояния напоминала карнавал. Впереди вышагивала шестерка всадников с копьями, в тулупах и высоких полированных шлемах. За ними катили три больших гербовых фургона. На козлах каждого восседал чертовски важный возница, нахохленный, как воробей. Рядом с возницей находился стрелок, держа на коленях арбалет, еще пара стрелков сидела на запятках. При каждом фургоне имелось еще по три человека в шубах. Они звучно тарабанили в двери домов, входили внутрь, спустя недолгое время выходили и перемещались к следующему дому. Один из этих всегда держал подмышкой увесистую книгу, другой – мешок за плечами. При выходе из дома в мешке что-то звенело; человек высыпал содержимое в фургон и налегке вбегал в следующий дом. От этой суеты, от визитов в натопленные дома пешие раскраснелись, взопрели. Под их распахнутыми шубами виднелись темно-синие камзолы. В арьергарде, за фургонами, клацала подковами дюжина всадников, а за ними, отставая на сотню футов, брела нестройная толпа горожан.

Джо долго смотрел на все это и никак не мог взять в толк: что происходит? Горожане высыпали на улицы – наверное, праздник. Конники при параде, фургоны с гербами да флажками – тоже как на празднике. Но лица у людей не больно-то веселые: всадники угрюмы и скучливы – при деле; горожане – какие-то растерянные, хмурые. А эти, в мундирах и шубах, явно выносят что-то из домов…

Десятник Билли, бывший в разведке вместе с Джо, выдвинул догадку:

– Видать, собирают средства на доброе дело. В городе несчастье – случился пожар или рухнула стена. Вот молодцы – всем миром скинулись!

– Больно мрачны они для добрых дел, – отметил Весельчак. – Я думаю, помер кто-то важный. Все жертвуют на похороны да поминки.

– А я думаю, – сказал Лосось, – это процентщики собирают долги. Ведь если люди жертвуют, то добровольно, правда?.. А здесь оно как-то все шероховато…

Верно: в домах, куда врывались мундиры, слышалась гулкая возня. Вот раздался треск дерева, звон битой посуды; трое мундиров вышли, неся заветный мешок, а за ними на улицу вывалил хозяин дома. Он гнулся в пояснице, будто от удара под дых, и хрипел что-то. Крайний мундир обернулся и замахнулся дубинкой, битый хозяин поспешно скрылся в дверях, мундир хохотнул.

– Бродяга, – спросил Билли, – ты ж городской, знаешь ихние порядки… Скажи, что оно такое?

– Будто сами не видите, – пожал плечами бывший пивовар.

Пятеро разведчиков стояли на площади, к которой приближалась процессия. Чтобы особенно не притягивать взглядов, они купили по кружке горячего вина – мол, стоим себе, пьем, обычное дело. Но даже без вина на них никто бы и не глянул: внимание горожан целиком поглощали мундиры с фургонами. В близости от разведчиков собралась группа из пары дюжин человек – видимо, жителей площади. С тревогою они наблюдали, как фургоны ползут к их домам.

– Сколько ж можно!.. – говорил один. – Трех недель не прошло!..

– У меня цеховая льгота, – тихо твердил другой. – Так им и скажу: цеховая льгота, подписана лично бургомистром. Я им бумагу покажу.

– Срать им на льготу, а бумагой подтереться, – ответил кто-то.

Еще один чуть не плакал:

– Как жить-то?.. Четверо детишек у меня… И так кормить нечем, а теперь-то что?..

– Разбойники!.. – воскликнула женщина.

Тут Джо отметил: а женщин-то на площади раз, два – обчелся. Смотрят в окна, не отлипая от стекол, но на улице – сплошь мужчины.

Угрюмый карнавал уже выезжал на площадь. Всадники разъехались клином, расчищая просеку для процессии. Первый фургон вместе с троицей мундиров замаячил на площади, а головной всадник рявкнул:

– Слушай указ!

Горожане притихли.

– Министерством налогов и сборов ее императорского величества – постановлено! По насущной государственной необходимости, для преодоления последствий войны, провести – сбор подати наперед! Всякий взрослый житель Земель Короны в счет месяца апреля обязан уплатить подать размером – три десятины от обыкновенного дохода! К сбору приступить – немедленно!

– Три десятины?.. – выдохнул кто-то. – Боги святые, это ж грабеж! Откуда столько?!

– Постановлено Короной! – громыхнул конник. – Р-разойтись по домам! Подготовиться к сбору!

– В гроб загоняете… – простонал из толпы тот, плаксивый. – У меня детишек четверо…

– Наблюдается недовольство? – спросил мундир с учетной книгой подмышкой.

Он обращался ко всадникам. Двое из них двинули коней в группу мещан. Люди невольно раздались в стороны, лошади рассекли толпу, будто нож – головку сыра, и выкроили ломоть: жалкий отец четверых и пара невезучих, что стояли рядом с ним.

– Недовольные? – рыкнул с высоты всадник и, не дожидаясь ответа, стукнул мещанина тупым концом копья.

Тот упал навзничь, остальные двое бросились в стороны, но всадники свалили их ударами по ногам. Не торопясь, со знанием дела избили лежащих древками. Горожане остались на мостовой, корчась от боли. Конник объявил:

– Среди горожан Лоувилля недовольство отсутствует. Указ зачитан и прослушан. Приступаем к выполнению.

Другой крикнул оставшимся мещанам:

– Чего уставились?! По домам!

Они молча потянулись к своим жилищам.

– Надо вмешаться!.. – шепнул Лосось. – Зверство же!

– Ох, вмешаемся, – буркнул Весельчак. – Прямиком в земельку…

– Мы ж за справедливость, – сказал капрал Билли. – Должны что-то сделать!

Прежний Джо уже бы вмешался. В земельку или нет – это потом узнается, а для начала свалил бы на мостовую ближнюю пару всадников, у одного бы отнял щит, закрылся от стрелка из фургона. И все это – раньше, чем мундиры хоть что-то смекнули! Прежний Джо не устоял бы на месте – так бы жгло его изнутри праведным огнем!.. Нынешний стоял. Отгорело в нем… Только глянул на Бродягу – тот командир разведки, вот пусть и решает.

– Кто такие? – надвинулся на них крикливый всадник.

Бродяга развел руками:

– Нездешние. Путники.

– Тогда черт с вами.

Разведчики остались среди площади – с кружками вина, как и были. Мещан уже не было – все скрылись в домах. Та толпа, что следовала за сборщиками, остановилась на улице – путь ей перекрыл конный арьергард. Площадью завладели сборщики в мундирах. Расставив фургоны по трем сторонам от фонтана, они поделили меж собою дома и принялись за дело. Распахнулись первые двери, зашумела возня в жилищах первых жертв. Судя по звукам, сборщики не вели никаких переговоров, просто вскрывали подряд все шкафы, ящики, кладовки и выгребали все ценное.

– Как они отмеряют три десятины?.. – шепотом спросил Лосось.

– Никак, – ответил Джо.

Четверо путевцев были потрясены. Все они выросли в селах и никогда не видели подобного. Лорд, владеющий деревней, не присылал воинов за оброком. Он знал, сколько причитается с каждого двора, и крестьяне знали. Сами привозили лорду оброк – раз в сезон, а не дважды в месяц, как здесь! И в мирное время никто не выгребал из закромов все подчистую! Такой грабеж устраивали только армейские фуражиры… Но война же кончилась, верно?

– Ну и порядки у них в городе! – выронил Билли.

– Не хочу быть мещанином, – буркнул Весельчак.

А вот Бродяга – бывший горожанин, пивовар – кое-что понимал в происходящем. Во всяком случае, он один не выглядел ошеломленным. Напротив, некой хмурой уверенностью дышала его поза. Уже не впервые Джо подумал: где-то я встречал этого парня. Он был вот так же уверен в себе. Имя вылетело из головы, лицо забылось, но осталась эта ровная уверенность.

– Эй, ты куда это?..

Бродяга двинулся с места и подошел к главному всаднику:

– Уважаемый, позволь спросить.

– Чего?..

Тот уставился на Бродягу с этаким брезгливым удивлением – будто на говорящую жабу.

– Ты давеча зачитывал указ. Могу я увидеть бумагу?

– Чего-о?! – брезгливости стало меньше, к удивленью прибавился гнев. – Что себе позволяешь?!

– Ты сказал, – пояснил Бродяга, – что проводишь сбор именем Короны. Значит, под копией указа должна стоять подпись владычицы или ее ответственного секретаря. Вот и хочу взглянуть, есть она там или нет.

– Умник нашелся?!

– Умнику ли, дураку ли, а ты обязан предъявить по требованию.

– Значит, недовольный!

Всадник ударил Бродягу древком.

Всякий толковый воин знает: не наноси одинаковый удар дважды подряд. Что из этого выйдет? А вот что. Бродяга хорошо запомнил, каким путем падало древко на голову того мещанина. И сделал полшага в сторону, и ухватил конец копья, и дернул. Копье вылетело из руки всадника, а в следующий миг нацелилось жалом в его же шею.

– Указ, – потребовал Бродяга.

– Ба… бэ… – пробулькал всадник.

– Что там у тебя? Недовольство?!

Двое других направили коней к группе разведчиков. Капрал Билли шагнул им навстречу:

– Мы за справедливость! Покажите бумагу, что вы не разбойники, а люди владычицы!

Из ближнего дома как раз вышла тройка мундиров. Главный – тот, с учетной книгой, – услышал крики, окинул взглядом площадь и прогундосил:

– Недовольных указом быть не должно. Недовольство есть признак бунта.

Конники опустили копья, арбалетчики в фургоне заскрипели тетивами. Всадников было шестеро (не считая той дюжины, что стояла заслоном); стрелков – девять. То бишь, пятнадцать экипированных воинов против пятерых разведчиков, вооруженных лишь кинжалами. Прежний Джо расправил бы плечи пошире и рявкнул во весь голос: «Вы – шваль, не солдаты. Всю жизнь били только безоружных. А я – гвардеец герцогини Альмера, пехотинец Эрвина Ориджина! Убирайтесь, пока целы!» Нынешний молча стоял и ждал, пока Бродяга скажет: «Простите, уважаемые, погорячился, черт с этим указом…» А всадник с копьем был все ближе, и нынешний Джо все же чувствовал крохотный, свечной огонек в груди. Вот если этот дурак доскачет прежде, чем Бродяга пойдет на попятную… Вот если…

– Р-разбойники! – офицерским голосом отчеканил Бродяга.

И верховой дурак на всем скаку налетел на Джо. А Джо прыгнул в сторону, крутанулся, выхватил руку из-под плаща и – кинжалом по конской ляжке. С треском разряда лошадь споткнулась, всадник вылетел из седла, грохнулся о мраморный фонтан. Другой атаковал Билли – но капрал распахнул плащ, став подобием гигантского нетопыря, и дико заорал:

– А-ааааа тварюга-аааа!

Боевой жеребец растоптал бы его, но этот конь сроду не видел боев, как и всадник! Конь испугался и шатнулся в сторону, столкнулся с третьим всадником. Человек полетел кубарем…

– Расстреляйте их! – крикнул мундир.

Джо, Билли, Лосось присели за мраморный постамент фонтана. Бродяга остался единственной целью, и арбалетчики сдуру пальнули в него. Он прыгнул. Назначенные ему болты прошили первого, обезоруженного конника. Кровь брызнула ручьями, кто-то завизжал. Джо подхватил щит поверженного врага и зашагал к троице синих мундиров. Звякнул арбалет, второй. Один промазал, второй пробил щит, но только чиркнул по плечу. Первый мундир замахнулся дубинкой – Джо подсел и ободом щита сломал ему челюсть. Второй ударил сбоку – захрустели ребра, но Джо развернулся и пнул его в пах. Третий – с учетной книгой – бросился бежать, вопя:

– На помощь! Убить бунтарей! Уби-иить!..

Джо догнал его, ухватил за шею, прижал нож к кадыку:

– Не то кричишь, балбес. Правильно: «Оружие на землю!»

– Оружие на землю… – прокашлял мундир.

– Громче!

– Оружие!.. На землю!..

Однако его не услышали.

Разведчики добрались до ближнего фургона, разоружили и вышвырнули стрелков. Арбалетчики из других фургонов лупили болтами, но попадали только в деревянный борт. Дюжина всадников заслона плюнула на горожан и поскакала по площади, заходя в тыл разведчикам. Грохот подков заглушал вопли мундира.

Как вдруг мещане всколыхнулись. Один вырвался вперед и что-то крикнул, махая рукой. Побежал. Несколько устремились за ним, потом другие. Все больше, больше… Толпа хлынула на площадь. Стрелки первого фургона не успели опомниться, как были выброшены на мостовую и растоптаны. Стрелки другого отшвырнули арбалеты, побежали к своим всадникам:

– На помощь!..

Те развернулись фронтом к разъяренной толпе. Двенадцать верховых – против сотни пеших. Будь это рыцари, смели и растоптали бы мещан, не моргнув глазом. Но это – трусливая шваль. Замерли, побледнели при виде катящей на них людской волны. А кто-то из мещан поднял арбалет, брошенный стрелком, взвел тетиву и сбил на землю центрального всадника. Тогда они кинулись наутек. Они все: оставшиеся конники, синие мундиры, пара стрелков. Верховые стегали коней, забыв о пеших. Пешие орали: «Постойте!.. Спасите!..» Толпа догоняла их и сжирала одного за другим…

Сборщика подати, которого пленил Джоакин, мещане тоже разорвали бы на части. Но Бродяга и Джо вовремя втащили его в ближайший дом, где и держали, пока ярость толпы не угасла. Он говорил, не умолкая. Нет, у сборщиков не было бумаги от императрицы. Их послал министр налогов Дрейфус Борн своим устным приказом. Но добрые сиры должны понять: приказ министра, даже устный, – закон для подчиненного! Рядовые сборщики не повинны ни в чем, кроме честной службы! Ведь не нам же решать, собирать или нет. Приказано – взять, а приказ – закон! Выбора не было, добрые сиры!.. Поймите нас и смилуйтесь!.. Мы честно служим…

– Было приказано взять треть дохода, – отметил Джо. – А вы гребли все подчистую.

– Не все, добрый сир, не все! Только небольшое, что влезало в мешок…

Небольшое? То есть, деньги, женские украшения, инструменты мастеров, столовые приборы… Словом, все, что можно легко продать. Сейчас горожане потрошили фургоны, возвращая свое добро.

– Я открою черный ход, – постановил Бродяга. – Ты скинь мундир, а шубу надень навыворот. Беги из города и скажи своим начальникам: мы пришли в Корону за справедливостью. А справедливость – это когда по закону или по личному указу владычицы.

– Да, добрый сир. Я понял, добрый сир…

Разведчики отпустили сборщика и удостоверились, что он благополучно сбежал по тихой улице. Потом вышли на площадь – и сразу были замечены.

– Наши спасители!.. Защитники!..

Горожане обступили их, еще разгоряченные, растрепанные, сверкающие зрачками. У многих в руках спасенные вещи.

– Назовите себя, добрые рыцари!

– Мы не рыцари, – сказал Бродяга. – Мы – простые путевцы, люди вождя Салема. Идем к императрице искать справедливости.

– О, это нынче редкий товар!

Вперед выдвинулся тот парень, что звал горожан в атаку. Худой, жилистый, остроносый, злой. Подал руку каждому из разведчиков.

– От имени Лоувилля, спасибо вам. Спасли нас от грабежа и произвола. А я говорил своим: надо сопротивляться, нельзя терпеть! Но лоувильцы – тихий народ. Так бы нас и били, если б не ваш пример. Без вас мы бы не решились.

– Как тебя зовут? – спросил Джо.

– Зуб.

– Зуб?..

– Потому что я – зубной лекарь.

Он криво усмехнулся, блеснув золотым клыком.

– Вот что, Зуб, – сказал Бродяга. – Нас, путевцев, десять тысяч. Стоим в семи милях северней города. Нам нужно продовольствие и лекарства. Имеем немного денег, готовы платить. Передай это всем, кому есть что продать.

– О, не волнуйтесь! Завтра к полудню у вас в лагере будет ярмарка!

– И еще. Если кто из горожан захочет с нами – в столицу, за справедливостью – будем рады.

– Хе-хе, – оскалился зубной лекарь.

Когда они уже оставили Лоувилль за спиною, Весельчак подал голос:

– Вы не подумайте, что я возмущаюсь, но Салем велел провести разведку тихо…

* * *

Назавтра Зуб привел восемьсот человек: сотню торговцев с товаром и семь сотен мещан, желающих присоединиться к походу за справедливостью. Все были как следует экипированы: имели теплую одежду, запас харчей на неделю, кое-что из оружия – много топоров и кинжалов, несколько дюжин арбалетов. Некоторые даже прикатили телеги, запряженные лошадьми. В одной из телег обнаружилось подлинное сокровище: походная кузница! Увидав ее, ветераны войны во главе с сержантом Доджем пришли в такой восторг, словно столица уже распахнула пред ними двери, а владычица лично вышла встречать с караваем в руках.

– Вот так улыбнулись боги! Подвижная кузня! Теперь и оружие, и доспехи будут – как на параде!

Кузнец, к тому же, имел с собою трех бойких подмастерьев, готовых сразу приступить к работе. Среди горожан были и другие чертовски ценные люди: пара лекарей (не считая зубного), цирюльники, плотники, кожевники, сапожники, даже один писарь! Последний сразу же вызвался вести летопись похода, которая, несомненно, станет достоянием историков.

– Мы теперь – армия! – ликовали ветераны. – Самая настоящая, получше той, что при Лабелине стояла!..

Однако Салем не разделял восторга. Холодно поприветствовав Зуба, он сказал:

– Вы убили стрелков и сборщиков подати. Вы поступили плохо. Не нужно было этого делать.

– Ты что, дружище! – удивился Зуб. – Они ж нас грабили самым натуральным образом! Твои люди не дадут соврать.

– Грабили – значит, забирали ваше добро, но не здоровье и не жизнь. Вы на меньшее зло ответили большим. Это плохо. Если так поступать, зла в мире будет все больше день ото дня.

– Ты, никак, философ?..

– Не мои слова, а нашего священника из Саммерсвита. Он очень мудрый человек. Он говорит так: «На зло нельзя отвечать добром, ибо это поощряет новое зло. Но и большим злом нельзя – тогда в мире прибывает жестокости и гнева. На большее зло надо всегда отвечать меньшим злом. Тогда со временем вся злоба в мире сойдет на нет, как затухают пожары».

Зуб ответил:

– Ну, прости, приятель. Я ж не знал твоего священника, не слыхал мудреных проповедей. Я – зубной лекарь, и вот как считаю: гнилой зуб надо вырвать. Когда рвешь – сильно больно, зато потом облегчение. Так вот, брат, все эти сборщики подати, все чиновники да лордские холуи – они и есть гниль.

Салем скрестил руки на груди.

– Мы никому не желаем зла. Мы убиваем только тех, кто пытается убить нас. Желаешь идти с нами – прими наши правила.

– Ладно, ладно, чего уж…

Соединенное войско двинулось в путь. Салем возражал против слова «войско», но никакое другое не шло на ум. За восемь недель путешествия люди обтесались и притерлись друг к другу, накрепко запомнили свои роли, отточили дисциплину. Прежде бестолковая разношерстная ватага ныне действовала слаженно, почти четко. Джо глядел, как разворачивается вечером временный лагерь, как споро вспыхивают костры, растут грибами палатки, перекрикиваются часовые, становясь по местам, – и ничем иным, кроме армии, он не смог бы назвать этих людей. Правда, то была слабая армия: бездоспешное войско легкой пехоты, отягощенное громадным обозом.

– Что вы думаете про этого Зуба? – спросил Салем у сержанта, Бродяги и Джоакина.

Сержант Додж ответил:

– Он, конечно, ничего не смыслит в военном деле. Но организатор хороший: собрал и привел семьсот человек – это надо уметь! А главное в командире как раз оно и есть – умение организовать. Тактике да маневрам, да строевому шагу можно научиться. Дашь его нам с Дезертиром – за две недельки натаскаем так, что любо-дорого.

Бродяга сказал:

– Зуб – честный горожанин. Первым пошел на стрелков, всю толпу за собой повел. Если бы успели стрельнуть, первый болт ему бы достался. Значит, за родной город готов рискнуть головою. Это хорошо.

Салем повернулся к Джоакину, и тот спросил:

– Хочешь знать мое мнение?

– Да, Трехпалый.

– А почему? Я ж тебе никто, неделю назад познакомились.

– Я – простой крестьянин, и мало что видел в жизни. Потому взял трех разных советчиков. Сержант Додж знает военных людей, Бродяга – мещан, а ты – благородных. Вместе мы знаем всех, кто есть на свете.

– Я всего лишь сын бедного рыцаря.

– Но ты служил благородным, говорил с ними, за одним столом сиживал. Ты их знаешь. Вот и ответь.

Джоакин призадумался.

– С точки зрения благородных, Зуб – неплохой парень. Смелый, дерзкий, решительный, не слишком добрый – среди дворян такое в чести.

Салем ждал «но», и Джо сказал:

– Но… Бывают на свете такие люди, что любят встревать в неприятности. Сдается мне, Зуб из их числа.

– Ага, – кивнул Салем с пониманием. – Спасибо за советы.

Сержант Додж сказал:

– Послушай, вождь, раз уж заговорили… Не повысишь ли меня в чине? Ну, хоть до капитана, что ли… А то ведь я, если брать по сути, командую всем твоим авангардом. Тысяча безрогих козликов в моем подчинении – в обычных армиях это уже полковничий уровень, а я все сержант. Несерьезно, солдатики перестанут уважать!

– Мы не армия, – жестко отрезал Салем.

Следующим на пути стоял город Ниар – обескровленный прошлогодним мором, но все еще один из больших городов Земель Короны. Потом Излучина, потом Хэмптон, а дальше – прямая дорога до столицы. За три дня до Ниара Зуб обратился к Салему:

– Приятель, поговорить надо. Дело такое. Я одно время странствовал из города в город и многим важным людям зубы лечил. А писарь по судебным тяжбам разъезжал и тоже много с кем перезнакомился. И в Ниаре, и в Излучине, и в Хэмптоне есть у нас видные друзья-приятели: мастера, цеховые старшины, заседатели в совете. Мы бы поговорили с ними, попросили оказать нашему славному делу справедливости всяческую поддержку. Глядишь – и провиант за так дадут, и людей поднимут нам на помощь…

– Любой помощи и поддержке мы очень рады, – сказал Салем. – Но я твоих важных знакомцев не знаю, потому пошлю с тобой двух своих парней. Они послушают, о чем вы договариваетесь, а после вернутся и мне расскажут…

– Не доверяешь, значит? – лекарь ухмыльнулся, сверкнув золотым зубом. – Правильно делаешь. Скоро убедишься, что я тебе не вру. Но нам еще другое надо обсудить. Скажи-ка мне ясно и понятно: зачем вы идете в столицу?

Салем ответил:

– Увидим герцога Лабелина и ее величество. Будем просить о справедливости. Чтобы позаботились о нас, спасли от голода и сняли обвинения.

Его соратники и советники, бывшие рядом, убежденно покивали головами. Только Джо нахмурился, понимая, как наивно звучит такая цель.

– Справедливость, – сказал Зуб, – это да, отличная штука. Хорошо звучит, но больно смутно. Что оно такое – эта справедливость? У вас, крестьян, она одна, у мещан другая, у лордов третья, у владычица – еще какая-то. Только наивные люди станут биться за не пойми что. А люди серьезные любят, когда все ясно, четко и понятно. Предложи конкретное – тогда помогут и горожане, и старейшины.

– Не понимаю, к чему ты клонишь.

– Да вот к чему. Я, признаться, в Лоувилле никому не говорил, что вы бьетесь за справедливость, а сказал, что против налогов. И видишь – семьсот человек поднялось, каждый двадцатый из города! Поставь за цель снизить налоги, это всех расшевелит – и мещан, и крестьян! Сейчас у тебя двенадцать тысяч – а за неделю все пятьдесят станет!

Салем насупил брови, поскреб пятерней рыжую бороду.

– Вот что, лекарь, не сбивай нас с пути. Мы знаем, за что рискуем: за справедливость. Отменить оброк – это как раз и не справедливо. Мы, крестьяне, живем на землях лорда. Его деды и прадеды за эту землю головы сложили. Так что оброк – он по божеской правде. А вот чтобы у крестьян последнее забирали, чтобы посевной запас из закромов вытрясли, а потом крестьян же еще и били – это не по правде и не по справедливости.

– Эй, дружище, постой-постой! Разве я говорил: отменить оброк? Ты меня не услышал! Я сказал: не отменить, а уменьшить, и назначить четкую и ясную величину. Скажем, пятую часть от дохода или урожая. И чтобы никакой лорд или сборщик налога не имел права взять больше – вот что нам нужно! Пусть будет закон, чтобы все платили налог, – но посильный и точно отсчитанный. Это будет, как ты говоришь, по-божески! Спроси своих советчиков – вон у пивовара, у рыцарька спроси – они тебе скажут, что это по уму!

Бродяга, действительно, кивнул с уважением:

– Толковая мысль.

А Джоакин промолчал. Звучало оно разумно, но не зря Джо столько отъездил с пройдохой Хармоном. Тот тоже умел говорить умно… а выходила в итоге одна подлость. Салем уловил сомнения Джоакина, ответил Зубу:

– Я не законник и не писарь, чтобы в этих премудростях разобраться. Но чую что-то неладное. Лучше мы скажем владычице все, как есть, и попросим справедливости. Как ее величество решит – так и будет правильно. Недаром же Праматери поставили ее надо всеми.

Зуб ухмыльнулся:

– Да посмотри, наконец, правде в глаза! Ты сколько лет пожил?.. Тридцать пять?.. А владычица – дитя! Откуда ей знать, что такое справедливость? Как ей в этом разобраться?! Хитрый лорд-канцлер нашепчет на ухо, что справедливо, мол, – покарать бунтарей. Вот она так и сделает! Попросишь справедливости – не успеешь пикнуть, как головы лишишься! Лучше помоги юной королеве, подскажи: справедливость – это когда все платят ясный и понятный налог, никто не хапает лишнего. Самой же владычице лучше: она будет точно знать, сколько требовать со своих сборщиков!

– Хм… Ну… – пошатнулся Салем.

Зуб дожал:

– А потом уж, когда ее величество с этим согласится, прицепи довеском, как вагон за тягачом: у нас, мол, весь посевной запас отняли. Если не засеем поля, не с чего будет платить законный оброк. Так не поможете ли, ваше величество, ради общего блага? И еще, не спишете ли с нас вину за убийства сборщиков? Они ведь гребли налог сверх меры – то бишь, против закона…

– Ладно, – сказал вождь. – Есть правда в твоих словах. Но не мне одному решать. Соберу на вече всех сотников, спрошу их мнения.

– Собери, конечно! Но позволь на этом вече и мне слово сказать, и самым видным из моих горожан. А потом пускай писарь запишет, и будет наша цель изложена на бумаге – честь по чести.

Салем объявил собрание. Но перед тем подозвал Джоакина с Бродягой:

– Скажите мне, братья: в чем подвох?

Бродяга ответил:

– По-моему, нету подвоха. Зуб дело говорит. Просто он ловкий и ушлый, а ты – простая душа. Вы с ним сделаны из разного теста, потому не по нраву друг другу.

И снова показалось Джоакину, что где-то он уже встречал пивовара – голос пускай мельком, но знаком. И еще походка такая: припадает на правую ногу. Вот же что самое странное: отродясь не было у Джо хромых знакомых! Но что-то все же связано с хромотой – какое-то смутное воспоминаньице…

– А ты что скажешь, Трехпалый?

– Не помню, хоть убей…

– Чего не помнишь?

– Прости, о своем задумался.

– Про зубову идею что скажешь?

– Скажу…

Вдруг возникла в его мыслях Аланис Альмера. Вот она бы точно знала, что думать про налог и про зубного лекаря, и про то, как говорить с императрицей. Тьма ее сожри!

– Черт, ничего не скажу. И хочу посоветовать, да не знаю. Пусть решает вече.

Из ста двадцати сотников сто восемь отдали голоса за предложение Зуба. Он сказал речь – ту же, что Салему, только ярче и острее. Треть встала на его сторону. Красивыми словами дополнил писарь – еще четверть. Оставшихся Зуб добил такими словами:

– Подумайте, друзья: если вас просто накормят и помилуют, то останетесь живыми, но нищими. Если же выйдет по-моему, если уровняют и ограничат налог – каждый год вы будете иметь с этого прибыль! С каждого урожая оставите себе лишнюю часть! И детям вашим, и внукам, и правнукам жить станет легче. Подумайте о них!

Утром Зуб взял дюжину помощников из горожан Лоувилля и ускакал. А спустя несколько дней навстречу путевцам из Ниара вышла колонна – четыре тысячи человек. Были пешие и конные, были телеги с продовольствием, были отставные солдаты в кольчугах и городские ополченцы с арбалетами. Весь Ниар поддержал новую цель восстания. Даже чиновники и богатеи пожертвовали денег – всех согрела мысль о снижении налога. Среди новобранцев не было только женщин и детей. Они остались по домам, а в поход выступили одни мужчины, готовые рисковать и сражаться.

– Мы за честный налог! – говорил каждый, кого ни спроси.

– Слава владычице – и честный налог!

– Честный налог! По божеской правде!..

Какая-то незримая сила сшивала этих людей воедино, делала похожими друг на друга. Не дисциплина, не порядок – в этом смысле крестьяне Салема стояли на голову выше. Но единый образ мысли, одинаковые чувства, равное содержание душ.

– Ради наших детей – да будет честный налог!

* * *

Это было очень нелегко, но Джоакин поймал-таки Зуба в одиночестве – никому не раздающего приказов, никого не вдохновляющего новой речью. Зуб умывался снегом на рассвете, а Джо подошел, прижимая к щеке кулак, и сказал:

– Помоги мне, лекарь.

– Как – помочь?

– Тебе виднее. Возьми свои чертовы инструменты и сделай, что полагается. Зуб у меня болит.

– У тебя?

– Угу.

– Болит?

– Ужасно. Ночью спать не дал.

– Который зуб?

– Этот.

Джо раскрыл рот, ощерил губу, как злобный пес, и ковырнул большим пальцем левый верхний зуб в глубине. Тут же дернулся от боли.

– Вот гадюка…

Лекарь утер лицо рукавом, внимательно так поглядел на Джо: не в рот, а в глаза.

– Знаешь, приятель… Ты говоришь, что не из благородных, но я вот смотрю на тебя… Зубы у тебя белехоньки – поди, не отбросами питался. Кинжал на поясе – искровый, речь – красивая, ясная. В седле держишься знатно, даже сквайра при себе имеешь, и тот – тоже на коне… И вот я думаю: что делать лорденышу среди крестьянской ватаги?

– М-ммм… – простонал Джо. – Сначала помоги, а потом рассуждай. Болит – мочи нет!

– Нет, дружище, прости. Если бы у капрала Билли или сержанта Доджа, или Бродяги, или даже Салема разболелся зуб – я бы со всей душою. Приложил травку от боли, спилил бы гниль, замазал растворчиком, надел короночку, а если пришлось бы, то и новый зуб поставил… Но тебе, лорденыш, я не верю. Поищи другого лекаря.

Северная птица – 2

Фаунтерра

Снежинки танцевали в воздухе…

Иона всегда питала презрение к банальным фразам. Банальности отвратительно грубы и ничего не выражают, кроме дешевого желания порисоваться. Как именно танцуют снежинки? Кружатся ли хороводом веселой метелицы, а ты скачешь им навстречу на горячем коне, и мороз так сплавляется с жаром, что не различить их уже друг от друга, и чувствуешь одно – жизнь? Вальсируют ли нежно и до того бесшумно, что душа замирает в груди, и ты боишься скрипучим шагом либо неуклюжей мыслью разбить хрусталь тишины? Несутся ли к земле сквозь ночь, безвольно мечась, с унывным присвистом – звуком северной смерти?.. Да и где, чем кончается их полет? Сила банальности велит автору уложить их в белую перину зимы либо на волосы любимого, или на лица воинов, павших в бою, или – по контрасту – на лепестки цветов…

Снежинки ложатся на совершенно неподходящую для описаний местность: пустырь за кварталом медников. Груды мусора, нищенские хибары, чей-то сарайчик, чей-то огородик, собачья конура. Цепной пес, безудержно, до хрипа лающий на людей. А людей много – невзрачных и суетливых, с вилами, лопатами, топорами. Рубят и бросают в телеги смерзшийся мусор; рубят и бросают в телеги куски изгородей; рубят и бросают в телеги доски чьих-то сараев, нищенских лачуг. Бывшие хозяева лачуг и сараев, надвинув шапки на лоб, глядят на людей с топорами. Идет снег. Не танцует вовсе, просто идет – поскольку должен.

Однако снежинки ложатся, в числе прочего, и на волосы любимого человека, серебря их излишней сединой. Он ведет Иону под руку и показывает пустырь, будто предмет огромной своей гордости.

– Гляди, сестрица: вот подлинно столичная причуда – лоскут прекрасной, но заброшенной земли! Он обведен в треугольник Верховинной и Медной улицами и склоном Ханая. Склон крут, а улицы сплошь застроены, потому сюда, на пустырь, ведут лишь две темные подворотни. Нет хорошего подъезда – вот люди и не селятся, кроме нищих да бездомных. А земля-то прекрасна – посмотри!

Эрвин взмахивает рукой, и пес, громыхнув цепью, принимается лаять на него.

– Заставьте его замолчать, – бросает Эрвин никому конкретному, в пространство.

Однако несколько мужиков сейчас же срывают шапки в поклонах:

– Сию минуту, ваша светлость!

И шагают к собаке, помахивая топорами.

– Не так, – велит Эрвин, – по-человечески!

Мужики размышляют, как же по-человечески уговорить пса умолкнуть, а тот заходится в лае. Но Эрвин уже оставил всех их за спиной.

– Представь, сестричка, как роскошно встанет здесь собор! Над Ханаем – алтарь, где лачуги – боковой неф, где телеги – центральный. Фасад обращен на запад – туда, где сходятся Медная с Верховинной. На закате витражи будут пылать огнем!..

Брат ведет Иону под навес, где установлен деревянный макет будущего храма. Два строительных бригадира рассматривают его, присев на корточки. С приближением Эрвина они подхватываются, начинают бить поклоны:

– Ваша светлость!.. Ваша светлость!..

Эрвин их не замечает, все его внимание – на макете. Изумительная тонкая работа – кто-то вложил душу в деревянное подобие храма.

– Каков красавец, а?.. За основу, как видишь, мы взяли собор Первой Зимы, но влили мягкости, изящества. Прибавили три шпиля на восточном фасаде, два окна-розы на западном; облегчили контрафорсы, придали башням свечевидную форму, сузили и раздвинули нефы, удлинили четыре косых декоративных портала. Теперь собор идеален по форме: правильная восьмилучевая звезда. Главная ось симметрии идет с востока на запад, так что и из города, и с Дворцового острова вид будет великолепен!

Иона присела, чтобы глянуть на макет снизу вверх и понять истинный будущий вид храма. Действительно, он должен был стать легче и изящней своего сурового собрата из Первой Зимы. Изящество, однако, выходило грозным. Агата Первой Зимы напоминала горную гряду; Агата Фаунтерры чем-то походила на эфес дорогого меча. Или Ионе почудилось?..

– Конечно, придется серьезно подготовить площадку: убрать все эти лачуги, разровнять землю, вырыть котлован под фундамент. Возникнет чертова уйма грунта, который придется вывозить, а потом – подвозить камни и балки. Понадобится хороший подъездной путь. Я планирую снести по три дома со стороны Верховинной и Медной улиц, чтобы вышел сквозной проезд. А вон там, где улицы смыкаются, снесем все дома до единого. Получится целая новая площадь, над которою возвысится главный портал храма. Представь себе это зрелище! Обычно соборы обрастают домишками, лавчонками, лоточками – мелкие паразиты липнут к храму и совершенно его уродуют. Но здесь будет иначе! Большая площадь перед входом, запрещенная к застройке! Может быть, назовем ее Светлой?.. Соборная – слишком обыденно; Праматеринская – напоминает о Янмэй; площадь Агаты – мало величия. Быть может, площадь Северной Агаты? Что скажешь, сестричка?

Конечно, собор нравился Ионе, а еще больше нравилось вдохновение брата – столь же красивое и полное энергии, как лес, шумящий от летнего дождя. Она сказала об этом, но не стала скрывать и того, что смущало:

– Но ты хочешь снести столько домов!.. Куда денутся все эти люди?

– Пустое, – Эрвин отмахнулся, – их всего сотня, они получат возмещение и купят новое жилье.

– А нищие с пустыря? Их много, они живут целыми семьями…

– Но их лачуги не стоят и агатки! Заплатим по паре эфесов – будут счастливы: на год вперед обеспечатся выпивкой.

– Во что же обходится вся эта затея?

Иону волновали не расходы, а высокомерие брата. Жители сносимых домов заслуживали возмещения – но, кажется, не того, чтобы Эрвин лишнюю секунду подумал о них. Глухота к чужим бедам отличает бездушных людей. Прежде Эрвин не страдал ею.

– Иона, что за купеческие мысли? С каких пор тебя заботят расходы?

– Полгода назад ты бесился от того, что отец пустил тридцать тысяч на подземную усыпальницу…

– Пф!.. Сестричка, не нужно сравнивать! Здесь – целый собор, там – просто богатая могила. Тогда были наши тридцать тысяч, а теперь – деньги казны и Церкви.

– Ты спросил разрешения у леди Минервы?

– О, боги! Ты ничего не понимаешь! Вся прелесть траты чужих денег – именно в том, чтобы не советоваться с владельцем! Станешь просить разрешения – испортишь все удовольствие.

– Эрвин, я серьезна…

– Я вижу и не одобряю. Война кончилась – к чему серьезность?

Действительно, к чему?.. Что тревожит ее, туманя душу? Иона сказала бы: ты изменился, братец. Он спросил бы: как? Она ответила бы: стал слишком высокомерен. И он рассмеялся бы: тоже мне, печаль! Это же наша родовая черта! Найдешь не высокомерного агатовца – напиши о нем поэму!..

– Братец, – сказала она очень мягко, – меня расстроила вчерашняя сцена в театре. Леди Минерва не заслужила такого унижения.

– Ее величество почему-то ошибочно полагает, что именно она должна управлять Империей. Как честный человек, я развеял ее заблуждение. Если правда для нее обидна, вряд ли в том моя вина. – Эрвин усмехнулся. – Да и не думаю, что она будет долго страдать. Леди Минерва знает безотказное средство от печалей: кубок-другой орджа…

– Она не заслуживает такого обращения. Она – хороший человек.

– И я был отличным парнем в восемнадцать. Но отец почему-то не давал мне управлять герцогством. И, знаешь, вполне возможно, он был прав.

– Прошу, будь мягче с леди Минервой.

– Почему тебе этого так хочется?

– А нужны ли причины? Я прошу тебя. Разве этого не достаточно?

Эрвин погладил ее по плечу:

– Ради тебя я буду мягок с нею, как лепестки фиалки… – он с трудом выдержал паузу и перескочил обратно: – А теперь вернемся же, наконец, к собору! У меня множество задумок. Например, я хочу сделать в подземном этаже имитацию грота Косули. Там будет фреска по сюжету притчи: Светлая Агата спасает козочку. Обнимает косулю, чешет шерстку на грудке и радуется. На лице – обычное человеческое умиление, а не святое вот это уныние, что вечно на иконах. Плащ и волосы у Агаты мокрые, липкие – она ведь спряталась от дождя. Выйдет совсем не канонично, зато очень правдиво: заходишь в грот – будто сам переносишься в историю! Для пущего эффекта сделаем из грота маленький туннель, а в конце – подсвеченный рисунок: долина Первой Зимы в дымке. Помнишь ведь: Агата пошла за косулей и увидела долину. Каждый сможет пройти как будто с нею вместе!

– Звучит прекрасно…

– Не так прекрасно, как будет выглядеть!

Он выхватил из кармана черный блокнот и показал сестре несколько эскизов.

– Взгляни-ка, вот еще мысль: сделаем на хорах галерею северных героев. Изобразим всех славных агатовцев: не только святых, но и лордов, воинов, ученых, летописцев. В нефах только святые, но на хорах можно и мирян – я уже говорил с архиматерью. Возле каждого подпишем имя и какое-нибудь изречение: человека легче запомнить, если он сказал что-нибудь этакое. Правда, не у всех были крылатые изречения… но не беда – сами придумаем! Зато столица будет знать и цитировать северян!

– Точнее, нас с тобой?.. – Иона улыбнулась.

– Но только мы будем знать, кто истинные авторы цитат! Не древние бородатые лорды, а юные и красивые мы. Каково?..

– Ну коли так, братец… – сняв перчатку, она провела пальчиком по цепи фигурок на выступах крыши, – пускай химеры напоминают врагов Севера. Одни похожи на ганту и шаванов, другие – на путевского герцога с его горе-рыцарями, третьи – имперский генерал и майор протекции. Но сходство не явное, а еле заметное – только пара черточек.

– Прекрасно! – Эрвин хлопнул в ладоши. – Обязательно сделаем! И еще я думал о нашей семье…

– Эрвин, Эрвин, это чертовски нескромно – изображать на фресках самого себя!

– Ни в коем случае! Я даже и думать не смел о таком!.. Просто хотел оставить пустыми два участка стены… Знаешь, такие – подходящие для брата с сестрой. Когда умрем, все поймут, кого вписать в просвет.

– Только не забудь за время жизни сказать что-то разумное, чтобы годилось на цитату.

– Иона, я уже стал автором множества крылатых фраз!

– Неужели? Не помню ни одной…

– Вот как?! Не ждал от тебя, сестрица! Возьми хотя бы эту: «Если воинам страшно, не дай им понять, что чувствуешь то же…»

– Это слова отца, а не твои.

– «Я выживу и не стану жрать червей. Я умею ставить амбициозные цели».

– Ты говорил это самому себе. Может, еще расскажешь потомкам о воображаемой альтессе?..

– «Чувство, как в Тот Самый Миг».

– И что это значит вне контекста?

– «Убейте северянина, если сможете!»

– Эрвин, милый, нужна мудрые слова! Слышишь: муд-ры-е! А ты предлагаешь пафосную солдатскую похвальбу… Дорогой братец, постарайся, поверь в себя – ты сможешь. Понимаю, как это трудно, но я здесь, с тобой, и всеми силами поддерживаю…

– Ах ты, негодница!

* * *

Час душевной близости с братом озарил сердце Ионы, наполнил почти детской незамутненной радостью. Однако то было мимолетно. Большую часть времени в столице Иона не понимала Эрвина – ни мыслей его, ни чувств.

При первой встрече во дворце ей показалось, что на войне Эрвин возмужал, сделался жестче и мудрее. Иона приветствовала перемены в брате, пока не стала замечать, что они – иллюзия. Эрвин делал не так и не то, чего сестра ждала от него.

Мудрый и благородный человек побеждает в справедливой войне, свергает деспота. Что ему делать потом? Пожалуй, вот что. Первое – восстановить верховенство закона: судить и наказать военных преступников, официально очистить имена невинных. Второе – позаботиться о том, чтобы страна как можно быстрее оправилась от ран. Обеспечить кровом тех, кто лишился жилья, дать пропитание голодным, медицинскую помощь – раненым. Найти средства на ремонт дорог и мостов. И третье – конечно, передать власть в руки законного ее наследника (то есть, наследницы). Только так будет достигнута цель, ради которой война и велась: справедливость.

Иона не была глупа и осознавала сложности. Конечно, не все получится и не сразу. Не всех виновников удастся найти, не сразу леди Минерва обучится править, а уж о нехватке финансов и говорить не стоит. Будут препятствия, трудности, проволочки. Лишь через несколько лет Империя вернется к тому благоденствию, в каком жила при владыке Телуриане. Иона вполне понимала причины возможных задержек…

Но Эрвин не задерживался в пути, о нет. Он просто шел в другую сторону! После победы брат занимался следующим.

Первое. Предавался полному и безграничному самолюбованию. Постоянно бывал в людных местах и всегда – в центре внимания. Поощрял любую лесть в свой адрес, начиная от комплиментов и кончая поэмами о своих победах. Заказывал портным больше нарядов, чем иная модница. Выдумал себе новый громкий титул и ничуть не скрывал удовольствия, когда слышал: «Его светлость лорд-канцлер…»

Второе: окружал себя барышнями. Аланис Альмера была лишь верхушкой пирамиды. Высокородные дочки, чиновничьи сестры, вельможные кузины – женщин множество при дворе. Праздная их блестящая суета формировала водоворот, в центре которого был Эрвин. Вероятно, лишь одну Аланис он радовал любовными утехами. Но без малейшего стеснения поощрял всеобщий к себе интерес: откровенным взглядом, комплиментом, двусмысленной шуткой, теплой улыбкой… Боги, случалось даже, лорд-канцлер улыбался горничным!

Третье. Устраивал праздники. По каждому малейшему поводу, а если повода не было – изобретал его. «Таинство январского новолуния», «Большое открытие театрального сезона», «Фестиваль орджа», «Ночь фейерверков», «День печатной книги» – святые боги, слыхал ли раньше кто-нибудь о подобных праздниках!.. Половину из них Эрвин звал «добрыми традициями Севера, которые мы дарим столице». Ионе ли не знать: подлинные традиции Севера – игры с мечами, топорами, ледяной водой и медведями – всегда были Эрвину противны. То, чем он потчует столицу, – чистейшей воды выдумка. Но фантазия брата поистине неистощима! Даже снос лачуг на пустыре он планировал обратить в торжество: заложение первого камня в фундамент собора…

Четвертое. Эрвин тратил казенные деньги. Охотно, много, смело. Никогда – на справедливость, суды, хлеб для нищих, кров для бездомных. Изредка – на госпитали и лекарства для больных (только если больные – северяне). Часто – на искусство: баллады, картины, театры, фрески. Очень часто – на дорогие и блестящие начинания: собор Светлой Агаты; новый мост на Дворцовый Остров; театр Традиций Земель Империи; полное искровое освещение столицы. Подобные затеи близки и самой Ионе, она восторгалась бы ими, если б не видела: собор, мост, театр, тысяча фонарей – все это оценят и восславят потомки… Но современникам – сегодня, сейчас – нужно другое!

И вот что удивительно: все, кроме Ионы, одобряли действия Эрвина. Его самолюбование считали простительным капризом победителя. Дамский хоровод развлекал самих барышень, а офицеров и вассалов Эрвина приводил в полный восторг. Праздники радовали всех без исключения: как же не радоваться, когда праздник!.. Бешеные траты на искусство делали счастливой матушку. Узнав о новом театре, где будут ставиться не столичные пьесы, а представления из разных земель, леди София начала боготворить сына.

Столь общим и единодушным было это согласие, что Иона задумывалась: ошибается ли она? Видит ли брата в неверном свете? Быть может, сестринская любовь делает ее требовательной, заставляет ждать от Эрвина большего, чем способен сделать человек? Или, истощенный и измученный войною, он просто нуждается в душевном отдыхе? Или, возможно, Иона просто ничего не понимает в государственной власти? Быть может, вся эта пестрая суета нужна для политических целей – обеспечения верности вассалов, упрочения авторитета лорда-канцлера, установления дружеских связей?..

Единственным человеком, кто разделял тревоги Ионы, была императрица. Но и она изменилась после памятного театра: не то смирилась, не то сдалась. Повинуясь просьбе Ионы, Эрвин очень мягко сообщил Минерве о новой своей идее: провести реконструкцию дворца Пера и Меча – обновить оба тронных зала, приемные и императорские покои. Назвал предполагаемую стоимость работ – двадцать пять тысяч эфесов – и мягко спросил, не возражает ли ее величество. Говорил без капли нажима, и Иона была уверена: владычица откажет. Но Минерва с безукоризненной вежливостью ответила:

– Я всецело доверяю вашему вкусу, лорд-канцлер. Раз вы полагаете, что интерьеры дворца устарели, то, безусловно, так и есть. Буду очень рада, если и ваша леди-сестра примет участие в работе над проектом. Ее тонкое чувство красоты известно всем.

И вот у Ионы появилось дело. По утрам она принимала архитекторов, декораторов, скульпторов, художников. Рассматривала и выбирала эскизы, утверждала проекты с Эрвином и Минервой (брат проявлял живейший интерес и вносил массу правок, владычица вежливо на все соглашалась). А после обеда Иона устраивала обход – смотрела, как идут работы, многое исправляла на месте. По эскизу сложно понять, как впишется в интерьер тот или иной предмет мебели, драпировка, картина, скульптура. Нужно увидеть воочию, чтобы принять верное решение…

Дело увлекло Иону, дало простор для творчества. Она экспериментировала, пробовала новые стили и сочетания. В эркерах бального зала пускай будут окна от пола до потолка. Так никто не делал? Вот и прекрасно!.. Фонтан «Слезы Эмилии» в предпокое хорош, но стена за ним пускай будет грубой, из необработанного камня. Изящный мрамор скульптуры на фоне гранитных блоков – дивный контраст, особенно если украсить камни побегами плюща… Обстановка комнаты для чтения – возьмем мебель Третьей Династии Мириам. Янмэйцы избегают всего мириамского, но мебель-то хороша для читальни, где узкие окна и высокие потолки… Иона радовалась своим находкам и делилась с братом, он неизменно хвалил.

Вот дело дошло до малого тронного зала – сердца дворца. Здесь было неловко вносить изменения: вряд ли кто-то, кроме императрицы, имеет на это право. Но один штрих казался Ионе настолько удачным, что она решилась предложить: на стене за престолом сделать свободную драпировку из синего шелка с серебряным узором и кристаллами хрусталя. Это создаст эффект, словно за спиною владычицы – водопад! Он подчеркнет девичью красоту владычицы, а метафорически будет означать стихию воды: гибкое упорство, живительную силу. Сложно выдумать что-либо лучшее для Минервы, Несущей Мир.

Леди Минерва в изысканных выражениях одобрила идею – по эскизу, не глядя на живой интерьер. А Эрвин вместе с Ионой пришел смотреть «примерку». Слуги, стоя на лестничках за троном, развертывали разные образцы ткани, брат с сестрой один за другим отметали варианты: слишком темный фон, слишком редкий узор, слишком грубые складки… Лишь последний образец понравился обоим: Иона ахнула, Эрвин щелкнул пальцами.

– Вот то, что мы ищем! Нельзя не полюбить императрицу, если вокруг нее – такая краса!

Леди Аланис и министр двора были при этом, и оба высказали искренний восторг. Даже кайр Джемис одобрительно хмыкнул, хотя уж ему, казалось бы, вовсе нет дела до интерьеров. Иона подмигнула брату:

– Моя миссия – творить красоту. Я всегда тебе говорила!

Но миг ее торжества испортило внезапное вторжение. Роберт Ориджин стремительно вошел в зал, ведя за собой круглолицего мужчину в золотистом камзоле. То был Дрейфус Борн – министр налогов и сборов. Эрвин звал его самым полезным из чиновников, ведь именно Борн поставлял средства для всех эрвиновых затей.

– Милорд, миледи, миледи, – Роберт коротко кивнул вместо приветствия, и стало ясно, что дело серьезное. – В части Южного Пути, неподконтрольной нам, начался крестьянский бунт.

Эрвин кивнул в ответ:

– Восемь тысяч человек, меньше пяти тысяч боеспособных, вооружение легкое, организация слаба… Кузен, я знаю о бунте и не считаю нашей заботой. Пускай беспокоятся путевские лорды.

– Милорд, бунтари вошли в Земли Короны. Теперь они – забота престола.

– Хм, занятно. Почему они покинули Южный Путь?

– Якобы, идут в столицу, чтобы встретиться со своим герцогом.

– Вступали ли они в бои, убивали, грабили?

– Нет, милорд.

– Тогда почему это должно меня волновать?

Роберт кивнул в сторону Дрейфуса Борна, а тот с поклоном шагнул вперед:

– Ваша светлость, бунтари чинят препятствия сбору налогов. Войдя в первый же город – Лоувилль – они прогнали отряд сборщиков. И мещане одобрили произвол бунтарей, многие даже примкнули к ним!

Эрвин нахмурился:

– Вы хотите сказать, Лоувилль не уплатил налоги?

– Да, милорд. Не уплатил и остался безнаказан. Возник очень скверный прецедент. Другие города Земель Короны могут последовать примеру. Ваша светлость, я знаю этот народец! Мещане хитры и жадны, и делают все, чтобы утаить доходы. А что самое худшее, они очень сплочены и постоянно оглядываются друг на друга. Стоит одному не уплатить и избежать наказания, как платить перестанут все! Каждый подумает: «Ему сошло с рук, а я что, хуже?..»

Эрвин извлек черный блокнот и с показным равнодушием к словам Борна принялся зарисовывать что-то. Возможно, малый тронный зал, или еще один фрагмент будущего собора – Иона не смогла разглядеть, что именно

– Думаете, мещане могут объединиться с крестьянами? – скучливо спросил, не отрывая глаз от странички.

– Эти крысы из трущоб поддержат любого бандита, лишь бы не платить законную подать. Необходимо жестоко проучить их! Задушить бунт в зародыше!

Эрвин помолчал, несколькими штрихами докончил рисунок.

– Возможно, и необходимо, но…

Встрепенулся и вперил в Борна соколиный взгляд:

– Но почему вы пришли с этим ко мне?

– В ваших руках военная сила, милорд.

– Верно. Однако мы с вами договорились, господин Борн. Вы обещали один миллион сборов в год – и никаких проблем. Никаких проблем, господин Борн! Неужели эти два простых слова допускают разночтения?

– Милорд, города откажутся платить, если позволить восставшим крестьянам…

– Господин Борн, к вашему сведению, я люблю крестьян. Это честные простые работящие люди, не причинившие мне никакого зла. Вы говорите, что я должен взять батальон кайров, пойти и убить восемь тысяч крестьян? Зарубить мечами, растоптать конями, отдать воронам окровавленные трупы? Если придется это сделать, я очень расстроюсь. А я не люблю расстраиваться. Я рожден для радости, господин Борн! Когда я расстроен – это, тьма сожри, проблема! Вы же обещали – никаких проблем. Вы солгали мне!

Министр налогов покраснел и опустил плечи.

– Вы совершенно правы, милорд… Я приношу извинения, милорд… Но как прикажете поступить?

– Устранить эту крохотную неприятность без моей помощи! Договаривайтесь с городскими властями, убеждайте, взывайте к совести, подключайте полицию. Привезите чертовым бунтарям герцога Лабелина, раз уж они мечтают его видеть. Да что угодно делайте – но не отвлекайте меня! Сестра творит красоту, и я хочу любоваться этим!

– Ах, красота – это ффсе в нашшей суетной жизни! – вставил министр двора. – Што жизнь без красоты?.. Одно мучение!..

А леди Аланис тихо хлопнула в ладоши, обратив к себе Дрейфуса Борна:

– За беспокойство, причиненное лорду-канцлеру, на вас налагается штраф. Сбор налогов в феврале, марте и апреле должен вырасти на десять процентов. Как этого добиться – ваша забота, господин Борн.

– Но, миледи…

– Прекрасная мысль, – с ухмылкой кивнул Эрвин. – Лишние десять тысяч в месяц очень пригодятся государственной казне. А вас научат впредь держать свое слово.

– Но, милорд… – Борн осекся, напоровшись на острые взгляды агатовцев. – Гм… Да, милорд. Разрешите идти?

– Ступайте… Кузен, будь добр, проконтролируй получение казной повышенного сбора.

– Так точно, кузен.

Когда казначей и министр ушли, кайр Джемис сказал:

– Милорд, позвольте говорить при леди Аланис.

– Прошу.

– Ваша леди-сестра свидетель: положение путевских крестьян плачевно. Мы проезжали не одну деревню, люди всюду доведены до отчаяния. Сходная ситуация и в небольших городах Короны. Повышение налогов лишь озлобит их. Вот если ослабить давление…

– Джемис, мой наивный Джемис! Я давлю не на крестьян, а на налоговую службу. Они крадут добрую треть того, что собирают. А теперь украдут меньше – хорошо, не правда ли?

– Да и какое нам дело до бедняков?.. – изящно взмахнула рукой леди Аланис. – На то и нужны собачонки, вроде Борна, чтобы заниматься мужиками. Иона, дорогая, прошу тебя: продолжай!..

Иона хлопнула веками:

– Прости?..

Ей потребовалось время, чтобы понять: и брат, и Аланис, и министр двора уже выкинули бунт из головы. Все жаждут заняться интерьером и ждут от нее новых идей. Она откашлялась, потерла виски, силясь сосредоточиться. Почему-то крестьяне никак не шли из памяти…

– Кх-кх… простите, я очень рассеянна сегодня… Да… Нужно заменить ковровую дорожку… Нет, что я говорю!.. Убрать вовсе, она слишком тяжела, без нее станет больше воздуха.

– О, да, миледи! Я ушше вижу это! Изящество и краткость, конешшно!

* * *

Ковровая дорожка важнее крестьянского восстания. Мудрость ли это?.. Зрелость?..

Или поступок капризного эгоистичного ребенка? Ребенка всеми любимого, потому уверенного, что все ему простится? Ионе ли не знать: в детстве она сама была такою!.. Боги, что же происходит с Эрвином?!

Не имея возможности задать вопрос богам, Иона говорила с теми, с кем могла. Чтобы не пошатнуть авторитет брата, она ничего не подвергала сомнению, ни о чем не спорила, лишь осторожно спрашивала мнения: во всем ли Эрвин прав, или что-то можно сделать лучше?

Матушка отвечала:

– Твой брат слишком много пережил. Дай ему найти отдохновение в творчестве! Радуйся тому, что Эрвин стал не только великим стратегом, но и покровителем искусств. Вторые не меньше первых нужны человечеству!

Аланис говорила:

– О чем ты, дорогая? Эрвин делает все как надо! Он отличный правитель – по правде, даже не ждала от него. Лишь немногим уступает моему покойному отцу. Правда, лорд Айден был жестче, но дай срок – Эрвин разовьет это в себе.

Кузен Роберт флегматично кивал: «Ага, бывает». Иона, чутко распознающая оттенки, не находила в данном «бывает» ни ноты осуждения.

Кайр Джемис, в отличие от прочих, хоть немного медлил с ответом.

– Да, миледи, на первый взгляд, вы правы. Положение крестьян плачевно, а повышение налога сделает его совсем отчаянным. Но, миледи… Я начал верить вашему брату, когда он был один, болен и обречен. С тех пор он часто принимал неоднозначные решения, и я позволял себе спорить с ним. Теперь в этом раскаиваюсь. Путь лорда Эрвина неуклонно шел вверх, победа за победой. Время доказало правильность его решений. Не вижу причин сомневаться в нем теперь, когда он – правитель Империи.

Лишь один человек сказал:

– Я понимаю вас, миледи.

Его звали отец Давид.

Он был непримечательным священником какой-то церкви, пока случай не свел его с леди Аланис. Обычно откровенная с Ионой, Аланис темнила на счет Давида, не выдавала обстоятельств знакомства. Однако было ясно: она полностью доверяет священнику. Это служило отменной рекомендацией: герцогиня Альмера полностью доверяет кому-либо, а тем более – низкородному!..

Эрвин же так представил сестре отца Давида:

– Иона, этот человек – воплощение нашей с тобою детской мечты. Веришь: он – брат тайного монашеского ордена! Проник в расположение моей армии и успешно втерся ко мне в доверие, чтобы выполнить ужасно секретную миссию. Я не смог вытянуть из него ни слова правды, но подозреваю: отец Давид и его орден заняты спасением мира.

Ирония и тон Эрвина говорили, что он уважает Давида как очень умного человека. Что снова-таки было исключительным случаем: считанных людей Эрвин признавал ровней себе по уму.

Иона полюбила беседовать с отцом Давидом: он излучал покой и уверенность, которых теперь так не хватало. Она расспрашивала – уж конечно! – о тайном ордене, отец Давид отвечал с восхитительной фантазией и тончайшим юмором. О несуществующем этом ордене выдумывал такие сочные подробности, что Иона будто видела все своими глазами.

Говорила с ним и на светские темы, отец Давид отвечал охотно и метко, но Иона чувствовала, что он – глубже светских тем. А однажды повела речь об интерьере – спросила мнение о «Слезах Эмилии» среди гранитных блоков. Отец Давид помедлил и сказал слегка невпопад:

– Я понимаю вас, миледи.

– Это сомнительно, святой отец, ведь я и сама не вполне понимаю. Контраст хрупкой печали с суровой силой столь же изящен, сколь и безысходен. Всем по нраву моя задумка, я же усомнилась: стоит ли воспевать красоту безысходности? Она слишком горька, если вчувствоваться…

– Миледи, мой грубый вкус не различает тонких оттенков. Я понимаю вас не в частности, а в общем. Вы вдумываетесь в мелкие нюансы дела, чтобы не видеть его целиком, ибо цельная картина может вас расстроить. Лишь это я и способен понять.

– Какова же цельная картина, отче?..

– Контраст, миледи. Суровая сила против хрупкого изящества.

Он заставил Иону нахмуриться, ища скрытый подстрочный смысл.

– Дворец – островок изящества, а голод и бедность – суровая сила, властвующая над страною?

– Вам делает честь, миледи, что вы понимаете это.

Иона выдала ответом больше горечи, чем хотела:

– Мне кажется, лишь я одна это понимаю.

– А вот и красота безысходности. Недаром вы о ней заговорили.

– Что мне делать, отче?

– Вы спрашиваете совета, миледи?

– Боюсь, что да.

– Тогда я должен уточнить: что вам делать – с чем?

А действительно – с чем?.. С кем?.. С невыносимой праздностью двора; с голодом; с крестьянским бунтом; с братом?.. С чем из этого, в сущности, я могу хоть что-либо сделать?

– С собою.

– В таком случае у вас есть лучший советчик, чем я. Слушайте своего сердца, миледи.

– Я и слушала его, покидая Уэймар. То оказалось ошибкой.

– Ошибкой ли, миледи?..

– Я должна была остаться.

– Вопрос не долга, миледи, а смысла. В вашем приезде сюда определенно есть смысл. Просто вы его пока не нашли.

Она хотела оспорить слова священника: есть ли смысл в моем приезде, нет ли – не о том речь. Я спрашивала о смысле в действиях брата, а не собственных. И вдруг вспыхнула огоньком догадка: не потому ли так ищу смысла в поступках Эрвина, что в моих его нет? Не потому ли жду от него справедливости и дальновидности, что мне их не хватает? Все мои упреки в адрес брата – попытка ли восполнить чужими достоинствами свои изъяны? Мне ли винить Эрвина в самолюбии, праздности, высокомерии? Я ли не кладезь этих пороков?!

* * *

Многие сравнивают смерть с порогом. Люди думают, она – нечто однозначное, твердое, граненое. Легко понять, где еще не смерть, а где – уже она. Легко отличить живого от покойника. Легко перескочить за грань: удар клинка, спуск тетивы, шаг с обрыва – дело единой секунды. Люди полагают, есть четкая черта между смертью и жизнью. Как же они ошибаются!..

Летучий пар, капли дождя, речные воды, холодный лед – различные состояния одного вещества. Так и смерть принимает разные формы, меняет твердость и плотность, цвет и состав, становится твердой или жидкой, аморфной или воздушной. Люди воспринимают лишь одно ее состояние – самое твердое, плотное, подобное клинку или осколку льда. Его и считают единственно возможным. Но чувства Ионы, выросшей среди смерти, обострились достаточно, чтобы различать любую форму и концентрацию. Эфирный ее аромат, витающий над золотистою октябрьской листвой… Пряная терпкость ночного леса или соленая пыль над штормящим море… Горьковатый газ, выдыхаемый больным, что считает свою хворь легко излечимой… Густая влажная взвесь, заполняющая палату раненых… Глинистая липкая жижа, стекающая с ног стариков, отчего каждый их шаг дается с трудом… Незримая пыль, что покрывает стены и темницы замков… Эта же пыль на кладбищах, где она высыхает под солнцем и взметается от человеческих шагов… Смерть есть повсюду, лишь в разном количестве. Никто и никогда не уходит мгновенно, переступив черту. Человек входит в смерть, как в море: шаг за шагом углубляясь…

Лорд Десмонд Ориджин погрузился уже выше горла. То вещество, которым он дышал, на девять десятых являлось смертью, лишь на десятину – воздухом. Густой серый туман заполнял всю его спальню, ближе к кровати становясь непроглядным. Иона чувствовала, будто сошла в могилу.

Она несла пузырек снадобья Мартина Шейланда, он привычно холодил пальцы сквозь перчатку. Но у постели отца ладонь перестала чувствовать холодок: здешний воздух не отличался на ощупь от содержимого флакона.

– Здравствуй, дочь… – сказал отец.

Голос был тих, но почти ясен. По лицу лорда Десмонда сочилась кровь: кожа на щеках треснула, но челюсть обрела временную подвижность. Иона присела на кровать и взяла платочек, чтобы обработать раны.

– Не нужно, – сказал отец. – Бесполезно.

– Позвольте мне, – попросила Иона.

Он не стал возражать, дочь принялась за дело.

– Я хочу посоветоваться, – сказала Иона, утирая красные капли. – Прошу, выслушайте меня.

Другой подумал бы на ее месте: каким черствым нужно быть, чтобы досаждать умирающему своими мелкими заботами. Иона же понимала: ее просьба, ее заботы – паутинка, что связывает отца с миром живых. Одна из считанных оставшихся. За дверью Иона зачерпнула жизни, сколько смогла, внесла в комнату и излила словами. Говоря, она читала интерес в глазах отца. Серый туман над лицом становился прозрачнее.

Иона рассказала о Мартине Шейланде, своем конфликте с мужем, о Южном Пути, истощенном войной, о своих сомнениях на счет политики Эрвина. Отец выслушал с полным вниманием, затем спросил:

– И что тебя беспокоит?

Отец не нашел в сказанном поводов для сильного волнения. Лорд Десмонд помнил владыку Мейнира, имевшего пятьдесят альтесс, убившего сто кабанов и не издавшего ни единого закона. Лорд Десмонд видал земли, в которых война длилась десятилетиями, а не три месяца, как в Южном Пути. И уж конечно, лорд Десмонд встречал людей, готовых убить за меньшее, чем эликсир бессмертия: скажем, за серебряную монетку или косой взгляд.

– Эрвин и я, – ответила Иона. Конфликт с мужем померк и казался маловажным.

– Что с Эрвином?

– Скажите, права ли я на его счет? Мог бы он руководить страной лучше, чем сейчас?

– Закон делает тебя вассалом мужа, – проскрипел отец. – Но ты считаешь себя вассалом брата. Верно?

– Да, – признала Иона.

– Тогда почему ты оцениваешь его действия? Имей веру в своего лорда. Твой долг – служить и верить, а не оценивать и критиковать. Тобою владеет гордыня. Избавься от нее.

Ответ вернул мир в ее душу. Отец прав, а она глупа. Иона даже вздохнула с облегчением.

– Благодарю вас, отец.

– Не бери на себя решений, что лежат не на тебе. Есть ли смысл в твоем приезде? Не тебе это решать. Муж отозвал тебя назад в Уэймар? Эрвин отослал из столицы?

– Нет.

– Значит, не о чем беспокоиться. Ты там, где должна быть.

Отец говорил с трудом, но ровно и твердо, с железной убежденностью. Он оставался собою – несгибаемым лордом Севера.

Тем больше потрясла Иону мягкость, с какою он произнес:

– И я рад, что ты приехала. Успел увидеть тебя, пока жив.

На глаза ее навернулись слезы.

– Папа… – прошептала Иона, беря его за руку. – Мой папа…

Она не знала, что еще сказать. Что противопоставить беспощадной правде, кроме дочерней нежности. Лишь гладила руку отца и говорила: «Папа», – и чувствовала соленую влагу на щеках, губах…

Он попросил:

– Принеси воды.

Иона налила из кувшина в кубок, поднесла отцу. Он встретил ее суровым взглядом и приказал:

– Плесни себе в лицо.

Она не посмела ослушаться.

– Не забывайся, – сказал отец. – Ты – Ориджин. Не смей рыдать! Тем более, из-за такой обыденности, как смерть воина.

Иона не сразу овладела собой. Но встряска и холодная вода сделали свое дело, она задышала ровнее, утерлась, сказала:

– Простите, милорд.

– Умница, – похвалил отец. – Принеси еще воды. Хочу пить.

Иона отошла к столику, вновь наполнила кубок. Всхлипнула, поспешно промокнула глаза. И вдруг подумала, сама еще не понимая, откуда, зачем явилась мысль: я стою спиной к отцу. В эти секунды он не видит, что я делаю.

Иона вылила в кубок снадобье Мартина Шейланда.

Искра – 5

Фаунтерра; Бледный Луг (Земли Короны)

Тело лежит на столе по центру подвала, в круге света от лампы. Тело полностью накрыто мешковиной, но даже сквозь ткань заметно, насколько оно изуродовано. Полотно облегает куцые огрызки рук, проваливается ямой там, где у человека был бы живот. Смрад ощутим слабо – холод сдерживает гниение.

Двое стоят за столом – коронер и агент протекции. Оба в фартуках поверх телогреек, на лицах – маски, на руках – перчатки. Они кланяются:

– Ваше величество…

Лорд-канцлер говорит Мире:

– Вы не обязаны это видеть. Достаточно молитвы на похоронах.

Игнорируя его, Мира подходит к столу.

– Покажите мне.

Коронер откидывает полотно.

Мира смотрит.

Смотрит.

– М-да, – говорит лорд-канцлер.

Агент протекции обращается к Мире:

– Ваше величество, все видимые повреждения – это рыбы постарались уже после смерти. Умер-то он быстро, от удара кинжала. Вероятно, даже захлебнуться не успел.

Надо полагать, агент пытается ее успокоить. Мира не знает, что чувствует. Не только ужас, горе, отвращение, но и нечто другое.

Коронер говорит:

– Причина смерти, ваше величество, становится наглядна вот в этом ракурсе…

Он собирается перевернуть труп. Мира кивает в знак согласия.

На спине мертвеца кожи не осталось, все ребра видны. Трое мужчин опасливо поглядывают на Миру – ждут, когда упадет в обморок или зарыдает в истерике. Она не отводит глаз от тела.

Коронер тычет острием скальпеля:

– Видите царапину на ребре, ваше величество? Здесь кинжал шута вошел в тело и поразил сердце. На самом сердце тоже имеется рана. Такое повреждение убивает мгновенно, даже без искрового разряда, каковой имел место. Упав в реку, владыка Адриан определенно был уже мертв.

– Мы можем быть уверены, что это именно он? – подает голос лорд-канцлер.

– Да, ваша светлость, – кивает агент. – На теле найдены Вечный Эфес и медальон с божественной женщиной. Их мог носить только владыка.

– Этого недостаточно.

– Да, конечно. Я просто хотел избавить ее величество…

Труп вновь осторожно переворачивают, он грозит развалиться на куски. Коронер раздвигает челюсти, светит фонарем в рот.

– Придворный дантист заменил владыке два зуба. Вы можете видеть протезы из белого золота. Они весьма дороги и легко узнаваемы. Кроме того…

Он указывает на ногу. Часть плоти срезана скальпелем, обнажая кость.

– В одном тренировочном бою владыка был неосторожен и получил глубокое ранение в бедро. На кости и теперь можно увидеть отметину от клинка.

Лорд-канцлер спрашивает:

– Стало быть, это все, что осталось от Адриана Ингрид Элизабет?

– Так точно, ваша светлость.

– Тогда накройте его. Довольно мерзости.

В момент, когда полотно накрывает покойника, Мира понимает, что чувствует.

Точку.

Горе, ужас и боль взяли свое раньше. Теперь на душе иное. Жизнь переломилась. Прежняя невозвратно ушла. Не в день смерти Адриана, не на коронации, не при звуке слов: «Империя в ваших руках…» Вот только сейчас прошлое окончательно стало прошлым.

Адриан на Звезде.

Эта штука на столе – пустой изломанный футляр. Он ничего не значит, кроме факта: теперь я одна. Без отговорок и лазеек. Без ослепляющей защитной тоски, без нарочитых страданий. Холодный, кристальный факт: я одна. Теперь только я отвечаю. За себя, за будущее, за все.

Это жутко. Страшнее любого трупа.

– Почему так долго искали тело?

– Мы переоценили скорость течения, ваше величество, и искали ниже по реке. Ожидали, что тело унесет дальше на юг. Видимо, оно терлось о лед или застряло в водорослях, потому и замедлилось.

– Как его нашли?

– Тело обнаружили жители прибрежной деревни и сообщили шерифу, а тот – нам.

– Крестьяне нашли тело с золотыми зубами и двумя Предметами, и ничего не взяли себе?

– В том и дело, ваше величество. Предметы на мертвеце слишком ценны и чудесны, крестьяне боялись даже прикоснуться к ним, чтобы не навлечь на себя проклятие.

– Найдено ли тело Менсона?

– К сожалению, нет, ваше величество.

– Но теперь вы знаете, где искать?

– Да, ваше величество. Отряды переместились выше по реке, в тот район, где обнаружено тело владыки Адриана. Знакомый вам секретарь Итан Гледис осуществляет контроль над поисками и обо всем немедленно оповещает дворец.

– Когда я получу Вечный Эфес и кулон?

– Ваше величество, они долго находились на трупе, и… простите, недостаточно чисты. За два дня Предметы тщательно очистят и передадут вашему величеству.

– Благодарю вас.

Лорд-канцлер говорит:

– Ваше величество, я назначаю похороны на четверг. Трех дней будет достаточно, чтобы подготовиться.

– Нет, милорд. Я не позволяю.

Он удивленно поднимает брови, и Мире приходится повторить:

– Я запрещаю хоронить Адриана до тех пор, пока не завершится следствие. Смерть императора должна быть расследована.

– Ваше величество, но вы сами могли убедиться: владыка умер от удара кинжалом в сердце. Дюжина непредвзятых свидетелей из альмерских крестьян подтвердят, что шут Менсон нанес этот удар. Известен и убийца, и способ смерти. Знакомый вам Итан Гледис Норма контролировал поиски от лица имперского секретариата, он передаст вам все протоколы, едва вернется в Фаунтерру. О каком расследовании может идти речь?

– Мост рухнул именно в тот час, когда по нему проезжал владыка. А шут Менсон заколол человека, которого любил пуще жизни. Пока не получу объяснения этим фактам, расследование будет продолжаться.

Лорд-канцлер колеблется, думает возразить. Но почему-то уступает:

– Да, ваше величество. Как прикажете.

С нежданной, необузданной силой накатывает злость. Мира шипит в лицо Ориджину:

– Что вы делаете здесь, милорд? Пришли поглумиться над мертвым врагом? Чего стоит ваша скорбная мина, если внутри вы поете от радости?! Имейте хоть каплю достоинства – радуйтесь вдали от меня!

Лорд-канцлер отвечает не сразу, с каким-то колебанием:

– Я здесь не ради него, а ради вас.

Он протягивает Мире конверт.

* * *

Хозяйка гостиного двора «Дом с плющом» сползла по лестнице в общий зал. Там царила пустота и холод: камин зажгут только вечером, в людный час. А сейчас – утро, будь оно проклято.

Хозяйка прошла между столов, ведя пальцами по столешницам, чувствуя, как растет в душе привычное, ежедневное омерзение. Столы темнели пятнами – и старыми, и свежими. Марта вчера не вытерла их, хотя должна была. В дальнем углу смердело кислятиной – кажется, там кого-то вывернуло. Или Марта пролила дешевое пиво – его запах не особо отличается от блевотины. К одному столу присохли огарки вчерашних свечей. Какой тьмы лепить их к столешнице? Какой тьмы Марта дала одним гостям целых четыре свечи? Одна свечка на двух человек – неужели сложно запомнить?..

Утро – чудовищное время суток. Тело не видит ни единой причины просыпаться, вылезать из постели. Нет в жизни того, ради чего стоило бы. Каждое утро хозяйка продирает веки, вытаскивает себя из-под одеял, волочит вниз по лестнице, в зал с заплеванными столами и смрадом кислятины… Здесь холод и отвращение разрывают пелену сна. Презрение к собственной жизни бодрит лучше, чем любое умывание.

Хозяйка зашла за стойку, сняла с крючка и накинула на плечи свою знаменитую шубу. Она – из меха чернобурки. Местные пьянчуги считают, что шуба выглядит очень царственно. Они даже притихают, увидев чернобурку на плечах хозяйки… Шубе двадцать лет, она едена молью, стирана, подрана, подпалена. С тем же успехом хозяйка могла носить на плечах несвежий собачий труп. Она укуталась в мех, и гадливость сдула остатки дремоты. Достала из-под стойки нюхательный табак, растерла щепотку меж пальцев, затянулась. Утро…

На стойке хозяйка увидела передник и пыльные, в разводах, стаканы. Марта не протерла их вечером, только помыла – точнее, смочила наспех. Вот и кадка с водой: за ночь грязь осела на дно, а засаленная губка на плаву показывает спину, как тюлень.

– Марта, – с тоскливой злобой буркнула хозяйка.

В прежние годы дочь была тем мотивом, что заставлял хозяйку вставать по утрам. Полсотни эфесов стоит обучение в дешевом пансионе, двести-триста – в терпимом. Нужно откладывать два золотых в месяц, и за десять лет соберется достаточная сумма… Просыпайся, сползай вниз, протирай стаканы, наливай пойло, пинай лентяйку-повариху, торгуйся на базарах, грызись с постояльцами, развлекай пьянчуг, экономь дрова и свечи, носи дохлую чернобурку – неделю за неделей, год за годом – и складывай монеты в сундучок в подвале. Когда-нибудь придет время, и…

Теперь сундучок служил не целью, а только частью ежедневной рутины. Хозяйка и сама уже не помнила, когда перестала верить. В то, что хоть когда-нибудь сможет скопить двести эфесов. В то, что двести золотых или тысяча, или все богатства Фаунтерры смогут переделать дочку.

Хозяйка взяла со стойки стакан и передник, принялась протирать один другим. Пить с утра нельзя: от этого снова потянет в сон, к тому же, не хочется радовать Хенка. Старый осел приповадился являться каждое утро, пропускать стакан самого мерзкого вина, жрать глазами хозяйку и петь соловьем о старых добрых временах. Приходил спозаранку, чтобы застать ее одну, и все говорил про «встарь», уверенный, что это доставит ей удовольствие. Ухажер выискался.

– Никакого вина с утра, – сказала себе хозяйка.

Нашла кувшин с черной бурдой, которая вчера являлась чаем, налила в чашку. Выпила. Желчная горечь, зато бодрит. И можно вообразить себе, будто это – кофе. Когда-то хозяйка развлекалась такими глупостями…

В дверь постучали. Рано он приперся сегодня. Послать к чертям?.. Или вылить на голову чайную бурду, а тогда уж послать?..

Снова раздался стук, и она крикнула:

– Входи уже, олух старый!

Дверь открылась. Вошел отнюдь не Хенк. До такой степени не Хенк, что хозяйке захотелось протереть глаза. На пороге возник высоченный парень в гвардейском шлеме и синем плаще, отороченном мехом, под плащом была пластинчатая броня. На поясе парня висели два клинка; короткий, судя по рукояти, – искровый. Воин пригнулся, чтобы миновать притолоку. Следом вошел еще один.

– Господа, простите, – сказала хозяйка, – кухня еще не работает, а моя выпивка вряд ли вас удовлетворит.

– Мне по вкусу очень разная выпивка, – ответил девичий голос, – но я здесь не ради нее.

Воины расступились, давая проход барышне. Большеглазая, белокожая, одновременно холеная и измученная.

– А я тебя помню, – сказала хозяйка.

И тут лицо гостьи, когда-то прежде виденное, сопоставилось в уме с другим лицом – со страниц «Голоса Короны». Хозяйка моргнула:

– Простите, ва…

Гостья вскинула руку, прервав извинения. Один из воинов запер дверь, а девушка подошла ближе.

– Леди Лейла, я хочу с вами поговорить.

– О чем?..

Хозяйка спросила – и тут же озлилась на себя за бестактность. Следом пришла злость на гостью: зачем она явилась? Что ей делать в этой дыре?!

– Что вы пьете? – спросила гостья.

– Премерзкую дрянь, – ответила хозяйка.

– Позвольте попробовать.

– Вам?..

– Мне.

Хозяйка налила девице полстакана бурды. Та выпила, не скривившись.

– Я думала, оно крепче.

– Крепкого с утра не нужно.

– Вероятно, вы правы.

Гостья помедлила.

– В прошлый раз вы приезжали, чтобы уличить Айдена Альмера, – сказала хозяйка. – Похоже, вам это удалось. Что привело вас теперь?

– Предлагаю вам место моей фрейлины.

Хозяйка моргнула несколько раз, машинально вытерла руки передником.

– Простите?..

– Я хочу, чтобы вы стали моей фрейлиной.

– Я?..

– Вы.

Отвращение к себе вдруг стало невыносимо острым, вгрызлось в кожу, как тысяча червей. Какой тьмы ты это делаешь, янмэйское отродие?! По-твоему, это смешно??!

– Имею право отказаться? – хрипло спросила хозяйка.

– Да, миледи.

– Могу ли все обдумать?

– Да, миледи. Но… – голос гостьи затвердел. – Мы с вами знаем, чем окончится размышление. Вы будете колебаться до тех пор, пока ожидание не станет для меня унизительным. Тогда я уеду, а вы останетесь. В дороге я пожалею о том, что вы отказались. Вы же будете жалеть об этом сегодня и завтра, и все остальные дни, что проведете… – девица сделала красноречивую паузу, – здесь.

– Быть может, – медленно произнесла хозяйка.

– Предлагаю избежать этого. Ответьте сразу, не раздумывая.

– Вы знали меня около десяти минут, ваше величество.

– Я узнала довольно. Вы потеряли семью, дом, любимого, собственное имя, после чего смогли выжить и сохранить душу. Я хочу обладать таким умением.

Хозяйка покачала головой:

– Вам следует знать меня лучше. Прошло двадцать лет с тех пор, как я была похожа на леди. Я пью горькую, нюхаю табак, не стыжусь крепких слов. Не имею за душою ни гроша, по дворцовым меркам. Презираю манерность, интриги, царедворцев. Ненавижу феодалов, в особенности – лордов Великих Домов. Какая из меня фрейлина?

Гостья улыбнулась, ямочки на щеках выдали янмэйскую породу.

– Именно такая, как мне нужна.

– Что ж, коль вы уверены… Благодарю за честь, ваше величество. Когда мне прибыть ко двору?

– Поедете сейчас со мною. Собирайтесь, я подожду.

* * *

В карете они оказались наедине. Дорога до столицы занимала почти два часа.

– Я ехала сюда одна, чтобы иметь время подумать. Обратно – с вами, чтобы поговорить. Что вы знаете о событиях при дворе, леди Лейла?

– Только то, что пишет «Голос Короны».

– Стало быть, ничего. Тогда начнем с рассказа.

Мира изложила все, что случилось после коронации, сглаживая некоторые углы, но ничего не скрывая. Окончила театром и опознанием тела Адриана.

– Сочувствую, ваше величество.

– Я не прошу о сочувствии, а описываю положение дел. Лорд-канцлер нашел весьма эффективный способ уничтожить меня – выставил слепой и безмозглой дурой. Он сделал ключевые назначения и взял под контроль все финансы Империи, попутно добившись того, чтобы я об этом не знала. В нужный момент он использовал бедолагу Шелье, чтобы показать всему двору мое неведение. Всякому теперь очевидно: владычица Минерва не только не управляет ничем в государстве, но даже ни о чем не знает. Без ее ведома совершаются назначения, расходуется казна. Минерва – младенчик: играет в песочнице, построенной лордом-канцлером, и не выглядывает за ее края.

Лейла Тальмир ждала продолжения.

– Вы спросите: как же верховный суд? – сказала Мира, хотя собеседница ни о чем не спрашивала. – Назначения, сделанные без подписи владычицы, можно оспорить в суде и отменить, разве нет? Да, вот только суд дискредитирован: он вынес ошибочный приговор действующей императрице и до сих пор не отменил. Именно потому лорд-канцлер, решив вопросы с казначеем и налогами, не стал ничего менять в верховном суде: опороченный суд его устраивает! Едва судьи вынесут любое решение, неугодное Ориджину, он вытащит на свет дурацкий смертный приговор, поднимет судей на смех и вынудит уйти в отставку.

Леди Лейла внимательно слушала. Минерва продолжала:

– Скажете: есть еще полиция и тайная стража, есть лазурная гвардия, наконец. Нет никого. Полиция подчинена шерифу Фаунтерры, а тот – бургомистру, коим является с недавних пор леди Аланис Альмера – любовница Ориджина. Тайная стража лишилась головы, и я, при всем желании, не имею понятия, как ею управлять. Лазурная гвардия сжалась до одной роты, большинство вахт во дворце несут кайры. Их целый батальон на острове, и еще десять – за рекой. Армия и полиция в руках лорда-канцлера. Финансы Империи – в руках его кузена Роберта. Симпатии Великих Домов – также на стороне Ориджина: ведь он консерватор, как и они. К тому же, тьма сожри, он выиграл войну!

Леди Лейла кивнула в знак понимания. Мира сказала:

– Спросите, что есть у меня? Возможно, меня любит народ. По крайней мере, народ Земель Короны. Но простой люд никак мне не поможет, пока им управляют мои враги. Еще мне преданы пять батальонов искровой пехоты. Порою я думаю: самое безопасное, что можно с ними сделать, – это уволить всех до одного. Распустить полки, отправить солдат по домам. В противном случае лорд-канцлер будет видеть в них угрозу и при случае зашлет на край света, либо просто перебьет. Таково мое положение, леди Лейла. Возможно, следовало описать его прежде, чем звать вас на службу.

– Возможно, – согласилась Лейла Тальмир. – Расскажите, ваше величество, что представляет собою этот лорд-канцлер?

– Феодал, агатовец, герцог Великого Дома. Все, как вы любите. Представьте себе, леди Лейла, что из сотни первородных индюков выжали сок. Слили в одну бочку все гадкое, что в них было: высокомерие, подлость, самодовольство, властолюбие, праздность… Этой смесью наполнили одного-единственного человека – получился Эрвин Ориджин.

– Прелестная картинка.

– Вполне исчерпывающе его характеризует это письмо.

Мира извлекла конверт и подала Лейле. В письме значилось следующее:

«Ваше величество,

Прошу простить мне нежданную нарочитость происшествия в театре. Я имел целью представить Вашему взору ряд неприятных Вам фактов, но не собирался делать это при посторонних свидетелях. Всеобщую огласку событие приобрело случайно, о чем я весьма сожалею. Но лишь об этом.

Некоторые действия Вашего величества – вряд ли стоит приводить конкретные примеры – ясно указывают, что Вы не приемлете и отрицаете одну очевидную истину. Она такова: Династия Янмэй проиграла войну, Великий Дом Ориджин – выиграл. Сила и власть сосредоточены в моих руках. При всем моем нежелании огорчать Вас, факт остается фактом. Любая власть, какая есть у Вас ныне либо появится завтра, – дана мною, или еще будет дана. Вы можете получить власть лишь из моих рук. Попытки сделать это как-либо иначе неизбежно приведут к конфликтам, все более острым с каждою следующей пробой.

Теперь же я предлагаю начать наше взаимодействие с чистого листа, используя удачный для этого повод. Пришло время созыва Законодательной Палаты. Ваш предшественник распустил Палату, установив свою тиранию. Найденное тело Адриана подводит окончательную черту под его деяниями. Созвав Палату, мы с Вами обозначим возврат к верховенству закона над произволом владыки. Данный акт крайне важен для государства, и я предлагаю Вам совершить его. Если Вы своею рукой составите и разошлете Великим Домам приглашения на заседание Палаты, то Династия тем самым сделает огромный шаг навстречу лордам, раскол между Короной и дворянством пойдет на убыль. Прошу Ваше величество обратить особое внимание на западные графства: Рейс, Мельницы, Холливел, Закатный Берег. Численность наших армий дает возможность силой задавить мятеж Запада, утопив шаванов в крови. Но дадим же им возможность сесть за стол переговоров и решить конфликт миром.

Буду безмерно благодарен Вашему величеству за участие в данном деле. Либо – в любом другом, какое будет по вкусу Вашем величеству.

Искренне ваш,

Эрвин София Джессика рода Агаты».

– Я прочла, ваше величество, – сказала леди Лейла.

– Понимаете, что это значит? Ориджин предлагает мне вассалитет. Он поделится со мною толикой власти, чтобы я могла выполнять его задания. И чем лучше я стану ему служить, тем большей властью буду награждена. Он хочет видеть меня своим вассалом!

– И что же?

– Видите ли, это письмо очень многозначно. Я имела время обдумать его и нашла по меньшей мере четыре смысла. Самый сладкий и соблазнительный среди них таков: сдайся, Минерва. Просто признай поражение, сложи оружие – и твоя жизнь станет сказкой. Лорд-канцлер даст тебе столько власти, сколько пожелаешь. Получишь роскошь, почет, обожание, славу. Леди Иона будет тебе вместо сестры, а леди София – вместо матери. Кайры станут твоим мечом, имперская казна – кошельком. Великодушный Дом Ориджин примет тебя в свои объятия… И нужно-то немного: всего лишь капитуляция.

– О, как это грустно!..

Мира нахмурилась:

– Я услышала иронию в ваших словах. Не ошиблась ли?..

– Ваше величество, навещая утром «Дом с плющом», хорошо ли вы осмотрелись по сторонам? Оценили ли изысканность декора, богатство интерьеров, обилие прислуги?.. Быть может, сей факт ускользнул от внимания: я – хозяйка грязной лачуги. А вы – императрица! Мне бы очень хотелось пожалеть вас, но, увы, никак не выходит. Прошу, наймите для этого дела другую фрейлину, а меня увольте. Я умею жалеть лишь одного человека – себя. К вам я питаю зависть.

– Я не просила жалости, леди Лейла.

– А чего просили?

– Совета.

– Я не была при дворе уже двадцать лет, и не знаю там никого, кроме самых старых слуг.

– Но вы знаете жизнь! Помогите с нею.

Леди Лейла промолчала.

– И еще – помогите мне поверить в себя.

– Зачем?

– Простите?

– Я спрашиваю: зачем верить в себя, ваше величество?

– Чтобы достичь успеха, нужно верить в свои силы.

– Вы полагаете?.. Мой Джон верил, что дослужится до полковника. Айден Альмера верил, что наденет корону на голову дочери. Владыка Адриан верил, что подавит мятеж северян. Кладбища полны людей, веривших в свои силы. Хотите выжить – реально смотрите на вещи. Любая другая вера – самообман.

– В чем же реальность, леди Лейла?

– Как я поняла, лорд-канцлер превосходит ваше величество во всем. На его стороне армия, лорды, влияние, слава, возраст и опыт. Так сдайтесь ему, примите роль марионетки. Вот лучший совет, который я могу дать.

Мира покачала головой. Лейла сказала:

– Ваше величество просили житейской мудрости. Это она и есть. Лучше быть живой богачкой, чем гордой покойницей.

– Я не сдамся этому чудовищу!

– Не такое уж чудовище. Будь на месте Ориджина герцог Айден, ваши кости уже гнили бы в земле.

– Так или иначе, я не уступлю. Ориджин не сдался в трудную минуту, а я – не хуже его!

– Значит, следовало просить совета у него, не у меня.

– Он мой враг.

– Тогда я вам сочувствую.

Мира долго молчала, смотря в глаза фрейлине. Та не отводила взгляда.

– Вы смелы, миледи.

– А вы упрямы, ваше величество. Это бывает полезно в жизни, – леди Тальмир чуть заметно кивнула, в голосе проступили нотки уважения. – Но голое упрямство не поможет. Какое преимущество есть у вас над лордом-канцлером? Найдется ли хоть один козырь в рукаве?

– Один есть, – ответила Мира. – Говорят, семейство Ориджин беспомощно там, где дело касается денег. Я склонна верить слухам. Лорд-канцлер – высокомерный чистоплюй – пошел на сделку с отъявленным подлецом Дрейфусом Борном, когда тот пообещал исправный сбор налогов. Ориджин так сильно нуждается в деньгах, что готов частично поступиться гордостью. Это о многом говорит.

– Среди его вассалов могут быть толковые финансисты.

– Видимо, их нет. Должность казначея он отдал солдату, министра налогов – вору. Граф Виттор Шейланд – свояк лорда-канцлера – успешный банкир. Возможно, Ориджин метил его в свои финансисты, но брат Виттора – Мартин – уличен в премерзких делах, и Виттор побоялся приехать в столицу. Ориджин – профан в экономике, и пока не смог найти умелого помощника.

– А вы разбираетесь в экономике?

– Я смогу научиться.

Леди Лейла помедлила с ответом.

– Да, пожалуй, сможете.

Мира криво усмехнулась:

– Начинаете верить в меня?

– Верю своим глазам. При нашей прошлой встрече вы учились заговорам. Судя по всему, вы овладели наукой. Не думаю, что финансы сложнее.

Фрейлина подняла конверт.

– Если вернуться к письму, ваше величество, то я думаю следующее. Вам стоит о чем-нибудь попросить.

– Лорда-канцлера?..

– Да. Он хочет, чтобы вы его о чем-то попросили.

– Это докажет мою от него зависимость?

– Да, но не только. Просьба и сама по себе доставит ему удовольствие. Он – мужчина и дворянин. Такие, как он, млеют, когда благородная девушка о чем-нибудь просит. Тогда их самомнение раздувается, как бурдюк с вином.

– В бурдюк его самолюбия и без того поместится иное озеро…

– Ваше величество, поверьте: я разбираюсь в мужчинах. Тем паче, это – не такая сложная наука.

– Хорошо, допустим, он ждет от меня просьбы. Почему я должна выполнить его желание?

– Да потому, что он вам поможет! Не сомневаюсь, что у вас имеется план. Выберите тот пункт, который способен выполнить Ориджин, и попросите! Вы сделаете шаг к цели, а лорд-канцлер потешит самолюбие и порадуется вашей кротости. Меж вами установится перемирие, и это на пользу, пока вы слабее.

Меньше всего Мире хотелось унижаться и просить. Однако совет леди Лейлы был не просто разумен, а – целесообразен. «Словно красную нить, правитель должен видеть дорожку к своей цели», – так писала Янмэй. Мира покусала губу, прокручивая в уме пункты плана.

…

4. Найти источники знаний: учителей, документы, книги.

5. Разобраться в политике, государственном устройстве, финансах и законодательстве Империи. Всего-то.

…

7. С лихвой наполнить казну.

* Понять бы, как.

…

Одна идея начала оформляться в голове еще по дороге в Бледный Луг, и тогда уперлась в кромешную неосуществимость. Не находилось ресурса, чтобы выполнить задумку. Тогда Мира не думала, что сам Ориджин может послужить ресурсом.

– Придумали что-то, ваше величество?

– Кажется, да.

Лейла извлекла блокнот и карандаш из дорожной сумки:

– Желаете записать?

Положив блокнот на колено, Мира набросала строки:

«Милорд,

Ваши извинения приняты.

Я займусь созывом Палаты и не стану скрывать своей радости от участия в столь важном действии. Не обещаю успеха с западными графствами, но приложу все усилия. Для отправки посланий задействую секретариат и почтовое ведомство.

Также прошу Вас об одном одолжении. Министр Лиам Шелье проявил себя как дурно воспитанный пьяница и сквернослов, не имеющий должного уважения к Короне. Но в одном он прав: рельсовые дороги требуют ремонта. Я осознаю, что наше финансовое положение плачевно, и пытаюсь понять причину этого. Насколько известно, ряд видных чиновников в декабре бежали из столицы. Среди них министр финансов, казначей, министры торговли и ремесел, первый заместитель министра налогов. Я убеждена, что их бегство сопровождалось крупными хищениями. Прошу: дайте мне возможность разыскать этих людей и вернуть украденные деньги. Обещайте, что в случае успеха направите половину возвращенных средств на ремонт дорог.

Также прошу у Вас, милорд, помощи живой силой. Для охраны заключенных и проведения дознаний я использую воинов генерала Алексиса, что сидят без дела и зря проедают казенные средства. Но для поиска преступников понадобятся обученные агенты. Будьте добры, передайте под мой контроль отряд тайной стражи, каковой сможет отыскать и вернуть в Фаунтерру беглых чиновников.

Заранее признательна Вам,

М. Дж. А.»

– Очень хорошо, ваше величество, – сказала леди Лейла, – особенно краткость в начале.

– На что похоже? – спросила Мира.

– На капитуляцию очень гордого человека. На попытку сделать что-нибудь полезное, чтобы сохранить остатки самоуважения.

– Благодарю. Я очень старалась.

Карета остановилась, распахнулась дверца.

– Прибыли, ваше величество! Расположение корпуса Серебряного Лиса.

Вокруг с геометрической точностью чернели кубики казарм. Трепыхались флаги на шпилях, темнели солдатские плащи, торопливые шаги похрустывали снегом. Генерал Алексис подошел к карете.

– Желаю здравия вашему величеству!

– Приветствую вас, генерал. Я здесь потому, что мне нужна помощь ваших воинов.

– Все, что в наших силах.

Леди Лейла спросила очень тихо:

– Это те самые полки, которые разумней будет распустить?

– Не разумней, леди Лейла, а безопасней. Почувствуйте разницу.

* * *

«Управлять своими чувствами – вот начало любого правления. Кто взял себя в руки, сможет взять в руки и государство. Кто подвластен эмоциям, будет подвластен и людям, их вызывающим.

Не заставляй себя испытывать ложные чувства вместо истинных – это путь к самообману. Не пытайся искоренить в себе эмоции – эта борьба разрушит тебя и исчерпает твои силы. Используй те чувства, что возникают: делай из них топливо. Ненависть и гнев, обида и раздражение, печаль и горе, самолюбование или презрение, эйфория или досада – все они способны гореть. Зажги костер. Преврати их в жар. Согревайся огнем, освещай дорогу, уничтожай преграды. Жги то, что может гореть.

Ошибочно мнение: «Я – правитель, и могу себе позволить…» Правитель может позволить себе куда меньше, чем подданные. Сила, с которой государь держит в узде себя самого, – и есть сила, правящая страною.»

Злость отлично горит. Голодное звериное пламя.

Сорваться с места. Броситься в бой. Топтать, ломать, причинять боль. Орать во весь голос, плеваться ядом, рвать когтями. Дать себе волю!..

Но нет. Ты сожжешь свои чувства, возьмешь энергию огня и сделаешь то, что нужно. А нужно – сидеть и читать книги. Есть тысяча путей выплеснуть гнев. Есть интриги и сговоры, асассины и шпионы, искровые клинки, отравленные вина, верные полки… Но ты будешь сидеть и читать книги, поскольку этот путь – эффективнее прочих.

Ты будешь читать ночью, прогнав сон надцатой чашкой кофе. Читать за едой, выдумав предлог, чтобы обедать в своем кабинете. Читать, пока тебя везут, пока одевают, причесывают. А когда книги нет перед тобою – думать о каждой строчке.

Ты станешь презирать свою глупость. Возненавидишь себя за то, как медленно, вяло, мучительно ты впитываешь знания. Захочешь рвать волосы, грызть пальцы, швырять все, что попадется в руку. Злости – топлива – будет много. Пуды, телеги, вагоны! Ты швырнешь его в костер – и будешь дальше, дальше, дальше читать книги.

– Чем могу служить вашему величеству? – скажет седой библиотекарь, потирая ладони.

– Вы очень помогли мне прошлой весной… – это ты ему скажешь, и он вспомнит сразу же:

– О да, задали мне задачку!.. Книги обо всех наследниках престола, включая вас. Конечно, тогда я не знал, что вы – это вы… Чем могу служить сегодня?

– Перед вами – юная дворянка, которая хочет знать все о деньгах. О том, как их учитывают, экономят, расходуют, и главное – как их зарабатывают. Что можете ей посоветовать?

– Ваше величество интересует теоретическая сторона дела?

– Сугубая практика, сударь. Девушка, стоящая перед вами, за всю жизнь не заработала ни агатки. Теперь ей нужен миллион эфесов. Есть книги, что смогут помочь?

Он прищурится от удовольствия, расплывется в улыбке:

– Вы умеете озадачить!.. Но я знаю, что предложить вашему величеству. Пансион Елены-у-Озера – лучшее учебное заведение для благородных девушек – использовал набор пособий, составленных магистрами Берклифом, Томменом и Ллойдом. Эти учебники содержат множество задач крайне практического свойства. Примеры подобраны так, что, решив их правильно, студент увидит закономерности и поймет суть финансового дела. Правда, теперь пансион отказался от учебников Берклифа-Ллойда: они оказались слишком сложны для большинства девиц. Но, с умом вашего величества…

Он принесет тебе три книги. Ты сядешь здесь же, в закутке меж стеллажами и ширмой, за столом с лампой-бабочкой. Пара часов – и ты станешь ненавидеть задачи, учебники, библиотекаря, Берклифа с Ллойдом. А пуще всех – себя, ту, что не умнее пансионных пигалиц. Искусаешь карандаш и губы, швырнешь под стол ворохи истерзанной бумаги… Вдруг соскользнешь в спасительную уютную ностальгию. Здесь же, в этой же библиотеке, девять месяцев назад… Был жив Адриан. Ты мечтала доказать ему свое существование. Искала преступников, раскрывала заговор, верила в себя. Ты была самой умной на свете – ради него…

Топливо. Тоска горит скверно, чадя дымом. Ностальгия потрескивает, сыплет искрами. Тщеславие – полыхает, как сухая бумага. Много жара, много энергии. Тебе трудно? Значит, врагу еще труднее! Двести лет назад умер Ориджин, разбиравшийся в финансах. Нынешний – беспомощен с деньгами, просто младенец. А ты давно уже не умнее всех – переросла… Но ты абсолютно точно умнее его!

Потому – бери книги и решай эти чертовы задачи.

Так проходят дни, и ты чувствуешь, что сходишь с ума. Тебя – две половины.

Одна – читает и думает, думает и читает. Сквозь все.

Другая живет для виду. Наряжается в платья, строит царственный вид. Сверкает на приемах, одаривает улыбками, роняет остроты. Смущается, встретив любого из Ориджинов, – так, чтобы они заметили смущение. Нарочито не вспоминает театр. Скучнеет, если речь заходит о казне.

Тебя спрашивают, манерно пришептывая:

– Ваше величшество, какими книгами вы так уфлечшены? Неужели, финансовыми?

И половина тебя – вторая – кривится в ответ:

– Боги, это ужасное дело министров-казнокрадов!.. Не говорите о нем, мое терпение и так на исходе…

– Но отчшего ваше величшестфо занимаются им лично? Как ше тайная стража?

– Ах, вы не ведаете, о чем говорите! В протекции – одни прохвосты и тупицы. Ими нужно управлять, а лорд-канцлер никак не назначит нового Ворона Короны. Зачшем он меня терзает? Не хочу больше слышать об этих хищениях! Ни-че-го!

– Какой ужас!.. Действительно, были хищения?

– И огромные! Именно из-за них казна теперь пуста!

– Ох-ох…

Но едва ты остаешься наедине с собой, вторая половина гаснет, и оживает первая. Ты читаешь, жжешь топливо, думаешь, пьешь кофе, рассчитываешь, решаешь задачи, ненавидишь себя за глупость, жжешь топливо.

– Я одержима?.. – спрашиваешь далеко за полночь у фрейлины, которая приносит тебе кофе. Она, а не слуги. Им не стоит видеть, на что ты тратишь ночи.

– Знаете, как я пережила первый год после Шутовского заговора? – это она тебя спрашивает.

– Косуха и табак, – предполагаешь ты.

– Стаканы, – говорит фрейлина. – Я их мыла и вытирала. Было горько – терла стаканы. Задыхалась от слез – терла стаканы. Хотела повеситься – терла стаканы. У меня были самые блестящие стаканы во всем Бледном Лугу.

– От этого был толк?

Она теребит стопку листов, исписанных тобой:

– Не знаю, нужны ли Империи стаканы вашего величества… Но вам-то точно станет легче.

– Как только свихнусь, станет, – говоришь в ответ. – Блаженны безумные…

Спрашиваешь:

– Как вам живется при дворе?

– Как собаке в волчьей стае. Кто покрупнее – рычит мне в лицо, кто помельче – за спиной. Никто, кроме слуг и солдат, не считает человеком.

– Простите меня.

– Не знаю, чего ждали вы, но я ждала именно этого. Так что не волнуйтесь, переживу. К тому же, теперь я знаю свою цену: люди Ориджина трижды пытались купить. Пятьдесят, двести, пятьсот эфесов…

– Какие мерзавцы!..

– Обычные шпионы. Ориджинские не хуже прочих. Но есть и люди, что приняли меня всерьез. Двое передавали вам приветствия, беспокоились о здоровье.

– Кто?

– Лазурный капитан Шаттэрхенд и первый секретарь Дориан Эмбер. Капитан думает, что вы зря себя изводите. Дело владычицы – балы, а в крайнем случае – война. И с первым, и со вторым славный капитан готов вам помочь.

– А секретарь?

– Эмбер полагает, что вы затаили на него зло и потому отдалили. Он просит возможности объясниться. Утверждает, что непричастен к театральному казусу (его слова).

– Подумаю над этим.

Пока ты размышляешь, фрейлина продолжает:

– Один трусливый парень хотел, чтобы вы его простили. Терся возле меня, мямлил, ничего не сказал толком. Повадками напоминал побитого щенка.

– Как его имя?

– Виконт Лиам Шелье. Он, вроде бы, министр…

Ты удивляешься.

Ты обнаруживаешь: удивление – тоже топливо. Недавно встретила в учебнике задачу, куда более удивительную, чем министр-щенок.

«Купец возит фарфор из города Фарвея (Надежда) в Лабелин (Южный Путь). Прежде он пользовался морским путем, теперь стал возить по рельсам. Перевозка поездом стоит агатку за десять фунтов, кораблем – агатку за тридцать фунтов. Сколько выгадал купец, начав возить товар поездом?»

Очень странная задача. Товар тот же самый, покупатели – те же. Цена за провоз возрастет втрое, если с корабля пересесть на поезд. Значит, прибыль уменьшится. Взяв цены на фарфор, приведенные ниже, можно рассчитать: купец потеряет половину прибыли от каждой сделки. Так почему спрашивается: сколько выгадал купец?

– Вижу, вы заняты, – говорит фрейлина. – Я пойду.

– Спите спокойно, – отвечаешь ты.

– И не подумаю, пока вы не спите. Зовите, как только буду нужна.

Иногда ты отвлекаешься на то, чтобы подумать о враге. Он притих в последнюю неделю. Событие в театре расставило точки над i – всякому теперь ясно, что полная власть сосредоточена в руках лорда-канцлера. Ему следовало бы торжествовать, праздновать еще громче и упиваться славой еще больше, чем прежде. Полновластный правитель Империи, получивший в свои руки огромный доход от налогов, и не чувствующий никакого долга перед государством – что еще ему делать, как не ублажать себя?! Но дворцовые развлечения отчего-то стали реже и тише. Лорд-канцлер держится скромнее (по его меркам, конечно). С тобою говорит вежливо и без тени насмешки. По твоей просьбе сразу же выделил тридцать смышленых агентов протекции – искать бывших министров…

В чем причина перемены? Ориджин сохранил некие крохи благородства и не хочет глумиться над разбитой противницей? Вряд ли. Права ли леди Лейла: смиренная просьба так польстила ему, что он проникся к тебе симпатией? Быть может. Но Северная Принцесса, всегда чуткая к настроениям брата, стала необычно молчаливой. Они озабочены грядущим созывом Палаты, тщательно готовятся к переговорам с Домами? Или что-то неладно у самих Ориджинов?

Ты получаешь записку в пользу второй версии.

«Ваше Величество,

увлекшись казнокрадами, Вы совсем позабыли о дневниках Янмэй. Мне пришлось передать письмо новым путем: с Вашею конфиденткой.

Простите меня, простите за то, что не предупредил Вас перед театром. Я понятия не имел, что готовит Ориджин. А назначения казначея и министра налогов случились еще прежде нашего знакомства, и я был уверен, что Вы поставлены в известность. Однако в любом случае, смиренно прошу Вас о прощении.

Надеюсь, Вас заинтересуют новости – из тех, о которых не говорят. Ориджин, Аланис Альмера и Галлард Альмера взаимно повздорили меж собою. Ориджин отдал альтессе место бургомистра Фаунтерры, чем она совершенно не удовлетворилась. Аланис, конечно, желает герцогство Альмера, не один город. Помимо любовных утех, она привела Ориджину и другие аргументы. Главный таков: нынешний герцог Галлард нелоялен к северянам, а она, Аланис, буквально соткана из лояльности. Для проверки данного тезиса, Ориджин послал «волну» Галларду Альмера: тот должен прибыть в столицу и принести клятву верности новой Короне. А заодно будет неплохо, если Церковь Галларда одолжит имперской казне символическую сумму в сто тысяч эфесов. Галлард ответил: ноги его не будет в столице, пока на троне – лгунья и чертовка (простите, Ваше Величество, за точность цитаты). А сто тысяч он охотно одолжит, но только если ему вернут ненаглядную племянницу, по которой Галлард горячо скучает.

Теперь все трое бесятся. Ориджин хочет веселиться, а не идти воевать в Альмеру. Галлард хочет голову Аланис, Аланис хочет герцогство. Чье-то желание не сбудется, и каждый боится стать тем самым «счастливчиком». Пока застыло шаткое равновесие: Галлард окапывается и строит новый Эвергард, Аланис направила свою бешеную энергию на управление столицей, Ориджин занят какой-то шпионской интригой. Кажется, его матушка хочет поймать при дворе некого злодея, а Ориджин с нею спорит.

Когда Вы будете составлять приглашения Великим Домам на весеннее заседание Палаты, учтите данную дилемму. Кого Вы считаете законным герцогом Альмеры, кому слать приглашение? Выбрав Аланис, учтите, что под ее контролем нет никаких сил, кроме столичной полиции. Выбрав Галларда, знайте, что он ненавидит Вас куда сильнее, чем Аланис.

Закончу на сей прекрасной ноте.

И снова простите, Ваше Величество.

По-прежнему Ваш,

Баронет Дориан Эмбер»

Прочтя, ты думаешь: «Интересно».

Но это – мысль, а не чувство. Приятно, что Эмбер остался на твоей стороне. Приятно, что недруги решили перегрызться меж собою. Но приятность – не интерес. Интерес в другом: что же выгадает чертов купец, переплатив за проезд?!

Библиотекарь прав: каждая задача в учебнике чему-нибудь учит. Пока не поймешь кое-что – не решишь.

Есть целый раздел задач о том, как деньги размножаются. Засеяв их на том или другом поле, получишь урожай. Ремесла и торговля, война и земледелие, политические игры и религия, титулы и брачные союзы – все это поля, на которых можно выращивать деньги. Урожай будет разным и поспеет с разной скоростью – смотря какое поле выберешь.

Есть раздел задач о рисках. Вложить деньги во что-либо – значит, рискнуть. Обычно закономерность такая: чем больший процент прибыли ожидается, тем выше риск. Из расчетов видно: самые прибыльные и самые рискованные дела – война, политика, грабеж и игры. Занятно, что эта четверка стоит в один ряд. Но есть отдушина: вложения, что дают неплохую прибыль при терпимом риске. Это – банковское дело и торговля. А вот земледелие, при очень низкой прибыли, заметно рискованней банковского дела.

Есть задачи о доверии. Суть их общая: доверие равняется деньгам. Деньги и есть эквивалент доверия. Пользуясь одним, пользуешься и другим. Учебник показывает, как превращать доверие в деньги, и обратно.

Но вот теперь задача про купца и поезд. На той же странице – несколько ей подобных. Откуда берется прибыль, если затраты стали выше, а доход прежний? Поезд комфортен? Комфорт – не прибыль. Поезд безопасен? Да, надежней корабля. Но вряд ли это имеется в виду. Если тонет судно, теряешь не только прибыль, но и саму жизнь…

Кстати, любопытно. По какой цене жизнь меняется на деньги? Будут ли задачи об этом?.. Наверняка будут. Это ведь очень хороший учебник. Главную истину он уже раскрыл: все меняется на монету. Всему своя цена.

Думаешь об этом, и думаешь, и думаешь. Доля грязи и бесчестия содержится в данной мысли. Но и красота – также. Изящество мыслительной конструкции. Совершенство ответа – единого для всех вопросов!

Хочешь послужить своей стране – наполни казну. Хочешь победить противника – используй его единственную слабость: кошелек. Хочешь найти союзников, набрать армию, возобновить реформы – деньги, деньги, деньги! У Ориджина есть слава и власть, мечи и союзники. У тебя – ничего. Но, к счастью, все можно купить: славу, власть, мечи, союзников. Деньги – универсальный эквивалент!

Перед тобою стоит человек – министр, похожий на побитого щенка. Он говорит:

– Ваше величество, я прошу отставки.

Ты спрашиваешь:

– Лорд-канцлер принудил вас?

Он усмехается болезненно, будто зубы гниют во рту:

– После того театра меня взяли кайры. Раздетого донага подвесили на цепях и стали совещаться, что бы такое со мной сделать. Их было пятеро, командира звали Сорок Два. Всю ночь напролет я висел, а рядовые кайры наперебой швыряли идеи: как содрать кожу, чем обжечь, что отрезать, как сломать. У них имелся огромный житейский опыт… Но Сорок Два отвечал: «Ничего не делать без приказа. Ждем слова милорда». Утром явился лорд-канцлер с чашечкой кофе на блюдце. Похлебывая мелкими глоточками, сказал своим псам: «Что с ним делать? Какой глупый вопрос! Разумеется, отпустить! Бедняга Шелье не причинил нам вреда, у меня к нему претензий нет. Он расстроил ее величество – пускай она и накажет, если захочет». Меня отпустили. Прошло две недели, и теперь ясно, каков был расчет.

– Просветите меня, – говоришь ты.

Он отвечает – все та же кровоточащая усмешка:

– Вам следовало что-то сделать со мной. Послать на каторгу, напоить кислотой, вырвать язык… Я говорил с вами, пьяный, как сапожник. Устроил истерику, орал на вас. Никто не может так поступать с императрицей! Вы должны были наказать… Но не сделали этого, как и рассчитывал лорд-канцлер. Всякий, кто видит меня, понимает, что вы бессильны…

– Поэтому вы просите отставки? Хотите защитить мою репутацию?

– Я – глупец, пьянчуга, ничтожество. Вот почему…

Ты злишься на него, и на себя тоже. Думаешь: отчего врагу служат волки, а мне – овцы да щенки? Что не так во мне? Что не так в этом человеке?! Адриан назначил его министром путей – то есть, ответственным за внедрение научных изобретений! Адриан поручил ему чуть ли не самое дорогое! Неужели Адриан так ошибся в нем?! Или Шелье тогда не был щенком, а стал сейчас? Почему он, тьма сожри, так легко сломался?!

Привычным уже движением души ты превращаешь гнев в топливо. Мысли обретают пронзительность луча света. Ты говоришь:

– Напомните-ка ваше полное имя.

– Лиам Паулина Франческа рода Янмэй, виконт Шелье.

– После имени бабушки стоят два коротких слова. Не повторите ли их?

– Ваше величество, к чему эта театральщина?..

– Назовите имя рода!

– Род Янмэй.

– Что это значит для вас?

– Только то, что мы проиграли…

– Это значит, виконт, что ваше имя не принадлежит вам, как и мне – мое. Сотни человек, куда лучших, чем вы и я, создали наше имя рода. Из семи слов в вашем имени только одно – лично ваше. Так извольте оказать уважение остальным!

– Из уважения, ваше величество, я и подаю…

– Не уважение, а трусость и безволие! Но коли вы так желаете наказания – получите. Приговариваю вас к исполнению обязанностей министра путей.

– Вы шутите?..

– Похоже на шутку?! Двор будет над вами смеяться, Ориджины станут плевать в вас, когда им заблагорассудится. Подчиненные начнут интриговать, чтобы скинуть вас и занять место. У вас будут крохи денег и еще меньше влияния. Но мне нужны исправные рельсовые дороги, «волны», искровые цеха. Значит, мне нужен министр путей. С этого дня вы – на каторге. Как на галере.

– Ваше величество…

Ты перебиваешь его одним взглядом и говоришь очень тихо:

– А если вдруг захотите сбежать… Вспомните мое имя рода. Там, где касается мучений и пыток, Агата – младенец против Янмэй.

Конечно, ты лжешь. Всему, что знаешь о пытках, обучил тебя Мартин рода Вивиан и Айден рода Агаты. Но у каторжника не возникает желания спорить. Странно: он даже слегка расправляет плечи.

– Чем могу служить вашему величеству?

– Вы упоминали разрушенные мосты, сорванные провода. Каков точный объем ущерба? Сколько нужно средств на восстановление?

– Уничтожено шесть рельсовых мостов: три в Южном Пути, два в Короне, один в Альмере. Но главная беда – кража проводов. Они сделаны из меди, и представляют немалую ценность. Раньше провода охраняла сама искра – чернь боится ее, как Темного Идо. Но когда рухнули мосты, искра пропала из нескольких линий. Узнав это, бедняки осмелели и за месяц растащили десятки миль проводов…

– Какова сумма ущерба?

– Порядка восьмидесяти тысяч эфесов.

– Роберт Ориджин выделяет вам пять тысяч в месяц, я права?

– Вы правы. Это жалкие крохи.

– Конечно. Однако в феврале вы получили эти крохи?

– Да, ваше величество.

– Что было сделано на них?

– Простите?.. Нужно восемьдесят тысяч, ваше величество!..

– Но на пять тысяч можно начать работы. Скажем, заложить один из мостов. Это было сделано?

– Ваше величество, я не…

– Вы не делали ничего? Только пили, предавались самоуничижению и ждали моей расправы?

Ты видишь ответ на его лице. Ты думаешь: это и мое любимое дело – пьянство с самоуничижением. Но сейчас не время. Когда угодно, но – не сейчас!

– Значит, две недели после злосчастного театра выброшены впустую? – это ты говоришь ему. – Боги, сколько времени потеряно!..

И вот в этот миг, после этих слов – ты понимаешь ответ.

Поезд из Фарвея в Лабелин идет четверо суток. Прибавим пару дней, чтобы сбыть товар – итого шесть.

Корабль идет три недели. Прибавим погрузку-разгрузку, время от порта до Лабелина, продажу товара – выйдет пять. Не дней, недель! Курсируя туда-сюда поездом, за год купец тридцать раз обернет свои деньги. Кораблем – только пять! Из-за высоких цен на перевозку поездом, он потеряет половину прибыли с каждой сделки. Но самих сделок будет за год в шесть раз больше. Ответ: поезд принесет тройную прибыль – за счет скорости. Эта задача – о том, как время обменивается на деньги!

– Что с вами, ваше величество? – испуганно спрашивает Шелье. Вахтенный гвардеец кидается к тебе на помощь.

– Все хорошо, господа, – отвечаешь ты. И говоришь министру-каторжнику: – Готовьте восстановительные работы. Нанимайте инженеров, делайте чертежи мостов. Если вдруг я найду деньги, вы должны быть к этому готовы. Кроме того, мне нужна «волна» во все крупные города Империи. Рассчитайте, в какую сумму это обойдется.

Когда он уходит, говоришь себе: хорошие новости, Минерва. Ты сумеешь продать то единственное, что имеешь: время. Точней, не имеешь и его… Но, кажется, знаешь, где взять.

* * *

Во дворце Пера и Меча нет темницы. Дворец строился в годы великого триумфа и должен был воплощать радость, свет, торжество. Он – не место для пыточных камер и стонущих узников. К тому же, влажный песчаный грунт Дворцового острова плох для рытья подземелий.

Иное дело – Престольная Цитадель. Мрачная твердыня на скале, повидавшая сотни смертей, впитавшая кровь лордов, королей, императоров, пережившая две династии. Говорят, призраки королей-мириамцев до сих пор витают в ее подземельях. Говорят, любой янмэец, спустившись туда, почувствует холодную влагу на коже. Это – слезы призраков. Мертвые внуки Темноокой плачут обо всем, что отняли у них потомки Милосердной.

Тем февральским утром Мира проверила легенду на себе. По узкой каменной норе она спускалась во чрево Цитадели. Лазурный капитан нес факел, освещая ступени перед Мирой. За нею шли гвардейцы генерала Алексиса, за ними – агенты протекции, подаренные лордом-канцлером. Когда сошли на самое дно и капитан лязгнул засовом, отпирая кованую дверь, призраки заплакали: вся спина Минервы покрылась холодной влагой.

– Преступники здесь, ваше величество. Бывший министр финансов Альберт Виаль, бывший заместитель налогового министра Франк Морлин-Мей.

– Где их взяли?

– Морлин-Мея – на собственной вилле в Оруэлле. Его даже не пришлось искать: приехали и арестовали. А финансиста сняли с корабля в Грейсе – собирался отплыть на Юг.

– Пытался бежать?

– Если и так, то очень неспешно. По словам прислуги, он собирался добрую неделю.

– Как показали себя агенты протекции?

– Сложно понять, ваше величество… Вроде, знают свое дело, но с этими двумя преступниками все было слишком просто. Они очень скверно прятались.

Открылась дверь, и еще одна. Повеяло плесенью и ржавчиной. Несмотря на огонь в очаге, озноб заставил Миру вздрогнуть.

– По процедуре полагается допрашивать преступников в голом виде. Но, в виду присутствия вашего величества, мы оставили им исподнее.

– Вы поступили правильно, благодарю.

– Желаете присутствовать при ходе допроса?

– Затем и пришла.

– Прикажете, чтобы допрос вели агенты протекции или армейские дознаватели?

– Полагаю, военные умеют развязывать языки?

– Так точно, ваше величество. У нас рыдали и медведи, и кайры.

– Хорошо.

Мира обернулась к группе агентов:

– Благодарю за службу, судари. Приступайте к поиску остальных казнокрадов – министров торговли и ремесел. А этими двумя займутся армейские.

– Служим Перу и Мечу! Слава Янмэй!..

Они ушли, разбрасывая эхо каблуками. Часть гвардейцев заняла позиции снаружи допросной. Когда дверь закрылась, внутри остались Мира, капитан Шаттэрхенд и двое дознавателей. Не считая, конечно, пары преступников.

– Отчего у них кляпы?

– Чтобы преступники не досаждали вашему величеству громкими криками.

– Как же они будут говорить?

– Предполагается, ваше величество, сперва оказать на них некоторое воздействие и сломить сопротивление. А потом уж освободить рты, чтобы преступники могли сознаться.

– Развяжите сейчас.

Кляпы вынули изо ртов, и заключенные облизали пересохшие губы. Они не сводили глаз с Миры. Возможно, таким же взглядом она сама смотрела на Мартина Шейланда…

– Хотите ли что-нибудь сказать, судари?

Бывший налоговик Морлин-Мей выдавил:

– Мы это, как бы, ничего не сделали…

– Мы невиновны, ваше величество, – отчеканил бывший финансист Виаль.

Мира молчала. Морлин-Мей сказал:

– Мы покинули столицу лишь потому, что ее взял Ориджин. Боялись, как бы, расправы с его стороны…

Виаль добавил:

– Люди вашего величества знают: мы не прятались, не убегали, не меняли имен. Нам нечего скрывать, ваше величество! Мы верой и правдой служили вашему дяде!

Мира молчала. Морлин-Мей заговорил с дрожью в голосе:

– Ваше величество унаследовали пустую казну, но в этом нет нашей вины. Министр налогов Дрейфус Борн, мой, как бы, прямой начальник, задержал все сборы налогов за декабрь и не дал им поступить в казну. Предвидя смену власти, заранее обзавелся, как бы, рычагом влияния: новый владыка будет сговорчив из-за пустой казны. Это низкая и грубая махинация, ваше величество. Я отчаянно протестовал, за то и был уволен. Если нужно, ваше величество, я дам это, как бы, письменные показания!

Мира держала паузу. Альберт Виаль повторил хрипло:

– Ваше величество, поверьте, мы невиновны! Ни одного эфеса из казны…

– Я знаю, – сказала Минерва.

Оба чиновника затихли, выпучив глаза.

– Вы невиновны, – повторила императрица. – И вы здесь не затем, чтобы давать показания.

– Ваше величество?..

– Я хочу узнать все о вашей работе. Как устроено министерство финансов и налоговое ведомство. Откуда и сколько поступает средств, по каким статьям они расходуются. Как уменьшать затраты и повышать прибыли. Как избегать краж, вести учет, брать и выплачивать кредиты. Все, что вы рассказали бы сыну, если б он захотел овладеть вашим ремеслом.

Чиновники моргали, разинув рты. Виаль осмелился спросить:

– Ваше величество, как бы, допросов… не будет?

– Развяжите их, – приказала Мира военным, – и позвольте одеться. А затем, судари, вы расскажете мне о том, как наполнить казну Империи.

Перо – 3

Земли Короны

Остановить поезд посреди дороги стоит три золотых эфеса. Выйти из него в чистое поле не стоит ничего – проводник даже готов оказать помощь в виде пинка под зад. А вот открыть конский вагон и выгрузить четверку лошадей – это еще эфес. Данные расценки Марк и его спутники узнали на берегу речушки Змейки, примерно в тридцати милях на запад от Оруэлла. Герцог Ориджин, из чьего кошелька были заплачены несколько эфесов, вряд ли обеднеет от такой потери, и Марк немного пожалел об этом. Захлопнув двери, состав издал возмущенный гудок и тронулся с места. Четыре человека с лошадьми остались у рельс. Под их ногами лежала каменистая насыпь, припорошенная снегом. Влево и вправо от нее – бескрайнее белое поле, по которому, оправдывая свое название, выделывала петли речушка. Впереди – рельсовый мост через нее. Позади – далеко, почти у горизонта – лес. Вдоль дороги стояли, как часовые, могучие дубовые столбы.

– Так-с, – сказал Марк и подышал на руки. Было холодно.

– Глядите, чиф, – Рыжий указал на последний столб перед мостом. – Возле того столба пара бандитов сошла с поезда. Привязали камень к веревке, закинули на провода так, чтобы намоталось. Рванули как следует – готово, провод упал. Бандиты были, кстати, не дураки: веревку взяли сухую, на руки перчатки надели – иначе их бы искрой зашибло. Как сделали дело – сели на коней и ускакали по руслу Змейки вон туда, на юг.

– Откуда все это знаешь?

– Про диверсантов сказали свидетели. А веревку с камнем сам видел – вон там лежала. Мы, как в Оруэлле закончили, так и приехали сюда. Целый день тряслись в седлах…

– Почему не в вагоне?

– Так поезда-то не ходили. Искра подается оттуда, из-за речушки. Как провода оборвались, так все поезда по нашу сторону Змейки и замерли.

– А на том берегу ходили?

– Ага.

– Угу… Кто свидетели?

– Мужики из во-он того хутора. И еще – гвардейцы лейтенанта Мейса. Они ведь кинулись в погоню, когда опомнились. Уже подъезжали к мосту – полмили осталось! Сами видели издали, как эти гады возились у столба. Но тут хлоп – искра пропала, поезд встал. Можно представить, как гвардейцы бесились!

О, нет. На самом-то деле, представить сложно. В руки молодому лейтенантику попало – страшно сказать! – целое достояние Династии Янмэй. Он его успешно потерял. Прямо из рук вырвали, из-под носа увели! Да еще солдат поубивали! Парень в ярости и праведном гневе. Сгребает остатки роты, кидает в вагоны, машинисту кинжал под нос: «Жми галопом! Дух выбей из тягача – но догони!» Машинист жмет, как может; гвардейцы скрипят зубами, точат клинки, заряжают очи; тягач искрит, гремит, скрежещет. Вот уже на горизонте показался поезд воров… Или не показался? Пожалуй, нет. В деле сказано: у бандитов было больше часа форы. Это пятнадцать миль, если на полном ходу… Значит, не видят гвардейцы врага, но точно знают, что он – впереди. Улепетывает, сверкая пятками, а они сворой псов мчат по следу. И тут – хлоп, как выразился Рыжий. На самом-то деле, не хлоп, а – трах-тарарах, тьма сожри твою Праматерь, сучий потрох! Выскочили, огляделись – вон, в какой-то полумиле впереди две фигуры у столба. Что делают? Это они, сучьи дети, сорвали провода! Взять, схватить!.. Но где там… Гвардейцы-то не везли с собой коней. А вот у диверсантов лошади нашлись: бандиты прыгнули в седла, слетели с насыпи – только их и видели. Ускакали вдоль по руслу реки, потерялись в тумане. Следов не осталось – Змейка тогда еще не замерзла…

– Бедняга лейтенант… – вздохнул Марк. – Вроде и невиновен, а все равно в пору повеситься…

– Ага, чиф.

Марк огляделся еще раз. Влево – поле. Далеко-далеко какие-то холмы. Вправо – тоже поле. Этак за милю – хуторок. Впереди речушка, позади – лес у горизонта…

– Хм… – буркнул Ворон невесело. – Скажи-ка, Дед, нет ли у тебя истории, как думали сначала одно, а оказалось другое?

Седой с готовностью отозвался:

– Как нарочно вспомнилась. В Южном Пути все знают, что пятнистые коровы дают хороший удой. А один крестьянин имел в хозяйстве черную корову. И вот он решил…

– Погоди-ка. Холодно стоять. Давайте двигать, по дороге доскажешь.

– Куда двигать? Вниз по Змейке, следом за диверсантами?

– Ты ж говоришь, следов не осталось.

– Ага, чиф.

– Так зачем нам туда?.. Нет, пойдем-ка мы лучше…

Марк покрутил головой, остановил взгляд на деревьях далеко позади.

– …вон к тому лесу.

– Это ж в сторону Оруэлла. Мы оттуда приехали!

– Ну да.

Они сели в седла и тронули коней. Дед рассказал историю о крашеной корове. Мужик намалевал на ней белые пятна, но скотина доилась все так же плохо. Мужик подвел ее к воде и показал отражение: мол, имей совесть, ты же теперь буренка! Корова углядела пятна на своих боках – и вовсе лишилась молока. Почему? Кто знает…

До леса было еще далеченько, так что поболтали о том – о сем. Рыжий поделился столичными новостями, порассказал о сослуживцах из протекции. Рыжий не дурак: давно понял, кто послал Деда, потому избегал политических тем, а если случалось помянуть Ориджина, то говорил со всем уважением «его светлость».

Дед разразился еще парочкой притч, Внучок старательно намотал на ус.

– Ты его вроде как учишь? – спросил Марк.

– Это он вроде как учится. А я так, просто… – ответил Дед.

– И чему он у тебя учится?

– Чему сможет.

– В каком деле ты – мастер?

– Что, по-твоему, значит это слово?

– Ну, что ты умеешь достаточно хорошо, чтобы получать за это деньги?

Дед ответил вполне ожидаемо:

– Присматривать за людьми. Учить детей грамоте. Путешествовать. Рассказывать истории. И еще всякие мелочи…

Под вечер на опушке нашли хижину лесника. Поскольку уже темнело, решили тут заночевать. Хижина оказалась пустой, холодной и мрачной. Уже больше месяца здесь никто не жил. Затопили печку, но изба прогрелась лишь к утру, когда Марк уже устал стучать зубами от холода. Зато в погребе, к общей радости, нашлось немало съестного. Странный был лесник: сам уехал, а харчи оставил.

Утром двинулись дальше к Оруэллу. Теперь дорога шла между лесом и насыпью. Наверху изредка погромыхивали поезда. От леса же веяло такой тишиной, что даже болтать не хотелось.

Марк то и дело поглядывал в чащу. Он и заметил странный куст.

– Гляньте-ка: ветки вроде объедены.

Никто не удивился: значит, олень на опушку выходил – эка странность…

– Вдоль опушки поезда ходят. Ужели звери не боятся?

Ну, значит, смелый олень… Однако Марк подъехал ближе и рассмотрел. Другие кусты рядом тоже были погрызены, а за ними лежала поляна. Марк спешился, подобрал палку и стал ковырять в снегу, проверяя бугорки. Под одним нашел что-то замерзшее и позвал:

– Извольте убедиться: здесь конские яблоки.

Не олень грыз кусты, а конь. И стоял он тут, на поляне, довольно долго. Успел сильно проголодаться или очень заскучал, раз начал грызть замерзшие веточки. И не один конь: перерыв всю поляну, нашли дюжину навозных куч.

– Здесь были всадники! – высказал очевидное Внучок. – Или вышли из лесу, или вошли в лес!

– Ищите, – велел Марк. – Там, в лесу, должны быть следы. Найдем тропу, по которой они вышли… или вошли.

Поиски быстро принесли плоды: двигаясь сквозь чащу, отряд всадников ломал ветви, топтал валежник. Отметины складывались в более-менее заметную цепочку. Конники прошли здесь давно, однако в безлюдном лесу никто до сих пор не затоптал их следы. Поезда распугали дичь, а за дичью ушли и охотники. Не осталось ни души. По крайней мере, живой…

Скелет был приколот к дереву обломком копья. На костях громоздился тулуп, несуразно большой и распахнутый настежь. Там, где кончались ноги мертвеца, торчали из снега носки сапог. От прочей одежды остались лишь лохмотья: вороны изодрали ее, добираясь до мяса. В футе от трупа валялся топор.

– Кто это?.. – спросил Внучок. Он, кажется, был мастером дурацких вопросов.

– Лесник, – ответил Марк.

– Ах, вот почему он не забрал харчи!

– Да, Внучок, именно поэтому.

Рыжий осмотрел кости и копье. Оценил угол, под которым торчало древко. Пощупал тулуп и шапку, свалившуюся с черепа. Подобрал топор, провел пальцем по лезвию. Хмыкнул.

– Что скажешь?

– Его убил всадник. Заколол, не спешиваясь, сверху вниз. Но сначала запугал: двинул коня прямо на мужика, тот стал пятиться, уперся спиной в дерево – тогда всадник и ударил. Всадник был не один. Все в его отряде отлично вооружены и одеты.

– Последнее откуда известно?

– Хороший топор, хорошая шапка, но никто не взял себе.

– Угу. И когда случилось дело?

– Больше месяца назад, но меньше трех. Думаю, в начале декабря, еще до сильных морозов: на ногах сапоги, а не валенки.

– Ясно.

Марк бросил последний взгляд на мертвеца, покачал головой и велел:

– Двигаем.

– А… может, его похоронить?..

– Похоронят те, кто его знал. У нас другие дела.

Дурное предчувствие овладело Марком. Очень нехорошо убили лесника. Дюжина или две вооруженных всадников встретили пешего мужичка. Он для них – никакая не опасность. Сказали бы: «Поди прочь» – исчез бы с дороги. Вместо этого они его закололи. За то одно, что встретился на их пути. Марк знавал многих преступников, и далеко не всякого можно назвать негодяем, подонком, гадом… Но эти парни сполна заслужили свое место на виселице.

Да, сполна.

Гостиница звалась «Лесной приют». Так гласила вывеска, прибитая над воротами. Ну, раньше звалась… Среди двора, обнесенного забором, маячил обугленный остов. Стропила и перекрытия, все внутренности дома выгорели начисто. Стены из толстых бревен устояли и походили теперь на черный дырявый гроб. Четыре часа пути по следам всадников привели отряд Марка на это пепелище.

– Ищите трупы, – буркнул Ворон. – Они здесь есть.

Нашли скелеты пары лошадей, погребенные под руинами конюшни. И шесть человеческих могил: четыре подписанные, две безымянные. Видимо, жители ближней деревни побывали здесь, похоронили хозяина гостиницы и его работников, подписали могилы, но двух мертвецов они не знали.

– Четверо здешних, – сказал Рыжий, – и двое случайных постояльцев. Не проснулись, когда начался пожар, и погорели. Бедняги.

– Вряд ли мертвые могли проснуться, – ответил Марк. – Всадники убили их сразу же, едва вошли в гостиницу. Увидели – и закололи, как лесника. Потом поели, накормили коней, поспали. А утром подожгли постройки и двинулись дальше.

Рыжий глянул на остов конюшни, оценил расстояние от нее до дома. Ярдов двадцать – никак огонь не перекинется, если нарочно не подпалишь.

– Да, чиф. Вы правы.

На всякий случай осмотрели развалины. Побродили по двору, поковырялись в снегу, где он как-то подозрительно бугрился. Заглянули в остов дома. Не нашли ничего значимого, кроме собачьего скелета. Мертвая гостиница могла сообщить лишь одно: здесь всадники вошли в лес, либо из него вышли.

«Лесной приют» стоял на опушке, в четверти мили от дороги. У тракта имелся путевой указатель: на восток – Оруэлл (15 миль), на запад – Кейсворт (4 мили), на юг – гост. «Лесной приют» (близко).

– Допустим, – сказал Марк, – молодчики выехали из лесу и увидели этот же указатель. В Оруэлл они бы не пошли: там полно и полиции, и солдат. Идти снова в лес – странно: зачем тогда было выходить на дорогу? Остается Кейсворт. Едем туда.

– Еще они могли, чиф, приехать из Оруэлла, сжечь «Лесной приют» и пройти сквозь лес к рельсам. Мы же не поняли направление следов.

– Верно, не поняли. Но если всадники шли к рельсам, то там они сели в поезд и уехали, и мы их никогда не найдем. Будем надеяться на лучшее: что они шли от рельс.

* * *

Город Кейсворт насчитывал двенадцать тысяч жителей, и добрая четверть из них собралась на площади у церкви. Подобное столпотворение бывает в праздники, в ярмарочные дни и при осаде. Что удивительно, ни первое, ни второе, ни тем более третье не имело места. Горожане просто толпились на площади, тяготея к порталу церкви. На ступенях стояли четверо. Они вещали, горожане слушали.

Из задних рядов, где очутились подъехавшие Марк и Дед, сложно было разобрать речь. Слуха достигали лишь некоторые слова, причем отнюдь не ласковые: «зажрались», «катаются в масле», «богатеи». Заинтересовавшись, Марк протолкался вперед, заодно приглядываясь к ораторам. Все четверо были мужчинами. Трое держались группой и явно были хорошо знакомы, четвертый стоял чуть в стороне. Трое говорили тише и ровнее – рассказывали что-то. Четвертый разрывал их речь внезапными хлесткими возгласами.

– …каждый день пируют. Ей-ей, каждый день. Телеги с харчами во дворец так и прут одна за другой. А на утро выбрасывают объедки – тысяча нищих ими питается. Тысяча человек – на объедках!

– Да! Народу всегда одни помои!

– Потом, значит, тиятр. Сам светится, вся улица светится, и не свечами, а искрой. Говорят, за час пять эфесов сгорают. Пять золотых за час – фить и нету! А за ночь сколько – подумать страшно. И никто из простых этого даже не видит: в тиятр одни вельможи ходят.

– Да! Все богачам! И им все мало!

– Собачьи бега тоже хороши. Навезли во дворец таких кобелей, что с овцу размером. Штук пятьдесят, не меньше. Сколько они жрут – только представь…

– Да что собаки! Ты за ремонт скажи!

Марк растерялся. Народное возмущение?.. Против Короны?! Это было очень странно. Мужики любят жаловаться: на лордов, бургомистров, сборщиков податей, шерифов, цеховых старейшин… На тех, кого знают лично, с кем то и дело сталкиваются, от кого получают пинки. Но ругать императорский двор?! Да еще так пренебрежительно?! Народу свойственно верить: владыка велик, как ясное солнышко. Все неурядицы в жизни – только из-за того, что владыка видит не все закутки державы. Где он недоглядел, там собачонки распоясались. А заметит его величество – сразу их приструнит!

Даже когда Адриана обвиняли в ереси, жестокости, святотатстве – эти упреки все же звучали уважительно. Да, тиран, да, поступил скверно. Но это – понизив голос, полушепотом, даже с сомнением: тиран, но великий человек, нам ли его судить?.. А тут: «зажрались»!

– Ага, ремонт, значит, затеяли. Сами же бомбили дворец – теперь сами чинят. И мало им просто починить, так еще начали рекос… рекнос… в общем, перестраивают наново! Там крышу перекладывают, здесь стены перекрашивают. И красят, уж конечно, не белилами, а серебром или золотом. Статуй навезли – видимо-невидимо! Тащат их и в дом, и на крышу – всюду статуи! Все беломраморные, конечно… А один зал украсили цветами! Среди зимы-то! Полный корабль цветов!.. Аж из Шиммери!..

Оратор даже задохнулся от возмущения, вспомнив эти цветы. Тут Марк мог понять его чувства, поскольку хорошо знал достатки простого горожанина. Один горшок хризантем, привезенный из Шиммери, стоит года мужицкого труда.

– Скажи другое: из тех цветов половину потом выкинули. Не подошли, значить…

В это первый мужик не сразу поверил, переспросил:

– Точно выбросили? Уверен?

– Сам видел! Ходил на набережную поглядеть: груда зелени на льду валялась.

– Вот же… вот же… – горожанин не сразу нашел слово. Выронил глухо, с робостью: – Кровопийцы…

Четвертый, что стоял осторонь, подхватил:

– Да, верно! Кровопийцы! На чьем горбу цветочки выращены? Чьим потом и кровью за дворец плачено? Нашими, братья! Нашими!

– И подати выросли, – добавил невпопад первый рассказчик, словно пытаясь извиниться, оправдаться за слетевшую грубость.

– Кровопийцы и есть! – заорал кто-то из толпы. – Налоги вдвое!

Вот тут ахнуло – упало на благодатную. Цветы из Шиммери, собаки из Ориджина, сияющий «тиятр» – все это далеко, будто в сказке. А налоги-то – плетью по живому!

– Да, вдвое!

– Говорили: из-за войны. Ага, щас!

– Война кончилась – подать еще выше!

– Не на войну, а на дворец!..

– Крови нашей никак не напьются!..

До сей минуты Марк не видел причин вмешиваться: на то есть местный шериф с констеблями, чтобы выловить зачинщиков и влепить шестнадцатую Эврианова закона. Но сейчас толпа заголосила, и Марк уловил настрой: не тупая стадная злоба, не зависть с ненавистью, а – обида, усталость от поборов. Сердце дернулось: жаль этих людей. Ни в чем же не виноваты, кроме сказанной правды, а влетят на рудники или галеры. Нужно прекратить это безумие! Улучив момент, Ворон крикнул:

– Ее величество!.. Ее величество!..

Что дальше – он не знал. Надеялся, толпа образумится от одного слова «величество». Так бывало при Адриане.

И правда, люди притихли на миг. А тот четвертый со ступеней – ох, и зычный голос, на квартал пробивает! – ответил:

– Кто говорит: ее величество? Владычица – свет божий! Не она виновна, а лорд-канцлер! Это он затеял мятеж, он привел северян, он жирует-пирует в столице!

– Верно! – откликнулась площадь. – Северный плут!.. Мятежник!.. Лорд-кровопийца!..

Марк схватился за голову, заорал во весь дух:

– Замолчите, несчастные!

– Сам молчи, холуй! – голос четвертого звучал куда внушительней, чем марков. – За нами правда!

– Правда!.. – вторила площадь. – Канцлер окрутил владычицу! Гнем спины, чтобы он жрал!

Сколько в толпе ушей «лорда-кровопийцы»? Уж две пары точно есть!

Безнадежно, совсем не веря в успех, Марк дернул за рукав Деда:

– Пойдем отсюда.

– Куда? – спросил слуга Ориджина.

– К шерифу.

Неожиданно Дед пожал плечами:

– Ладно, идем.

У шерифа Кейсворта был красный нос. Смачный такой, свекольный, с прожилками сеточкой. Марк хотел говорить спокойно… но, увидав этот нос, не сдержался:

– Ты совсем очумел, пьянчуга? Что допустил в своем городе?!

– По какому праву!.. – взревел шериф, а Марк оборвал его, грохнув кулаком по столу.

– Эврианов закон, шестнадцатая статья: «Подстрекательство к бунту». Виновны от четырех человек до трех тысяч! А ты сидишь, жуешь сопли!

Шериф издал грозный рык:

– Грррм! Не твое собачье дело! У нас вольный город, народ говорит свободно!

– Дурак ты набитый! Вольный город? Так это еще хуже, пустая башка! Будь у вас лорд – герцог с него бы шкуру спускал. А так – пришлет роту кайров, они вам устроят волю! Языки на копья нанижут, а кишки по заборам развесят – будет воля! Или думаешь, герцог не узнает? Лорд-тьма-сожри-канцлер – не узнает?!

– А вы кто такие? – спросил шериф чуть тише.

Марк злобно хохотнул:

– Мы, представь себе, люди лорда-канцлера. Его светлости Эрвина Ориджина личные посланники.

– Правда?.. – медленно, но все же доходило. – Я это… я сейчас распоряжусь… мы прекратим!..

– Значит, так. – Марк обошел кругом стола и воздвигся над шерифом. – Прекращать поздно: слово сказано, зерно посеяно. Потому сделаешь ты вот что. С завтрашнего дня – никаких сборищ. Кто начнет вещать – без лишних слов в темницу, пускай там вещает. Но горожан ты умаслишь, чем только сможешь. Вылижешь улицы, переловишь карманников, приструнишь хулиганов. Констебли твои берут у горожан – запретишь. Чтобы ни звездочки, чтобы только по закону – ясно тебе?! Чтобы все отныне делалось по закону! Вообще абсолютно все! Собака гавкнула – и то по закону. Если нет закона – пусть не лает! А потом развесишь по городу флаги с гербами и всех научишь орать: «Слава Агате!» Вдохновенно так, с чувством: «Слава его светлости! Слава Агате!» Понятно?

Марк ткнул пальцем в оконное стекло.

– И чтобы через неделю твой Кейсворт был образцовым прелестным законопослушным местечком. Чтобы любой северянин, приехав сюда, захотел остаться жить! Чтобы Первая Зима против Кейсворта казалась дичью и глушью! Ясно?!

Уже некоторое время шериф повторял:

– Так точно, милорд. Будет сделано, милорд. Так точно…

Наконец, Марк исчерпал запас. Перевел дух, буркнул:

– Ладно…

Шериф еще сказал по инерции:

– Будет сделано.

Помолчал, трижды шмыгнул носом.

– Так вы, милорд, вы это… не доложите?

– Мы – нет, – ответил Марк, искренне надеясь, что не солгал. – А вот за других шпионов в толпе я не ручаюсь. Потому отлови нескольких зачинщиков и показательно высеки. Прежде всех – того, что подгавкивал со ступеней. Явный провокатор.

– Будет сделано, милорд.

– Надеюсь, что будет. Бургомистру доложи, что мы заходили. Пускай тоже почешется.

– Да милорд.

– Ладно…

Марк уселся на стол. Царапнул еще взглядом по сетчатому носу шерифа. Сказал уже спокойнее:

– Вообще-то мы прибыли по другому делу. Ответь-ка на пару вопросов. В начале декабря в четырех милях от Кейсворта сгорела гостиница «Лесной приют». Что знаешь об этом?

Шериф проморгал зародыш бунта у себя под носом. Шансы, что он вспомнит что-нибудь о какой-то там гостинице, были ничтожны. Марк спросил только для очистки совести, и уже представлял себе муторный завтрашний опрос констеблей, почтовых курьеров, торговцев, глашатаев, сплетниц… Но шериф на диво ответил: «Всенепременно, милорд», – и вытащил из бюро толстенную книгу. Пролистал на начало декабря – Марк заметил, как много страниц исписано с тех пор. Похоже, все служебное рвение, какое осталось у чинуши, он направлял на ведение учета происшествий – единственное дело, ради которого не нужно было покидать кабинет…

– Да, милорд, запись имеется. На рассвете девятого декабря хуторяне заметили дым над лесом. Придя на место, нашли пепелище и трупы. Тела похоронили, о пожаре доложили нам. Это потому, что у них, в хуторе, своего констебля не имеется.

– Сперва похоронили тела, а лишь потом заявили в полицию?..

– Что с ними еще было делать? Лес же. Не закопаешь – волки пожрут.

– Ты учинил следствие?

– Никак нет, милорд. Дело обычное: пожар. Из очага выпали угли – и готово. Да и лес этот, где гостиница, не моя забота. Мы – вольный город, а лес принадлежит баронству.

– Баронскому шерифу сообщил?

– Зачем? Случай-то ясный.

Ну, естественно…

– Шериф, а были ли в последующие дни – десятого, одиннадцатого – еще какие-нибудь ясные случаи в округе? Скажем, грабеж, разбой, убийства?.. Может, другие пожары?

– Сейчас-сейчас, милорд…

Густо наслюнявив пальцы, шериф пролистал несколько страниц. Вчитался в записи, шевеля бровями.

– Никак нет. Никакого грабежа или иного бесчинства.

– А если б случилось, ты бы знал?

Шериф как будто обиделся:

– Учет ведется аккуратно, милорд. Извольте проверить!

Да-да… Ленивый и тупой пьянчуга, о чем, конечно, знает весь город. Вряд ли он первый, к кому бегут за помощью в беде.

Но с другой стороны, шестого декабря в столицу ворвались кайры! Девятого эта новость уже разошлась по городам Земель Короны. Люди дрожали от каждого шороха, любую странную тень приняли бы за северянина. Может, в иное время они и нечасто обращались к стражам порядка, но именно в те дни!..

– Скажи, шериф: а просто подозрительные люди появлялись в Кейсворте? Или, может, проезжали мимо?

Тот перевернул страницу.

– Вот, милорд. В самом городе никого такого не было. Но есть объездная дорога через лес. Ее протоптали те, которые… Ну, недобропорядочные лица…

Ага, ясно. За проезд через город взимается путевой сбор. Кому жаль денег, объезжают по лесу. Так длится годами, вот и возникла тропа.

– И что же на объездной?

– Там дежурил констебль Оутс. Он э… присматривал за недобропорядочными лицами…

То бишь, незаконно сдирал дорожный сбор.

– И?..

– Он видел отряд всадников. Человек сорок солдат при оружии.

– Откуда и куда ехали?

– Со стороны «Лесного приюта» на север, к развилке. За городом дорога раздваивается: одна в Альмеру, вторая в столицу.

– Под чьими гербами солдаты?

– Не было ни гербов, ни мундиров. Но Оутс их не сильно рассмотрел. Он… э… как раз отошел по нужде.

Точнее, спрятался в кусты, заслышав топот копыт. Вероятно, трусость спасла ему жизнь.

– Если не видел гербов и прочего, тогда как узнал, что они – солдаты?

– Хм… Не могу знать, милорд. В докладе указал: «Проехали неизвестные солдаты», – извольте убедиться. Да и странно ли, милорд? Война же шла, всюду солдаты ездили.

Да, конечно.

– Могу поговорить с этим Оутсом?

– Да… эээ… нет, милорд. Он вроде… уехал в хутор, к матери.

– В какой хутор?

Марк узнал название, выяснил еще несколько мелочей и распрощался с шерифом.

Едва вышли на улицу, Внучок воскликнул:

– Так что, это та самая банда?!

– Ты бы еще громче закричал…

Внучок переспросил таинственным невнятным шепотом:

– Такшто, это тасамая банда?

– Восьмого утром напали на гвардейский поезд. Восьмого вечером явились в «Лесной приют». Утром девятого сожгли «Лесной приют» и уехали дальше – мимо Кейсворта в Альмеру. Очень похоже на то…

– Зачем им в Альмеру, чиф? – спросил Рыжий.

– Где-то же нужно спрятаться…

– В лесу?..

– Вряд ли. Разбойники в лесу – слишком привычное дело… Они спрятались там, где их точно никто не искал бы.

Весь смысл сказанных слов догнал Марка позже, когда уже остановились на ночлег и стали думать об ужине. Он аж сел, раскрыв рот. Поморгал, присмотрелся к идее получше.

Не с первого раза заметил, что Рыжий тормошит его за плечо:

– Говорю, чиф, может, спустимся в харчевню?

– Рыжий, дружок, сходи-ка сам и принеси мне чего-нибудь.

– Что купить, чиф?

Марк почесал затылок.

– Знаешь, дружище, я как-то растерялся среди многообразия желаний… Может, эля, а может, копченый окорок. Или сыру… или книжку интересную почитать. А лучше, все вместе. Да, брат, неси все. И не торопись – времени-то много…

– Понял, – кивнул Рыжий.

Марк был уверен, что он действительно понял и не явится раньше времени. Когда Рыжий вышел, Ворон спросил Деда:

– Не желаешь ли, чтобы Внучок принес тебе чего-то пожевать?

– Я не голоден.

– Тогда пускай погуляет, проветрится, что ли? Молодому телу полезен свежий воздух.

– Ни к чему ему гулять.

Дед сыграл всего три ноты, но любопытство ясно различалось в них.

– От Внучка у меня нет секретов. Говори уже, Ворон.

– Как прикажешь. Я вот что хотел сказать, Дед: наше следствие окончено. Я знаю, где Предметы.

– Где?! – воскликнул Внучок и тут же получил от Деда подзатыльник:

– Не порти рассказ поспешностью. Дай человеку изложить толком.

– Благодарствую, – кивнул Ворон. – Я начну немного издалека, а ты, Дед, проверишь мои умозаключения. Уж ты-то, философ, разбираешься в логике… Итак. От самого начала дела меня смущали две его характерные черты. Тем больше смущали, что друг с другом они мало совместимы: первая черта – спешность, а вторая – глубокий, продуманный план. Посуди сам. Всего за одну ночь с шестого на седьмое декабря неизвестный злоумышленник успел: узнать о штурме дворца, решиться на похищение Предметов и спланировать его, нанять исполнителей, украсть яд из аптек и отравить воду в составе. Это быстро. Мне доводилось устраивать масштабные операции, и знаю не понаслышке: за одну ночь хотя бы составить толковый план и раздать приказы – уже подвиг. А еще успеть что-то там украсть и кого-то отравить – так и вовсе скорость ветра. Следовало ждать, что при такой-то спешке в плане обнаружатся изъяны. Где-то злодей недодумает, чего-то не предусмотрит. Потому первое, что я стал выискивать в деле, – это ошибки преступника.

– И нашел?! – не сдержался Внучок. Марк многозначительно улыбнулся.

– Первая частая ошибка хитрецов – лишняя сложность плана. Наворотят всякого, перемудрят, забудут, что самый надежный план – самый простой. Например, отравление. Спрашивается, какого черта было связываться с ядом? Только затем, чтобы остановить поезд? Боги, куда проще – взять и разобрать рельсы где-то по пути! Отчего не сделать это?! Допустим, бандиты боялись связываться с гвардейцами, хотели ослабить их перед атакой. Допустим, хотели затем увезти Предметы не на конях, а поездом – чтобы быстрее уйти от погони. Хорошо, признаю: это разумно. Тогда новый вопрос: зачем они остановились и оборвали провода? Не ошибка ли это? Ведь искровая сила идет именно по проводам! Сам же бандитский поезд питается искрой! Сорвав провода, не застрянут ли сами?!

– А и правда!.. Как они уехали без искры?!

– Кому-то из людей шерифа хватило ума: отработал этот вопрос и вложил в дело схему снабжения дороги искрой. Из нее следует, что на этом участке пути искра подается из герцогства Надежда, а не от столицы. Все, как сказал Рыжий. Бандиты оборвали провода за собой и остановили погоню, но их-то поезд в эту минуту уже был на участке, где искра сохранилась. Это не похоже на ошибку. Напротив, тонкий расчет, заставляющий всерьез считаться с умом автора. Но где-то же ошибка должна быть! Возможно, вот где: двух диверсантов высадили с поезда. Сорвав провода, они ушли по руслу Змейки. Почему не сели обратно в вагон? Более того, почему дали себя заметить и крестьянам, и машинисту поезда погони?! Первая моя мысль была такова: на Змейке сошли не двое, а вся банда с Предметами. Поезд ушел дальше, заставив полицию рыскать в поисках по степям Надежды, в то время как похитители остались тут, в Земле Короны.

Марк покачал головой.

– Побывав на мосту через Змейку, я отказался от этой идеи. Там вокруг поля. Преследователи издалека увидели бы банду, как разглядели двоих диверсантов. Значит, все правда: поезд ушел, диверсанты остались зачем-то… Зачем?

Он ухмыльнулся какой-то своей мысли.

– Знаешь, говорят, что настоящий гвардеец всегда похож на своего коня. А еще говорят, что боевой конь никогда не оглядывается. Смотрит только вперед и скачет так, что сам черт его не развернет. И вот я подумал: где банде сойти с поезда так, чтобы ее точно не нашли? В Надежде? Нет, там-то поищут в первую очередь. На Змейке? Снова нет. Поезд гвардейцев остановится у речушки, взбешенные вояки бросятся искать малейших следов. За спиной у гвардейцев – вот где безопасное место! Банда сошла с поезда еще до Змейки, в лесу, где ее не видно из вагонов. К Змейке поезд пришел уже пустым. Ни Предметов, ни бандитов, только машинист и пара диверсантов. Высадка банды заняла время, именно потому гвардейцы Мейса почти нагнали бандитский поезд и успели заметить диверсантов на столбах.

Дед троекратно кивнул, выразив одобрение.

– Вот поэтому ты и стал искать их следов в лесу.

– Да. Высмотрел лесок миль за пять до Змейки, достаточно глухой, чтобы скрыть конников. Я уже не сомневался, что бандиты уходили верхом. Значит, кто-то должен был ждать их в лесу с лошадьми. Вот мы и нашли место, где стояли кони, затем тропу, по которой ушли. Тропа привела к сожженной гостинице. Мы нашли шесть могил, четыре были подписаны. Бандиты перебили семью хозяина гостиницы и двух случайных постояльцев, заночевали, поели, накормили лошадей, дождались двух своих диверсантов – после чего двинулись дальше. Куда? Было бы глупо ломиться через чащу. Отряд шел груженным – триста Предметов, как никак! Значит, припасов с собой имелось обмаль, а значит, двигаться нужно было быстро. Бандиты уехали по дороге – к Кейсворту, как мы знаем, и дальше к развилке. Оттуда два пути: на запад, в Альмеру, и на восток – в столицу. Предметы украли из Фаунтерры… Согласитесь, друзья, чертовски забавно было бы спрятать их именно в Фаунтерре! Уж там-то точно никто не найдет!

Марк дал себе время полюбоваться ошарашенной миной Внучка и уважительной – Деда.

– А теперь вспомним две главные черты дела: быстрота и хитроумие замысла. Непохоже это на простых бандитов. И, сказать по правде, на бургомистра Эшера – тоже не особо. Богатый сытый осторожный еленовец… Он ведь не из тех, кто поставил бы на карту все, включая собственную голову. А уж если бы рискнул, то не сразу, а все обдумав и перепроверив. И самое странное: если уж рискнул и преуспел, и получил Предметы – то стал бы с ними сидеть в Фаунтерре? В городе, куда рвутся наперегонки две здоровенные армии?! Где от солдат скоро некуда будет плюнуть?! Нет, друзья, получи он похищенное, немедленно с ним испарился бы. Еще задолго до конца осады.

– Тогда кто же?.. – спросил Внучок и опасливо глянул на Деда.

Седой согласился:

– Вот теперь самое время для вопроса. Молодец, Внучок, учишься. Скажи, Ворон, кто похитил Предметы?

Марк потер ладони – как-то зябко стало. Помедлил, колеблясь: может, соскочить? Ведь не поздно еще… Однако ставка уже сделана – играй до конца.

– Скажи, Дед, кто прицепил защищенный вагон в хвост состава? Гвардейцы сказали: он таким и пришел в Фаунтерру. Кто первым был в этом злосчастном поезде, чтобы успеть отравить воду? Простой ответ: тот, кто в нем приехал. Кому не надо было спешить, кто мог спокойно и неторопливо продумать такой сложный план? Пожалуй, тот, кто заранее знал, что северяне возьмут столицу. Наконец, кому Предметы нужны были именно в столице? Кто надеялся найти среди них Персты Вильгельма и отбиться от осаждающих войск? Кто не стал арестовывать бургомистра, твердо зная, что бургомистр не виноват?

– Твою Праматерь!..

Внучок разинул рот, как рыба. Дед чуть не оторвал себе ус.

– Я уверен, друзья мои, что Предметы похищены по приказу герцога Эрвина Ориджина. Великий стратег предусмотрел возможность их вывоза и заранее подготовил операцию. Это было дерзко и дальновидно, что очень в духе герцога. Он нанял для дела отъявленных мерзавцев – видимо, затем, чтобы без жалости прирезать их, когда выполнят задачу. А Предметы сейчас находятся в том старом доме, где я просидел целую неделю. Весьма иронично – опять же, в духе герцога.

– Тебя не удивляет, – спросил Дед, – что сам же герцог Эрвин и послал нас их искать?

– Он устроил экзамен. Если я смогу распутать это дело, он поручит мне поиск Хозяина Перстов. Думается, я успешно прошел испытание. Не так ли?..

Спутники – 4

Кристалл Фолл (юг герцогства Альмера)

Стенные часы имели форму имперской золотой монеты, увеличенной раз в двадцать. Цифры выгравированы безумно витиеватым шрифтом – пока прочтешь, сломаешь глаз. Легче угадывать время по положению стрелок, чем по цифрам. В данный момент часовая стрелка смотрела вниз и чуть влево, вдоль острия Священного Эфеса, нарисованного на циферблате. Это значит, около шести. Минутная же торчала вправо между гардой и рукоятью кинжала – стало быть, шесть-пятнадцать. Со щелчком, способным напугать ворону, минутная перескочила на деление ближе к гарде. Шесть-шестнадцать. Осталось сорок четыре минуты.

Мортимер опустил нос к учетной книге. Послюнявив карандаш, обвел очередные пять чисел. Аккуратно просуммировал их на счетах, дважды проверил результат. Костяшки счетов издавали мягкий уверенный стук. Мортимер подвел под числами черту, вписал промежуточный итог. Обвел следующие пять, встряхнул счеты, сбивая костяшки на ноль. Глянул на часы.

Мортимер служил младшим приказчиком в отделении банка Шейланда в городе Кристал Фолл. Пять лет назад, когда он впервые занял свое рабочее место, начальник отделения так описал Мортимеру его обязанности: «Клиент хочет купить вексель – пишешь имя, титул и сумму в книгу, ведешь клиента в кассу. Клиент хочет сдать вексель – имя, титул и сумму в книгу, клиента в кассу. Клиент хочет переслать деньги – два имени, два титула, одну сумму в книгу, клиента в кассу. В конце дня подводишь итог». Как вскоре убедился Мортимер, такая должностная инструкция имела существенный дефект. В ней не упоминалась главная задача Мортимера: лебезить. Что бы он ни делал – выдавал или принимал вексель, вел ли клиента в кассу, записывал ли имя или сдавал начальнику отчет за день – лебезить следовало всегда. Передо всеми без исключения. Заискивающе вскакивать при виде любого клиента, горбиться в полупоклоне, звать «милордом» каждого хрыча, переступившего порог банка. Обо всем милостиво просить: «Милостиво прошу вас, милорд, не трясти шапкой над книгой учета. С шапки, изволите видеть, сыплется снежок». За все просить прощения: «Прошу прощения, милорд, что задержу вас на одну минутку и запишу ваше высокочтимое имя»… Перед начальником, разумеется, стоило лебезить с двойным усердием. Тут просто невозможно было переборщить. «Не желаете ли чайку, милорд? Ох, вы уже уходите! Простите, что я сразу не догадался! Прикажете мой дневной отчет? Смиренно извиняюсь, но он еще не готов, ведь только полдень… Сию же секунду все подсчитаю! Простите, что вы сказали, милорд? Вашу шубу?.. Разумеется, сию минуточку принесу! Вашу шубу и мой отчет, с великим удовольствием!..» Как ни странно, лебезить следовало даже перед громилами Баком и Хердом, и теми двумя другими баранами, что дежурят в кассовом зале. Все четверо были тупы, безграмотны, и не отличали вексель от носового платка, но вполне могли пересчитать Мортимеру все ребра (в чем он убедился на практике в первый же месяц работы). Милорд-начальник не поспешил вступиться за Мортимера: «Сам виноват! Учись вежливости! Вежливость – твое второе имя. А первое – точность. Где отчет за день?! Почему не сведен итог?!»

Часы оглушительно щелкнули, и минутная стрелка сползла ниже гарды Священного Эфеса, к похожей на осьминога пятерке. Осталось чуть больше получаса до закрытия отделения. Дома Мортимера ждала жена с двумя малышами. Жена свирепела, если Мортимер задерживался хоть на десять минут. «Где тебя носит?! Хоть знаешь, как тяжело мне приходится? Джода нужно накормить и искупать, а Лиза вот-вот проснется и задаст жару! Я что, должна одна со всем справляться?!» К счастью, много лет назад Мортимер предпринял весь дальновидный маневр: убедил жену, что отделение закрывается не в семь часов пополудни, а в восемь. Так между моментом, когда он сбегал со службы, и тем, когда с головой нырял в кипящий домашний котел, образовался зазор в один час. Мортимер проводил его на пару со вторым приказчиком, Хагеном, в ближайшей пивной. За кружкой самого легкого (чтобы жена не унюхала) эля они отдавались единственному приятному занятию за день: смеялись над клиентами.

Стоило отработать пять лет, чтобы уяснить одну истину: клиенты – всегда идиоты. Купцы, лорды, офицеры, судьи, цеховые старшины – все порют несусветную чушь, когда речь заходит о банковском деле. Хаген с Мортимером собирали одну на двоих коллекцию: галерею клиентского идиотизма. Тот принес обменять оторванную половину векселя: «Целый вексель – десять елен. Вот и дайте мне пять монет за половинку!» Этот не мог понять, что такое бумага на предъявителя: «Какого еще предводителя?! Я – предводитель мастеров-краснодеревщиков! Пишите на мое имя, тьма сожри!» Та дамочка хотела сдать в банк золотые серьги: «Я еду в Маренго, можете вы понять или нет? В дороге опасно! Я не хочу, чтобы меня ограбили! Отдаю вам серьги, а в Маренго зайду в отделение и получу их обратно. Как – нельзя? Как – только деньги? Серьги – то же золото!» Мортимер и Хаген со смехом перебирали экспонаты коллекции, любовались ими, стирали пыль. «А помнишь полковника? Дайте мне в долг под честь полка!.. А купчину из Литленда? Я вам чай в залог оставлю! Вы же пьете чай!.. А священника? Хочу положить пожертвования под процент! Пускай жертвуют к вам в банк, а я, значить, с процентом…» Между семью и восемью вечера два младших приказчика были абсолютно уверены, что именно они – умнейшие люди на земле. Несомненно, то было лучшее время суток.

Часы показывали шесть часов тридцать пять минут, когда в отделение зашел один тип. Его широкополая шляпа была вся облеплена снегом. Странно, как до сих пор уши не обморозил: в такую погоду – и в летней шляпе! Поля отбрасывали густую тень, и лица типа было не различить, лишь выдавался носик торчком да блестели круглые стекляшки очков.

– Апчхи! – сказал тип.

– Чего изволите, милорд? – подхватились разом Хаген и Мортимер.

– Изволю… апчхи!

– Горячего чайку, милорд?

– А… а… а… – он несколько раз судорожно вдохнул, яростно шморгнул, но так и не разразился новым чихом. – А, черт… Деньги отправить хочу. В Клык Медведя. Можно?

– Да, милорд, несомненно, милорд!

Хаген обежал свой громадный стол и услужливо подсунул кресло под задницу типа. Украдкой подмигнул Мортимеру: я, мол, быстренько его обработаю, а ты своди отчет. Мортимер застучал костяшками счетов. Какой же приятный звук! Прям душа расслабляется!

Но спустя пару минут колокольчик на двери снова звякнул. Теперь уж была очередь Мортимера. Он шустро черкнул на полях промежуточный результат и вскочил навстречу клиентам:

– Чего изволите, милорд… и миледи?

В зал вступили двое. На кого-кого, а на лорда и леди они не походили совершенно. Мужчина тащил на себе безразмерную шубу из меха белой лисы и высоченную шапку с ушами; меховые унты оставляли мокрые следы. Так станет одеваться лишь исконный южанин, выехавший из Шиммери зимой и уверенный, что в любой другой земле без пуда меха на плечах непременно замерзнет насмерть. Подойдя к Мортимеру, он скинул с головы шапку, смахнул снежинки с бровей, распахнул шубу.

– Холодно у вас, на севере.

– Простите, милорд, премного извиняюсь, милорд, но Альмера – центральное герцогство, не северное…

– Ах, милейший, для нас, детей солнца, все северней Мелоранжа – уже север. Верно, дорогая?

– Ненавижу снег, – буркнула женщина, сбрасывая капюшон плаща.

Итак, они оба обнажили головы, а Мортимер, наконец, разогнулся и позволил себе глянуть в лица клиентов. Странные были лица. Мужчина – обветренный, как моряк, лукавый, как торгаш, и худой, как бродячий актер. Пожалуй, шиммерийский купчина из не особо удачливых. А вот женщина никак не походила на южанку. Кожа смуглая и грубая, измученная солнцем; морщины у глаз жесткие, злые, а сами глаза… Мортимера пробрал холодок от ее взгляда. Он поспешил отвернуться и скрыл замешательство тем, что подвинул женщине кресло.

– Миледи, прошу…

– Садись, любимый.

Мужчина уселся, женщина осталась стоять за его плечом. Было в ее позе что-то от ручного зверя.

– Милейший, – сказал южанин, распахнув пошире шубу, – как же хорошо у вас натоплено! К чести вашего банка заверяю: едва вошел, я почувствовал себя как дома.

– Я польщен, милорд! Оставайтесь у нас, сколько пожелает ваша душа! – поклонился Мортимер и мельком бросил взгляд на часы. Хорошо бы справиться за двадцать минут.

– О, с огромным удовольствием, любезный. Знали бы вы, как неприятно нам будет выйти обратно в метель. Мы ждем этого неизбежного мига с содроганием сердца. Верно, сладкая моя?

– Зима – мерзость. Ненавижу земли, где бывает зима.

– Ну-ну-ну, невежливо говорить так! Не расстраивай радушных хозяев!

Южанин хлопнул женщину по бедру, и она виновато опустила глаза. Вдруг Мортимера прошибло: так вот в чем дело! Она – его рабыня! Покупная пленница с Запада! Он же из Шиммери, там часто такое случается.

Мортимер не понял, что именно потрясло его больше: беззастенчивость южанина, привезшего с собою рабыню, или сама возможность. Подумать только: бывает же так, чтобы мужчина беспрекословно повелевал своей женщиной! Вот уж кому не приходится спешить домой к восьми-двадцати, выслушивать вопли жены и подтирать задницы младенцам. Да знает ли он, как ему повезло?!

– Милейший мой, не обижайтесь на Шарлотту – очень нерадивые люди обучали ее манерам. Позвольте мне замять ее бестактность, перейдя к сути дела. Мы хотели бы обналичить… ведь так говорится, да?.. обналичить вексель на предъявителя.

Мортимер уважительно кивнул:

– Вы совершенно правы, милорд. В простонародье говорят «обменять», но меж деловыми людьми бытует слово «обналичить». Милостиво прошу вас: позвольте взглянуть на вексель.

– Всенепременно.

Южанин скинул шубу на спинку кресла и извлек ценную бумагу из нагрудного кармана жилетки. Мортимер развернул вексель на двадцать эфесов, выписанный фарвейским отделением банка. Краем глаза он отметил, как удивленно уставилась на вексель рабыня.

– Любимый, – сказала она вполголоса, – ты говорил, мы зайдем в банк и возьмем денег.

– Луна моя, я никогда не отказываюсь от своих слов. Первое уже сделано: в банк мы зашли. А теперь милейший приказчик выдаст нам двадцать золотых эфесов.

– Двадцать золотых?! – ахнула рабыня. – Ты же вчера говорил, что не имеешь ни елены!

– И я сказал истинную правду: ни одной елены у меня нет. Лишь дюжина агаток да вексель на двадцать эфесов.

– Вот эта бумажка стоит двадцать золотых?!

Южанин зашипел на нее:

– Говори тише, сладкая. Не отвлекай уважаемого сударя от работы. Ему требуется переписать в книгу все цифры с векселя.

Мортимер спохватился: действительно, черт, надо же записать в книгу! Он так увлекся грезами о власти над женщиной, что чуть не позабыл службу. Обмакнул перо в чернильницу и принялся скрипеть по бумаге, а рабыня повторила свой вопрос шепотом:

– Бумашшка стоит дваццать золотых?..

– Верно, моя сладость.

– И вчера она уже была у тебя?

– Ну подумай сама: откуда бы ей взяться ночью?

– Вчера на рынке, когда я просила тебя купить мне шубу, чтобы я не мерзла от идовой метели, бумажка была у тебя в кармане? Любимый, я просила самую простенькую шубку, помнишь? Она стоила всего три елены, а ты сказал, что не имеешь ни одной…

– Сладость моя, к чему ты клонишь? Уж не хочешь ли намекнуть, что я – я! – пожалел для тебя – для тебя! – три жалкие елены? Твои слова вонзаются мне в сердце, как отравленные стрелы! Останься на всем свете одна-единственная краюха хлеба и один последний глоток вина – я отдал бы их тебе! Да только скажи, и я порву эти двадцать эфесов и швырну тебе под ноги!

Южанин дернулся за векселем, рабыня вовремя придержала его за плечо.

– Я не хочу, чтобы ты порвал. Хочу шубку за три елены.

– Моя сладкая, я начинаю терять терпение! Едва мы получим деньги, как сразу же пойдем на рынок и купим целую телегу шуб! Я просто закопаю тебя в них! Ты будешь сходить с ума от жары и умолять, чтобы я продал хоть половину!

– Когда мы выйдем из банка, рынок будет закрыт, – отметила рабыня.

– Женщина! – рыкнул южанин.

– Прости, любимый, – она кротко опустила глаза.

Мортимер кашлем привлек к себе внимание. До семи оставалась четверть часа. Чертовски хотелось все сделать поскорее.

– Милорд, будьте так добры, назовите свое имя.

– Славный Ней-Луккум из Оркады. А мою спутницу зовут Шарлотта, она из того же города.

– Простите, милорд, я потрачу минутку, чтобы записать это… Вот так… Скажите, будьте любезны, вы обналичите всю сумму или часть?

– Все двадцать эфесов и ни агаткой меньше! Как вы могли убедиться, мне предстоит купить целую телегу лучших мехов!

– Только одну шубку… – жалобно шепнула рабыня.

– Милорд, с вашего позволения, банк удержит одну двадцатую с суммы. Вы получите девятнадцать эфесов. Будьте так добры, напишите вот здесь свое имя в знак согласия.

– Всенепременно…

– Согласия с чем? – сверкнула глазами рабыня.

– С тем, миледи, что банк удержит одну двадцатую часть…

– А одна двадцатая – это сколько?.. – Западница нахмурилась, подсчитывая в уме.

– Один золотой эфес, миледи, – помог Мортимер.

– То есть, ты заберешь себе один наш золотой эфес?

– Не я, миледи, а банк. Но, прошу прощения, да, банк возьмет.

– А за что?

– С позволения миледи, за услуги.

– За какие такие услуги? – рабыня резко подалась вперед. – Ответь мне! Ты возьмешь один золотой – за что? За то, что записал имя моего любимого в свою книгу? Или за то, что подал нам кресло?! Да если хочешь знать, за один золотой ты должен целый месяц двигать кресла!

– Ну-ну, сладость моя, это все по праву, – южанин погладил ее по бедру, но не успокоил.

– По какому праву? Он отбирает у нас золотой просто потому, что умеет писать?! Да за такие барыши я сама научусь писать! Клянусь – завтра сяду и к послезавтрему научусь! Но только я ни разу не слыхала, чтобы писарь получал золотой за минуту работы!

– Миледи, – пробубнил Мортимер, – прошу прощения, но так полагается с точки зрения банковского дела. Банк удерживает одну двадцатую с суммы, которую выдает по векселю. Этим гарантируется надежность финансовых услуг. Таковы правила, миледи.

– Слышишь, луна моя: таковы правила.

Южанин вновь потянулся подписать, но рабыня выдернула у него перо.

– Я знаю только одно правило: никто не смеет обманывать моего любимого! Всякому, кто попытается, я выцарапаю глаза!

– Миледи, не я установил правила…

– А кто?

Мыслишка мелькнула у Мортимера, и он ляпнул:

– Начальник отделения.

– Начальник?.. Зови сюда, поговорю с ним!

– Ну-ну, сладкая, не стоит…

– Зови!

Мортимер вскочил из-за стола и подбежал к двери начальственного кабинета. Краем глаза успел заметить, как ухмыляются его затруднению громилы-охранники, а Хаген бешено скрипит пером под диктовку типа в шляпе.

– Чего тебе? – рявкнул начальник, вскидываясь.

– Изволите видеть, милорд…

Мортимер спешно изложил суть проблемы.

– Какая чушь! Разберись сам.

– Простите, милорд, но клиенты очень желают видеть вас. Исключительно крайне настаивают.

– Гр-рм.

Начальник грузно поднялся с места, одернул сюртук и с важностью галеона выплыл в зал.

– В чем затруднение, милорды? – осведомился он, с высоты положения озирая сидящего южанина.

– Никакого затруднения, любезный! Прошу простить нас за беспокойство. Моя дорогая не очень хорошо понимает в банковском деле…

– Зато понимаю в людях, – обиженно буркнула рабыня. – Это прохвосты, они хотят тебя обжулить.

– Грррм. Сейчас, господа, мы проследуем в кассу, где вам в точности выплатят причитающуюся вам сумму. Я лично прослежу, чтобы, за вычетом положенного процента, каждая агатка была вами получена и подсчитана. Это вас удовлетворит?

Видимо, рабыня не уловила значения слов «за вычетом процента» – и согласно кивнула. Южанин всплеснул ладонями:

– Разумеется, удовлетворит! Всенепременно! Вы говорите, проследуем в кассу?

– За мной, господа.

Начальник величественно развернулся кормой к клиентам и взял курс на кассовый зал. Южанин зашагал следом, бросив в кресле свою громадную шубу. Верная рабыня не отставала, а Мортимер глядел ей в затылок. Коротко стриженные рыжие волосы женщины стояли торчком, как шерсть на кошачьем загривке.

В кассовом зале оба громилы встрепенулись и вытянулись при виде начальника. Кроме пары мордоворотов, которых Мортимер давно уже привык считать частью меблировки, в зале имелась пара стульев и узкая полочка, прикрученная к дальней стене. На полочке стояла масляная лампа и шкатулка с цилиндрическими выемками – складывать монеты при счете. Над полочкой зияло оконце в самую сокровенную комнату банка – кассу. За оконцем встрепенулся кассир, поправил форменную фуражку с кокардой, распахнул решетчатую форточку.

– Чем могу служить, милорд начальник?

– Выдай по векселю…

– Сию минуту!

– Позвольте вексель, – начальник протянул руку южанину, и тот вложил в ладонь бумагу:

– Всенепременно.

Начальник повернулся к оконцу и сунул кассиру вексель. На одну секунду взгляды Мортимера, начальника и кассира скрестились на размашисто выписанных словах: «Двадцать золотых эфесов».

За эту секунду произошло несколько событий.

Рабыня скинула с плеч плащ. Он еще падал, а Мортимер все еще глядел на вексель, когда она обеими руками сорвала с пояса и метнула два ножа. Один вошел в глаз громиле слева, второй – в шею громилы справа. Южанин ударил кулаком в точку между животом и грудью начальника, и тот захрипел, тщетно пытаясь глотнуть воздуха. А южанин сунул руку в оконце – Мортимер все еще глядел на вексель! – поймал кассира за кадык, подтащил к форточке и прижал к шее короткий нож.

* * *

От Мелоранжа идут четыре дороги. Три из них были для Спутников закрыты.

На юг – в стан орды – считай, прямиком в пыль. На восток – в джунгли, вотчину ползунов – тоже смерть, лишь менее расторопная. На западе – Пастушьи Луга, священные земли для всякого шавана, именно туда и устремится погоня. Остался один путь: на северо-запад, вдоль берегов Крайнего Моря, в герцогство Надежда. Туда и повел Чару Неймир, пока разъяренные всадники погони мчались на запад.

– Надежда?.. – спросила Чара, когда нашлось время отдышаться. – Что нам там делать?

– Как – что? Снимать!

Есть три достойных дела для шавана: водить, воевать и снимать. Водить – значит, держать стада и табуны, кочевать с ними, охранять от налетов. Воевать – собраться всем вместе и дружно бить врагов Запада. А снимать – значит, брать у других то, что они не смогли защитить. Говоря имперским языком, грабить.

– А есть что снимать в Надежде? – уточнила Чара.

Она изъездила Степь вдоль и поперек, но редко бывала восточнее Холливела, и никогда о том не жалела. Что может быть хорошего за краем Степи?..

Неймир рассмеялся в ответ. Он нанимался на службу в четырех разных землях, и слаще всего было именно в Надежде. Платили щедро, кормили жирно, то и дело награждали за успехи. Только такая темень, как Чара, может не знать: лорды Надежды купаются в золоте!

Предстояло проехать полсотни миль, времени имелось вдосталь, и Неймир рассказал легенду.

Тысячу лет назад решили боги узнать, где на свете людям живется хуже всего. Зачаровали они гигантского золотого орла и послали летать надо всеми землями, и сквозь его зрачки стали смотреть на людей, выбирая самых бедных и несчастных. Много тягот человеческих они увидели. В лесах Нортвуда охотники замерзали живьем; крестьяне Южного Пути ломали хребты на лордских полях; шахтеры Кристальных Гор сутками не видели света; горожане Фаунтерры тысячами гибли от мора. Но нигде не увидели боги такой кромешной нищеты, как в пустошах Надежды. Здешние крестьяне в жизни не видели серебра. Простой железный гвоздь был для них такой ценностью, что годился вместо монеты. Вино и чай они почитали сказочными выдумками, вдоволь напиться чистой воды было для них счастьем. И что самое удивительное, эти бедные люди никогда не жаловались. С рассвета до заката тяжко трудились, взращивая чахлые побеги, и не видели несправедливости своей судьбы, а напротив, находили силы радоваться. Смирение крестьян так поразило богов, что они заплакали. Слезы полились из глаз золотого орла в пустыни Надежды, и там, где они коснулись земли, ударили родники, а вода в них блестела от крупиц золота. С тех пор всякий в Надежде может разбогатеть, просеяв речной песок!

Не сказать, что Чара поверила в сказку, но от фантазий о сказочных богатствах глаза ее туманно заблестели. К тому же, она всегда любила слушать Неймира – его сочный бархатный голос, выразительную речь. Так что Чара попросила рассказать еще, и Ней поведал вторую легенду.

Богиня сна, жившая в Подземном Царстве, ночами являлась людям, принося им сновидения. Она оставляла свою плотскую оболочку и летала в подлунный мир бестелесным духом, потому не видела плоти людей, зато видела их души. Одной ночью богиня прилетела к молодому пастуху – и обомлела: настолько красива была его душа. Богиня сна влюбилась. Ночь за ночью возвращалась она к нему и ласкала самыми сладкими сновидениями, самыми нежными грезами. Он не осознавал ее присутствия, поскольку не умел видеть бестелесное, но каждое утро просыпался счастливым – и сердце богини радовалось. Но однажды пастух встретил девушку. Они приглянулись друг другу, родители молодых сговорились – и назначили свадьбу. Богиня сна потеряла покой. Она пыталась отпугнуть соперницу ужасающими кошмарами, а пастуху слала светлые сновидения, в которых он был холост, свободен и счастлив. Но молодые остались верны решению и сыграли свадьбу несмотря ни на что. Тогда богиня сна, обезумев от ревности, решила отправиться в подлунный мир в собственном теле, чтобы воочию предстать перед пастухом. Пусть он увидит всю силу ее чувства – и не сможет противиться! Но пройти из мира в мир во плоти, на своих ногах – не то, что перелететь бестелесным духом. Богиня оставила свою младшую сестру повелевать сновидениями, а сама собралась и пустилась в долгий путь. Богам лишь ведомо, какие тяготы испытала она, какие преграды одолела, сколько тысяч миль отшагала. Добралась она до места, где Мировая Спираль изгибается на новый виток и Подземное Царство сменяется подлунным миром. Тогда она двинулась навстречу полуденному солнцу и пришла сперва в Запределье, потом в Кристальные Горы, затем в Южный Путь, в Альмеру и, наконец, в герцогство Надежда – именно там жил ее возлюбленный. Придя в его дом, она увидела огромное и дружное семейство. Были здесь молочные младенцы, озорная детвора, веселые юноши и девушки, трудолюбивые женщины, сильные мужчины… Смежив веки, чтобы видеть не тела, а души, богиня стала высматривать своего любимого. Узнав его душу, она затаила дыхание и открыла глаза. Пред нею был ветхий старик на смертном одре. Лишь теперь она поняла, что провела в пути семьдесят лет.

Час спустя пастух умер, и сердце богини разорвалось, не выдержав горя. Но все бесконечные годы пути в сердце копилась любовь – и сейчас она брызнула наружу. Лучи любви озарили все вокруг. Что освещали они, то вмиг преображалось: люди становились мудрее, животные – тучнее, земля – плодороднее. Вокруг дома пастуха возник дивный оазис, полный жизни. Сейчас в том месте стоит целый город, он зовется Сердце Света.

Чара ахнула. Хоть как она не очерствела душою, а эта история проняла до самой глубины. Однако потом, немного развеявшись, сочла нужным уточнить:

– Очень красивая легенда, но причем здесь золото? С чего ты все-таки решил, что в Надежде найдется пожива?..

– О, Дух Степи! – вскричал Неймир. – Зачем, зачем ты связал мой путь с такой невежественной женщиной?! Сердце Света – это же столица Надежды! Единственный город на свете, куда ступала нога богини! В нем стоит пятидесятифутовая статуя богини снов, сделанная из чистого серебра! А в Первую Лошадиную войну Сердце Света – единственное! – выстояло в осаде целый год, и запасов харчей хватило целому войску! Только ты можешь не понимать, что это – богатейший город!

Чара понимала, что Ней шутит, но все же вышло обидно – про невежество. Она ответила со злостью:

– Сам езжай в свое Сердце Света. Я ненавижу большие города.

– Нам туда и не нужно. В Сердце Света полно герцогских солдат, и никто из них нам не обрадуется.

– Тогда куда?..

– Поездим по околицам. Раз герцог богат, то и у вассалов монеты водятся. Найдем поместье богача, налетим разок – набьем сумы золотом!

У Чары блеснули глаза. На родине, в Рейсе, золото мало у кого имелось – разве у тех, кто ловко грабил и много торговал с шиммерийцами. Меж тем, Чара любила золото. Не от жадности, нет. Скопить богатство и дрожать над ним – это ее не грело. Но пленяла та легкость, с которую золотые кругляши превращались в коней, клинки, шатры, одежды. Нечто колдовское виделось Чаре в этом металле. Будто каждый эфес – маленький кусочек магии.

Четыре дня Спутники ехали через пустыню. Песок с глиной, голые рыжие холмы до горизонта, редкий куст колючек или гнутое корявое деревце – вот и все. Ни травы, ни воды, ни живности. К тому же, не в пример жарким пустошам Шиммери, здесь ночами царил такой холод, что зуб не попадал на зуб. От скудных припасов скоро осталось одно воспоминание. Хорошо хоть выпадала роса – Спутники расстилали по земле все кожаное, что имели, и утром слизывали искристую влагу наперегонки с лошадьми.

Потом стали попадаться родники, а около них – крохотные деревушки. Если где-то гигантский орел и ронял наземь золотые слезы, то явно не здесь. Если сердце богини и пролило животворящий свет, то эти селения остались в тени. Были они до содрогания нищи. Люди носили сотню раз перештопанное рванье, жили в слепых мазанках без окон, не носили оружия – ведь нечего здесь было защищать, не знали денег – ведь ни один торговец не заглядывал сюда. Лелеяли крохотные поля, великим трудом отвоеванные у пустыни. Держали лошаденку – в складчину, одну на весь хутор, – и тщательно собирали за нею навоз. Он представлял немалую ценность: годился на удобрения или вместо дров. Император Адриан, сам того не зная, осчастливил этих крестьян, когда провел неподалеку свое войско: гвардейские кони оставили много навоза.

Но хотя бы первая часть легенды оказалась правдива: здешний люд не имел привычки жаловаться. Больше того: нашлась в них даже отзывчивость. Когда Ней просил, ему давали лепешек и воду. Не из страха, а от сочувствия человека, познавшего голод, к человеку, голодному сейчас.

Взять у крестьян было решительно нечего, да и стыдно грабить таких бедолаг – все равно, что избивать калеку. Ней лучше сам бы дал им денег, но на беду не имел ничего.

– Мне жаль их, – сказала Чара. – Давай уедем отсюда.

Но в дорогу нужны припасы, а где их взять?..

– У крестьян должен быть лорд, – сказал Неймир. – Надежда – центральная земля, а в центральных землях над любым человеком стоит лорд. Вот он нам и нужен.

Ней стал расспрашивать. Крестьяне не сразу поняли. Он повторил – медленно и внятно. Крестьяне выпучили глаза. Лорд был для них мифическим существом, вроде Духа Степей. Он-то, конечно, велик и могуч, только ни его самого, ни его замок никто в жизни не видал.

– Вы хоть что-нибудь видели, кроме своей деревни?! – осерчал Ней.

– А куда ходить? Пустыня ж вокруг!..

Один старикан поразмыслил и добавил:

– Во-он там за высоким холмом проходило войско владыки. А раз проходило, то, значить, там дорога.

– Дорога откуда и куда?

– Кто же знает?.. Дорога себе… Да может, и не дорога, а просто натоптано…

Двинули туда, нашли то, что когда-то было дорогой. Полоса глины, более твердой, чем все вокруг, тянулась меж холмов. Делать нечего, поехали по ней…

В последующие дни Спутники убедились, что вся восточная Надежда – одна большая дыра под ишачьим хвостом. Бесплодная земля с редкими источниками, вокруг которых ютились горстки лачуг. Золотом и не пахло, серебряные агатки считались невиданным богатством. Из товара – глиняные поделки, из скота – пара кляч да ослов. О жизни за пределами деревень никто ничего не знал.

– Замок лорда?.. – удивлялись крестьяне. – Вот наш замок…

Кивали на худой амбар – единственный, общий.

– Золото?.. Да вот наше золото… – зачерпывали воду из источника.

Богачи, если и обретались в Надежде, то в иной ее части. Ни один богач не стал бы жить среди такого убожества.

Уже зверея от голода и неудач, Спутники нашли дорогу. Не такую, как прежде, а настоящую – со свежими следами копыт. Следы редкие, но оставлены кем-то посерьезней крестьянина: кони шли рысью, и в седлах были всадники. Ней и Чара двинулись в ту же сторону.

Следы привели к городку – первому на их пути в Надежде. Городок мелкий и убогий, как все вокруг, но все ж не село. Двухэтажные дома, церквушка, трактир. У трактира привязаны семеро коней: крепких, поджарых, рожденных в степи. Лошади Спутников встрепенулись, почуяв соплеменников.

– Возьмем коней?.. – предложил Неймир.

Чара возразила: в этой земле лошади – плохая добыча, кормить их нечем, продать некому. Вот всадники – поинтересней. Они могут иметь деньги, или хотя бы знать тех, кто имеет. Всадников семеро – то есть, боевой силой не превосходят Нея с Чарой. Один оставил притороченный к седлу колчан стрел, Чара недолго думая взяла их себе. Сняла с плеча лук и сказала:

– Идем.

Спутники вошли в трактир. Было смрадно и темно, как в любом дешевом кабаке. С кухни тянулся дымок, закопченные стекла почти не давали света. Но семерых всадников нельзя было не заметить. Рослые парни в кожаных куртках с бляхами; один косматый, один бритоголовый, прочие стрижены под горшок. Косматый тянет песню – гортанное хриплое наречье степи. Шаваны из Рейса!

– Братья!.. – воскликнул Ней, шагая к ним.

Бритый шаван обернулся, и Ней замер, метнув руку на эфес, а Чара скрипнула тетивой. То был ганта Бирай, с ним шестеро дезертиров – тех, что бросили Спутников в литлендской деревне.

– Сожри вас Дух Червя, мрази! – выкрикнула Чара.

Ее дыхание изменилось, стало глубже и быстрее. Шаванам нужно всего три вдоха, чтобы перепрыгнуть лавки и добежать до лучницы. Но за три вдоха их станет на трех меньше.

– Спутники!.. – ганта Бирай развел руки в дружеском жесте. – Каким ветром вас сюда занесло?..

– Вы сбежали из боя, покинув нас, – сухо отчеканил Ней.

– Сбежали, покинув?.. Ты, брат, ошибся. Мы просто сбежали. Думали, и вы побежите следом. Кто ж виноват, что вы остались?

– Я вам кричала, чтобы зашли с тылу.

– Да?.. Прости, сестра, я на ухо туговат.

Ганта хлопнул себя по бритому черепу и ухмыльнулся.

– А ну, все железки – под стол! – рявкнул Ней.

– Чего?.. – спросил Бирай все с той же дурной ухмылкой.

Свистнула стрела, срезав ганте мочку уха.

– Все железо – под стол! – рыкнула Чара.

Шаваны замешкались. Если сложат оружие, никто не помешает Спутникам перебить их, как овец. А если кинутся в атаку, трое сдохнут, но четверо-то добегут! Вот только ганта Бирай будет первым среди трех покойников.

– Парни, делайте, что сказано, – велел он своим. Прикрикнул, хлопнув по столу: – Делайте!

Ножи и мечи стали падать на пол. Ганта сказал, глядя на Чару:

– Ты не дури, сестричка. Чтобы шаван убил шавана на чужбине – это не по-людски. В Рейсе – легко, но в чужой земле мы все друг другу братья!

– Когда ты нас бросил в бою, мы тоже были на чужбине.

– Мы сражались вместе, пока в том был смысл. Но как Моран завел нас под самый хвост – тогда ушли. Все знают: шаван – свободный человек. Может уйти, когда захочет.

– Когда захочет?! А что, если мы с Неем зажжем этот кабак, подопрем снаружи дверь и уйдем? Как захотели – так и ушли. А?..

Позади нее что-то скрипнуло. Трактирщик, что прежде не подавал голоса, поднял из-за стойки арбалет.

– Никто ничего не подож… Ох!..

Чара обернулась и прошила стрелой его плечо, заставив бросить арбалет. Случилось это мгновенно – никто из шаванов и дернуться не успел, как лучница вновь держала их на прицеле.

Ней поднял руку, призывая ее успокоиться. Сказал Бираю:

– Вот что, парень. Мы дали тебе пожить еще немного не затем, чтобы вести споры. Это дело глупое и никому не нужное. Ты еще дышишь потому, что мы хотим спросить.

– Спрашивай – отвечу.

– Мы приехали в Надежду за золотом. Но вот уж неделю ни у кого не видали ни эфеса. Знаешь ты в этой земле хоть одного богача? Купца, золотопромышленника, лорда?..

– Х-ха! Снимать собрались? Мы, брат, тоже.

– Я тебе не брат. Не твое сучье дело, что мы собрались. Просто отвечай: знаешь парня с деньгами или нет?

– Знаю, – кивнул Ганта, почему-то с улыбкой.

– Где его найти?

– У тебя за спиной.

Свистнул меч, вылетая из ножен. Метнулась в сторону Чара, развернувшись в прыжке.

На пороге трактира стоял человек в сером плаще и широкополой шляпе.

– Я – парень с деньгами. А вам-то что?

Ней метнулся взглядом от плаща к шаванам – пока стоят, не дергаются – и обратно к плащу.

– Кто ты такой?

– Тот, кому плевать на железки.

Струя искр, слетев с его ладони, упала на меч Неймира. Рукоять вспыхнула, обожгла руку. Чара спустила тетиву. За ярд от плаща стрела врезалась… в воздух перед раскрытой ладонью. Отскочила, бессильно стукнула в стену.

– Колдун?..

– Наконец-то узнали, – он приподнял шляпу, сверкнул косыми глазами. – Слепое дурачье.

– Хозяин, эти двое хотели нас убить, – сказал ганта Бирай. – Будет здорово, если ты их прикончишь, или позволишь мне.

Колдун закрыл за собой дверь и оказался в кромешной тени.

– Ты имел время их прикончить. Но что-то я не заметил рвения.

– Эти гады застали нас врасплох!..

– О, так вас можно застать врасплох? А я думал, вы – самые крутые всадники во всем Рейсе. Ты, помнится, говорил именно так.

– Хозяин, я…

– Ты помолчишь, – оборвал Колдун. – А я побеседую…

Он повернулся к Чаре:

– …с тобой. Приятно, знаешь, беседовать с женщиной. Особенно с такой, что не кладет в штаны от одного моего вида.

– Было бы от чего… – буркнула Чара.

– Скажи-ка, вы сделали, что мне обещали?

– Если ты такой чародей, то сам знаешь.

– Могу узнать, но в чем тогда будет смысл беседы?.. Лучше скажи сама: выполнили обещание?

– Да.

– Поведали обо мне Степному Огню?

– Все, что знали.

– Сказали, что я на его стороне и могу помочь?

– Да.

– Не слышу похвальбы в твоем голосе.

– Не привыкла хвастаться. Особенно тем, что сдержала обещание.

– Но все же, в чем-то вы сплоховали.

– Не буду врать: мы промахнулись. Ней мечом, а я – из лука.

– То бишь, хотели убить – и не сумели?

– Да.

– Кого?

– Шакала, который нас предал. Морана Степного Огня.

Колдун хмыкнул, поправил шляпу.

– Я верно понял, дамочка: вы порекомендовали меня Морану, а затем попытались его убить?

– Верно.

– И это событие, думаю, снизило цену вашей рекомендации? Моран вряд ли полюбит друга людей, которые хотели его прикончить. Не так ли?

– Моран пристрелит тебя, как только увидит.

– Хм… Выходит, вы не очень-то выполнили обещание. Ты согласна, барышня?

Чара не ответила, а ганта Бирай вскричал:

– Я же сказал, убей их! Они – дерьмо!

– Заткнись, – отрезал Колдун и щелкнул пальцами. Ничего особого не произошло – просто раздался щелчок. Но ганта Бирай вжал голову в плечи и на фут уменьшился ростом.

– Так вот, дамочка, – продолжил колдун. – Вы обещали поговорить с Мораном и поговорили. Вы не обещали не убивать его потом, так что формально ты права. Но мы же не законники, чтобы судить формально. Нам важна суть вещей, ты согласна? А суть вот какая. Мне требовалось доверие Морана, и теперь его не будет. Из-за вас.

Ней решил вмешаться:

– Не все так плохо, Колдун. Моран же не знает тебя в лицо. Приди к нему, подружись, не говори, что знаком с нами…

– Но вы же описывали меня! Думаешь, Моран спутает мое описание с кем-нибудь?! С другим косоглазым колдуном, стреляющим из пальца?!

– М-ммм…

– Степной Огонь для меня потерян. Я вынужден менять планы.

Он скинул шляпу и сел за стол рядом с шаванами. Крикнул трактирщику:

– Эля всем. За счет заведения.

Бедняга затянул зубами повязку на плече и побежал обслуживать. Колдун махнул Спутникам:

– Садитесь к нам.

– Благодарю, мы постоим.

– Разве похоже, чтобы я спрашивал?.. Садитесь. Нужно поговорить.

Спутники переглянулись. Не шибко хотелось спорить с человеком, от которого отскакивают стрелы. А от разговора, пожалуй, беды не будет.

Они сели. Ганта Бирай зашипел, когда ему пришлось подвинуться. Колдун сказал:

– Итак, мне пришлось изменить план. Для нового плана я нанял этих семерых парней. Они сказали, что круче них на Западе нет никого. Я поверил. Я иногда бываю очень доверчив, хе-хе. Теперь вы двое разоружили всех семерых, и не появись я вовремя, еще, глядишь, прибили бы. С чем бы я остался – с семью трупами вместо отряда? И с лютым врагом Мораном вместо друга-союзника Морана?.. Все это очень разочаровывает.

Трактирщик принес эль. Колдун с омерзительным звуком всосал сразу четверть кружки, облизал пену с заячьей губы.

– К чему ты ведешь? – спросил его Ней.

– Вы испортили мой старый план. Вы и поможете мне с новым.

– Эй, придержи коня! – вмешался Бирай. – Ты уже нанял нас! Денег обещал! Ради тебя мы явились в эту долбанную Надежду! Ты не можешь теперь прогнать…

– Парень, – Колдун покрутил пальцем в воздухе, – я могу все.

Он дал Бираю время осознать и продолжил:

– Но я не хочу вас прогонять. Давеча как раз думал, что семерых мало. И тут являются еще двое, да такие, что сами стоят семерых. Вместе выходит четырнадцать всадников – неплохой отряд.

Бирай, Чара и Неймир закричали в один голос:

– Мы с этими шакалами?! Никогда! Или мы, или они!

– Хе-хе-хе, – отозвался Колдун. – Мне нужны вы все. Работы на два месяца. Потом разойдемся: я довольный, вы богатые.

– Заплатишь золотом?.. – оживилась Чара.

– Золотом, да. Но не заплачу – сами возьмете. Вы собирались снимать – вот и будете снимать, но там, где я скажу. Называю место – вы делаете налет и берете монеты. Треть мне, две трети вам.

– А места-то ты знаешь? Мы за неделю в Надежде ни одного эфеса не видали!

Он почмокал губами.

– О, дамочка! Я такие места знаю – тебе и не снилось! Не в одной Надежде, еще и в Альмере. Ты понимаешь, что такое банк?

Чара только поморгала.

– Место, где люди хранят деньги, – ответил Ней.

– Ага. Вы будете брать банки. В них много золота, очень много. По меркам банка, сотня эфесов – не деньги. Через два месяца каждый из вас сможет купить себе по табуну. Или по замку в центральных землях.

Глаза засверкали у всех без исключения. Чара мечтательно закатила зрачки, Бирай расплылся в улыбке, отовсюду послышались довольные смешки. Один Ней сохранил ясность мысли:

– Стало быть, через месяц за нами будет гоняться вся Надежда и Альмера?

– И что? Не давайте никому запомнить ваши лица. Всюду кричите, что вас – девятеро. Назовитесь: Неистовая Девятка или Девять Духов Запада, или еще как-то, но с числом. О вас будут знать одно: количество. Потом разъедетесь в разные стороны – и девятка испарится.

– Как делить добро? – спросил Бирай.

– Я возьму треть, а остальное делите, как знаете. Но!..

Колдун щелкнул пальцами и обвел косым взглядом всех за столом.

– Ставлю два условия. Первое. Вы отработаете десять банков, ни одним меньше. Раньше десятого уйти нельзя. Ага?..

Колдун помедлил, чтобы каждый за столом сказал: «да». Два месяца, – подумал Ней. Два месяца, а потом станем богаты и поедем куда захотим. Очень хорошо, раз уж на Запад дорога заказана.

И он тоже кивнул:

– Да.

– Еще условие, – сказал Колдун. – Ты, Бирай, захочешь прирезать этих двоих, едва они уснут. А ты, дамочка, захочешь перестрелять тех семерых, если кто-то не вовремя чихнет. Мне этого дерьма не нужно. Вы, все девятеро, работаете на меня. Если кто-то из вас убьет кого-то другого, я порешу оставшихся восемь. Все живые и богатые – или все бедные и дохлые. Сами выбирайте, хе-хе.

– Ладно…

– Угу…

– Это условие навсегда, – уточнила лучница, – или на два месяца?

– Пока выполняете мой план. Потом – делайте что хотите.

– Согласна, – Чара показала зубы в ухмылке.

Не сказать, что ганта Бирай был каким-то особенным мерзавцем. Сбежать из боя, когда запахло жареным, – половина знакомых Нею шаванов сделала бы так же. А то и больше половины.

Конечно, Ней и Чара грозились его убить, а ганта отвечал той же монетой. Если кто-то тебя обидел, ты обязан поклясться прикончить обидчика! Без этого попросту лишишься уважения. Шаваны горазды на громкие клятвы… Но вот на самом деле носить в сердце старую вражду, строить планы мести, травить душу злобой – унылое занятие, жалко тратить жизнь на это.

Потому Ней весь день хранил суровый вид, но под вечер присел к костру ганты Бирая. У огня было трое шаванов: сам ганта, Косматый и Гурлах. Прочие уже повалились спать.

– С чем пришел, сын шакала? – спросил ганта, насупив брови.

Ней знал: это он для виду злобится, но сам тоже не прочь пригасить огонь. Ведь иметь во врагах таких воинов, как Спутники, – себе дороже.

– Поговорим о том, как делить золото.

– Это правильно, – проворчал ганта. – О дележе трофеев надо решить загодя. Иначе потом поубиваем друг друга, а Колдуну это не понравится.

– И какую долю ты хочешь? – спросил Нея Косматый.

– Половину, – ответил Ней.

Косматый заржал:

– Размечтался! Две девятых вам, семь девятых нам – по числу людей.

Гурлах сказал:

– Две девятых – много. Вам полторы, а нам семь с половиной. Из вас двоих одна баба, ей надо меньше.

Ганта развел руками:

– Ты слышал, Ней, что люди говорят.

Неймир пошвелил костер, чтобы искры полетели, поглядел на них, а тогда сказал:

– Нет, ганта, неверно твои люди говорят. Сам подумай: мы с Чарой сегодня могли всех вас уложить и забрать все золото. Так что если даем вам половину, то это уже большая щедрость с нашей стороны.

– Всех бы вы не уложили, – возразил ганта. – Подстрелили бы трех, но четверо бы остались и выпустили вам кишки.

– Ошибаешься, – сказал Ней. – Из тех четверых одного бы я подсек, второго сшиб под ноги третьему, а четвертого прирезала Чара – она держала нож наготове. Мало у вас было шансов. Если говорить по правде, то совсем ни одного. Я говорю «мало» только чтобы не обидеть.

Косматый и Гурлах живо включились в спор. Обсудили все возможные исходы боя в трактире. Ней даже встал и показал, каким приемом отбил бы атаку, а Гурлах – каким прыжком добрался бы до лучницы. Но к единому мнению так и не пришли.

Тогда Ней сказал:

– Ладно, ганта, вот тебе еще довод. Вспомни бой в литлендской деревне. Мы с Чарой удержали рыцарей, а не сделай мы этого – они догнали бы вас и положили в пыль. Вы нам тогда задолжали семь жизней.

– Э, нет! Не с той стороны смотришь. Мы в деревне влетели в засаду и потеряли пять человек, пока вы прохлаждались в роще. Не вам крепко досталось, а нам. Это вы нам тогда задолжали!

Во всех деталях вспомнили тот день, поспорили толком, Ней был назван хвастуном и ленивой задницей, а ганта Бирай – трусливым хорьком. Достичь согласия снова не удалось.

Тогда все четверо занялись тем, что делают мужчины Запада, когда торгуются: стали мериться славой и набивать себе цену.

Ганта Бирай рассказал, как ходил рейдом в Дарквотер, в самую глубину болот. Своими руками он убил пятерых лучников с отравленными стрелами и ведьму, одетую в змеиную кожу. С ведьмы снял мешочек особой пыльцы, и когда подул ею в лицо одной красотке – она сей же миг влюбилась в Бирая, упала на колени и стала целовать ему пятки.

Косматый сказал, что тоже ходил в Дарквотер и своим руками заколол невидимого воина. Учуял его нюхом и рубанул на запах. Воин упал и помер, а тогда сделался видимым. Вместо брони на нем были зеленые пластинки, вроде рыбьей чешуи, и страшная маска на морде.

Гурлах поведал, что это он, Гурлах, одолел легендарного Вороного Ганту. Вороной Ганта имел вороного коня – свирепого, как Дух Войны. Ганта настолько с ним сроднился, что мог брать у коня силу, а тот у него – ум. Потому, пока Вороной Ганта оставался в седле, победить его было невозможно. Гурлах вступил с ним в бой, получил три раны и чуть не погиб, но в последний миг прыгнул из седла и в полете подсек ногу вражьему коню. Вороной Ганта вылетел из седла и сразу ослабел, тогда Гурлах с ним справился.

Ней сказал, что все это ерунда. Вот он, Ней, однажды нанялся в войско графа Закатного Берега и вышел на бой против кайров. Рубился как мог – одного ранил, другого спешил, но тут его приметил и атаковал кайровский офицер. То был всем поединкам поединок, на Юге подобных вовек не увидишь. Офицер бился, как сто чертей вместе, но все же Ней его одолел, поскольку был легче и быстрее. Тогда он снял с кайра черно-красный плащ и два года на нем спал: очень мягкая и теплая вещь, да еще с мехом! А когда плащ поизносился, продал его за целых пять монет.

Ганта Бирай сказал: в начале войны, когда только перешли броды и пошли на штурм первой литлендской крепости, он, ганта, с отрядом лазутчиков взобрался по веревке на стену. Дело было ночью, и стражники крепости не видели их, но тут один парень, что лез следом за гантой, взял и чихнул. Стражник выглянул в бойницу и швырнул камень. Попал Бираю в плечо, да так сильно, что правая рука онемела. Но ганта все равно смог залезть на стену, а потом одной левой уложил стражника.

Косматый сказал, что тоже там был. Это он чихнул, потому что в носу зачесалось. Когда понял, что всех выдал, то решил отыграться и стал рубиться, как никогда в жизни. Сам уложил пятерых стражников, а шестого так швырнул со стены, что тот залетел на крышу казармы, пробил черепицу и накололся на пики, стоявшие пирамидой в арсенале. Пока литлендцы разгребали черепицу и выдергивали свои пики из трупа, подоспели Косматый с Бираем и всех побили.

Гурлах поведал, как в бою при Мелоранже прорвался прямо в лагерь владыки Адриана. Вбежал в роскошный шатер – думал: вдруг убью императора? Но Адриана там не было, а был здоровущий рыцарь с искровым копьем. Ткнул прямиком Гурлаху в грудь, а тот махнул мечом и срубил острие копья. Но искра соскочила с наконечника на гурлахов клинок и ударила его по рукам. Он выронил меч, но не стал убегать. Подсел, схватил рыцаря за руку, изо всех сил вывернул и прикоснулся к забралу рыцаря его же копьем! Раздался треск, запахло так, будто от молнии. Рыцарь повалился на землю, а из-под шлема дымились его волосы.

Ней сказал: детский лепет все это! Вот когда он, Ней, служил в Шиммери – то было настоящее дело. Тогда как раз случилась Война Вельмож: Третий и Четвертый из Пяти ополчились на Второго. Они собрали армию воинов на двуногих птицах. Эти пташки слабее коней, но такие быстрые, что глазом не уследишь! Машешь мечом – и только воздух рубишь, а птичий наездник уже у тебя за спиной! Один шиммерийский генерал повел полк Неймира в бой против птичек – и проиграл. Снова повел – снова был разбит. И не мудрено, ведь убить наездника на птице – так же просто, как зарубить ветер. Тогда генерал собрал всех оставшихся в тайном ущелье и велел тренироваться. Никто не выйдет отсюда, пока не научится мечом разрубать перышко на лету! И за месяц упражнений лучшая сотня воинов обучилась этому, Ней же сумел рассечь не только перышко, а даже волосок. Потом они пошли в бой, и на сей раз победили, и Ней нарубил семь птичьих голов. Четыре продал, две потерял, а одну засушил и подарил любимой женщине. Это была не Чара, а та, что прежде нее.

Ганта Бирай послушал Нея и дал веский ответ:

– Ты, парень, все ездишь по разным землям и бьешься за чужаков. А есть от этого толк? Спроси меня, и я скажу: мало толку. Вот я с пятнадцати лет скакал по Рейсу и все время снимал. Где брал лошадку, где пару, где дюжину. Так и накопил табун в двести голов, собрал свой ган, сделался гантой. Сейчас воюю, а дома ждут меня лошадки, три жены, четыре сына и шесть дочерей. Так-то, Неймир. А что ты имеешь, кроме меча да злющей бабы?

Неймир не полез за словом в карман:

– Я нажил то, что важнее детей и дороже табуна: опыт. Я знаю все земли на свете, кроме Ориджина с Нортвудом. Все повадки и нравы мне знакомы, любой говор – как родной. Скоро мы разбогатеем – я возьму свое золото и поселюсь, где захочу. Хоть даже прямо в столице! Веришь или нет – дело твое, но меня там всякий за своего признает. А что сделаешь ты? Вернешься в Рейс?.. За тобой по следам тут же альмерцы прилетят, легко разыщут и отберут все банковское золото.

– Еще чего! Я найму столько шаванов, что никто и близко не подступится. Придет за золотом первый рыцарь – возьму его в плен. Придут новые спасать первого – возьму и их. Придут третьи спасать вторых – этих тоже захвачу. А потом всю толпу продам в Альмеру ихним женам, и стану еще вдвое богаче!..

Под эти разговоры давно уже стемнело, и всех клонило в сон. Спорить стало лень, стороны пошли на уступки. Ней сказал: ладно, мы с Чарой возьмем добычи за шестерых человек. Гурлах ответил: за двух с половиной. Ты, Ней, за двоих, а Чара – баба, ей много не надо. Ганта Бирай сказал: бери долю трех человек и помни мою щедрость. Ней ответил: дашь мне за пятерых, и еще поклонишься в землю, что до сих пор жив. Ганта сказал: вот только снова не начинай!..

Сошлись на том, что Спутникам причитается доля четверых всадников.

Когда Ней лег рядом с Чарой, она проснулась и заворчала:

– Мириться ходил?

– Угу.

– С крысами снюхался?

– Не такие они крысы…

– Договорился на пять долей?

– На четыре.

– Тряпка.

Чара ткнула его коленом и уснула. Такой у них был порядок: когда нужно с кем-то замириться, идет говорить Ней. После Чара ворчит и зовет его тряпкой, но в глубине души радуется, что хоть один из пары умеет заводить друзей. Иногда ведь и это нужно.

* * *

Плащ рабыни упал на пол, следом – два мертвых тела. Начальник хрипел, привалившись спиной к стене. Мортимер поднял глаза от ценной бумаги. Какую-то секунду он находился вне контроля двух убийц. Он мог бы сделать что-то: например, завопить или броситься бежать, или попытаться схватить нож, оставшийся в теле охранника. Он потратил секунду на то, чтобы увидеть и осознать все произошедшее, и простонать:

– Святые боги!..

Рабыня сказала, обращаясь к покойникам:

– Тирья тон тирья.

Потом взяла Мортимера за горло:

– Есть оружие?

– Не-не-нет… – проблеял Мортимер.

– Стой тихо, – приказала рабыня.

– Д-да, м-миледи…

Надо заметить, в кассовом зале сохранилась тишина. Ковер поглотил шум падения тел, начальник так и не издал ни звука, кроме хрипов. Бак и Херд – головорезы у наружных дверей – не имели ни шанса понять, что здесь случилось.

– Отопри-ка, – сказал южанин кассиру, кивнув на дверь рядом с оконцем.

Тот протянул руку, с трудом дотянулся до засова, рванул. Рабыня потянула на себя, распахнула дверь во внутреннюю комнату кассы. Вбежала и перехватила кассира.

– Где?

– Денежки?.. Вот тут… в ящике…

– Отпирай.

Клацнул замок. Южанин, оставив кассира, присматривал за начальником и Мортимером. Рабыня сказала:

– Здесь примерно триста золотых.

– Двести восемьдесят четыре, – уточнил кассир.

– Этого мало, – сказал южанин. – Где еще?

Мортимер знал, где еще. В тыльной стене кассы имелась скрытая дверь, а за нею – хранилище. Там находился резерв – две тысячи золотых эфесов. И спаренный арбалет у потайной отдушины, и пятый охранник, о присутствии которого убийцы не догадывались.

Мысль об этом, пятом, повергла Мортимера в ужас. Южанин спросил кассира: «Где еще?» – а потом, конечно, спросит и приказчика. Если Мортимер солжет, а кассир вдруг скажет правду, Мортимера убьют. Если оба солгут, а начальник придет в чувства и скажет правду, Мортимера с кассиром убьют. Если все солгут, и грабители поверят, но охранник откроет свою проклятую отдушину и застрелит рабыню – южанин перебьет всех. Ни крохи сомнений! Так что же делать? Что сказать?!

– Где еще?

– Больше нет, это все, – как мог твердо, ответил кассир.

– Правда?

– Чистейшая, миледи.

– Я ему не верю, – буркнула рабыня.

– Как и я, – кивнул южанин.

Он поднес кинжал к носу Мортимера.

– А ты что скажешь, милейший: где остальные деньги?

– Я… э… вам же сказали, милорд…

– Что сказали?

– Такие правила… я не знаю…

– Лысый хвост, – хрипло ругнулась рабыня.

Мортимер пытался не смотреть на лезвие у своего лица, потому скосил глаза на женщину. Она стояла в дверях кассы, и Мортимер ясно разглядел, как за ее спиной качнулся на стене портретик белолицего хозяина банка, открыв отдушину в дальней стене.

– Не… не… – слова застряли в пересохшем горле.

Но от Мортимера ничего и не требовалось. Сдвигаясь с места, портрет издал тихий шорох. При первом звуке западница рухнула на колени. Стрела свистнула над ее макушкой, вспорола воздух у самой щеки Мортимера и стукнула в стену.

– Я не виноват… – прошептал приказчик.

Южанин ухватил его руку и вывернул за спину. Мортимер превратился в живой щит человеческого роста, а южанин скрылся за ним и толкнул приказчика внутрь кассы. Стражник сквозь узкую отдушину не видел теперь никого, кроме Мортимера. Пожелай он выстрелить снова, нашел бы только одну цель.

– Это я, приказчик!.. – выдавил Мортимер. – Ну, пожалуйста!..

Его подтащили к стене и прижали затылком к амбразуре.

– Так и стой, – велел южанин.

Рабыня втолкнула в кассу начальника отделения и заперла за собою дверь. Начальник как раз восстановил дыхание, и южанин обратился к нему:

– За стеною твой пес с арбалетом. Я верно понимаю, что он стережет деньги?

Начальник прочистил горло кашлем и вдруг зарычал, краснея от гнева:

– Вы пожалеете об этом! Теперь вам не сносить головы!

– Оу, – только и выронил южанин.

– Наше отделение под личной защитой городского шерифа! Через час все констебли выйдут на охоту! Клянусь, что вы не доживете до утра, несчастные ублюдки!

Рабыня за спиной начальника подняла нож и вопросительно глянула на южанина. Но тот мотнул головой в знак запрета и спросил начальника с весьма натуральным испугом:

– Не доживем до утра? Ой-ой! Что же с нами будет??

– Смерть найдет вас! Вас утыкают стрелами, как ежей, и насадят на копья, как жареных поросят! Констебли разыщут вас в любой щели, куда бы вы ни заползли!

– О, боги, какой ужас! – южанин в отчаянии всплеснул руками. – И что, нет никакого спасения?!

Начальник расправил плечи, выпятил грудь:

– Вы перешли черту, когда напали на отделение уважаемого банка! Теперь вам нет надежды на спасение! Охранники у входа уже дали знать шерифу, констебли уже берут в железное кольцо весь квартал. Идут ваши последние минуты!

Южанин принялся ломать ладони:

– О, боги, боги! Мы еще так молоды!.. И мы не злые люди, просто сбились с пути!.. Где же справедливость? За что нам такая суровая кара?!

– Вам следовало трижды подумать, прежде чем сбиться с пути в сторону банка графа Шейланда!

– А может быть, суд?.. – в глазах южанина блеснули слезы надежды. – Если мы сдадимся прямо сейчас, возможно, судья сжалится над нами?..

– Могу пообещать одно: вас не прирежут, как свиней, прямо на месте. Вы выйдете из банка живыми и предстанете перед судом. А там уж молитесь, чтобы судья сытно позавтракал и был в хорошем настроении: тогда вы честно доживете свой век на галере. Но если судья будет зол, или вы проявите невежливость и расстроите его, то попадете в руки хозяина банка – графа Шейланда из Уэймара. И тогда да спасут Праматери ваши бедные души! Вас зароют заживо в каменной норе, вы будете гнить много лет подряд. Ваши сердца еще будут биться, когда черви сожрут ваши глаза и языки!

Южанин зажал рот ладонью. Мортимера тоже чуть не вывернуло наизнанку. Если бы не страх изменить позу, в которой его установили, приказчик согнулся бы и выблевал на ковер свой обед.

Но тут рабыня, что прежде усмехалась, изобразила на лице подобие скуки. И южанин, мгновенно сбросив деланный испуг, влепил начальнику пощечину.

– Любезный, ты высказался? Позволь и мне пару слов. Прикажи псу отпереть и отдать нам деньги. Тогда выживут все, кто пока еще жив.

– Бросьте оружие и молите о пощаде, глупцы! Если сейчас же сдадитесь, отделаетесь катор…

Южанин оттолкнул Мортимера и уткнул начальника лицом в амбразуру – так, что концовка фразы прозвучала уже в отдушину.

– Я повторю свой намек, – сказал южанин и пощекотал кинжалом затылок начальника. – Прикажи отпереть.

Начальник издал странный звук – не то всхрюкнул, не то хохотнул.

– Вы даже из отделения не выйдете! Выход один, на нем стражники! Они уже все услышали и позвали констеблей!

Рабыня пнула сапогом стену.

– Эй, шакал в конуре! Отопри и отдай нам деньги. Иначе прирежем этих троих, а к тебе в дыру будем лить горящее масло, пока не задохнешься.

На минуту грабители умолкли, давая возможность оценить весомость угрозы. Начальник так и не уяснил, что к чему. А вот Мортимер с кассиром прекрасно понимали свои шансы. Они глядели друг на друга, и от вида ужаса на чужом лице каждому становилось еще страшнее.

– Чак, прошу тебя! Пожалей нас!.. – выдохнул кассир, обращаясь к стене с амбразурой.

– Надоело ждать, – бросила рабыня и стала считать. – Пять пальцев. Четыре пальца. Три пальца. Два…

Вдруг амбразура заговорила:

– Ладно, ладно, я выхожу.

– Умный парень, – улыбнулся южанин.

Вопреки протестам начальника, дверь хранилища лязгнула засовами, заскрипела. Наверное, внутри было жарко и душно: на бритом черепе стражника блестели капельки пота. Чак был высок и жилист, и, как показали события, отчаян и быстр, словно черт. Но вряд ли умен…

Стражник скользнул взглядом по кассе, поднял увесистый мешочек и бросил южанину:

– Держи.

Зрачки южанина машинально дернулись, следя за летящим предметом. А Чак мгновенно повернулся к рабыне и выбросил руку с ножом. Западница успела увернуться от клинка, но Чак ударил второй рукой и выбил из нее дух, тут же вновь занес нож. Однако южанин не стал тратить миг, чтобы поймать мешочек. Он отшатнулся, деньги с грохотом брякнули на пол, а южанин прыгнул вперед и всадил нож в затылок охранника – за секунду до того, как тот прикончил бы рабыню.

– Тирья тон тирья, – сказал южанин мертвецу.

Женщина отряхнулась, глотнула воздуха, презрительно пнула труп Чака:

– Безмозглый пес. Кто захочет сдохнуть ради денег?!

– Видимо, он надеялся победить, – рассудительно молвил южанин. – Ты как считаешь?

Вопрос адресовался Мортимеру, и тот проскулил:

– Вы убьете нас?..

– Вопросом на вопрос – как невежливо. Не вижу смысла убивать тебя: от этого ты вежливей не станешь.

Южанин заглянул в мешочек и присвистнул. Рабыня зашла в хранилище и вынесла еще два, столь же увесистых. Дала по одному в руки кассиру и Мортимеру.

– Вперед, выходим.

– Теперь вам точно конец! – подал голос начальник. – У выхода вас ждут!

– Надеюсь, что ждут, – сказал южанин и стукнул начальника головой о стену. Тот лишился чувств.

Когда они вышли в приемный зал, Мортимер убедился в правоте начальника: их, действительно, ожидали. Правда, не те люди, кого имел в виду начальник. Привычные мордовороты у наружной двери были мертвы – лежали ровно на тех местах, где весь день несли вахту. И приказчик Хаген разделил их судьбу – он распластался по столу, залив кровью учетную книгу. Щетинистые узкоглазые мужики расхаживали по комнате, поигрывая изогнутыми мечами. Увидев их, Мортимер сбился с шага и чуть не упал. Кто-то из головорезов заржал, как конь. Другой отнял ношу у приказчика, брякнул на стол, распахнул. Глаза его расширились:

– Ай, Дух Степи!

– Вот еще, – сказал южанин и отдал узкоглазым два других мешочка.

С минуту все были заняты: смотрели на золото. В Мортимере затрепетала робкая надежда: сейчас они обрадуются, подобреют от щедрости добычи, и… может быть… Взглянув на кассира, увидел тот же проблеск и в его глазах. Глория-Заступница, помоги нам!..

– Убей их.

То был давешний клиент в шляпе и очках. Он смотрел прямиком в лицо Мортимеру, а обращался к женщине:

– Убей.

– Зачем? – спросила рабыня.

– Затем, что я говорю.

Она помедлила, будто взвесила.

– Не довод.

– Лучше не спорь со мной, дамочка.

Рабыня расставила ноги пошире, положила руки на пояс с ножами, упрямо наклонила голову.

– Незачем их убивать. Идите!

Мортимер и кассир не сразу поняли, что она обращается к ним.

– Ты чего это?.. – рыкнул один из узкоглазых. – Кончай ползунов!

– Идите отсюда, – повторила рабыня, толкнув их в спины.

Мортимер никогда бы не решился пройти сквозь толпу бандитов с острыми мечами, если б не прямой приказ. Чара твердо сказала, что ему делать, и он подчинился. Вдавив голову в плечи, зашагал к двери.

– Убейте, – повторил клиент в шляпе.

Один узкоглазый поднял меч, и Мортимер сжался еще сильнее, но продолжал идти – уже не мог остановиться.

– Только попробуй, – сказал позади южанин.

Головорез застыл, не нанеся удара. Пройдя в футе от его клинка, Мортимер и кассир выбрались на улицу. Когда дверь захлопнулась за спинами, оба побежали.

Скоро Мортимер потерял кассира из виду. Тот свернул в какой-то переулок, а Мортимер мчал прямо. Снег забивался в глаза и уши, под ногами скрипело, в легких разгорался огонь. Он бежал, не разбирая дороги и почти ничего не видя. Дважды наталкивался на людей, раз упал… Опомнился от гулкого медного звона в небесах. Остановился, уперся руками в колени, тяжко дыша, запрокинул голову. Он был у городской ратуши, часы на ней пробили пол-восьмого.

Будь Хаген жив, еще можно было бы на полчаса зайти в пивную, пропустить по кружке, вспомнить самых тупых клиентов за день… Но Хагена нет. Остается только пойти домой… Там жена спросит, почему Мортимер сегодня пришел так рано. Придется рассказать ей, как было дело… Становилось жутко от одной попытки вспомнить события, не то что изложить их. Да и жена… Весь его опыт кричал: ни о чем необычном не говори жене. Не хочешь проблем – следи, чтобы все и всегда шло как обычно. Тогда не окажешься в чем-нибудь виноват…

Мортимер зашел в пивную и заказал горячего вина – унять дрожь в теле, скоротать лишние полчаса.

* * *

К моменту, когда он сделал последний глоток, отряд из десяти всадников уже покинул Кристал Фолл. С главной дороги они свернули на тропку, вьющуюся через лес. Стоило углубиться в чащу на полмили, как головной всадник замахал своей странной шляпой, приказывая сделать привал. Шаваны ганты Бирая спешились, чтобы поставить шатры и собрать хвороста. Колдун остановил их:

– Никакого огня. Скоро двинем дальше, только уладим одно недоразумение. Чара!..

Уверенная, что именно с нею будет разговор, Чара уже подъехала к Колдуну.

– Я здесь.

– Скажи-ка мне, дорогуша, что это было? Почему два ползуна ушли живыми?

– Почему нет?

– Я велел тебе их убить.

– А я не видела в том смысла. Они безоружны и слабы. Я не убиваю детей.

– Ты говоришь так, будто мне есть хоть какое-то дело до твоих принципов. Заверяю тебя: ты ошибаешься. Есть только один принцип: служишь мне – делай, что велю.

– Я служу тебе? – Чара недобро понизила голос. – По-твоему, я – собачонка? Уясни, Колдун: мы нанялись сделать для тебя одно дело – и ничего больше. Ты хотел денег – получил. Ничего другого мы не обещали.

– Формально ты права, – так же тихо ответил Колдун. – Однако…

Он сделал какое-то движение ладонью, и меж пальцев ожила, повисла в воздухе голубая искра. Чара молча смотрела на нее. Колдун поднял руку в сторону Чары. Шаваны ганты Бирая отшатнулись от женщины, вокруг нее возникла жутковатая пустота. Но сама Чара не двинулась с места.

Неймир подъехал поближе и заговорил, примирительно разведя руками:

– Послушай, Колдун. Ты не обижайся, но против Чары твои штуки не сработают. С семи лет она не встречала никого, кто бы ее испугал, а видала она многих, даже герцога Ориджина, хотя и издали. Если хочешь кого-нибудь напугать, попробуй со мной. Протяни ко мне свою руку с колдунством – я сразу задрожу, как лысый хвост. Честно, так и будет. Скажешь: «Неймир, вы неправы», – и я отвечу: «Да, Колдун, мы очень виноваты, прости нас!»

Колдун ухмыльнулся – до того потешно говорил Неймир, еще и передразнивая альмерский акцент банковских служек.

– Вот только сразу предупреждаю: это будет ложь. Когда надо спасать шкуру, я могу и соврать. А истина останется прежней: волки Ориджинов убивают для удовольствия, псы императора – по его указке, дикие звери – ради пищи, а люди убивают лишь тогда, когда без этого не обойтись. Мы – люди. И даже ради тебя, Колдун, не превратимся ни в волков, ни в собак.

Колдун опустил руку, искра угасла.

– И что же мне делать с вами двумя?.. – промолвил в вязком, медлительном раздумье. – Могу прямо сейчас убить обоих или прогнать… Но тогда потеряю двух лучших своих воинов.

Чаре хватило ума промолчать, хотя висело на языке: «Мы не твои воины».

– Либо, – продолжил Колдун, – могу смириться с вашими дурацкими принципами… Но тогда выйдет, что вы тут командуете, а не я.

Неймир развел руками:

– В том и состоит искусство командира: не отдавать таких приказов, которые умный воин откажется выполнить.

– Пф! Тоже мне, умники! – фыркнул ганта Бирай, выходя из-за спин Спутников. – Умный воин не загоняет в тупик, а находит выход.

– И ты знаешь выход? – осведомился Колдун.

– На то я и ганта. Плати нам на десятину больше, а Спутникам – на десятину меньше, и мои люди положат в пыль всех, кого пожелаешь. А эти двое пускай стоят в стороне, раз у них сердца ягнячьи.

– По рукам, – кивнул Колдун после короткого колебания.

Неймир не успел возразить, да и не нашел, что сказать. Только минуту спустя возник в голове вопрос:

– Скажи, Колдун, зачем тебе так нужно убивать всех? Они нас видели – и что с того? Прохожие на улицах тоже видели – не резать же весь город!..

– Зачем?.. – губа оттопырилась в мерзкой ухмылке. – Сейчас увидишь. Бирай, ты принес что я просил?

Ганта махнул одному из своих людей, тот подал Колдуну мешок. Колдун огладил его, обласкал ладонями округлости лежащего внутри предмета. Раскрыл мешок, запустил обе руки и бережно, как великую ценность, вынул мертвую голову начальника отделения банка.

– О, да!

Взял ее перед собою, провел большими пальцами по векам, утирая несуществующие слезы. Западники следили за ним, проглотив дыхание, будто сам Зловонный Дух Червя на их глазах поднялся из земли. Колдун поднес голову к своему лицу и развел мертвые веки. Луна блеснула в зрачках покойника, когда Колдун впитал его взгляд.

– Аххх…

Зажмурился от удовольствия, на долгий миг задержал дыхание…

Потом швырнул голову в кусты.

Северная птица – 3

Дворцовый Остров (Фаунтерра)

На юге Дворцового Острова, где он сужается и вытягивается длинной косой вдоль течения реки, расположен грузовой причал. Сюда – летом по воде, зимой на санях – доставляют все несметное разнообразие припасов, потребляемых дворцом. Летом вокруг грузового причала снуют лодки и баркасы, белеют паруса речных шхун, по трапам бегают матросы в залихватских синих беретах, кружат на плоских крыльях чайки, весело плещет меж бортов вода. Это зрелище, полное жизни и романтики, даровало вдохновение многим художникам. Стену комнатки Ионы в пансионе Елены-у-Озера украшала картина грузового пирса в майский полдень – один взгляд на нее навевал мечты…

Но зимою причал лишается всего очарования. Во-первых, вместо пригожих парусников и бойких лодочек ползают по реке неуклюжие сани под серой мешковиной, вместо матросиков в беретах – косматое тулупное мужичье. А во-вторых, ледостав открывает дорогу на остров не только саням, но и нищим. С рассвета они тянутся гуськом через реку и сбиваются на островной косе в хмурую, темную, зловонную толпу. Нищие ждут момента, когда откроются причальные ворота, и телега вывезет объедки, оставшиеся после вчерашних пиршеств. Стражники сбросят на землю ящики с едой настолько неприглядной, что дворцовые слуги побрезговали ею, и развернут телегу. Едва они отъедут на пару ярдов, как сотня человек превратится в свору уличных псов – и накинется на объедки.

У причальных ворот несут вахту трое северян – Вернер, Рагольф и Тенн. Шесть дней в неделю (кроме воскресенья, когда грузовой причал закрыт) они наблюдают, как нищие сползаются на косу, бранятся и бьются за место поближе к воротам, как ожидают, переругиваясь и переминаясь, почесывая болячки, как устраивают свалку, а после разбредаются, яростно жуя на ходу. Часовые не раз обсудили свое положение и пришли к единодушному выводу: эта вахта – наказание. Другие дежурят на стене или в башнях, или даже во дворце – в тепле, на свету, среди напудренных дамочек. Но Вернер и Тенн схлопотали искровый разряд при Пикси. Пока их соплеменники одерживали победу в ночном Лабелине, Вернер и Тенн сидели в плену… точнее, лежали бревнами, связанные по рукам и ногам. Не сказать, что в этом была их вина. Но когда капитан решал, кому дать дерьмовую вахту у нищенских ворот – не мог же он выбрать героев ночного Лабелина!.. Правда, третий часовой – Рагольф – не получал искры и не бывал в плену. Его просто никто не любил, от греев до капитана. Рагольф родился в горной глуши и говорил с таким сильным акцентом, что из трех слов поймешь от силы одно.

В ту субботу они снова стояли у причальных ворот – где же еще? Ворота были заперты, но открыты форточки, так что часовые могли вдоволь любоваться нищими и наслаждаться их запахом. И не просто могли, а обязаны были раз в две минуты подойти к форточке и осмотреть местность перед въездом. За две минуты не успеешь сыграть ни в карты, ни в кости, да это и запрещено. Зато успеешь – в пальцы. Это не запрещено: пальцы – настолько тупая игра, что не занимает мысли солдата и не мешает нести вахту. Вот Вернер, Рагольф и Тенн играли в пальцы, и почти всегда проигрывал Рагольф. Он скалился, когда думал показать «копье» и помигивал, когда «колодец». Вернер с Тенном давно заметили это и показывали нужные фигуры: «лошадь», чтобы выпила «колодец», или «костер», чтобы сжег «копье». Рагольф проигрывал с глуповатой улыбкой, говорил:

– Ац-ца, черти! – и шел выглянуть в форточку.

Тенн спрашивал:

– Много уже собралось?

Рагольф отвечал по-горски, с тем смыслом, что да уж, немало.

Вернер говорил:

– Суббота, будь ей неладно. В выходной телег не будет. Хотят нажраться впрок.

Рагольф улыбался:

– Эх-хе-хе! Ниц не выйдет! Наперед тока хрюцки жруц!

– Они и есть свиньи, – отвечал Вернер.

И думал в который уже раз: какой тьмы я делаю рядом с идиотом-горцем? Почему именно я должен сторожить толпу отребья? Я – дворянин, тьма сожри! Единственный у этих ворот!..

Рагольф успел проиграть раз сорок и выиграть раз пять, когда подъехала долгожданная телега. Тенн сдвинул засов, Рагольф открыл ворота, Вернер поморщился и сплюнул – ветер как раз дул с юга, со стороны нищих. Возчик хлестнул лошадей, толпа притихла и сжалась: передние отшатнулись, давая дорогу телеге, задние стали напирать, проталкиваясь вперед. Стражник сдернул мешковину, второй начал скидывать с телеги ящики. Один – Вернер хорошо видел со своего места – был набит огрызками пирожных под грязными хлопьями крема.

– Мое!.. – заорал кто-то.

Каждый раз кто-то орет: «Мое!» – и никогда это «мое» не достается тому, кто кричал. Зачем, спрашивается, голосить?..

Телега стала разворачиваться, а толпа за ее кормой ухнула и накрыла ящики. Рагольф запел:

– Хамди-хамца хум-ли-ла хамди-хамца хум-ли-ла! Упца-упца-упца-упца хамди-хамди хум-ли-ла!

Черт разберет, что оно значило. Рагольф всегда пел, пока нищие дрались: думал, бойкий мотивчик песенки как раз под стать свалке. Когда нищие дерутся под песенку – оно, по мнению Рагольфа, забавно. Вернер не раз обещал дать ему по зубам, если снова запоет, но не сдержал слова. Рагольф был здоровенным детиной. Чьи из них двоих зубы распрощаются с челюстью – вопрос глубоко спорный…

Телега вкатилась назад в ворота, а следом за нею к часовым подошла сгорбленная фигура в плаще. Эту горбунью Вернер давно приметил: она стояла в стороне от толпы, не стремясь поучаствовать в схватке. Каждый день бывают такие: хилые да квелые, кто не имеет шансов в общем побоище, но надеется выклянчить что-нибудь у стражников. «Добрые сиры, не найдете ли монетку для несчастного божьего человечка?.. Глория-Заступница воздаст вам за милость!..» Дома, на Севере, Вернер мог бы рубануть разок, оставить одного попрошайку без руки – прочие сразу бы отвалили. Но здесь приходится терпеть, повторять, как дурачок: «Не подаем, не положено!» Столица, будь ей неладно…

– Чего тебе? – спросил Тенн горбунью. – Клянчить?.. Не положено.

– Хамди-хамца хумли-ла! – пел Рагольф, приплясывая на месте.

Горбунья скинула капюшон – лицо грубое, хитрое, как у площадных гадалок – и сказала Тенну:

– Я пришла к леди Софии Джессике.

Вот южное дерьмо! – подумал Вернер. На Севере ни одна мужичка не посмела бы шутить с воином!

– К кому?.. – переспросил Тенн.

– Как же ты служишь, глухой солдатик?.. – горбунья приставила руки рупором ко рту: – К леди Софии Ориджин, матушке начальника над начальником твоего начальника!

– Проваливай, дура! – бросил Тенн.

– Упца-упца-упца-упца! – проорал ей на ухо Рагольф.

Нищенка выпростала руку из-под плаща и взяла Тенна за пояс. Вдруг Вернер заметил, что ее горб исчез. Его и не было – женщина только делала вид, а теперь разогнулась. Вернер подумал: этого не должно происходить. Полсотни вахт – и ни разу не случалось подобного. Прекратить немедленно!

Тенн, видимо, подумал то же самое. Он оттолкнул нищенку и потянул меч. Едва сталь показалась из ножен, женщина с непостижимым проворством схватила клинок двумя пальцами. То, что было потом… Тьма проклятая, как она?.. Святая зима!..

Словом, нищенка дернула пальцами – и оторвала клинок от крестовины. В руке Тенна оказалась одна рукоять, а клинок упал назад в ножны. Срез мерцал, раскалившись от касания.

– Упца… – еще повторил Рагольф и разинул рот.

Нищенка протянула руку – на каждом пальце по наперстку, а меж ними красная паутина – и сунула Рагольфу в пах.

– Нец!.. – выдохнул здоровяк. – Нец-нец! Спокойненько, буць лапуся!..

– Не дергайтесь, мальчики, – сказала нищенка, – или ему оторву, а вас накормлю. Ты, – это Вернеру, – не хлопай глазами, как телочка. Запри лучше ворота, пока сброду не налезло. А ты, с мечом, беги к леди Софии, покажи обломок и передай: Кукловод прислал Знахарку – старого лорда лечить.

– Нет, сестра, тебя там не будет! – жестко отрезал Эрвин. – Не хватало тебе стать заложницей!

– Меня защитят. Я хочу быть рядом с отцом, когда он…

Выздоровеет либо умрет – в любом случае, Иона должна быть рядом.

– Нет и нет, тьма сожри! Это безумный риск! Я не дам воинов для твоей защиты и тебя не пущу. Точка! А матери лучше вовсе не знать – расскажем, когда все кончится. С отцом будет только пара кайров и я.

Кайр Джемис кашлянул:

– Милорд… Вы не должны идти.

– Кайр, вы указываете мне, что я должен?!

– Да, герцог, – Джемис набычился, заложив большие пальцы за пояс. – Довольно вам рисковать. Сперва родите сына – тогда рискуйте. А до тех пор берегите голову!

– Кайр! Вы забываетесь! – огрызнулся Эрвин.

– Хотите, чтобы двух герцогов хлопнули, как мух, одним ударом? И Север утонул в крови, дерясь за власть в Первой Зиме? Через мой труп вы войдете в комнату отца!

Эрвин скрипнул зубами, сжал кулаки… но кивнул:

– Тьма бы вас, Джемис. Вы правы, я не могу. Но нужен доверенный рядом с отцом. Кто-нибудь, способный принимать решения.

– Я, – сказала Иона.

– Я, – сказал Джемис.

– Вы, – Эрвин кивнул Джемису. – С вами – трое часовых и Знахарка. Учтите вот что. Часовые – глупцы, их не жаль. Но вы мне дороги. Сделайте все, чтобы выйти живым.

– Да, милорд.

– Если придется убить Знахарку – не медлите. Но брать живой не пытайтесь. Если драки не случится, пусть она выйдет спокойно и идет куда хочет. Мы проследим за ней.

– Да, милорд.

– Ступайте!

Рагольф на ходу почесывал спасенный орган и бурчал:

– Оц-оц…

Вернер и Тенн хмуро молчали. Тенн успел заменить меч и поглаживал новую рукоять, привыкая ладонью. За ними шагал Джемис – верный пес герцога… точнее, верный волчара. От такого соседства по спине Вернера гулял морозец. И самое паскудное: Джемис не взял свою собаку. Он всегда ходил с собакой, а тут оставил. Что это значит? Нужно быть дураком Рагольфом, чтобы не понять: герцог не пошел сам и не пустил матушку, а послал Джемиса, Джемис же не взял собаку – пожалел. Значит, велики шансы, что все они дружно улетят на Звезду! И все напасти на их головы – лишь за то, что Вернер с Тенном не вовремя угодили в плен! Пускай кто-нибудь только заикнется, что в жизни есть справедливость, – и Вернер выбьет ему зубы! Конечно, если переживет нынешний день. И если сказавший не будет таким здоровым быком, как Рагольф…

А вот Знахарка совсем не робела. Шла вразвалочку, вульгарно покачивая бедрами. На кайров смотрела с ехидной такой ухмылкой и звала их не иначе, как «мальчиками». Ее нахальная самоуверенность наполняла Вернера злобой. Да кто она такая, эта дрянь? Кем себя возомнила?! По виду – гадалка, что одною рукой хватает ладонь простачка, а второю срезает кошель. А может, опытная шлюха, что исхитрилась накопить деньжат и открыть собственный бордель. Можно поспорить: мужиков она считает за последних сволочей и на каждом шагу обжуливает, а своих девиц держит в черном теле, как собак на псарне. И этакой твари попал в руки Священный Предмет, да еще говорящий!.. Как это может быть? Как Праматери допустили?! Вот Вернер – дворянин из хорошего рода, даже сказать, славного. Предки подвиги совершали, прадед по матери в балладу попал! Но ни одного предметика в наследстве, даже самого крохотного… А гнусная Знахарка – поди ж ты!

Вернер, сам того не замечая, увлекся фантазиями. Приятно было бы увидеть, как Джемис зарубит гадюку. А еще приятнее – убить самому! Выхватить клинок и одним взмахом – голову с плеч! Нет, одним взмахом скверно – этак она не почувствует боли, и даже не поймет, кем на Звезду отправлена. Лучше проткнуть насквозь, чтобы подергалась, как жук на иголке. Но тогда умирающая гадина успеет дотянуться до руки Вернера… Холодок прошиб от этой мысли. Нет, лучше ударить в спину – безопаснее. Правда, такою победой особо не похвалишься – вроде как бесчестно… Но вот если, допустим, Знахарка попытается убить лорда Десмонда, а Вернер будет от нее сзади – тогда позволительно и в спину. Спасая лорда, все можно! Даже награду получишь: чин офицера или сотню золотых. И уж точно больше не будешь стеречь толпу нищих в компании полоумного горца!

Входя в покои Десмонда Ориджина, Вернер глубоко и страстно желал того, чтобы Знахарка покусилась на жизнь милорда. Он и со своей стороны сделал кое-что, чтобы покушение состоялось: отстал от Знахарки на несколько шагов и невзначай оттеснил Рагольфа. Пускай гадюка думает, что кайры боятся идти рядом. Так она быстрее наберется дерзости для атаки. Вот если б еще Джемис отвернулся – чтобы в решающий миг один Вернер успел спасти лорда!..

Герцогский волк и не думал отворачиваться. Буравя Знахарку глазами, он указал рукой в сторону кровати:

– Перед тобой Десмонд Эмилия Герда, старший лорд Ориджин. Лечи его.

Лишь тут Вернер обратил взгляд на милорда – и ноги ниже колен предательски обмякли. Каменный человек! О, святые боги!..

Тенн выдохнул, Рагольф негромко присвистнул:

– Ууц!..

Женщина проворковала:

– Ой, бедняжечка. Как же тебе не повезло!

– Лечи, – процедил кайр Джемис.

– Постой-ка, дорогуша. А где леди София?

– Она здорова и не нуждается в лечении.

– Я же сказала, что хочу ее увидеть.

– А я как-то сказал дамочке, что хочу кончить десять раз за ночь. Не сбылось.

Знахарка повернулась к Джемису. Рыкнула, прочищая горло, пожевала слюну.

– Ты, милок, не умничай. Твое дело песье – сиди и служи. У моего хозяина был договор с миледи. Пущай она придет. Без нее дела не будет.

Джемис скрестил руки на груди и выронил:

– Нет.

Знахарка подалась к нему, выпятив подбородок.

– На характер встал? Со мной не пройдет! Последний раз говорю: зови леди Софию.

Джемис промолчал.

– Тогда я пошла. Бывайте, мальчики.

Она обернулась и зашагала к двери – прямо на Вернера с Рагольфом. А Джемис рявкнул:

– Остановить ее!

Какого шута лысого я оказался между нею и дверью?! – успел подумать Вернер. – Ведь мог же встать сбоку, но нет! Какое паскудство!..

Но ослушаться волка он не рискнул – и вытянул из ножен меч. Знахарка склонила голову – удивилась, значит. Подняла руку, растопырила пальцы – паутина раскрылась алым цветком. Качнула ладонью – и в воздухе перед нею возникло мерцающее пятно. Размером с кулачный щит, прозрачное, но отливающее розовым светом.

– Уйди по-доброму, малыш.

Вернер ухватил рукоять меча обеими ладонями. Он был абсолютно уверен: клинок не прорубит пятно света. Зато пятно легко проломает все, с чем столкнется: проволоку кольчуги, ребра, череп.

– Стой… – сказал он и сам не понял, приказ получился или мольба.

Знахарка ухмыльнулась:

– Мальчик, беги к мамочке. А то плохо будет.

И шагнула к Вернеру. Он окаменел, почти как лорд Десмонд. Подошвы присохли к половице, ладони – к оплетке рукояти, взгляд прикипел к центру мерцающего пятна. В голове стучала одна мысль: дерьмо, дерьмо, божье дерьмище!

– Даю слово лорда Ориджина…

Голос был тих, но настолько тверд, что все живое замерло, обратившись во слух.

– …что ты увидишь мою леди-жену и получишь говорящий Предмет. После того, как исцелишь меня.

Вероятно, Знахарка хотела поспорить – но не смогла. Рыкнула, покатала слюну во рту, цокнула языком…

– Ладно, старичок, я добрая…

И опустила руку, погасив мерцающий щит. Все тело Вернера обмякло, будто слепленное из мокрого теста.

Знахарка подошла к постели лорда, разминая пальцы. Но герцогский волк одернул ее:

– Не так быстро. Сперва знай: если милорду станет хуже, ты умрешь. Кайр Вернер, встаньте с мечом справа от Знахарки. Если прикажу, отрубите ей руку. Кайр Тенн, стойте за ее спиной. Если повернется к Вернеру, бейте. Кайр Рагольф, будьте наготове.

Женщина хмыкнула:

– Всем наприказывал, начальничек, а сам-то что?

Джемис словно ждал этого вопроса:

– А я, милашка, буду смотреть в глаза милорда. Я знаю взгляд человека, что собрался на Звезду. Да помогут тебе боги, если увижу его.

Кайры с обнаженными клинками обступили женщину. Вернер наметил точку на внутренней стороне ее локтя, чтобы ударить по приказу Джемиса. Сустав разрубить легче, чем кость. Один взмах – и рука на полу… Но чувства Вернера были смешаны. С одной стороны, приятно будет отомстить гадюке, посмевшей его запугивать. С другой же, скверно, что это случится быстро, да еще и по чужому приказу. Вот если бы Знахарка сперва испугалась его, Вернера, да так испугалась, что упала бы на колени, рыдая и моля о пощаде… Вот тогда он остался бы доволен – и с легким сердцем послал бы ее на Звезду!

– Чего напыжились, мальчики? Расслабьте задницы, выживет ваш дедуля. Мне он по нраву – ладный мужчинка. Жаль, что старенький.

Она несколько раз сжала-разжала ладонь, поиграла пальцами. Наперстки и паутина меж ними сменили цвет: были красными, а стали салатовыми, как весенняя трава. Знахарка опустила ладонь на лоб лорда Десмонда. Он вздрогнул, сверкнув глазами, но не издал ни звука. Промолчал и Джемис, а Знахарка стала тихо-тихо напевать. Звуки выходили гортанные и рваные, будто мурчащей кошке кто-то сжимает и отпускает горло. Наперстки засветились ярче, и сияние с них сползло на лицо лорда. Пробежало мерцающей волною по скулам, носу, щекам, подбородку, впиталось в шею под кадыком. Лорд Десмонд снова вздрогнул, испустив тихий вздох.

– Вот и все, – буркнула Знахарка и подняла руку. – Нечего было так бояться.

– Милорд?.. – спросил Джемис.

– Хуже не стало, – ответил старый герцог необычным сдавленным тоном. – Чувствую странно, но не худо.

– Лучше?

Он попытался шевельнуться.

– Нет.

Знахарка помотала головой:

– Э-э, мальчики, вы чего? С одного раза только кролики делаются. Я приду еще дважды. За третьим разом милорд одужает – но не раньше! И слушай меня, солдатик.

Она ткнула в грудь Джемиса сучковатым пальцем.

– Сегодня не возьму ничего. Как приду во второй раз – увижу леди Софию. Она поклянется дворянской клятвой, что меня не тронут и отдадут Предмет. Тогда я приду и в третий раз, долечу дедулю, возьму свое – и будем в расчете. Хорошо запомнил?

Джемис промолчал.

– Морду не строй, а ответь! Твой лорд дал слово, что я увижу миледи. Во второй раз без нее ничего не будет. Услышал?

– Да.

– Вот и ладушки.

По дороге к воротам Вернер чувствовал, как липнет к телу мокрое от пота исподнее. Даже при Пикси, когда очнулся от искры в какой-то телеге, связанный и сдавленный телами других таких же связанных, когда ждал, что швырнут их на дно ямы и зароют живьем, – янмэйские генералы, случалось, проделывали такое с мятежниками – даже тогда Вернер не истекал холодным потом. Дрожал слегка, постукивал зубами и сглотнуть не мог – горло пересохло. Но чтобы потеть от страха, как малец!.. И чем сильнее он презирал себя, тем острее желал одного: оказаться на вахте, когда Знахарка придет в третий раз. Она исцелит милорда, получит Предмет и выйдет в ворота, ничего не подозревая. Вот тогда Вернер нагонит ее и первым ударом отсечет кисть с наперстками, а вторым швырнет на землю. И уж он добьется – о да! – чтобы она сдохла, обмочив чулки от ужаса!

– Почему они не разошлись? – спросил Тенн.

За воротами все так же серела, грудилась толпа.

– Когда вывезут, добрый сир?.. – крикнул кто-то из нищих.

– Говорили, будет вторая телега! – подгавкнул другой.

– Скоро уже?.. Ноги отмерзли! Пускай шустрее везут!..

И тут Знахарка пронзительно завизжала:

– Спасайтесь!!! Кайры бьют!!!

Крутанулась между Рагольфом и Тенном, вывернулась, бросилась в толпу, вздрогнувшую от ее крика. Рагольф махнул топором:

– Стой-ца!

– Вниз оружие! – рявкнул Джемис.

Но было поздно: от жуткого блеска топорища толпа ошалела и кинулась врассыпную.

– Не тронем! – орал герцогский волк. – Постойте, не убьем!..

Нищие неслись куда попало, не разбирая пути, сшибаясь друг с другом, падая в снег, перепрыгивая сугробы, бочки, вытащенные на берег лодки… Поди пойми, кто из одинаковых серых бегущих людищек – она!

Четверо кайров и четверо агентов, посланных следить за Знахаркой, беспомощно хлопали глазами.

– Не будет третьего раза, – сказал Эрвин, выслушав рассказ.

– Не будет, милорд, – согласился Джемис.

Иона удивилась:

– Она же сказала, что заберет Предмет при третьем визите! Как может не прийти?

– Не за Предметом она являлась, – проскрипел лорд Десмонд. – Цель – я и Эрвин.

– Эрвин?.. – Иона ахнула. – О нем речь не шла!..

– Конечно, миледи, – хмуро пояснил Джемис. – Встреча с леди Софией, которой Знахарка так жаждала, – уловка. Расчет на то, что герцог Эрвин придет вместо матери: для переговоров с врагом либо затем, чтобы оградить леди Софию. Какой дворянин пошлет в бой родную мать вместо себя?

– Эрвин, – Иона встряхнула брата за плечи, – Эрвин! Обещай мне, что не станешь видеться с этим отродьем!

– Конечно, сестрица. И матери не позволю.

– Но как нам сделать, чтобы Знахарка все же вылечила отца? Может быть, попробуем подкупить ее? Или солжем, что ты увидишься с ней, едва отец пойдет на поправку?

– Мы сделаем так, – отчеканил лорд Десмонд тем самым тоном, что убивал не только возражения, но и малейшие колебания. – Едва она войдет в ворота, схватим, свяжем, отнимем наперстки. Положим на пыточный стол и выясним все, что ей известно о Кукловоде.

– Отец, но тогда она вас не вылечит!..

– Родная моя дочь, – сказал лорд Десмонд как можно мягче, – о моем исцелении речь и не шла. Приманка, военная хитрость. Эрвин, я, София, ты, Роберт – любой Ориджин опасен для Кукловода. Придя вторично, Знахарка убьет стольких из нас, скольких увидит. Схватите ее прямо в воротах. Не дайте и приблизиться ко дворцу.

В повисшей тишине отчетливо раздался шорох страниц. Эрвин пролистал блокнот и поверх одного из рисунков сделал пару резких штрихов. Лишь затем сказал:

– Вы правы, отец.

– Милорд, с вашего позволения, – отметил Джемис, – я бы заменил часовых. Нынешние не стоят и горсти снега. Тенн медлителен, Рагольф – дурак, Вернер – трус.

– Если так, то никакой замены! Увидев трех знакомых недотеп, Знахарка расслабится и легче даст себя схватить. А иначе насторожится, и потерь выйдет больше.

– Да, милорд.

– Еще вот что. Переоденьте агентов в лохмотья, пускай завтра ищут среди толпы. Мне нужен тот, кто пустил слух, что телега с харчами выедет повторно.

– Да, милорд.

– И последнее… Отец, вам ведь не стало лучше?

В голосе Эрвина не было ни малейшей надежды, как и в тоне отца – разочарования:

– Естественно, нет.

* * *

Однако Иона верила в шанс для отца. Строя под верою рациональный фундамент, она находила лишь один довод. Еще год назад отец с братом сильно не ладили; среди вассалов ходили даже мучительные для Ионы слухи, будто Десмонд Ориджин лишит Лорда-Неженку права наследования и отдаст герцогство Северной Принцессе. Кукловод может просто не знать о том, какое взаимное уважение царит меж Ориджинов ныне. Ошибочно считая Эрвина врагом своего отца, Кукловод попытается стравить их, рассечь Север на два лагеря – и тогда лорд Десмонд понадобится ему здоровым.

Но, по правде, голос логики был слаб. Не он убеждал Иону, а чувство: проблеск тепла, зеленый росток, пробивающийся сквозь снег. Подходя к отцу, она ощущала: вязкая смрадная патока смерти оттекла, сделалась мельче. Всего на какой-нибудь жалкий дюйм, – но Ионе хватило чуткости заметить перемену.

Раз так, – думала она, – то нельзя не позволить Знахарке снова прийти к отцу. Если есть пускай тень надежды – необходимо попытаться. Но как убедить Эрвина? Без его приказа кайры не поведут Знахарку к отцу, Эрвин же не прикажет, пока не поверит сестре. Как доказать ему, что чувство – весомый довод? Как внести надежду в его сердце?

Но нет, – вела дальше свой мысленный диалог, – я лгу себе. Эрвин верит мне, если говорю достаточно твердо. Не в нем сомнение, а во мне самой. Чувство зыбко, а страх велик: если позволю Знахарке увидеть отца вновь, и она убьет его, – я не смогу выжить под такой виною. Я не смею рискнуть. Но и не прощу себе, если не рискну.

Что же делать?..

Раздираемая волнением, Иона становилась глуха ко всему остальному. Рассеянно, вполсилы руководила реконструкцией и допустила пару отчаянных эстетических ляпов, которые вовремя исправил Эрвин. Вполуха слушала новости, не находя душевных сил на эмоциональный отклик.

Говорили, что владычица Минерва сделала первые успехи: арестовала двоих казнокрадов из адрианова кабинета министров и лично руководит допросами. Иона охотней сама вытерпела бы мучения, чем стала бы пытать другого. Однако она понимала, с какой целью Минерва так себя терзает. В проснувшейся кровожадности владычицы двор увидел исконно янмэйскую жесткость и стал больше уважать ее.

Минерва достигла кое-чего и в сфере дипломатии. Эрвин начал было тревожиться, что владычица медлит с созывом Палаты, когда выяснилось, что она разослала приглашения и от четырех Домов уже получила изысканно любезные согласия. Вполне изящно Минерва обошла два подводных камня, стоявших на ее пути.

Морис Лабелин, лишенный половины владений, гостит в императорском дворце. Вручить ему приглашение лично – оказать особенную честь, какой неудачливый вояка не заслуживает. Но послать приглашение в родную землю герцога Мориса, где ныне правят северяне, – значит, напомнить ему о разгроме и жестоко унизить. Леди Минерва нашла компромисс – она отправила письмо, но по адресу: «Фаунтерра, дворец Пера и Меча, гостевые покои». Совершив путь до почтового управления и обратно, послание попало в руки Мориса Лабелина.

Герцогство Альмера имеет двух правителей. Законная герцогиня, Аланис, лишена реальной власти. Фактический же правитель, Галлард, – узурпатор. Послав приглашение Галларду, владычица утвердит беззаконие, а пригласив в Палату Аланис, – проигнорирует реальное положение вещей и покажет себя наивной. Но леди Минерва и здесь нашла выход. Всякая земля направляет в Палату двух представителей – вот владычица и предложила Аланис с Галлардом прислать по одному от каждого. Аланис была польщена: уж она-то, прагматичная натура, понимала, что даже одно кресло в Палате – для нее огромный успех. Галлард также остался доволен: даже один представитель – все же знак, что Корона и северяне не думают идти на него войною. По крайней мере, пока.

Правда, в одном императрица оступилась: в выборе первой фрейлины. Исконно фрейлина – наперсница государыни, исключительно доверенная особа, с которой владычица может поделиться всем. Минерва в ее положении могла мало кому доверять, но два варианта напрашивались как очевидные. Вполне подходила сама Иона – благородством, незапятнанной честью, близким знанием нрава императрицы. Она была бы счастлива такому выбору, и дала владычице абсолютную искренность, понимание и помощь во всем, что только не вредит Эрвину. Но коль Минерва так и не простила Ионе трех часов в темнице Уэймара (ничтожную малость, по мнению Северной Принцессы), то оставался другой прекрасный вариант: Ребекка Литленд. Да, Литленды проявили бестактность, не поздравив государыню с коронацией. Но, скорее всего, причина этого – в военных трудностях. Минерве стоило не давать обиде волю, а повременить месяц-другой. Литленды отобьются, приедут в столицу – и из Ребекки выйдет отличная фрейлина. Все при ней: и родовитость, и светлый нрав, и бескорыстная преданность государыне. О «влюбленности» Бекки в Минерву ходили слухи еще тогда, когда последняя звалась Глорией Нортвуд.

Но нет. Императрица раскопала где-то и притащила ко двору побитую жизнью еленовку – сорокалетнюю Лейлу Тальмир. Сложно сыскать более одиозную персону! Дочка слабого баронского рода, к тому же, отверженная семьей. Бывшая придворная дама, растерявшая все манеры, чуть не позабывшая речь. Изгнанница, двадцать лет проведшая – о, боги! – хозяйкой таверны! Иона хорошо понимала желание повидать низы, попробовать на вкус изнанку жизни. Не стань родовая честь препятствием, она охотно побыла бы даже не хозяйкой в таверне, а прислугой – горничной, посудомойкой, прачкой. Но – два-три месяца, не более. Страшно представить, что сделают с душою двадцать лет в бедности, в тоскливых монотонных трудах! И вот такое полуразрушенное существо императрица сделала первою дамой своего двора!

Насмешки роились вокруг леди Лейлы, как оводы над коровой в летний день. Только самый ленивый придворный не сочинил оригинальную остроту о ее прошлом. Вассалы Эрвина – Стэтхем и Джемис, и Хортон – сочли существование Лейлы плевком в лицо: ведь Северную Принцессу отвергли ради этого пугала! Лишенные возможности прирезать Лейлу, не запятнав чести, они нарочито игнорировали ее. Генерал Хортон однажды встретил ее в коридоре – и пошел сквозь фрейлину, будто не видя. Лейла была бы сбита с ног, если б не отпрыгнула в сторону. А Аланис Альмера пришла и вовсе в неописуемое бешенство. Чертовка Тальмир была невестой Джона Корвиса – мятежного вассала герцога Айдена! Он предал отца Аланис и своего императора, ввязавшись в Шутовской заговор! Уж не хочет ли Минерва, тьма ее сожри, унизить этим назначением и саму Аланис, и всю Альмеру?! Только общими стараниями Иона с Эрвином и отцом Давидом смогли кое-как успокоить Аланис, да и вовремя подоспело приглашение в Палату на ее имя. Лишь после этого герцогиня сумела примириться с личностью фрейлины.

Иона же не питала обиды, но и понять выбор Минервы не могла. Считая, что лишь беседа наедине раскрывает человека, она улучила момент и спросила со всею прямотой:

– Не сочтите за труд, леди Лейла: расскажите о себе.

Фрейлина осведомилась:

– Какие подробности развлекут миледи? Нюансы гостиничного дела? Колорит жизни в небольших городках? Переживания девушки, потерявшей жениха?

– Я не склонна к жестоким насмешкам. Вы видитесь, миледи, человеком необычной судьбы, потому интересуете меня. Я готова платить откровенностью за ваш рассказ. Если что-либо интересует вас во мне – задайте вопрос.

Иона говорила честно, но холодно. Она хорошо знала эту свою особенность: умение дарить тепло лишь тем, кому искренне симпатизировала. Фрейлина в это число не входила.

– Я знаю то, миледи, что вы – сестра лорда-канцлера, – сказала леди Лейла так, будто данный факт полностью характеризовал Иону.

– Я глубоко уважаю ее величество и была бы рада испытывать это же к вам.

– Желаю вам, леди Иона, отыскать убедительный повод, коль без него вы уважать неспособны.

– Однако ее величество обладает привычкой, непонятной мне: страстью находить влиятельных врагов. Не потакайте этой ее слабости, леди Лейла.

– Благодарю за совет, миледи. Он вдвойне ценен из уст дочери Дома Ориджин, славящегося умением избегать вражды.

Позже она призналась брату:

– Эта фрейлина наделена талантом: ей почти удалось взбесить меня при первой же беседе! Боги, зачем леди Минерва приблизила столь неприятную персону?

И вдруг оказалось, что Эрвин – единственный – приемлет новую фрейлину!

– Сестрица, взгляни на кайра Джемиса. За ним больше крови, чем за самым лютым волком. Он вечно хмур, режет правду в очи, бесит всех вокруг и сам выбирает, кого ему уважать, не глядя на чины и титулы. Однако человека надежней, чем он, я не встречал.

– Нельзя их сравнивать. Кайр Джемис благороден!

– Как и Лейла Тальмир.

– Она жила в нищете и грязи.

– А Джемис лишился плаща за мятеж против сюзерена. Это бесчестие похлеще.

– Джемис вызывает страх, а Лейла – презрительную насмешку.

– О, сестра, дай время! Уже сейчас она приводит в ужас слуг Минервы. Каким-то чутьем она вычислила трех лакеев, купленных мною, выдумала зацепку и прогнала так свирепо, что остальные трепещут. Помяни мое слово: когда Лейла окрепнет, половина двора станет лебезить перед ней.

– Значит, ты одобряешь этот выбор?..

– По меньшей мере, понимаю. Лишь тот, кто пережил испытания, может быть действительно тверд. И лишь тот абсолютно предан, кого государь поднял из грязи. Похоже, ее величество Мими кое-что усвоила из трудов Янмэй Милосердной.

– Братец, ты, кажется, хотел похвалить ее, но от высокомерия получилась насмешка.

– Политическая нужда, сестричка: я тренируюсь в заносчивости. Принц Гектор Шиммерийский сообщил о намерении посетить двор. Он захочет сыграть в любимую игру: «Чья задница высокомерней?» Дом Ориджин, представленный моею задницей, не может ударить лицом в грязь!

– Эрвин, милый, до чего неуклюж твой каламбур! Дари мне сладость за каждую свою неудачную остроту – и я стану толще Магды Лабелин.

– Знаешь ли ты, сестрица, – Эрвин протянул ей конфетку, – каким очарованием наполнены полненькие барышни?

– О, боги, опять!

– Еще конфетку, дорогая?..

Искра – 6

Фаунтерра

Шаг первый: определить добавочную стоимость.

Имелась у старого дворянства традиция, кое-где по сей день соблюдаемая: уважать пленников. Частые феодальные войны делали плен обычным явлением. Сегодня ты захватил противника, а завтра, возможно, сам будешь захвачен. Крепость доспехов давала тебе надежду выйти живым из боя. Уважение, проявленное к пленникам, позволяло надеяться вернуться живым из чужого плена.

Камеры заключения в Престольной Цитадели имели мало общего с подземельями Уэймара. По правде, они были лучше иных гостиниц, виданных Мирой. Мягкая кровать, письменный стол, секретер, чернильница, папка чистой бумаги: переписка – неотъемлемое право узника. За ширмой ванна, умывальник, зеркало: пленник имеет право сохранять опрятный вид – даже должен, если помнит о чести. Книжная полка: труды Праматерей, дюжина романов, несколько научных трактатов. Среди последних – пара учебников военного дела: узник может не только развеять скуку заключения, но и повысить свое мастерство. Пытка темнотой также не предполагается: на столе яркая лампа (плафон начищен до блеска), в оконцах добротные большие стекла с имперскими вензелями в уголках. За стеклами, конечно, решетки, но прутья почти не портят вида на Ханай, сбрасывающий с себя оковы льда. Пленникам, по сути, позволено все, кроме малости: выйти на свободу. Этой малости, впрочем, хватало, чтобы Мира мучилась постоянным чувством вины в адрес двух своих учителей.

Франк Морлин-Мей – бывший первый секретарь налогового ведомства – принадлежал к той плеяде мастеров, которых Адриан заметил и возвысил, еще будучи принцем. Морлин-Мей имел подлинную страсть к учету, проявлявшуюся во всем. Перья на его столе были разложены строго по порядку – от меньшего к большему; листы бумаги переложены накрест по десять, чтобы видеть общее число; в книгах закладочки с количеством страниц, прочтенных за день… Именно Морлин-Мей сумел создать такую прозрачную систему учета налогов, что любой – даже дубовый вояка, вроде Роберта Ориджина, – видел бы всю картину. Разумеется, при первой возможности министр налогов Дрейфус Борн избавился и от Морлин-Мея, и от его системы учета.

Морлин-Мей был кристально честным человеком. При помощи агентов протекции Мира смогла в этом убедиться: стоимость его имущества и средства на банковских счетах в точности совпали с общей суммой его жалований, за вычетом повседневных затрат. (Последние, кстати, Морлин-Мей исправно учитывал день за днем и хранил записи годами.) По меркам налогового ведомства его честность была диковинкой из тех, на какие указывают пальцем. Проведя годы белой вороной, он познал прискорбную неуверенность в себе и, как следствие, полюбил междометие «это, как бы».

– Ваше величество, позвольте предложить вам, как бы, чаю. Мы это, как бы, только что позавтракали.

Альберт Виаль был человеком иного толка. Софиевский дворянин, потомок лордов-корабельщиков Южного Пути, сын негоцианта, внук негоцианта и правнук негоцианта. Он никогда не нуждался ни в деньгах, ни в высочайшей помощи: Виаль родился среди роскоши. К государственной службе относился не как к источнику заработка, но как к предмету гордости: все в его роду были богачами, министром же – он один. Вся его внешность дышала благообразием: круглые софиевские щеки, холеные бакенбарды, брови настолько густые, что смотрятся уже не хмуро, а чудаковато. Виаль никуда и никогда не торопился: его сборы, чтобы выйти из камеры на обед, занимали до получаса, гвардейцам приходилось ждать. Речь его звучала медлительно не от многословия, а от значительности интонации.

– Сегодня подан превосходный шиммерийский зеленый чай, – говорил он таким тоном, будто объявлял спуск на воду флагманского судна.

Старый император Телуриан весьма ценил Виаля: все, за что брался министр, делалось медленно, но исключительно качественно. Порывистый Адриан имел с ним конфликты, но не решился снять с должности. При Виале имперский бюджет каждый год показывал излишек, который исправно возвращался в казну. Адриан справедливо полагал, что с заменою министра излишки также пропадут.

– Здравия вам, господа, – сказала Мира, напрягая волю, чтобы не попросить прощения. – Чаепитие с вами станет для меня радостью.

Чиновники содержались в отдельных камерах, но трапезничали и чаевничали вместе, что восполняло дефицит общения. Мира присоединилась к ним. Как и всегда, Альберт Виаль чинно пожелал императрице здоровья и приятного аппетита, затем поведал о последних новостях Престольной Цитадели, к коим относились отменно сочная индейка с яблоками, поданная на ужин, и временная неисправность отопления, которая, к счастию, не окончилась ничьей простудой, так как толстые стены не успели остыть. Мира слушала с удовольствием: после дворцовой суматохи тюремная обстоятельность приносила отдых. Морлин-Мей, напротив, возмущался, что Виаль бестактно тратит время императрицы, и при удобном случае повернул разговор к делу:

– Позвольте спросить: ваше величество, как бы, выполнили задание?

Мира выполнила его с тою же тщательностью, как и прошлые девять. Поскольку ее расписание не предусматривало времени на уроки, учиться приходилось ночами, а днем выхватывать клочки времени на сон в каретах и при переодеваниях. Искусство спать стоя даровано от рожденья лишь коровам и лошадям; императрицам оно дается ценою долгих тренировок…

– Выполнила с немалым удовольствием, господа.

– Поведаете ли нам о результатах?

Она извлекла из муфты свернутые в трубку листы с записями и положила перед собою как памятку. Впрочем, содержание урока Мира прекрасно помнила.

– Праматерь Элеонора – покровительница дельцов и торговцев – указывала пять шагов, которые должен совершить всякий, затевающий дело с целью прибыли. Янмэй Милосердная упоминала эти же пять пунктов (с небольшими видоизменениями) как необходимые действия правителя, желающего преуспеть в большом начинании.

Морлин-Мей кашлянул:

– Как бы…

– Конечно, существует исключение: правитель может вовсе не предпринимать больших начинаний и просто продолжать политику своего предшественника.

– В точности так.

– Первый шаг среди пяти упомянутых таков: определить добавочную стоимость. Всякий, кто получает прибыль, действует по схеме: берет некий объект – своими действиями повышает его стоимость – затем продает дороже. Прирост цены обусловлен тем, что человек вложил в объект. Это и зовется добавочной стоимостью.

– Абсолютно верно, ваше величество, – прогудел Виаль.

– По словам Янмэй Милосердной, правители также вкладывают некую добавочную стоимость. Придают государству некую свою черту, вливают в него некоторый свой талант, – за счет чего государство изменяется, а правитель достигает успеха. Моим заданием было определить, что являлось добавочной стоимостью правления каждого императа Блистательной Династии.

Коих было пятьдесят три! Две бессонные ночи и четыре пинты черного кофе…

– Я пришла к следующим выводам. Для Ольгарда Основателя источником добавочной стоимости была инициатива. Он принимал решения в ситуациях, когда другие боялись это сделать; увлекал людей за собой, когда им не хватало смелости на действие. В годы Багряной Смуты – опасное и непредсказуемое время – именно решительность оказалась самым ценным ресурсом. Успешно продавая его, Ольгард сделался правителем и создал Блистательную Династию.

– Совершенно правильно!

– Августин Добрый, напротив, унаследовал военное государство, крепкое и жесткое, словно панцирный доспех, но голодное из-за слабости крестьянства. Чтобы придать стране добавочную стоимость, Августин вложил собственное милосердие и умение прощать. Его обвиняли в слабости и трижды пытались свергнуть. В конечном итоге, Августин отрекся от власти и ушел в монастырь, но к тому моменту дело уже было сделано: нравы дворянства смягчились, зародилась вера в силу милосердия наравне с силой меча.

– Прошу продолжать, ваше величество.

– Эвриан Расширитель Границ привил Империи свою страсть к путешествиям. За годы его правления площадь государства возросла почти вдвое – без единой крупной войны. Лексиан Первый увлекался науками и обратил в прибыль это увлечение. Искровые эффекты были открыты за век до него, но оставались сугубо объектом теорий, пока Лексиан не вдохнул свою страсть и не инициировал развитие искровых цехов. Добавочной стоимостью Юлианы Великой была справедливость. Поларис ее эпохи страдал от конфликтов и розней, а владычица имела достаточно войск, чтобы силой собрать государство воедино. Однако предпочла применить свой талант к справедливым решениям и создала такой кодекс законов, которому охотно подчинились все земли Полариса.

– Далее, ваше величество.

– Император Телуриан делал добавочную стоимость из своей силы воли. Любое его решение, будучи раз высказано, неизбежно претворялось в жизнь. Подданные верили: противиться слову императора – все равно, что возражать против наступления завтрашнего дня. Безоговорочное повиновение всех вассалов позволило Телуриану воплотить такие масштабные проекты, как третий искровый цех на Ханае и Холливельская рельсовая дорога. Наконец, владыка Адриан…

Мира сбилась, назвав имя. Развернула заметки, обрела спокойствие, проглядев строки сухого текста, продолжила:

– Владыка Адриан был весьма одаренным человеком. Он мог обратить во благо Империи многие свои выдающиеся черты… К сожалению, боги отпустили ему мало времени, но Адриан успел главное: передать государству свое умение мечтать. При Адриане мы поняли, как мало на свете невозможного, и сколь быстро мечты могут становиться реальностью. Я убеждена: хотя Лексиан дал развитие науке, а Телуриан завершил ряд великих строек, но подлинное развитие прогресса началось с Адриана.

…И закончилось Минервой Стагфорт. Очень уж легко представить себе студентку, которая век спустя прочтет в рукописной книге при дрожащем свете восковой свечи: «Правление Минервы характеризовалось отсутствием правления. На ее примере рассмотрим отрицательную добавочную стоимость…»

– Что касается остальных сорока четырех императоров Полари, то я не обнаружила в них страсти к начинаниям. Они повсеместно опирались на традиции Династии и старались просто продолжать политику предшественников. К сожалению, нельзя сказать, что они придали государству добавочную стоимость. В лучшем случае, лишь сохранили имевшуюся.

Оба чиновника согласились.

– Весьма точный анализ, ваше величество, – похвалил Виаль. – Но этим не исчерпывалось задание.

– Что ваше величество можете сказать о, как бы, вашей добавочной стоимости?

Этим вопросом Мира задавалась с первого дня после коронации. Без чьих-либо заданий сама день за днем тщетно искала ответ: чем же я хороша как владычица? Каковы мои достоинства? Если отбросить те версии, в которых разочаровывалась днем спустя, и те, что были плодом чужой безбожной лести, а также и те, которые сочинила в приступах самолюбования после нескольких кубков вина, то остается следующее.

– У меня красивое имя.

Морлин-Мей убежденно кивнул, Альберт Виаль пробасил:

– Абсолютно верно!

Мира оторопела. По правде, она вкладывала изрядную долю сарказма…

– Минерва – северное имя, – сказал Морлин-Мей. – У вас акцент и манеры северянки. Север полюбит вас рано или поздно, тем более, что Эрвин, как бы, шел в бой под вашими флагами.

– Ваше имя на слуху у каждого жителя центральных земель, – сказал Виаль. – Минерва Янмэй, прозванная Минервой, Несущей Мир. Внучка Янмэй остановила войну, которая едва не кончилась гибелью столицы. Ваше имя звучит еще красивее потому, что связывается с красотою мирной жизни.

Войну остановило наше поражение… Мира оставила при себе эту мысль.

– Имя Минерва созвучно с именем Мириам – Праматери любви. К тому же, вы, как бы, молоды, и начинаете правление весною. Все это – прекрасные знаки. Империя смотрит на вас, как бы, с надеждою. Если, говоря вашими словами, Адриан научил страну мечтать, то вы научите надеяться.

– Положим… – сказала Мира, скрыв замешательство несколькими глотками чаю. – Но как мне превратить это в добавочную стоимость? Как наполнить казну… именем?

Виаль поучительно воздел палец.

– Первый шаг состоит не в том, чтобы реализовать добавочную стоимость, а в том, чтобы лишь определить ее. Праматерь Элеонора для того и разделила путь на пять шагов, чтобы не хвататься за все сразу! Когда мы изучим последующие четыре пункта, вашему величеству все станет кристально ясно.

Наклоном головы Мира выразила сдержанное согласие. Виаль поднялся за учебными пособиями. Морлин-Мей робко заговорил:

– Ваше величество, позвольте, как бы, поинтересоваться… С вашего разрешения, я отправлял письма родным… Конечно, только через надежных бойцов алой гвардии, как вы и велели. Моя супруга и сыновья спрашивают, и я тоже присоединяюсь к их любопытству. Это, как бы, когда вы отпустите нас?

– Прошу прощения… – сказала Мира.

Когда отпущу? Нелегкий вопрос. Казна еще летом была полна, а теперь показывает дно. Должен найтись виновник. Почти наверняка деньги осели в кармане Дрейфуса Борна, однако он так умаслил Ориджина, что герцог захочет найти иного козла отпущения. Потому Ориджин и позволил мне учинить следствие: чтобы назначить и осудить «виновника». Стало быть, для оправдания Виаля и Морлин-Мея потребуются самые убедительные доказательства. А убедительно доказать невиновность гораздо сложнее, чем вину. Легко подтвердить существование чертей: поймать и привести одного. Но поди докажи, что чертей не существует!..

Правда, я слыхала об императорском праве помиловать преступника. Однако помилование – черное пятно на репутации…

– Обещаю, что сделаю это как можно скорее, господа.

Альберт Виаль прогудел, не скрывая возмущения:

– Я многократно говорил господину Морлин-Мею и теперь вынужден повторить вашему величеству: спешка не к лицу императрице! В таком деле нужна не быстрота, а добросовестность! Восемь поколений моих предков владели торговым флотом и вели дела, и ни один не получал упреков в нечистоплотности. Вопрос моей чести – быть полностью очищенным от любых подозрений! Ради этого я готов пробыть в заключении хоть год. А господин Морлин-Мей, если пожелает, пускай идет на свободу хоть завтра согласно указу о помиловании.

Налоговый секретарь замотал головой:

– Нет, что вы… Я это, как бы, я не тороплю… Я тоже буду ждать оправдания, сколько понадобится… Лишь бы ваше величество наказали подлинного виновника.

– Раз так, – постановил Виаль, – то приступим же к следующему уроку.

Мира жестом задержала его.

– Прежде, чем перейти ко второму шагу Элеоноры, позвольте один внеочередной вопрос. Господа наставники, каково ваше мнение о бумажных деньгах?

Шаг второй: установить приоритеты.

– Знает ли фаше величшестфо, что такое весна в Фаунтерре? Ооо, это благословенное время! Час, когда люди пляшут, а боги улыбаются! Зима, сие хмурое отродье смерти, убирается восвояси, а новая жизнь вступает в свои права и торшестфует! Люди радуются весне, как дитя – объятиям любящей матери.

Заключенный был скован по рукам и ногам. Кожа на запястьях, изодранная стальными обручами, уже покрылась корочкой запекшейся крови и, видимо, сильно зудела. Заключенный пытался сдвинуть обруч, чтобы почесаться. При этом цепи издавали тихий звон, а конвоир тут же охаживал беднягу дубинкой по плечу:

– Стой смирно!

Посмотреть на владычицу заключенный не решался. Он клонил голову к полу, и Мира не видела его лица, только шевелюру – грязную, как мостовая рыночной площади, и густую, как литлендские джунгли. При мысли о том, какая живность населяет эти заросли, Миру начинало мутить.

– Изволите видеть, фаше величшестфо, к приходу весны готовится каждая семья, кашдая улица, и целый город, и вся страна. Федь сказано Праматерью Вивиан: «Кто не радуется жизни, тот не заслуживает долгих лет». А штобы надлешащим образом прояфить свою радость, к весне следует подготовиться загодя. И императорский двор – отнюдь не исключение, о нет! Он встречает пору любви рядом шумных затей, приятных людям и угодных богам!

Министр двора лучился улыбкой и аж пританцовывал от веселого возбуждения. Видимо, душою он уже перенесся на месяц вперед – в самый разгар весенних празднеств. День нынешний был для него далек и маловажен, а досадных мелочей, вроде вшивого узника и конвоира с палкой, старичок вовсе не замечал.

– Каждый год, фаше величшестфо, по приказу мудрого императора проводятся следующие мероприятия. Во-первых, благотворительная ярмарка. Это великолепное событие, о да! Со всех концов страны съезжаются торговцы с чудесными диковинками. Шатры растут, как грибы после ливня. Прилавки шатаются под грудами товаров, восторженно гомонят посетители: аххх, оххх, вы только погляди-ите!.. В воздухе щебечут мелодии уличных музыкантов – все веселые, светлые! Тирла-ла, тирла-ла, ла-лай-ла-лааай! И такая от этого благость на душе, что никто не спорит, не торгуется, не жад…

Заключенный не вытерпел и вновь почесал заживающую рану. Цепь звякнула, дубинка конвоира приласкала локоть узника.

– Смирно стой, паскуда!

Мира воспользовалась заминкой, чтобы вклиниться в речь министра двора.

– Конечно, я читала и слышала об апрельской ярмарке и прошлой весною очень сожалела, что не смогла ее посетить. Однако ваша речь, сударь, не приближает меня к ответу на вопрос: кто этот бедняга в цепях? Что он делает во дворце? И чего ждут у дверей еще сорок подобных ему?

– Позвольте мне дать ответ, ваше величество.

Герцог Ориджин закашлялся, изящным жестом выхватил платочек, прикрыл батистом губы.

– Простите, ваше величество. Кажется, я – единственный северянин, не ладящий с холодами. Простуды – мое пожизненное проклятье… Они молят о помиловании, ваше величество.

– Кто молит, милорд?..

– Несчастный малый перед вами и сорок остальных у дверей. Это преступники, приговоренные к казни осенью и зимою. В число весенних мероприятий, призванных порадовать народ, входит императорское помилование. В первый день апреля правящий владыка дарует жизнь и свободу семнадцати преступникам. Поскольку сам день праздника полон забот, указ о помиловании составляется загодя, а при торжестве лишь зачитывается. Сейчас вашему величеству предстоит отобрать семнадцать счастливцев, которые получат вторую жизнь.

– Семнадцать из сорока?..

Герцог глянул на секретаря суда, и тот уточнил:

– Из сорока четырех, ваше величество.

– Что случится с остальными?

Герцог небрежно повел рукой:

– Ну, их казнят либо сошлют в рудники. Высочайшего помилования могут просить лишь те, кто получил тяжкие приговоры. Мелкие воришки не стоят внимания вашего величества.

– Вы предлагаете мне помиловать семнадцать человек, и обречь остальных на верную гибель?

– На заслуженную гибель, ваше величество.

– А зачем их привели сюда? Я должна сделать выбор, глядя им в лицо? Исходя из их внешности, надо полагать?

– Если пожелаете, можно убрать внешность из рассмотрения.

Ориджин махнул платочком конвоиру:

– Разверни его.

Стражник рванул узника, тот крутанулся на месте и вот уже стоял лицом к двери. Спина у него была кривая и костлявая, одна лопатка торчала на дюйм выше другой.

– Видите, ваше величество: теперь даже самое милое личико не введет вас в заблуждение. Прикажете ли накинуть на злодея плащ, чтобы исключить эстетическое влияние спины?

Вот для подобных случаев Янмэй Милосердная и писала свои поучения: помнить о приоритетах, не поддаваться на провокации мерзавцев. Мира ответила с идеальной вежливостью:

– Я могу сберечь свое и ваше время, милорд, если просто прочту дела этих людей. К чему устраивать личный осмотр? Это пустые хлопоты.

Герцог надул губы в подобии обиженной гримаски:

– Я надеялся сделать приятное вашему величеству. Решать судьбы людей, одним словом возвращать к жизни обреченных – это ли не способ получить удовольствие от власти? И разве вы испытаете подобное, ставя унылые пометки на полях документов?..

– Ушшасная скука, фаше величшестфо! – вздохнул министр двора. – Лишно я терпеть не могу читать документы. Благородный человек скажет слово – и все решится. Только жалкий канцелярист будет вчитываться, ставить какие-то пометки…

– Да-да, – кивнул герцог, – пометки – кошмар. И галочки, и плюсики одинаково мелочны. Я бы на вашем месте писал полностью: «Помилован Е. И. В. Минервой», но и это не дало бы должного удовлетворения.

Мира заметила, что секретарь суда не разделяет взглядов герцога и министра. Судейский чиновник прятался взглядом в папках с делами. Он явно предпочел бы анализ документов личной встрече с обреченными людьми, тщетно надеющимися на спасение. Мира разделяла его чувства, но помнила о приоритетах. Конфликт с Ориджином не входил в их число.

– Что ж, милорд, коль вы так старались ради моего…

…или вашего собственного?..

– …ради моего упоения властью, то я не смею отказать. Господин секретарь, в чем виноват этот преступник?

– Ваше величество, это Годдард из Стоквилля, не помнящий родителей. Известен под прозвищем Бродяга Год. Обвинялся в дюжине разбойных нападений, доказательно уличен в двух.

– Он убил кого-нибудь?

– Нет, ваше величество, но имущество и гордость купцов Фаунтерры жестоко пострадали от его рук. Купец Джонас был сброшен с коня в лужу и обокраден на сумму в четырнадцать эфесов. Купец Хальбин подвергся нападению в момент справления нужды и лишился не только товара на тридцать эфесов, но и собственных штанов.

При последних словах Бродяга Год тихо хохотнул.

– Помилуйте его, – сказала Минерва.

– Фаше величшестфо!.. – воскликнул министр двора. – Это отвратный и мерзкий разбойник, стоит ли он?..

– Боюсь, я не смогу получить удовольствия от власти, будучи вынуждена спорить с вами, сударь.

Старик-министр умолк. Лорд-канцлер что-то черкнул в блокноте и взмахнул платочком. Конвоир увел Бродягу Года, а секретарь сделал запись в деле.

Новый преступник воздвигся перед Мирой. Этот был громаден, словно бык. Роба с чужого плеча на нем трещала по швам. Как и Бродяга, он получил указание не отрывать взгляд от пола, однако нахально зыркнул на императрицу. У него были блеклые серые глаза северянина.

– Бойд Март Бойд из Беломорья. Доказательно обвинен в дезертирстве, пиратстве, грабеже и убийствах по заказу. Только в Фаунтерре совершил три убийства, получив за них оплату в восемнадцать золотых.

– Каков приговор?

– Повешение, ваше величество.

– Он его заслуживает.

Тут кайр Джемис, доселе молча несший вахту около своего сюзерена, негромко кашлянул. Герцог воскликнул:

– Ваше величество, прошу, приглядитесь еще раз к этому парню! Силен и храбр – настоящий боец. Побывал и дезертиром, и пиратом, и бандитом, и асассином – стало быть, мастер на все руки, стремится все в жизни успеть, всякого испробовать. Убил трех человек за восемнадцать золотых – всего по шесть монет за голову. Значит, не жаден, умерен в аппетитах, трудолюбив. А какой красавец – мышцы так и играют! Он родит здоровых и сильных детишек. Ваше величество, нельзя разбрасываться такими людьми!

Бойд кивал, выражая живейшее согласие со словами герцога.

– Просите за него, поскольку он северянин? – уточнила Мира.

– А он северянин, ваше величество?.. Как неожиданно!

– Он из Беломорья, милорд, – сказал судейский.

– Ах, да?.. Простите, совершенно упустил из виду! Ваше величество, так не помиловать ли нам этого силача, эту гордость северного края?

– Он сполна заслужил виселицу.

– Воля ваша… – вздохнул герцог и разочарованно чихнул.

Бойда вывели, секретарь сделал запись.

– Пока мы шдем следующего, фаше величшестфо, позвольте мне продолжить рассказ. Другое украшение столичной весны – это праздник цветов. Начавшись в первый день апреля, он длится целых два месяца. Во всех садах и парках Фаунтерры цветы без устали сменяют друг друга. Стоит одним увянуть, как тут же распускаются другие. Точно как при дворе: молодые хорошенькие леди сменяют пожилых, увядших – и высшее общество всегда благоухает новым цветом!..

В последующие два часа Мира ознакомилась с делами четырех десятков преступников. Среди них были убийцы, грабители, насильники, казнокрады и святотатцы. Были закоренелые злодеи, вроде Бойда, и бедолаги, которых толкнула на преступление нищета, и вспыльчивые души, совершившие убийство сгоряча, не по злобе. Были мужчины в расцвете сил и зеленые юноши, и горстка стариков, и несколько женщин, и пара девчонок заметно младше Миры.

Сперва она хотела помиловать женщин. Но заметив, что преступницы убеждены в своей правоте и не питают ни малейшего раскаяния, Мира изменила мнение. Женщина – отражение Праматери, и должна тщательно блюсти свою нравственность. Что можно спустить мужчине, то не простится женщине. Мира помиловала лишь самую младшую из девушек: отравительницу и воровку четырнадцати лет.

Несколько худых, болезненных и бледных узников тронули ее сердце. Захотелось освободить их, не вникая в суть преступлений, но герцог возразил:

– Перед вами те, кто был взят осенью и зимой. Осенние выглядят хуже зимних, поскольку дольше прожили на скверных тюремных харчах. Но это не значит, что они – образцы человечности…

Герцог часто возражал. Если Мира миловала юношу, Ориджин говорил:

– Парень испорчен уже смолоду – каким же он станет к зрелости?

Мира жалела избитых и убогих, Ориджин протестовал:

– Кто много страдал, из тех выходят самые убежденные злодеи. Они мстят всему миру, уверенные, что он пред ними провинился.

Мира хотела освободить ревнивца, который сгоряча отправил жену на Звезду. Лорд-канцлер замахал руками:

– Ваше величество, это женоубийца! В припадке злобы убил собственную супругу – самое близкое и любимое существо на свете! Если он настолько не властен над собой, то чего ждать от него завтра? Спалит церковь с прихожанами и скажет: «Ой, простите, немножко погорячился»?

Когда же сам Ориджин предлагал кандидатуры на помилование, это приводило Миру в негодование и ужас. Вначале она опасалась, что герцог захочет спасти самых миловидных. Это было бы достойным продолжением его политики лицемерия и фарса. На ту же мысль наводил и блокнот: скучая, герцог рисовал в нем небрежные шаржи на обвиняемых.

Но на деле обернулось гораздо хуже: Ориджин щадил отъявленных убийц! Зверей без тени души, с могучими телами и свирепыми глазами хищников.

– Поглядите, ваше величество: этот парень рожден воином, он сделал бы честь любому войску! Освободите его и дайте оружие – убьет для вас кого угодно!

Тяжесть преступлений совершенно не смущала лорда-канцлера.

– Погубил пятерых?.. И что же? Ваше величество, да если казнить всякого, кто кого-нибудь убил, то мне первому довелось бы болтаться в петле!.. Изнасиловал трех девушек? Знаете ли, грань между насилием и страстью всегда так тонка. Иные девицы сами хотят, чтобы мужчины пожестче обходились с ними, видя в том знак любовной пылкости…

Сперва казалось, что герцог освобождает земляков: северяне первыми получали в поддержку его голос. Но затем он перестал ограничиваться уроженцами Севера и ходатайствовал уже за каждого, чья внешность выдавала многократного убийцу. Если же кого пропускал, то кайр Джемис Лиллидей негромко кашлял, и герцог Ориджин спохватывался:

– Да, ваше величество, чуть не упустил момент! Прошу, помилуйте этого парня: у него острый глаз – выйдет отличный стрелок для нашей армии. Четверо его жертв, несомненно, подтвердили бы, сколь мастерски он всадил стрелы в их шеи!

Мира поняла, что главный мотив герцога – досадить ей. Отпустить на свободу именно тех, кого она считает наиболее достойными наказания. А заодно испытать, насколько императрица послушна его воле. Еще недавно Мира дрожала бы от ярости и негодования, если бы кто-то посылал людей на казнь с единственной целью – досадить ей! Ярость лишила бы ее способности мыслить и действовать. Это было бы очень скверно. Правитель должен всегда помнить свою цель. Цель известна, и для ее достижения нужен мир с лордом-канцлером.

– Милорд, я полностью согласна с вашими доводами. Но вспомните: указ о помиловании будет зачитан в присутствии множества людей. Мы должны учесть, какое впечатление произведет на народ наш выбор. Если мы посреди Фаунтерры отпустим на свободу грабителя и убийцу, среди людей может возникнуть опасение, что он вновь примется грабить и убивать. И боюсь, эта догадка не окажется совсем безосновательной… Подумаем же о нашем авторитете, милорд! Подданные должны видеть, что мы заботимся о них!

Предложение создать видимость заботы находило отклик в сердце лорда-канцлера. Он соглашался с решением владычицы, мигом забывал о человеке, которого только что хотел спасти, и переключал внимание на рисуночки в блокноте. Минерве удалось оставить в темнице большинство убийц, так и не вступив в открытый конфликт с Ориджином. Она радовалась тому, что смотр подходит к концу, а большинство в списке помилованных действительно заслуживает помилования. Даже судейский секретарь поглядел на нее с уважением. Но вдруг герцог Ориджин отвлекся от шаржей, чтобы глянуть в список помилованных, и резко вскинул руку:

– Достаточно! Мы имеем уже пятнадцать имен в списке.

– Шесть дел, милорд, еще не были рассмотрены, – возразил секретарь.

– Что ж, видимо, боги не слишком благосклонны к этим шестерым.

– Но список еще не полон, – удивилась Мира. – Нам следует помиловать семнадцать человек, значит еще двое…

– Ваше величество, у меня есть к вам особая просьба, – сказал герцог неприятно вкрадчивым тоном. – Прошу в качестве исключения рассмотреть два дела заочно и вынести по ним положительный вердикт. Заверяю, что эти две обвиняемых в высшей степени достойны помилования. Прелестная дочь и любящая мать, обе благородных кровей, обе происходят из древнего и славного северного рода, а преступления их ничтожны: одно убийство, одно покушение, один небольшой обман…

Герцог подал Мире две грамоты о помиловании. Не пометки в списке, а полностью составленные документы, в которых недоставало лишь подписи. Имена значились в самой заметной графе, вписанные изящным каллиграфическим шрифтом: Сибил Дорина Дениза и Глория Сибил Дорина. Графиня и леди Нортвуд.

Минерве показалось, что зрение подводит ее. Она уточнила, чтобы избежать ошибки:

– Милорд, вы просите меня подписать помилование для Сибил Нортвуд?

– Крайне настоятельно прошу. Также и для ее дочери.

– Полагаю, вы осведомлены, какое… влияние оказала на мою судьбу эта женщина?

На лице герцога проступила легкая тень смущения.

– Ваше величество, имеются весьма весомые причины для этого шага. Графство Нортвуд в данный момент практически лишено власти. Граф Элиас стар и бессилен, а его первый сын Крейг интересуется только армией, игнорируя иные вопросы. Скоро в Нортвуде начнется хаос, и Крейгу станет нечем кормить свое войско. Что крайне неприятно, поскольку его войско – все десять тысяч боевых медведей – торчит здесь, на берегу Ханая.

– Как я понимаю, милорд, это вы привели их сюда.

Герцог поджал губы.

– Верно, и очень об этом жалею. Но неважно, почему они здесь, важно то, что их нет в Нортвуде. Графство осталось и без реальной власти, и без армии. Скоро Крейгу придется жечь собственные города, чтобы принудить к повиновению, а затем грабить соседние земли, чтобы прокормить солдат. А графине Сибил подчинится и пасынок с его армией, и графство. Она умеет держать медведей в руках, вам ли не знать!

Любопытно, – подумалось Мире, – что бы сказала об этом Янмэй? Если бы ее отца убили, а некто посоветовал ей простить убийцу – как поступила бы Праматерь? Подписала бы помилование ради всеобщего мира? Или надела Перчатку Могущества и размазала советчика по опоре моста, а после оставила бы потомкам блестящее объяснение, почему в данном случае мир – не главное?

– Леди Сибил, – сказал лорд-канцлер, – хороша еще и тем, что она будет полностью подвластна нам. В отличие от Крейга.

– Нам – то есть, вам, милорд?

– Вы императрица, ваше величество.

– Почему ее здесь нет?

Мира сама прекрасно знала ответ. Выяснила в первые же дни правления: леди Сибил исчезла из каземата, в котором содержалась. Была вывезена в неизвестном направлении по приказу майора Бэкфилда, который вскоре также исчез. И все же – почему Сибил не здесь? Почему не молит о пощаде? Почему хотя бы не взглянет в глаза?!

– Мне жаль, ваше величество, но она бесследно пропала. Есть основания полагать, что у нее нашлись друзья, которые спасли ее и спрятали в укромном месте. Едва разойдется известие о помиловании, как графиня сама вернется в столицу и будет служить вам верой и правдой.

– И я должна ее помиловать?

– Боюсь, что да, – сказал герцог очень мягко.

Шелковая нежность его слов была красноречивей любых пояснений. «Кто из нас действительно правит Империй? Не заставляйте меня напоминать, ваше величество».

Так неожиданно, что все обернулись к нему, кайр Джемис вдруг сказал:

– Казнь – это не месть.

Каким-то образом в четыре слова вложилась вся глубина и богатство того, что северянин с фантазией может понимать под местью.

Мира еще поглядела в непроницаемое лицо воина… Смочила перо в чернилах и подписала грамоты.

Секретарь суда испросил ее аудиенции сразу же после смотра.

– Ваше величество, нижайше прошу вас позволить еще несколько слов…

Он бледнел и болезненно кривил губы. Кажется, его мутило от несварения желудка – либо от волнения.

– Не смею больше задерживать вас, лорд-канцлер.

Мира кивнула Ориджину, и тот ушел в сопровождении кайра, вполне довольный собой. Министр двора зашаркал прочь, унося мечты о весне. Кажется, он еще бормотал на ходу: «А общинные венки – что за прелесть!.. Сто человек – один венок, зато какой!..» Не считая стражи, остались лишь Мира и судейский.

– Слушаю вас, сударь.

– Ваше величество… ммм… я хотел просить вас, но… после всего случившегося это может прозвучать… ммм… я прошу вас не гневаться…

О, при всем желании вы не сможете разозлить меня больше, чем лорд-канцлер!

– Говорите, сударь.

– Имеется один прескверный казус… Ваше величество, пожалуйста, учтите, что я говорю от лица верховного суда, не от себя лично… Прошу, поймите: в декабре, во время осады, все здесь были очень напуганы. Майор Бэкфилд предлагал избавление от страха, обещал решить проблему… Но ему требовалось содействие полиции, а шериф не давал людей без постановления суда… Потому суд принял решение – как теперь видно, весьма и весьма опрометчивое…

Ах, вот о чем речь!

Вопреки опасениям секретаря суда, Мира ощутила не злость, а веселье. Ситуация складывалась до того абсурдно, что сложно принять всерьез: Сибил Нортвуд – интриганка и убийца – помилована, а Мира – ее жертва – приговорена к смерти!

Судейский вздрогнул, увидев усмешку на губах владычицы.

– Прошу, поймите: суд совершил огромную ошибку и признает ее. Мы действовали исключительно в интересах горожан Фаунтерры. Триста тысяч невинных… женщины, дети… нужно было погасить очаг опасности, убрать угрозу, а шериф не мог действовать без постановления…

– Словом, вы приговорили к казни лорда-канцлера и меня заодно. Видимо, просто за то, что Ориджин нес флаг с моим гербом.

– Ваше величество…

– Позвольте узнать: какой вид смерти вы избрали?

– Я не принимал участия… Я не судья, а секретарь, ваше величество…

– Да-да. Так какой же?

– Сожжение для лорда-канцлера и обезглавливание для вашего величества…

– Прелестно! А какова статья обвинения?

– Мятеж против Короны…

Мира не сдержала нервный смешок.

– То есть, правящая императрица Полари, законно унаследовавшая престол, приговорена к смерти за мятеж против этого самого престола?

– Ваше величество, верховный суд всеми силами желает исправить…

– Неужели? А мне думается, вы желаете мне зла. Иначе вы предупредили бы меня часом раньше, и я выписала бы помилование самой себе. А теперь уже поздно: список полон. Не убирать же из него честных пиратов или разбойников ради спасения какой-то императрицы!

Вдруг она заметила в глазах секретаря слезливый блеск.

– Ваше величество… судьи – хорошие, честные люди… служили еще владыке Телуриану… А я трудился двадцать пять лет, чтобы стать секретарем верховного суда… Такая честь…

– О, боги! Сударь, я не понимаю трагизма. Это я приговорена к обезглавливанию, не вы. Казалось бы, мне впору плакать, не правда ли?

– Ваше величество… – он шмыгнул носом, – суд не может просто так отменить собственное решение. Нужно дополнительное следствие, а оно не в ведении суда… В апреле, когда вы соберете Палату, приговор все еще будет в силе… Вы избавитесь от него – и от нас тоже…

– Поясните.

– Владычица может распустить верховный суд и назначить пересмотр его решений. Достаточно поставить на голосование в Палате… А Палата, конечно, проголосует… Для вас это самый простой путь…

– Согласна, – кивнула Мира. – До сих пор я была занята более насущными делами, чем исправление судейских ошибок. Но едва появится свободная минута, я решу вопрос. Смертный приговор владычице вредит авторитету власти. Авторитет власти крайне важен, в чем регулярно заверяет меня лорд-канцлер.

Секретарь сглотнул и выдавил:

– Ваше величество, пожалуйста, есть другой путь…

– Какой же? Дать себя обезглавить? Тогда я не смогу носить корону, а это, как вы понимаете, повредит авторитету власти.

– По закону… Юлианин кодекс, раздел шестой, статья семьдесят вторая… суд может пересмотреть свое решение после дополнительного следствия. А оно может быть назначено в случае подачи апелляции… Ваше величество, будьте великодушны, подпишите ее!

– Ее?..

– Апелляцию, ваше величество. Прошение о том, чтобы протекция провела дополнительное следствие и проверила доказательства вашей вины. Это даст суду формальный повод изменить решение. Иначе мы не можем…

– И все? – удивилась Мира.

– Это прошение, ваше величество… Вы не приказываете, а просите протекцию и суд провести повторное разбирательство дела. Я ходил к лорду-канцлеру… он сказал, что скорее выйдет на парад в исподнем, чем станет уговаривать кучку недоумков исправлять их же ошибки. Его слова… А следующему, кто придет с подобной идеей, отрежут уши. Слова кайра Джемиса…

Логично. Герцога Ориджина в высшей степени устраивает скомпрометированный суд. Любое неугодное решение северянин теперь сможет оспорить на основании былого прецедента. А в крайнем случае и поставить на голосование роспуск суда – Ориджины ведь тоже заседают в Палате.

– Сударь, я согласна с лордом-канцлером: подобная просьба никому не делает чести. Достойный человек сам исправляет свои ошибки, не ожидая, пока его попросят.

Она помедлила, сурово сведя брови.

– Однако, раз вы ручаетесь в благородстве судей…

– Ручаюсь головой, ваше величество!

– …и раз они готовы верно служить мне, как служили владыке Телуриану…

– Они вовек будут вам преданы!

– …то я готова подписать. Апелляция при вас?

Секретарь выхватил бумагу из папки и подал на подпись, кланяясь в пояс. Мира вывела: «Минерва р. Янмэй», чувствуя удовольствие от каждой буквы. Секретарь промокнул чернила, бережно вложил апелляцию в папку.

– Нижайше благодарю ваше величество!

– В качестве благодарности, сударь, дайте мне правовую консультацию.

– Я весь внимание, ваше величество.

Следовать плану, помнить о цели. Иногда это сложно, а иногда обстоятельства помогают тебе, как попутный ветер.

– Каковы законные способы устранить священнослужителя?

– Убить, ваше величество?

– Разумеется, нет. Лишить сана, снять с занимаемого места. Каким образом – законно – можно это сделать?

– О священнике какого ранга идет речь?

– Высокого, сударь.

Судейский нахмурился.

– Это скверно, ваше величество. Духовенство рангом от епископа и выше не подлежит мирскому суду. Каковы бы ни были прегрешения этого человека, их будет рассматривать церковный капитул. Даже если мирское следствие обнаружило явные доказательства вины епископа, они все равно будут переданы капитулу, и только он сможет вынести приговор. При всем нашем желании посодействовать вашему величеству, закон связывает нам руки.

– И даже император не может наказать священника высокого ранга?

– Напрямую – нет. Но я рад указать вам, что рукоположение во все высшие церковные чины благословляется владыкой, как высочайшим из потомков Прародителей. Вы можете отказать неугодному священнику в благословении, и он никогда не продвинется по иерархии.

– Имеются ли другие возможности?

– Известны редкие прецеденты, когда священник допускал опрометчивость в адрес владыки. Отказывал в исповеди или духовном покровительстве, проявлял сомнения в святости императорского рода, богоизбранности наследника престола, могуществе Праматери Янмэй и ее Предметов. Эти действия прямо подпадают под сто шестнадцатую статью Эврианова закона – «Оскорбление его (ее) величества». Но, в виду неподсудности высшего духовенства, император ограничивался тем, что предлагал священнику пожизненно уйти в монастырь. Такого рода предложения никогда не отклонялись.

– Премного благодарю, сударь.

Секретарь помедлил и, движимый желанием помочь, добавил:

– Если речь идет о Галларде Альмера, то его преосвященство не только архиепископ, но и герцог – ваш вассал. Законы вассалитета имеют преимущество над иными, когда вступают в противоречие. Если будет установлена вина, вы сможете судить его.

Мира небрежно отмахнулась:

– Нет, сударь, речь вовсе не о нем. Мой интерес носил теоретический характер. И снова-таки из чистого любопытства: каковы шансы осудить министра?

Секретарь просиял от возможности порадовать владычицу:

– О, здесь все в руках вашего величества! По закону вы в любой момент можете как снять министра с должности, так и инициировать проверку его деятельности протекцией. В случае, если обнаружены признаки служебных преступлений, дело без отлагательств передается в суд. Наказанием, в зависимости от тяжести преступления, является конфискация имущества либо разные сроки каторжных работ. Что особенно приятно, вступая на государственную службу, чиновник добровольно отказывается от юрисдикции законов вассалитета. Иными словами, в отношении чиновника ваше величество не связаны нормами чести сюзерена и обязанностью защищать своих вассалов. Вы всевластны над любым чиновником аппарата.

– Однако моего слова недостаточно для судебного обвинения?

– К великому сожалению, нет. Согласно Юлианину кодексу, для обвинения требуются весомые доказательства. Скверный закон, ваше величество. От него масса волокиты и проволочек в судопроизводстве, но увы, закон есть закон.

– Что может служить достаточными доказательствами служебного преступления?

– Показания независимых свидетелей (не менее трех), подкрепленные материальными уликами, как то: поддельные расходные ведомости, ошибки в ведении учета, наличие у чиновника средств, источник которых не определен. Однако, – секретарь торжествующе вскинул палец, – покаяние преступника и публичное признание вины всегда считается абсолютным доказательством! Оно должно быть получено в письменном виде и повторено во всеуслышание в зале суда, при отсутствии давления на обвиняемого.

– Благодарю, вы успокоили меня, сударь.

– О, конечно! Я убежден, ваше величество: вам достаточно лично обратиться к преступнику и воззвать к его совести, как он немедленно раскается в злодеяниях. Иначе и быть не может!

Меч – 3

Север Земель Короны, путь на Фаунтерру

– Не нравится мне это, – сказал Рука Додж.

– Нутром гробочки чую, – кивнул Весельчак.

Джоакину тоже не нравилось то, что видел. Однако он предпочел помолчать.

Подошел Салем. Подъехал и Зуб. Этот парень всегда старался держаться головы колонны, будто он, а не Салем, вел всех за собой. А за Зубом тенью подскочил и писарь.

– Что тут, братцы? – спросил Салем.

Писарь вгляделся повнимательней в ложбину, куда спускалась дорога, и с важным видом заговорил.

Семь веков назад, еще до Багряной Смуты, вся Империя была размером с четыре нынешних герцогства. Земли Короны не были тогда едины, а дробились на десяток карликовых графств, меж которыми точились неугасимые кровавые междоусобицы. Это так сказал писарь. По границам каждого графства на каждой дороге располагались сторожевые заставы – маленькие форты, в которых несли вахту отчаянные храбрецы. Потому отчаянные, что когда приходил враг с большим войском, то в считанные дни брал заставу штурмом, и все дозорные принимали геройскую смерть. Но успевали послать нескольких гонцов, и те несли весть в родную землю: враг пришел! Тогда лорд поднимал свою дружину и доблестно отражал вероломное нападение соседа. Это тоже сказал писарь. Сейчас-то от тех застав сохранилась лишь славная память да красивые легенды, а камни сточили ветра и дожди… Но кое-где стоят еще благородные руины, как память о бурном прошлом. Одни из них, судари, мы и видим перед собою. И это тоже сказал писарь.

Зачем он вещал о том, что и так очевидно? Наверное, просто потому, что любил поговорить. «Руины бурного прошлого» лежали впереди, как на ладони. Как только авангард повстанцев въехал на холм, так и увидел: дорога идет вниз, изгибаясь дугой, и через полмили упирается в каменную постройку – кусок стены с двумя башнями по бокам. Дорога проходила сквозь проем в стене. Вместо ворот путь преграждала баррикада из бревен – по всей видимости, новая. И стояла застава в очень, тьма сожри, выгодном месте: слева лес, справа овраг – черта с два обойдешь.

– Что там, братцы? – спросил Салем, прижав ладонь ко лбу козырьком. Он был слабоват зрением.

– Примерно рота стрелков, – ответил Джоакин.

– Арбалетчиков, – уточнил сержант Додж.

Широкополые шлемы поблескивали и на парапете стены, и на верхушках башен. Со двора заставы поднимались дымки костров.

– Засели в руинах? – спросил Салем.

Хм. Может, ветра и дожди слабовато точили эту стену, а может, семь веков назад попался слишком добросовестный каменщик… Так или иначе, застава сохранилась на диво целой. Только башни потрескались – но без тяжелых таранов их все равно не свалить; да боковые стены рухнули – но кто-то заложил дыры бревнами, так же, как и ворота.

– Не очень-то руины, – сказал Рука Додж. – Не хотел бы я такие руины штурмовать.

– У них арбалеты, а мы без доспехов и щитов! Ох, много наших накроется земелькой…

– Умный военачальник, – изрек писарь, – всегда готов совершить обходной маневр.

– Вот и соверши, раз такой умный, – озлился Джо.

Слева лес, справа овраг. Ни там, ни там обоз не пройдет. Значит, обойти – это дать назад мили четыре и врезать крюк по другой дороге. До Излучины вместо двух дней надо будет идти добрую неделю. А припасы растущее войско пожирает с бешеной скоростью. Пополнить их нужно в ближайшие дни, за неделю люди взвоют от голода. И ладно мужики – стерпят, – но в обозе-то и женщины, и детишки…

– Рота – это сколько? – спросил Зуб.

– Да будет тебе известно, – сообщил писарь, – что мельчайшей единицей императорского войска является четверка. Четыре четверки слагают святую дюжину, а шесть святых дюжин – сотню. Вопреки названию, сотня насчитывает только девяносто шесть солдат. Ну, а две сотни составляют роту.

– То бишь, без малого двести стрелков? Но у нас – тысячи бойцов! Навалимся и опрокинем, да?

Зуб поглядел на Джо и сержанта. Дерзкий и ушлый во всем остальном, Зуб признавал их несомненный авторитет там, где касалось военного дела.

– Они начнут бить с шестисот-семисот футов, – сказал Джо, – и будут продолжать обстрел, пока мы подойдем, поставим лестницы и взберемся на стену. За это время произведут больше десяти залпов. А у нас нет брони, способной остановить арбалетный болт. Значит, погибнет от пятисот до тысячи наших – смотря по тому, насколько опытны стрелки.

– Мать честная…

– Этого не будет, – твердо сказал Салем. – Найдем другой путь.

Все призадумались над тем, что это за путь такой. Ничье лицо не озарилось светом догадки.

– Я пойду на переговоры, – решил Салем.

– Тебя убьют, – убежденно сказал Бродяга. – Видишь свежие бревна в воротах? Эти парни изрядно попотели, чтобы наглухо перекрыть дорогу. У них приказ: не пускать любой ценой.

– Но не ценой же своей жизни! Я пообещаю, что отпустим их живыми и здоровыми, пусть только откроют путь.

– А когда спросят, кто ты таков, – что ответишь?

– Салем из Саммерсвита.

– Точно убьют. Солдаты думают, что крестьяне трусливее курей. Решат так: убьем вождя – остальные разбегутся. Не ходи, Салем. Ради Глории-Заступницы, не ходи.

– Я пойду, – заявил Зуб. При всей неприязни к этому человеку, Джо не мог отказать ему в смелости. – И пойду не один, а с парой тысяч бойцов. Их оставлю чуть позади, чтобы стрелы не долетали, а сам выйду вперед. Скажу, что если во мне появится лишняя дырку, мои парни возьмут заставу и всех до одного перебьют, как в давние времена. А вождь Салем, скажу, находится сзади, в безопасности, и до него стрелкам все равно не дотянуться. Они поймут, что ловить им нечего.

План был рискован, но только для самого Зуба, а остальным давал надежду пройти заставу без боя. Все согласились. Джо сказал Руке Доджу:

– Я думаю, сержант, лучше тебе взять молодчиков и пойти вместе с Зубом. Если вдруг дойдет до боя, понадобится им толковый командир.

Молодчиками звались две отборные сотни салемова войска. Как у герцога Ориджина были иксы, так у Салема – молодчики. По боевым качествам они едва дотягивали до средненького северного пехотинца, но все же кое-что умели. Вдобавок носили щиты и шлемы – единственные изо всех повстанцев. Сержант Додж давно хотел испытать их в деле, правда, скрывал желание от миролюбивого вождя.

– Пойду, – охотно согласился сержант. – А еще сделаем всякие приспособы для осады. Чтобы свиньи-стрелки видели, что мы к ним не с конфетками идем!

Тут возникла заминка: никто не знал, как делать «осадные приспособы». Стали сочинять, опираясь на здравый смысл, смекалку и картинки из книг по истории, которые зачем-то таскал с собой писарь. Как подручный материал использовали фургоны и телеги. На одной укрепили связку бревен – вышел таран. Над другими телегами сколотили широкие навесы, чтоб защищали от стрел и камней. Пару фургонов разобрали на доски и сделали полдюжины лестниц. Пока работали, перевалило за полдень.

– Поживее, козлики безрогие! Пора уже выдвигаться! Не пообедали – так хоть поужинаем на чертовой заставе!

Наконец, выступили: Зуб с двумя тысячами горожан и сержант с парой сотен молодчиков.

– Мы тоже за ними? – спросил Салем совета.

– Нет, лучше нам постоять, – ответил Джо.

– Думаешь, придется искать другую дорогу?

– Не знаю… Не знаю, почему, но лучше стоять. Так чувствую.

На душе у него скребли кошки. Чего бояться? Вроде, нечего. Не сможет же рота стрелков перебить две тысячи двести повстанцев! Сержант и Зуб – не дураки. Если обернется худо, просто скомандуют отступление… Но тревога не унималась. И Весельчак мурлыкал, как нарочно:

– Ух, лопатки острые… эх, земелька мягкая…

– Заткнись, – приказал Джо. Помедлил и спросил:

– А почему думаешь, что лопатки?

– Черт знает… Но вот чувство такое. Уж я-то повидал лопаток, могу отличить…

Полк Зуба – в смысле, разношерстная толпа мужичья, но как-то спокойнее было звать ее полком – проделал двести ярдов и увяз. Сперва не заметили, а теперь обнаружилось: вся дорога в препятствиях. Вырыты и замаскированы ямы, свалены поперек пути стволы деревьев. Пехотинцы обходили ямы и перешагивали бревна, но с телегами была морока. Доводилось то оттаскивать стволы с дороги, то выкатывать телеги на обочину и объезжать стороной. Полк еле полз.

За какой тьмой нужны эти ямы? – не понимал Джо. Такие препятствия строят там, где ждут кавалерийской атаки. Но не думают же стрелки на заставе, что нищее мужичье нападет на них верхом! Что за чушь?!

– Чертовы бревна!

– Срань!..

– С-сскотина… пятку ушиб!

– Живее, суслики зубастые! Шевелите копытами!

– Да пошевелишь тут… Ямы, чтоб их…

Брань разносилась далеко, как и скрип колес, и чавканье сапог в раскисшем снегу. Двести ярдов за час… Этак полк только к вечеру доберется до заставы! Джо сказал об этом вслух, Салем спросил:

– И что плохого? Вечером какая-то опасность?

Джоакину пришлось признать, что ровно наоборот: вечером безопаснее, стрелкам сложнее целиться. Но тревога все росла.

– Странные бревна, – проворчал Бродяга. – Откуда их столько?

– Да вон лес же.

– Я не о том. Неужели стрелки сами срубили столько деревьев, заколотили ворота заставы, натаскали бревен на дорогу? Они ж ничего не умеют, кроме стрельбы. А валить деревья – сноровка нужна.

– Верно, – подхватил Салем. – У меня дядька – лесоруб. Он мне, малому, рассказывал, что да как делается. Нужно ум и опыт иметь: какие деревья рубить, с какой стороны, на какой высоте, как устроить, чтобы упало куда надо и никого не зашибло. А вдобавок силушка – топором махать весь день. Не всякий мужик в лесорубы годится.

– Значит, наняли дровосеков… – протянул Джо, глядя на лес. Так, будто надеялся сквозь чащу высмотреть человечьи фигурки.

– Нет их там, ушли уже, – сказал Салем. – Видишь – дым от костров не поднимается.

– Так день. Зачем костры днем?

– Зимними днями лесорубы костров не гасят. Топлива хватает, а разжигать вечером лень. Просто днем подкидывают сучья да валежник.

Нету дыма… Есть бревна и ямы на дороге… Имелась какая-то связь, но Джо никак не мог ее нащупать. А время шло. Полк Зуба проделал только полдороги. Глядишь, скоро начнет смеркаться. Застава в ложбине, там стемнеет раньше…

– Что бывает в ложбинах, когда наступает сумерки?.. – подумал вслух Джо.

Два голоса одновременно ответили:

– Туман.

– Туман…

Слово отчего-то звучало жутко. Джоакин вдруг подумал о том, что среди всех десяти тысяч салемова войска нет ни одного настоящего офицера. Сердце прежнего Джо радостно забилось бы при этой мысли. Нет офицеров – значит, мне командовать! Случись беда – я первым сориентируюсь. Выкрикну приказ – разумный, меткий, тот единственный, что спасет от разгрома!

А нынешний Джо не представлял, какой приказ отдать. Что делать? И в чем, собственно, опасность? Ни единой мысли, кроме той, что десять тысяч жизней – громадная ответственность. Лучше десять раз рискнуть собою, чем отвечать за них всех. Лучше пусть кто-то другой командует. А я сказал, что воевать не стану, – вот и сдержу слово…

Но кто другой? Сельский мужик? Пивовар? Зубной лекарь? Сержантик, что у кайров был на побегушках? Никто из них не понимает ничего… Тьма, я тоже не понимаю. Всегда верил: воевать легко – была бы отвага и дерзость! А теперь, вроде, ничего особого – дорога, руины, лес, туман… Но страшно так, что кишки сводит. И не понять даже – почему?!

Джо поймал себя на том, что долго уже смотрит на Салема, на Бродягу с плохо скрытой надеждой. Авось они поймут… авось решат… Как ребенок на мамку! Он устыдился, и стал сильнее от стыда. Забегали мысли. Ладно, не понимаю. Ладно, не офицер. Но я служил под знаменем лучшего полководца в мире! Столицу с ним брал, дворец защищал! Что делал бы Ориджин на моем месте?! Шутил бы так, словно плевать ему на смерть. Сказал бы крутую речь. Нарисовал бы план сражения на карте… А что еще?!

– Надо прочесать лес, – выронил Джоакин.

– Зачем?

– Затем, что лесорубы не жгут костров.

Никто его не понял. Он и сам еще не вполне понимал, но мысль быстро обретала твердость.

– Лосось, Билли! Бегом соберите сотников – самых толковых. Пускай поднимают сотни. Пойдем в лес!

– По дороге?

– Нет, сбоку, в обход. Шустрее, тьма сожри!

Слово «бегом» ветераны хорошо понимали. За четверть часа отряд был готов к маршу. Тринадцать сотен – самых боеспособных после молодчиков.

Джо прыгнул в седло, позвал с собой Весельчака и Бродягу.

– Весельчак, будешь моим вестовым. Бродяга, я все-таки чужак, а тебя все уважают. В сложную минуту это может решить дело.

– Будет сложная минута? – спросил пивовар.

– Надеюсь, что нет.

Джо лгал: он не надеялся.

Следуя за тремя верховыми, пеший отряд зашагал по снегу. Боковой спуск с холма был круче и сложнее, зато короче главной дороги. До опушки леса – каких-нибудь четверть мили.

– Живее! – торопил Джо. – Марш, марш! Поднажмите, братцы! Ночью отдохнем!..

Сбиваясь с ног, то и дело падая в снег, бойцы подхватывались и шагали дальше – все быстрее. А сквозь ложбину уже потянулись щупальца тумана. Развалины заставы почти пропали в дымке, авангард Зуба тоже входил в нее.

– Весельчак, скачи к сержанту. Скажи: пусть ставит молодчиков на левый фланг и готовится к боковому удару.

– Угу, – буркнул вестовой и умчал. За время, проведенное с Джо, он неплохо научился ездить верхом. Еще – различать, когда можно трепаться, а когда – молчать и делать дело.

Первая стрела прилетела, когда до леса осталась сотня ярдов. Попала в плечо какому-то парню, он ахнул от боли. В напряженной тишине вышло громко и страшно – хлесткий посвист, людской крик. Тут же новые стрелы полетели в отряд. Кто-то упал, кто-то захрипел пробитым горлом…

– Назад? – спросил пивовар.

– Еще чего! В атаку!

Джо выхватил меч и заорал со всей силой легких, перекрывая стоны раненых:

– Вперрред, братцы! В атаку-уу!

То был единственный шанс, и Джо, хоть и не полководец, знал это наверняка. Если дать людям время, они осознают свой страх, дрогнут под обстрелом – и побегут. Тогда уже не остановить. Но пока еще не поняли опасности, не прочуяли, как близка смерть, – вперед, в атаку, в бой!

– В атаку, братцы!!!

Он стеганул коня, за ним – Бродяга. Следом Лосось и Билли, за ними – все. Стрелы свистели из-за деревьев. Лучников едва было видно в лесном сумраке, и стрел не различить. Только посвисты – и крики. Но туман уже дотянулся и сюда. Дымка прикрыла пехоту. Невидимость – лучший щит на свете!

Влетая на опушку, Джо четко услышал чужой приказ:

– Отступаем!

– Бегут, гады! – заорал он своим. – За ними! Лови дичь!

Меж деревьев замелькали фигуры врагов. Кто-то еще становился на колено и выпускал последние стрелы, большинство уже бежали. Джо легко нагонял их, Бродяга тоже не отставал.

– Не насмерть, – крикнул Джо. – Вспомни Салема!

– Помню!..

Он обрушил меч плашмя на спину первого лучника, булава Бродяги опрокинула второго. Они понеслись вдоль просеки, сшибая и сминая врагов, но стараясь щадить. Разбитые суставы, сломанные руки и ребра – но не дыры в груди, не срубленные головы. Лучники бросились врассыпную, веером, но парни капрала Билли были тут как тут. Всякий, кто ушел от конников, попадался пехотинцам. В считанные минуты стрелков переловили, оглушили, скрутили.

– Победа?.. – осторожно спросил Билли.

Эх, если бы!

Весельчак с криком влетел на опушку:

– Зуб и сержант в беде! Конница атакует с фланга!

– Сколько конницы?

– Не видно ж ни черта! На слух – много!..

– Тихо! – рявкнул Джо. – Все черти – тихо!!!

Когда люди умолкли, стал слышен звук. Справа, за четверть мили – где Зуб и сержант. Низкий тяжелый пульсирующий гул. Если хоть раз встречал конную атаку – ты ни с чем его не спутаешь!

– Тьма сожри… Мать честная!..

Джо разорвался на две половины. Бежать, спасать! Нет, стоять. Сколько там всадников? Не знаем – рота или целый полк. В какой броне, с каким оружием? Не знаем! Может, дублеты и палаши, а может – полный доспех и рыцарские копья! Если там рыцари, отряд Джоакина ничего не сделает, просто ляжет под копыта! Но что тогда? Отступать? Это смертный приговор для сержанта и Зуба. Они-то не смогут отступить – не зря же враги изрыли дорогу! Застава – ловушка. Застава – наковальня, а всадники, спрятанные в лесу, – молот. Сейчас он падает на головы зубовых мещан. Две тысячи человек…

– Слушай меня, люди Салема! – Джо привстал в стременах. – Наши друзья, наши братья – в беде! Их атакуют и убивают. Только мы можем спасти! Враг – на конях, и в этом его сила. Но мы ударим в тыл – и в этом наша сила! Туман скроет нас – в этом тоже наша сила! Невидимость – лучший щит, и мы пойдем тихо. Задача очень простая. Видишь в тумане конский зад – коли вилами! Видишь вражеский шлем – бей цепом! Вот и все, ничего сложного! Все равно, что молотить пшеницу!

Многие рассмеялись, и напряжение спало. Джоакин двинулся сквозь лес, указывая дорогу. Он скрыл от соратников то, что сам прекрасно понимал. Чтобы ударить врагу в спину, его нужно догнать. А это возможно лишь в том случае, если Зуб и сержант отобьют первую конную атаку. Если не отобьют, враги втопчут их в землю, развернутся и встретят грудью отряд Джоакина. Тогда – все. Лопатки. Земелька.

Сквозь шелест листвы и шорох дружеских шагов он слушал звуки атаки. Конский гул удалялся – становился ниже и тише, словно тонул в тумане. Звон металла прорезал его, как вспышка молнии. Ржание, вопли, треск щитов. Всадники ударили в шеренгу – что будет? Выстоят наши?.. Или дрогнут?.. Люди шагали в сумерках, слушая этот грозный оркестр. Не смели вздохнуть лишний раз, чтоб не пропустить ни ноты. Звон, крики, треск, деревянный стук… Но гул копыт – он… кажется… да, точно! Исчез! Конница увязла, не пробив шеренги!

Тогда они вышли из леса – и увидели много шлемов, много задов. Не конских, человеческих. Вражеская пехота шла позади всадников, чтобы ворваться в пробитую ими брешь. Вот на эту пехоту из тумана, из лесного сумрака обрушился отряд Джо.

То было красиво. Прежний Джоакин оценил бы. Неопытные парни без клинков и доспехов, только с вилами да цепами, выбегали из лесу, видели врага – и начинали кричать. Лучше бы тихо, но никак не удержаться!

– Р-ррраааа! Бее-ееей!

Воины врага – щитовые, кольчужные, с копьями – оборачивались на крик. И видели бешеных вопящих призраков, что возникали из дымки!.. Видишь шлем – бей цепом. Видишь зад – коли вилами! Задов было очень много. Шлемов – тоже. Были еще острые копья и квадратные щиты, и кинжалы… Но меньше, чем беззащитных задов!

Офицеры врага орали:

– Стройся! Шеренгой!.. Квадратом!.. Стр-рройся!..

Но крестьяне набегали слишком быстро, и враг не успевал сомкнуть щиты. Шеренги ломались на куски, рушились, таяли. Много цепов, много вил!

Джоакин множество раз бывал в мелких потасовках, и никогда – в настоящей большой битве. Сегодня он впервые увидал этот миг: перелом. Еще не так много пролилось крови, еще много воинов на ногах, оба войска еще могут сражаться… Но одно дрогнуло. Потеряло веру в победу, поддалось панике – и тут же рассыпалось. Была армия врага – стало множество испуганных бегущих человечков. Секунду назад еще жаждали победы, а теперь – лишь бы спасти свою жизнь. Лишь бы спастись!..

Но миг торжества был коротким. Скоро Джо понял, что и его отряд рассыпается на части. Крестьяне поддались азарту и кинулись в погоню. Враг бежал врассыпную, вот и крестьяне мчались в разные стороны, беспорядочными группками. То целая дюжина преследовала одного пехотинца, то двое-трое крестьян с дикими воплями гнали целый десяток врагов…

– Не преследовать! – заорал Джо. – Стой! Собраться! Построиться! Впереди конница!

Где там! Увлеченные погоней, пьяные от вкуса победы, крестьяне ничего не слышали.

– Билли! Лосось!..

Лосось где-то пропал, капрал Билли отозвался:

– Тут я.

– Мы в опасности! Сейчас опомнится вражеская конница и задаст жару!

– Угу.

– Помоги построить людей!

– Пробовал уже… – без особой надежды Билли заорал: – Стоять! Стройся в шеренги! Стойте, козлы безрогие!

Джоакин в отчаянии вертел головой. Крестьяне метались, как рой мух. Кто-то уже начал собирать трофеи, кто-то гнался за врагом, кто-то запутался в тумане и носился по кругу. Джо, Билли, Бродяга и Весельчак образовывали единственный островок порядка. Меж тем шум битвы у заставы начал стихать: вражеские всадники поняли, что им зашли в тыл. Сейчас развернутся и ударят!..

Вдруг Весельчак прокашлялся, приложил ладонь к горлу и пронзительно заорал:

– Я вижу святую Глорию! Заступница пришла! Я вижу Праматерь!

Придурковато радостный ор не напоминал ни вопли умирающих, ни кровожадные крики победителей. Он выделился контрастом, и многие стали оглядываться:

– Что?.. Где?..

– Святая Глория! Вот она, прямо здесь! Заступница передо мной!

Весельчак орал, и крестьяне, забыв про погоню и трофеи, собирались вокруг него.

– Где Заступница? Где? Покажи! Да где же?!

Джоакин хлопнул друга по плечу:

– Все, довольно.

Набрал грудью побольше воздуха, взмахнул мечом:

– Стррройся! В шесть шеррренг! Лицом – туда, правым плечом – ко мне. Кавалерия атакует! Стррройся!

Когда спустя пять минут налетела конница, они были готовы. Учения сержанта Доджа не прошли даром: построились быстро и четко. Три первых шеренги – плотные, плечом к плечу, ощетинившись копьями и вилами, прикрывшись трофейными щитами. Три задних ряда – жидкие, с просветами в пару шагов, вооруженные только цепами. Всадники нахлынули волной – и промяли три первых шеренги. Многих крестьян сшибли с ног, кого-то растоптали, кого-то зарубили. Но потеряли скорость, и тогда вступили в дело три задних ряда. Цеп хорош не только молотить пшеницу, сбить всадника с коня – тоже подойдет. Один хороший взмах – и всадник катится по земле. Даже щит не спасет – цепь обогнет его, груз залетит за щит и достанет врага. А проще всего – бей по голени. Поножи не спасут от цепа, всадник со сломанной костью – уже не боец…

То была легкая конница, а не рыцарская, да еще ослабленная схваткой с полком Зуба. Что не умаляет заслуги: отряд Джоакина бился на славу. Не слишком умело, зато слаженно, горячо, храбро. Враг отступил, бросив на поле полсотни убитых и две сотни раненых. Крестьяне потеряли примерно столько же. Для боя против конницы это была знатная победа!

* * *

Застава сдалась утром.

Не Зуб, а Бродяга вышел на переговоры со стрелками.

– Мы – люди Салема из Саммерсвита. Мы никому не желаем зла. Мы пытались сказать это вчера, когда на нас напала ваша конница. Теперь ее нет. Кто остался жив, сбежал. Вы – одни. И мы все еще не желаем вам зла… пока никто из вас не спустил тетиву.

Они раскрыли ворота и вышли. Салем поговорил с командиром стрелков заставы и командиром вражеской пехоты, которого ночью взял в плен Лосось. Оба не стали скрывать: их послали, чтобы заманить в ловушку и разгромить повстанцев. Как? Испортить дорогу, усложнить спуск к заставе, чтобы бунтари подошли к стене только под вечер. Тогда ляжет туман, и повстанцы не заметят, как из лесу выйдет доселе спрятанная конница и пехота. Фланговый удар застанет врасплох, голова войска Салема будет уничтожена. Потом уже можно заняться обозами.

Кто такие эти воины? Стрелки – стража налогового министерства; пехотинцы и всадники – две наемных бригады. Все винили в поражении друг друга. Арбалетчики должны были выйти из-за стены и обстрелять бунтарей – тогда бы атака кавалерии достигла успеха. Пехотинцы должны были маршировать быстрее, конница – биться упорно, а не бежать при первых трудностях… Наемники не могли признать, что причина их разгрома – стойкость и храбрость бунтарей, и ум крестьянских вожаков.

Кто их послал? Нет, не императрица. Министр налогов и сборов Дрейфус Борн. Он выделил отряд налоговой стражи, он же заплатил наемникам.

– Ее величество ничего не знает, – кивнул Салем так, будто и не сомневался в этом. – Мы должны ее увидеть и рассказать.

Наемничьи командиры снисходительно хмыкнули, но Салем не ответил на издевку. Он отпустил и стрелков, и всех пленных из пехоты и всадников. Даже дал им несколько телег для перевозки раненых. Поставил лишь два условия. Пленные должны отдать все деньги, что имеют при себе, – они пойдут на пищу для голодных. А вернувшись в столицу, должны рассказать, что Салем из Саммерсвита никому не желает зла и хочет лишь поговорить с герцогом и владычицей о честных налогах. Дав обещание, пленные ушли.

Зуб получил рану в вечернем бою. Она не была опасна, но лекарю пришлось повозиться, накладывая швы. Теперь Зуб носил руку на перевязи, словно особый знак отличия. Около него неотлучно были писарь, сержант и пара молодчиков. Рука Додж не скрывал уважения к зубному лекарю.

– А, Дезертир!.. Видел бы ты Зуба во вчерашней баталии! Он проявил себя как настоящий генерал! Как выскочила из тумана кавалерия – мещане сразу в штаны наложили, хотели бежать. Но Зуб им: «Стоять, сучьи дети! Стоять на месте, куры! Вон селюки стоят (это он про моих молодчиков), а вы что, хуже?! Кто побежит, тот помрет курицей! Копье в спину – и поминай!» Скакал меж рядов, кричал, махал копьем, а на него рубаху привязал – вроде как знамя. Одному парню, что струсил, заехал в морду и с ног сбил! Кричал: «Я сам вас в землю зарою, если не устоите!» И все верили, что таки закопает. Да, Дезертир, Зуб не просто какой-то горожанишка. Зуб – прирожденный генерал!

С точки зрения сержанта, участие Джоакина с Бродягой было минимальным. Главную силу врага – конницу – сломил полк Зуба, а Джо только прищемил хвост тыловым отрядам. Прежний Джо стал бы горячо спорить, а потом обиделся. Нынешнему почему-то было наплевать. Даже смешно делалось от того, как бахвалились сержант и зубной лекарь.

– Генерал Зуб! Разрешите доложить. Войско празднует вашу победу!

– Никак нет, майор Додж. Не мою, а нашу! Твои молодчики – орлы! Еще одна такая битва – получишь чин полковника!

– Благодарю за доверие, генерал! Не подведу!

Детишки, право слово…

А вот Салем отметил заслуги Джоакина. Позвал пройтись вдвоем, забрели в лес, подальше от шума и гама. Крестьянин почесал бороду, думая, как подступиться к разговору.

– Вот что, Трехпалый… Не знаю, как сказать. Ты пойми, я – простой мужик, этикетов не знаю. Потому, если что, не серчай… Словом, я тебя благодарю. Очень-очень, от всей души.

Неловко и стыдно было ему, мужику, хвалить дворянина. Ладно, почти дворянина. Высший должен хвалить низшего, не наоборот. И все же Салем продолжал:

– Ты, Трехпалый, зарекся, что не будешь воевать. Но как пришла беда, отказался от своего слова и сразился, и спас много хороших людей. Иные считают, что слово должно быть – кремень, а кто нарушил, тот слабак. Но я думаю: слово словом, честь честью, а жизни человеческие – это главное. Правда?.. Ты нарушил слово, но спас очень многих. И я тебя больше уважаю, чем всякого, кто свое слово держит.

Джо кивнул:

– Благодарю тебя, Салем.

– Это я бы хотел тебя как-то отблагодарить. Но не имею ничего, беден… Кончится наш поход, если будем живы, приезжай ко мне в Саммерсвит. У нас красотень – в мире не сыщешь! Сядешь у избы лицом на Ханай – никуда идти не захочешь, только сидеть и любоваться! Я тебя медом угощу – сосед мой, Понш, пасеку держит. А другой сосед – Марик – делает настойку. Возьмем пинты две, на рыбалку пойдем. У нас и щучку поймать можно, ежели с умением!.. А захочешь – невесту тебе разыщу. Все знают: самые лучшие девки – в селах над Ханаем! Ладные, пригожие, работящие – в каком городе таких найдешь?! Словом, приезжай, не пожалеешь… Если живы будем.

– Приеду, да. Спасибо тебе, Салем.

Они помолчали какое-то время, неспешно шагая вдоль просеки.

– Как думаешь, – спросил вождь, – что-то у нас получится? Дойдем до столицы?

– Я никогда не слыхал, чтоб у министров были большие армии. Они же не лорды. Если против нас один только министр налогов, то, думаю, справимся.

– А в столице – как оно будет?.. В смысле, выслушает нас императрица? Или встретит железом?

– Не знаю, – ответил Джо. – И хотел бы тебя обнадежить, да ничего про владычицу не знаю. В жизни не видал.

– А герцога Лабелина?

– Его тоже нет…

Джоакин помедлил.

– Видел герцога Ориджина. Служил ему.

– Да ну! И как? Что за человек?!

– Однажды я пришел к нему с предложением… Дурацким, если подумать. И хвалился я, как петух, и о глупости просил. Герцог потом бросил меня в яму. Но прежде внимательно выслушал.

– И то хорошо. Мы ведь большего не просим: пускай внимательно выслушают и поймут. А там уж пусть великие решают, как правильно. Верно я говорю?

Знал бы ты, что за люди эти «великие». Видел бы, сколько в них гордыни, чванства, равнодушия, жестокости… Но вслух Джо сказал:

– Верно, Салем.

– А еще Зуб… – сказал вождь. – Мы с тобой ему не очень-то доверяли. Но, видно, ошиблись, да? Он оказался смелый человек и хороший. Рискнул собой ради общего дела.

– К нему приходит очень много горожан, – сказал Джо. – Пока идем по Землям Короны, к нам присоединяются тысячи мещан и только сотни – крестьян. А мещане тянутся к Зубу – умеет он их уважить.

– Ну, и хорошо! Чем больше людей придет в столицу – тем вернее нас выслушают. Правда?..

– Да, Салем, но чем больше людей у Зуба, тем меньше твоей власти над войском. Его полки уже почти сравнялись по числу с твоими.

Крестьянин фыркнул:

– Будто я хочу этой власти! Она мне – как жернов на шее! Пускай Зуб хоть всю забирает, лишь бы никому не делал зла.

– Сержант Додж зовет его генералом. А Зуб Доджа в ответ – майором.

– Шутят, наверное.

– Да…

Они вышли на поляну и замерли, увидев чудо. Целая сотня цветов! Кончается февраль, снег еще лежит островками. Там сугроб, и там, и там – а здесь цветы! Пробились сквозь землю, не испугались ни холода, ни сапогов вчерашней пехоты. Подснежники…

Улыбка озарила простое лицо Салема.

– Цветы надежды! Мать говорила: найти подснежник – к счастью. А тут целая поляна!

Он сорвал один, положил на ладонь.

– Я придумал, Трехпалый. Скажу сотникам: пусть каждый привяжет к копью цветок. Все, кто нас увидит, будут знать: мы – мирные люди. Мы за добро, за счастье, за надежду. Коль уж хотят называть нас повстанцами, то будем Восстанием Подснежников.

Перо – 4

Земли Короны; графство Эрроубэк (герцогство Альмера)

Как раз в этот момент лампа затрещала и выбросила горсть искр. Они взлетели стайкой светлячков над плафоном, и крохотный этот фейерверк подчеркнул торжество Марка Фриды Стенли.

– Думается, я успешно прошел испытание, не так ли?

Дед ухмыльнулся, топорща усы. Отложил дудку, сложил руки на животе и сказал:

– Жена пилила Джека-Плотника за то, что у него все хуже, чем у соседа: дом ниже, денег меньше, лошаденка старше. Джек-Плотник возразил: «Зато у меня есть альтесса, а у него – нет». Жена рассмеялась: «У тебя? Альтесса?.. Да кому ты нужен, лентяй нищий!» Джек обиделся. Подговорил одну девицу, привел к себе домой и говорит жене: «Знакомься, жена: вот моя альтесса!» Жена возьми да и спроси девицу: «У Джека на заднице есть родинка. Если ты альтесса, то должна знать: справа или слева?» Девица ответила: «Справа». Жена рассмеялась: «А вот и нет!» – и прогнала ее. Прошло время, Джек подговорил другую, снова привел домой: «Вот, теперь-то у меня точно альтесса появилась!» И в доказательство поцеловал девчонку. Но жена снова за свое: «Ты должна знать: у Джека родинка на заднице справа или слева?» Девица, конечно, ответила: «Слева». Жена: «Ха-ха-ха! Выдумщица!» – и прогнала ее. Ну, тут Джек совсем озлился. Позвал в баню свою кумушку, разделись, Джек взял в руки одно зеркало, кумушке дал другое: «Ну-ка, покажи мне: где там на заднице проклятая родинка?!» Поводили зеркалами, совместили как надо, Джек рассмотрел: родинка не слева и не справа, а сверху. Тут в баню зашла жена. Видит: Джек с дамочкой, оба голые и почему-то с зеркалами. Жена в крик: «Ах, вот кто твоя альтесса!» Джек в ответ: «Какая альтесса – просто кума! Зато я теперь точно знаю, где окаянная родинка. И ты, зараза, больше меня не подловишь!»

Внучок хохотнул. Марк тоже, ради приличия, хотя смешно не было ни капли.

– Забавно, ага. Прямо умора. А теперь поясни: что ты хочешь этим сказать?

Дед промолчал. Внучок неуверенно произнес:

– Я думаю, Ворон, мораль такая: если бы герцог хотел рассмотреть родинку на своей заднице, он бы не позвал нас троих, а нашел кого-то покрасивше.

– Так я неправ? Быть не может!

– Поживешь с мое, – хмуро ответил Дед, – узнаешь: словами «не может быть» люди отрицают очевидное. Сам герцог Эрвин сказал мне, что не знает похитителя.

– Он мог утаить от тебя.

– Этого не было.

– Как ты можешь знать? Не только философ, но еще и правдовидец? А может, ты к тому же…

Дед щелкнул дудкой по столу. Негромкий звук вышел, но хлесткий. В лице Деда нечто переменилось, и Марк вдруг понял всю истинность поговорки: «Молчание – золото». Вот прямо сейчас лучше всего – проглотить язык.

– Первое: герцог послал бы на дело кайров, а не бандитов. Второе: кайры не пошли бы в гостиницу. Ни к чему плодить свидетелей, а потом их убивать. Заночевали бы на снегу – северянам это раз плюнуть. И третье. Если герцог и есть вор, то он давно уже отдал бы под суд бургомистра с лейтенантом. Благо, улик хватает.

Марк так и сел.

– Твою Праматерь…

Дед ткнул чимбуком ему в нос:

– Сколько тебе лет?

Марк хотел огрызнуться: «Какого черта?» Но что-то в дедовом лице намекало: вот прямо сейчас лучше не спорить. Совсем.

– Тридцать девять.

– Не хули Праматерей. Этому деток учат в четыре годика.

– Угу.

– И не кусай руку, с которой ешь. Это знают даже месячные щенки.

– Прости, Дед. Я ошибся.

– Повтори.

– Я ошибся, Дед.

– Больше не ошибайся.

– Да, Дед. Больше не ошибусь.

Седой посмотрел на него еще, а потом… Не улыбнулся, не расслабился (ведь и не был напряжен), но как-то пошевелился – и стал прежним пастухом с дудкой.

– Куда пойдем? – спросил Дед.

Марк перевел дух и почесал затылок. Да уж, сесть в лужу – не самое приятное чувство.

Изначально он думал назвать Ориджина похитителем ради проверки: поглядеть на реакцию Деда – не знает ли тот больше, чем говорит. Но для такой деликатной беседы нужен был подходящий момент. Марк ждал этого самого момента, а покуда длилось ожидание, все больше любовался своею гипотезой. Ведь красиво же складывалось: и мотив у герцога имелся, и возможность. И особенно нравилась Ворону догадка, что похититель Предметов заранее знал о штурме. Очень уж многое встает по местам, если допустить это. А кто мог заранее знать про штурм? Да только герцог Ориджин!..

И вот, увлекшись версией, упустил из виду вопиющие дыры. Отупел на Севере, дурачина! Теперь трудись, восстанавливай репутацию…

Марк сказал без былого апломба:

– Эти бандиты не стеснялись пускать кровь. В столицу они направились или в Альмеру – в любом случае, их путь отмечен трупами. Пойдем к тому, кто знает про все убийства.

– Шериф в каждом городке свой. Будем опрашивать всех?

– Шерифы-то разные, а вот управитель налогов один на целое баронство. Если человек умирает, он перестает платить налоги, верно?

* * *

Джонас держал кузню в трех милях от села Белый Камень. Почему так далеко? Может, потому, что Белый Камень в Альмере, а джонасова кузня – уже в Землях Короны, где налоги с мастеров ниже. Но скорее, причина – в нелюдимом нраве Джонаса. Кузнец был убежден, что люди – те же бараны, только шерсти с них меньше, а шуму больше. Сколько в нем было способности любить, всю обратил на инструменты и благородную сталь. Семьи не завел, слуг не имел, держал при себе лишь одного помощника и двух подмастерьев. Помощник вел домашние дела, стряпал, привозил все, что требовалось, и следил за лошадьми. Подмастерья трудились вместе с Джонасом с утра до ночи. Заказов хорошему кузнецу всегда хватает – даже тому, кто живет на отшибе.

После обеда девятого декабря Джонас послал одного подмастерья в Белый Камень – отвезти заказы, а второго в Йельсток – поменять деньги на вексель. Обоим разрешил вернуться десятого. Тот, что подался в Йельсток, получил от кузнеца на дорогу и кров целую глорию. Обремененный крупной монетой, он стал выбирать гостиницу и – сам не заметил, как так вышло, – очутился в борделе. Его можно понять: часто ли подмастерью выпадает развлечься от души?.. Настолько паренек увлекся процессом, что вышел на улицу незадолго до полудня и без единой звездочки в кармане. Имел при себе только джонасов банковский вексель – а им с извозчиком не расплатишься. Так что волей-неволей парень отмахал пешком все девять миль обратного пути и явился в кузню перед сумерками.

А тот подмастерье, что был послан в Белый Камень, еще вечером доставил все заказы и заночевал у родителей. Мать – прославленный мастер свар – всю ночь допекала его упреками. «Пятый год служишь, а все подмастерье! Когда уже сам кузнецом станешь? Дождусь от тебя хоть агатку в помощь? Даром я тебя рожала!» За ночь насытившись родственным общением, юноша с рассветом пустился в обратный путь. Когда до кузни оставалось полмили, он заподозрил неладное: дымный хвост, тянувшийся к небу, был слишком густым и разлапистым для печной трубы. Подойдя ближе, подмастерье обмер. Пред ним предстала примерно та же картина, какую теперь – три месяца спустя – наблюдал Ворон Короны.

Одно было совершенно ясно: кузнец Джонас больше не платит налоги в казну. От кузни осталось перекрестье обугленных балок, а от самого Джонаса и его помощника – футовые ямки в земле. Копать мерзлый грунт – то еще удовольствие, особенно – если рядом лежат два обгоревших тела. Потому крестьяне, придя после пожара, не стали рыть привычные погребальные колодцы. Кое-как вгрызлись в мерзлоту на пару футов, бросили тела, засыпали землею, оттарабанили молитву – готово.

– Бедолага Джонас, – сказал Рыжий. – Зачем поставил кузню в лесу? Жил бы в селе – остался бы цел…

Ворон еще разок обошел пепелище. Оглядел следы: их почти не осталось, а те, что были, принадлежали селянам. Проверил тропки: сломанные ветви на деревьях, задубелые кучи навоза, отпечатки копыт… Да, все верно – бандиты пришли сквозь лес со стороны Йельстока, а ушли в сторону Смолдена, оставив по себе… хм… вот это.

Марк ковырнул носком погребальную ямку и сказал Рыжему:

– Будь добр, осмотри его.

– Кого?..

– Почтенного кузнеца Джонаса. А также его помощника.

– Эх, чиф…

Рыжий надеялся избежать этой работенки, но в душе знал, что не отвертится. Тела – единственные оставшиеся улики. Вздохнув, он принялся копать. Скоро Внучок сменил Рыжего и налег на лопату с новой силой. Спустя полчаса оба трупа лежали на снегу.

По правде, от них мало что осталось, но и то немногое видеть было тошно. Пока Рыжий осматривал тела, Ворон отошел подальше. Окончив дело, агент доложил:

– Обоих убили кинжалом. Помощнику перерезали горло, он умер сразу. Кузнеца ткнули под ребра, он упал, но умер лишь после того, как подожгли кузню. Тело кузнеца приняло характерную позу, какая бывает у погорельцев. Тело помощника – не приняло, значит, к началу пожара он был уже мертв.

– Ран на телах много?

– По одной.

– Мы можем верить, что это действительно кузнец Джонас с помощником?

– Ну, селяне так написал на табличках… С чего бы им врать?

– Хотя бы по неведению. Тела и на людей-то не похожи – поди опознай!

Рыжий развел руками:

– Вот поэтому, чиф, я и не могу сказать наверняка. Но оба мертвеца коренасты и очень широки в плечах; оба кособоки, правая рука развита много лучше левой. Да, они похожи на кузнецов.

– А оружия в могилах нет?

– Оружия, чиф?..

– Ну, например, молота. Нагрянула опасность – кузнец схватился за привычный инструмент, который и для боя пригоден. Не справился, погиб с молотом в руке. Бандиты, конечно, не взяли его себе – зачем им такая тяжесть. И селяне не тронули – молот-то в пожаре обгорел, ни на что уже не годился…

– Чиф, нет там никакого молота. Кузнец не брался за оружие, поскольку боя не было. Его закололи одним внезапным ударом сзади. И спустя минуты после этого подожгли дом.

– Выходит, так… – Ворон поковырял носком грязный снег. – Подонки пришли затемно, кузнец впустил, они заночевали. Он не предвидел опасности, переспал с ними под одной крышей. Наутро они его убили, спалили кузню и ускакали в Альмеру.

– Похоже на то, чиф.

Марк еще раз прошелся по руинам, сторонясь мерзостных человечьих огарков. В который раз уже спросил себя и снова не нашел ответа: откуда же берутся люди, что любят убивать? Легко понять воров: деньги – сладкая штука. Шкуры мошенников, казнокрадов, интриганов несложно примерить на себя, почувствовать их правду. Даже насильников можно понять, пускай и с отвращением… Но убийцы – этого народца Марк не понимал никогда, хотя перевидал многие сотни. Чем же, ну чем мертвец лучше живого? Какую мысль надо иметь в голове, чтобы теплого здорового человечка превратить… вот в это?!

И привычным же движением души Марк переключился от сути преступления к логике следствия. Ведь холодная мысль – лучшее снадобье от тягостных чувств.

– Значит, так, братья. В данном деле есть две странности. А если подумать, то три. Кто назовет их?

Рыжий тут же раскрыл рот, но Марк первым дал шанс Внучку.

– Попробуй-ка ты, паренек. Что тебя удивляет?

– Ну, я думаю… Как бы, вот что… Если они умерли перед самым пожаром, то, выходит, на рассвете. Да?..

Внучок глянул на Деда, тот подбодрил его кивком.

– А если на рассвете, то я думаю: зачем бандиты держали их живыми всю ночь?.. Вечером же прискакали, заночевали, а утром дальше. Что ж они, кузнеца с помощником на ночь связывали, в погребе прятали? Зачем эта лишняя морока, если все равно хотели убить?

– Молодец, – похвалил Марк. – Котелок у тебя варит. Теперь ты, Рыжий, что скажешь?

– Чиф, кузнец Джонас отослал двух подмастерьев сразу, причем дал волю еще и на следующий день. Десятое декабря – не воскресенье, кузня должна была работать. Тяжко ему бы пришлось одному. Однако отослал…

Рыжий подмигнул со значительным видом. Марк ответил:

– Ты мне намеки не намекивай. Коли знаешь разгадку – говори, а нет – так и не строй умника.

– Я думаю, чиф, кузнец ждал эту банду. Знаком был с ними, помогал уже прежде – коней подковывал, оружие правил, или еще чего. Они условились к нему заехать той ночью. Потому Джонас и услал подмастерьев – чтобы не видели этаких гостей. А помощника оставил при себе, поскольку тот знал бандитов, как и кузнец.

– Уже лучше. А почему убили только на рассвете?

– Именно потому, что Джонас в знакомцах с бандой! Он не ждал подвоха, а спокойно помогал им: накормил, напоил, может, чью-то лошадь перековал. Когда же все было сделано, они взяли и порешили его.

Марк согласился:

– Это другое дело. Теперь поумничал как надо, принимается. Но кто заметил третью странность?

Молодежь потупилась, Дед только хмыкнул в усы.

– Ладно. Третья такова: зачем путешествовать днем? Вот уже второй раз выходит так, что бандиты днем скачут по дороге, а на ночь заезжают в укрытие на отшибе. Почему не наоборот? Отчего не пересидеть светлый день в схроне, а затемно ехать?

– Может, это… Коней жалели? Боялись, как бы ночью ногу не сломать?

– Так они ж скакали по дорогам! И этот выбор ясен: зимой через поля слишком медленно выйдет. Но если по тракту, то почему не ночью?

Дед дунул в чимбук – вышло с ехидцей.

– Ты, Ворон, коли учишь других не разводить лишних намеков, то и сам следуй правилу. По лицу вижу, что знаешь ответ. Вот возьми да и скажи прямо.

– Полагаю, они не боялись дневных дорог потому, что имели надежную маскировку.

– Защитный Предмет?! – У Внучка отпала челюсть. – Накрылись мороком и стали невидимы?! Тьма, как же мы их поймаем!..

– Невидимость – хорошая мысль, – согласился Ворон. – Но я знаю другой способ, как спрятать сорок конников средь бела дня в военное время. Одеть их в мундиры!

– Какие мундиры?..

– Да любые! Альмерские, путевские, имперские, надеждинские – лишь бы не северные. Солдатня так и сновала туда-сюда: дезертиры – из столицы, подкрепления – в столицу. Никто бы не удивился отряду солдат и потом его не вспомнил.

– Постойте, чиф, но гвардейцы видели бандитов при ограблении поезда. Я и сам осматривал тела – никаких мундиров не было!

– Конечно. Бандиты были бы дураками, если б показали гвардейцам, под какую именно часть маскируются. Они переоделись позже, в «Лесном приюте». Только после этого рискнули выехать на дорогу, а старое свое тряпье сожгли вместе с гостиницей.

Ни у кого не нашлось возражений. Марк обернулся к покойникам:

– Что ж, пожалуй, вот и все, что дала нам смерть этих двух бедолаг… Ради богов, закопайте их.

* * *

Прочертив на карте маршрут банды, можно было понять: от кузни Джонаса убийцы двинулись в Альмеру. Конечно, если отбросить совсем уж странную мысль, что бандиты посетили кузню только ради пожара, а устроив его, повернули обратно тем же путем, что и прибыли.

Итак, крохотный отряд Марка-Ворона пересек по мосту петлявую речушку Змейку, заплатил две агатки мостовой страже и получил в ответ:

– Добро пожаловать в великое герцогство Альмера. Будьте законопослушны. Счастливой дороги!

Заночевали в Смолдене – милом городишке с бойкой ярмаркой и громадным недостроенным собором. На утро Рыжий попросился:

– Чиф, мне нужно назад в Фаунтерру. У нас там котовасия: императрица ловит министров-казнокрадов. Без вас, конечно, творится бардак, но все ж мое отсутствие рано или поздно заметят.

– Ты – мастер по мертвякам. Если владычица ищет живых казнокрадов, а не их бренные останки, то ты нескоро понадобишься.

– И все же, чиф. Я бы рад с вами быть, но сильно рискую. Дайте мне увольнительную грамоту за подписью лорда-канцлера – тогда сколько угодно!..

Марк поразмыслил и махнул рукой.

– Ладно, так даже лучше. Езжай, но в Фаунтерре узнай для меня кое-что. Ответ пришлешь в почтовое управление Алеридана, на мое имя.

– Будет сделано. А что узнать?

Марк сказал.

– Хм, – ответил Рыжий.

Поскреб затылок и робко полюбопытствовал:

– Чиф, простите, не хочу вас расстроить, но… Как я это узнаю? Того парня уже и след простыл!

– Опросишь людей.

– Опрошу каких людей, чиф? Кайров герцога Ориджина? Больше никого там не было!

– Кайров, греев, боевых коней, герцогиню Аланис, герцога Ориджина – всех, кого понадобится! – Марк хлопнул его по плечу. – Удивляешь меня, приятель. Ты агент протекции, или как?

Когда Рыжий прощался с Марком, его голос звучал весьма озадаченно. Вскоре он пустился в обратный путь.

Альмера. Земля властных дворян и работящего ремесленного люда; земля живописных городов и красной глиняной пыли. Земля, простоявшая в стороне от войны, сохранившая всю свою силу. Земля, где погиб владыка Адриан.

Как найти здесь банду? Нет никакого резона вести расспросы. Если Ворон прав, и бандиты носили военные мундиры, то никто их не вспомнит. «Проезжали ли солдаты?.. Да солдат было больше, чем лягушек в пруду!» Но оставалась надежда… нет, как-то мерзко надеяться на такое… скажем, не надежда, а обоснованное опасение: кровавая дорожка и дальше тянется за бандой. Тогда, как и в Землях Короны, ее можно проследить по книгам налогового учета. Смолден со всем окрестностями подчинен графству Эрроубэк, значит, нужные книги – в канцелярии графа. А значит, дорога Ворона ведет в замок Бэк – тот самый, возле которого рухнул в реку императорский поезд.

Эти мысли заставили Марка понуриться. Он пытался унять печаль, разжигая в себе былую обиду. За что Адриан услал его к Ориджину? Почему так сурово наказал за небольшую ошибку?.. Но стало лишь хуже. Они расстались врагами: владыка унес в сердце гнев, а Марк затаил обиду, – и с тех пор уже больше не виделись. Самый скверный вариант прощания…

Тогда он поискал утешения в своей миссии. Он сделает нечто достойное памяти Адриана: вернет Короне достояние!.. Но от этого сделалось совсем тошно. Вернуть Предметы шансов почти нет. Они, поди, уж на другом краю материка, в чьих-то каменных подземельях, под стражей сотен мечей… Зато вполне возможно было бы найти убийцу Адриана – но лорд-канцлер не дал Марку такого права. Вот тьма же темная…

По итогам всех раздумий, Марку хотелось примерно такого: пришпорить коня и ускакать куда подальше. Там, в подальше, первым делом напиться до чертиков. Вторым делом – найти бабу на денек-третий. Потом еще разок напиться, чтобы выгнать остатки гнилых мыслей, а потом уж заняться тем, чем следовало: поисками убийцы.

Впрочем, Марк не сделал этого. Остановило, конечно, не обещание, данное лорду-канцлеру, и не страх перед Дедом: тот бывал грозным, но уж точно – не прытким. Удержало Марка любопытство: эту ниточку с похитителями Предметов хотелось докрутить до конца. Нет, Предметов не вернуть – без шансов. Но можно понять картину преступления – вроде бы ясную, да еще не полностью.

Так они проехали в угрюмом молчании не одну милю, как Дед вдруг сказал:

– Послушай-ка, Ворон, одну историю. Молодая герцогиня попала в переделку и, раненая, бежала от врагов. С нею был лишь один воин. Он любил ее, потому защищал изо всех сил и покорялся каждой прихоти. Защищал от врагов, уводил от погонь, прятал от злых глаз. Герцогиня же только насмехалась над парнем – мол, недостаточно в нем благородства. Боги покарали ее за бессердечность и послали гнилую кровь. Герцогиня чуть не умерла, но воин сумел ее спасти. Когда выздоровела, воин признался ей в любви и ожидал благодарности. Но герцогиня его возненавидела.

– Дед, – признался Марк, – как всегда, я ни черта не уловил морали твоей сказки.

– Коли желаешь, то мораль такова: унижение и любовь несовместимы. Но я не ради морали рассказал. Эти двое в истории странствовали по Альмере, и им вечно встречались разные солдаты. Проходу не давали: то воины приарха, то графа, то шерифа, то еще чьи-нибудь. Если верить притче, Альмера – очень плохое место, чтобы скрываться.

Ворон хмыкнул.

– Ну, бандиты пустили ложный след в Надежду. Может, думали, что в Альмере их искать не станут.

– Может… – развел руками Дед.

– Постой-ка, – спохватился Марк. – Ты зачем пояснил мне смысл?

– Ты же сказал, что не понял.

– Я всегда так говорю, и ты никогда не поясняешь. Чтобы я, значит, сам додумывал и мозги разминал. А теперь вдруг выложил… Это что, по-твоему, я уже безнадежен?

Дед кивнул:

– Прости, Ворон, моя ошибка. Не хотел тебя обидеть.

Он умолк и взялся за дудку. При всей любви к рассказам, Дед знал цену слову. Говорил всегда в меру, ровно столько, чтобы дать собеседнику пищу для ума, – и ни словечком больше. Вот и теперь Дед молчал, а Ворон думал: уже не о своих печалях, а об Альмере. Почему бандиты подались сюда? Прав Дед: Альмера – плохая земля, чтобы прятаться. В Короне и Пути боятся северян, кто угодно сойдет за своего – лишь бы не кайр. В Надежде дрожат перед шаванами, любого примут с радостью, если он не западник. Но Альмера – дело иное. Вассалы боятся Галларда, Галлард сомневается в вассалах. Никто ни в ком не уверен, все друг друга подозревают. Если в чей-то замок прибудет вооруженный отряд, соседи непременно узнают и зададутся вопросом. Тогда почему банда выбрала Альмеру?

Ехала ли сквозь Красную Землю дальше?.. Это куда – на Запад, что ли? Тогда, выходит, наниматель – шаван? Чушь какая-то. Сложно поверить, чтобы некий шаван настолько понимал столичные дела и смог так ловко устроить похищение. Или Альмера – конечная точка пути банды? Тогда наниматель – альмерский лорд или богач, или преступный воротила. И те, и другие, и третьи – на учете у Галларда. Взять полный список, отбросить тех, кто не из графства Эрроубэк, и тех, кто в декабре не был дома, и тех, кто по складу характера не рискнет… Этак мы простым перебором найдем похитителя! Не слишком ли легко?

Тогда, может, похититель – сам приарх Галлард? Его рота пропустила поезда Ориджина в столицу. Если ротный командир тут же послал птицу Галларду, а тот – немедленно «волну» в Фаунтерру, своим людям, то, вроде, мог успеть… Но все же плохо, гнилой ниткой шито. Времени на подготовку очень мало, а Галлард – конечно, негодяй, но и ортодокс тоже. Угробить брата и племянницу ради власти над герцогством – это мог. Но выкрасть гору Священных Предметов – это странно, не в его духе…

Так ехали они все дальше на запад: Дед то наигрывал мелодию, то поучал Внучка, Внучок впитывал мудрость и глазел по сторонам, Марк молча размышлял. Ближе к Бэку одна странность бросилась в глаза и выдернула его из раздумий: люди стали какими-то тревожными. Путники, издали завидев тройку всадников, убирались с дороги. Если мимо проезжала телега, то крестьянин вжимал голову в плечи и прятался в вороте своего тулупа. Если входили в таверну, разговоры в зале замирали, и люди принимались быстро жевать, не поднимая глаз. В гостинице, куда пришли на ночлег, хозяин прямо замер за стойкой. Кажется, никак не мог выбрать меньший риск: соврать чужакам, что мест нет, или оставить их на ночь под своей крышей.

– Мы пастухи, – сказал Дед.

Вообще-то, лишь один Дед походил на пастуха, а Марк больше напоминал плута, а Внучок – костолома. Но сам факт пояснения успокоил хозяина. Видно, те, кого он боялся, вовсе не утруждались бы представлениями.

– Ну, раз пастухи, то проходите. Найду вам комнату…

– Чего все такие пуганые? – спросил Марк позже, заказав элю. – Вы же в курсе, что война уже кончилась?

– Да причем тут война? Банда у нас бродит.

– Не у нас, а на том берегу Бэка, – вмешалась жена хозяина.

– Сегодня на том, а завтра уже на этом, – возразил хозяин. – Ей реку переехать – раз плюнуть.

– Что за банда? – насторожился Марк.

– Головорезы окаянные. Налетают, всех убивают, все деньги забирают.

– На кого нападают?

– Ну, ясно: на тех, у кого деньги есть.

Жена хозяина засмеялась:

– Чего ж ты тогда боишься? У тебя отродясь денег не было! Сейчас заплатят тебе за комнату – до завтра ничего не останется.

– Так все ж на тебя уходит! – Огрызнулся хозяин. – То тебе одно, то другое…

– Вы еще про банду расскажите, – направил Марк в нужное русло.

– Их, говорят, девять рыл… – сказал хозяин.

– Десять, – поправила жена.

– Бьют богачей…

– Не богачей, а банки.

– Налетают и режут всех подчистую, чтобы свидетелей не осталось.

– Не затем, чтобы свидетелей! Совсем ты людей запутал!.. Слушайте меня, пастухи: банда всех убивает для ритуала. Они служат Темному Идо, тот им и велит убивать. Иногда просто режут, а то и головы мертвецам оттяпают, с собой унесут. Причем же тут свидетели?

– Значит, в Альмере завелись идовы поклонники?

– Да ужас. Говорить страшно…

Тут было о чем подумать. Марк обмозговал ситуацию как следует и явной связи со своим делом не нашел. В этой банде десять человек, в той было сорок. Эти берут деньги, те похитили Предметы. Эти убивают всех подчистую, те – тоже, но хотя бы головы не отрезали. Пожалуй, другая банда…

– Что скажешь, Дед?

Тот довел до конца очередную мелодию, хлебнул элю и рассказал байку про козу, енота и плотника. Ничего общего с бандитами она не имела.

* * *

На третий день пути они подъехали к замку Бэк. Тьма сожри, это было красивое место! Стена из гигантских каменных блоков преграждала путь реке, загоняла в узкие туннели. Вода пробиралась ими, вращая колеса искровых машин, а затем яростно вырывалась сквозь отверстия в основании плотины. Вода ревела и бурлила, вся река на сотни ярдов от стены белела пеной вместо льда. А высоко над водою, наверху плотины громоздился целый город: дома и домики, башни и башенки, балконы и мостики – все опутанное проводами, сияющее медью искровых машин. Оба въезда в сказочный город прикрывали бастионы, столь же могучие, как и сама плотина.

– Красиво, тьма сожри! – так и сказал Внучок.

Дед сразу отвесил ему подзатыльник:

– Не призывай тьму – она и сама явится.

Тьма, действительно, не замедлила явиться. Дюжина всадников с двумя стрелами на гербах возникла будто из-под земли. Не успели путники опомниться, как уже были схвачены в кольцо.

– Кто такие?! – спросил командир Деда, увидев в нем старшего.

– Тут нужно уточнение, – отметил Дед. – Кто такие – мы или вы?

– Умник выискался?! – рыкнул командир, наступая на Деда. Тот и бровью не повел.

– Видишь, воин: со мной уже все понятно – я Умник. Осталось выяснить твое имя.

Командир отряда покраснел от злости:

– Ты вздумал хамить людям графа Эрроубэка?! Что, старик, устал жить на белом свете?!

Марк мог вмешаться, но любопытно было досмотреть до конца – увидеть, на что способен Дед. Тем более, что тот не выказывал признаков замешательства.

– Я и не думал хамить, солдат. Коль тебе привиделось хамство, спроси себя: не искажает ли твой разум слова, воспринятые слухом?

Командир зарычал, как цепной кобель, и замахнулся нагайкой на Деда. Марк ожидал сюрприза и лишь потому успел рассмотреть, как Дед вскинул руку, ухватил нагайку и резко дернул. Командир отряда выпал из седла. В следующий миг конь Деда, не особо даже понукаемый, как бы случайно сделал шаг в сторону. Тяжелое копыто опустилось на шлем лежащего – но не нажало в полный вес, лишь слегка придавило. Конь застыл, навострив уши и размышляя: не опереться ли на эту ногу?..

Дед оглядел всадников – надо заметить, их вид был далек от хладнокровного, – и сказал:

– Люди графа Эрроубэка, примите мой совет и спросите себя: хотите ли конфликта с людьми герцога Ориджина?

– Вы от герцога?.. – просипел командир из-под копыта.

– Слух явно подводит тебя, воин: я сказал вполне ясно, а ты не расслышал. Из сострадания к твоему недугу, я заменю устную речь письменной.

Дед тронул коня, чтобы тот сделал шаг назад. Затем извлек из-за пазухи свернутый лист и подал командиру отряда, который, пыхтя, поднялся на ноги.

– Дорожная… грамота… – медленно прочел вслух командир. – Именем Великого… Дома Ориджин… просим каждого встречного… оказать содействие… Тьфу! Что ж вы не сказали сразу?!

– Как изменилось бы от этого течение нашей беседы?

– Приказано проводить вас в замок Бэк!

– Нас?.. Разве граф ждал нашего прибытия?

– Если явятся люди лорда Ориджина или леди Аланис, вести их в замок немедленно. Всех остальных держать от замка подальше. Таков приказ милорда.

– Это совпадает с нашими намерениями. Будьте добры, воины, проводите нас в замок.

– Минуту, – вмешался Марк. – Сначала мы хотим туда.

Он указал на юг: примерно в миле вниз по течению реку пересекал рельсовый мост с зияющей дырою в одном из пролетов.

– Невозможно! – рявкнул командир. Спохватился и сказал спокойнее: – Виноват, но граф не велел. У меня приказ: людей Ориджина вести сразу в замок, не к мосту. Когда милорд вас примет, скажите ему про мост. Коль прикажет – отведем.

– Что ж, да будет так, – смирился Ворон.

По дороге к замку они повстречали еще два патруля и добрый десяток телег, везущих припасы в цитадель Эрроубэка. На стенах тут и там маячили фигуры стрелков.

– Граф, никак, готовится к осаде, – предположил Марк.

– Милорд всегда настороже, – заявил командир отряда. – В наше время никому нельзя доверять. Если владыку убили прямо посреди Альмеры, то все возможно!

Судя по напряженной бдительности патрулей, гибель владыки действительно растревожила графа. Но кое-какие меры явно были приняты раньше: и первые, и вторые ворота усилены решеткой из стальных прутьев – неуязвимых для огня.

– Граф насторожился после смерти императора? Или еще после герцога Айдена?

Командир удивился:

– Я же сказал: милорд всегда настороже!

Внутри бастион был переполнен людом – в большинстве своем, вооруженным. Ворон представил себе офицеров стражи, рвущихся к Эрроубэку с докладами: «У ворот спокойно: кто не от Ориджина – всех разогнали! По берегам реки порядок, песчинка к песчинке! Под водой тихо, среди рыб шпионов не обнаружено!» На что граф отвечает: «Так держать, служите верно! Возьмите под контроль еще лошадей в конюшне и крыс в подвалах. Никому не давайте спуску!» Как бы не неделю нам ждать аудиенции, – подумал Марк, – любопытно, будут ли кормить в дни ожидания? Однако он ошибся. Через пару минут трое путников уже грели ягодицы о мягкие кресла в графском холле, а спустя полчаса к ним вышел рыцарь.

– Его милость примет вас. Только оставьте оружие.

Оружия нашлось всего ничего: дубинка у Внучка да пастуший топорик у Деда. Отдав оба предмета, они зашагали по лестнице вслед за рыцарем. Тот шаркал ногой и заметно хромал.

Графская светлица ослепляла красотою. Шесть окон в полукруглой стене открывали вид на пенистый Бэк, стремящийся вдаль. Высота была такой, что река казалась не шире тропинки. Вся земля лежала далеко-далеко внизу, а вровень с окнами – одно необъятное небо.

Граф Эрроубэк восседал за столом, с улыбкой наблюдая разинутые рты гостей. Марк переключил на него внимание, едва сумел отвлечься от заоконного вида. Невысокий щуплый человечек, востроглазый, востроносый – похожий на многих еленовцев. Что мы помним о нем, ну-ка? Третий по влиятельности лорд Альмеры, хозяин искрового цеха. Сорок семь – или девять – лет. Жена, пятеро детей, по альтессе в Фаунтерре и Алеридане. Был дружен с герцогом Айденом, а значит, на ножах с Галлардом. Возможно, этим и объясняется обилие стражи. При дворе появлялся многократно, но в подковерные дела не лез, ограничивался светскими хороводами. Нередко показывался возле леди Аланис. Будучи старше ее лет на тридцать, всегда выдерживал этакий галантно-покровительственный тон… за которым нет-нет да и угадывалось желание стянуть с герцогини туфельку и обсосать каждый пальчик. Что еще о нем сказать? Можно вспомнить родовую черту еленовцев: смесь осторожности с азартом. Правильный еленовец бездумно не просадит и агатку; но, хорошо взвесив шансы, может бросить на кон миллион золотых… если, конечно, имеет.

– Желаем здравия вашей милости, – поклонился Марк.

– И вам здравия, гости! – граф хлопнул в ладоши жестом, который смотрелся бы весьма радушно, если б не четверо рыцарей стражи за спиною лорда. Зачем их столько?..

– Позвольте нам отрекомендоваться… – начал Марк, но граф прервал его:

– Ворон Короны никак не нуждается в представлениях! В прошлом глава протекции, теперь – личный посланник лорда-канцлера.

Марка покоробило от «личного посланника», но возражать он не стал, ограничился поклоном.

– А с вами – двое чистокровных северян. Надо полагать, славный кайр и его ученик. Верно?

Дед последовал мудрому примеру Марка – не спорить:

– К вашим услугам, милорд.

Эрроубэк справился о здоровье лорда-канцлера, его матери и сестры, а также леди Аланис. Марк заверил графа, что все означенные лица полны сил и не страдают никакой хворью, кроме душевной. А последнее – неизбежно, ведь у благородного человека душа обязана болеть по какому-нибудь поводу. Какое благородство без страданий?

– Ах, как это верно! – граф всплеснул руками. – Так давайте же ослабим душевную боль кубком вина!

Один из рыцарей наполнил чаши и подал хозяину и гостям. Марк отметил: неспроста рыцарь выполняет роль слуги. Видимо, лишь самые доверенные люди допущены графом к этой беседе. Но откуда он заранее знает, о чем пойдет разговор?..

– Теперь, судари, – сказал Эрроубэк, приложившись к кубку, – я готов услышать высочайшее послание лорда-канцлера.

Марк как мог скрыл озадаченность.

– Ваша светлость правы: послание имело место. Герцог Ориджин лично послал нас в путь. Следуя пути, мы и прибыли в ваш замок.

– Я рад, что вы добрались удачно, и внимательно слушаю вас, сударь. Что герцог передал мне?

– Виноват, ваша милость… А разве он должен был что-то вам передать?

– А по-вашему, не должен был? – кажется, усы Эрроубэка ощетинились. – Это ваш вывод или слова герцога?

– Слова о чем?.. Простите, ваша милость, но я утратил нить.

– Герцог Ориджин не передал никаких слов для меня?

– Простите, ваша милость: ни единого.

– Тогда, возможно, он дал вам письмо?

– Письмо, ваша милость? Зачем ему давать мне письмо, если мы виделись лично? Все, что хотел сказать, он сказал непосредственно устами…

Граф хлопнул ладонью по столу.

– Любезный Ворон, я начинаю терять терпение! Вы прибыли от герцога Ориджина – так или нет?

– Совершенно точно.

– Но не принесли от него ни устного слова, ни письма?

– Никак нет.

– Зачем же вы явились?

– Кхм-кхм…

Дед умудрился откашляться столь значительно, что все умолкли и обратили к нему взгляды.

– Позвольте, милорд, поведать вам историю. Одна дамочка родила ребенка – сынишку. Души в нем не чаяла и всяко обхаживала, но скоро у младенца обнаружилась странная черта: очень любил поспать. Храпит ночью, сопит днем, проснется – пососет грудь и снова глазки закроет. Дамочка взволновалась: как же проявить себя хорошей матерью, коль дитя все время спит? Решила: стану читать ему азбуку. Он во сне выучится, а проснется уже грамотным. Взялась за дело, десять раз всю азбуку прочла, потом еще пару словарей правописания. Сынишка спит себе. Откроет глазки – пососет грудь, и снова в сон. Дамочка мечется пуще прежнего: как же мне быть хорошей матерью? Решила: прочту ему Святое Писание – проснется благоверным. Прочла и Сошествие, и Деяния, и четыре тома дневников Янмэй впридачу. Младенчик спит, как спал. Дамочка в слезы: ох, не бывать мне хорошей матерью, ах, ударила в грязь лицом! Но решила: попробую рядом с ним решать задачки. Проснется – будет счет знать. Изрешала два учебника, исписала шесть тетрадей – и с делением, и с умножением, и с иксами… Младенец знай себе спит. Тут дамочка не выдержала, порвала на себе волосы и вскричала: «Да проснись же ты, несчастный! Сколько сил тебе отдала!» Младенчик открыл глазки и сказал в ответ: «Помилосердствуйте, маменька, дайте же себе покой. Все глаз не смыкаете над книгами – и себя изводите, и меня мучите. Поспите наконец!»

Дед умолк. Граф еще с минуту ожидал продолжения, но северянин хранил полную безмятежность. Граф не выдержал:

– И что сие значит?

Ответил Марк:

– Простите, ваша милость, но Дед никогда не поясняет смысла. Ничего с ним не поделаешь – таков уж есть. Как ни крути, придется нам с вами напрячься и разгадать самим.

Заметив недовольную мину на графском лице, Марк поспешил добавить:

– Я думаю, тут смысл вот какой. Не надо ждать от герцога писем, пока он спит. А уж тем более не стоит учить его грамоте. Проснется – сам напишет кому надо.

– Хм… – Эрроубэк пригладил усы. – Что ж, приношу извинения за свою несдержанность. Передайте герцогу Ориджину, что я никоим образом не пытался его поторопить.

– Он будет рад это слышать, – заверил Марк. – А сейчас будьте так добры, окажите небольшую помощь людям его светлости.

– Все, что будет в моих силах.

– Позвольте просмотреть книги налогового учета по вашему графству. Не сочтите, что мы пытаемся заглянуть в ваш карман – вовсе не суммы интересуют нас, а убыль налогоплательщиков. Волею герцога мы идем по следу одной банды, следом же являются мертвецы.

– Что за банда действует в моих землях? – насторожился граф.

Рассказывать о похитителях Перстов вовсе не хотелось. Марк использовал то, что так удачно выведал в гостинице:

– Банда из десяти человек, что грабит банки, убивая всех подряд.

– А, безумные западники… Слыхал о них. Но, во-первых, они грабят только банки Шейланда, не альмерские. А во-вторых, орудуют в графстве Дэйнайт, не в моем.

– Есть основания считать, что начинали они в землях вашей милости еще в декабре. Но тогда больше осторожничали и остались незамечены.

– Возможно… Но отчего они интересуют лорда-канцлера? Простые дезертиры из орды Степного Огня.

– Ходят слухи, что деньги – не главное для этих грабителей. Они приносят людей в жертву Темному Идо, а тот взамен снабжает их колдовской силой.

– Пф!.. Крестьянские глупости!

– Кхм-кхм, – откашлялся Дед. – Позвольте, милорд, поведать историю. Жил-был один богач, что вечно смеялся над крестьянами. Как увидит пахаря за плугом, так и хохочет, а глянет на доярку с коровой – прямо живот надрывает. Но вот однажды…

Граф махнул рукой:

– Довольно, кайр! Я вас понял: теперь такое время, что ночные кошмары становятся явью, а крестьянские сказки – суровым фактом. Хорошо, я помогу. Записи какого периода вас интересуют?

– Середина и конец декабря, милорд.

– Сир Беллем, будьте добры…

Рыцарь отправился за учетными книгами. Граф в ожидании пил вино, а Марк смотрел на реку. Солнце клонилось к закату, и разрушенный мост казался черным костяком на фоне розового неба. Скелет моста над могилой людей…

Вряд ли вопрос касался дела, но Марк не мог не спросить:

– Скажите, милорд, как это случилось?

– Ужасно, – сразу ответил граф. – Чудовищная трагедия. Спору нет, деяния Адриана были сомнительны с точки зрения морали. Однако такая гибель…

Он вздохнул, горестно прижав ладони к груди.

– То было на рассвете. Я еще спал, когда случилось худшее. Узнал лишь позже. Мост… Горько, что нынешние архитекторы так уступают мастерству Праматерей! Мост не выдержал морозов. Вода, просочившись в стыки, замерзла и нарушила прочность полотна. Оно не выдержало массы поезда и проломилось… Бедные крестьяне, что рыбачили по берегам Бэка, увидели этот кошмар. Императорский состав рухнул на отмель и обратился в груду смятых обломков. Угли высыпались из печей, которыми отапливались вагоны. Вспыхнул пожар и мигом охватил все, что осталось от поезда. Но владыка Адриан был еще жив!.. Рыбаки видели, как он выбрался на крышу вагона, объятого пламенем, и собрался прыгнуть в реку. Адриан был очень крепок телом, он пережил бы прыжок. Но проклятый шут Менсон подкрался сзади и всадил кинжал в спину владыки. За все добро, что даровал ему Адриан, отплатил черною изменой!..

Граф Эрроубэк уронил голову на руки. Все застыли в тягостном молчании.

Его прервал лишь сир Беллем, вернувшийся с книгами учета.

– Прошу, сударь.

Марк пролистал их, нашел нужную неделю, довольно быстро разыскал и запись о снятии с учета. Одну, малоприметную, очень знакомую по смыслу: трактир «Джек Баклер» уничтожен пожаром, хозяин погиб. Расположен в трех милях к западу от деревни Дорожный Столб.

– Благодарю вас, милорд, – Марк с поклоном вернул книгу.

Граф Эрроубэк предложил гостям ночлег в замке, Ворон отказался. Не по душе ему был ни замок, ни хозяин, но такую причину, конечно, вслух не назовешь.

– Мы не станем злоупотреблять гостеприимством милорда. Замок и без нас переполнен людьми…

Марк выдержал паузу. Граф оставил без комментариев его замечание. Ворон окончил:

– Так что лучше мы заночуем в ближайшем городе.

– Я пошлю отряд, чтобы сопроводить вас туда в полной безопасности. Как вы сами заметили, дороги кишат бандитами.

– Ваша милость, мы хотели бы сперва осмотреть мост. Не прикажете ли отряду проводить нас к нему?

– Мост?.. – удивился Эрроубэк. – Вы имеете в виду, разрушенный?

– Да, милорд.

– Не вижу причин его осматривать. Он не представляет никакого интереса.

– Но позвольте: это место гибели владыки Адриана! Часто ли вам доводилось бывать там, где был убит император? Мне – ни разу.

Граф неприязненно поджал губы.

– Подобное любопытство не делает вам чести, сударь. Какая бы вина ни лежала на Адриане, так или иначе, он был великим человеком. Имейте уважение!

– Милорд, я ни в коем случае…

– К тому же, мост поврежден и опасен для жизни, – отрезал граф. – Если сорветесь в реку, ваша гибель окажется на моей совести, а это недопустимо. Отряд доставит вас в город. Счастливого пути, судари.

Они выехали на западный берег Бэка, сопровождаемые дюжиной конников. Здесь их ждало еще одно свидетельство того, сколь чужда беспеченость графу Эрроубэку: целый батальон занимал укрепленные позиции вдоль западной стены замка. И с Перстами Вильгельма, и, тем более, без них прорваться в графскую цитадель было бы весьма непросто.

Еще несколько миль попадались на глаза конные разъезды с двумя стрелами на гербах. Лишь когда замок вовсе исчез из виду, графское воинство пошло на убыль. Доведя путников до ворот города Бельвилля, эскорт убрался восвояси. Тогда Ворон спросил:

– Дед, ты умный мужик… Как думаешь: граф причастен?

Дед приложил ко рту дудку и издал длинный уверенный посвист: «И-иииууу».

– Мне тоже так показалось. По-твоему, он украл Предметы?

Свист пошел волнами, на манер песни кукушки: «Ффи-фуу. Ффи-фуу».

– И я думаю, не он. Мы еще проверим трактир «Джек Баклер», но похоже, там поработала наша банда. То бишь, в графском замке она не осталась, а двинула дальше на запад.

«Уууу», – продудел Дед.

– И солдат граф созвал слишком много. Они привлекают лишнее внимание, а от северян все равно не спасут. Если бы граф украл Предметы, лучшей защитой была бы скрытность, а не мечи.

«Уууу», – согласно выдул Дед.

– Но совесть у Эрроубэка все ж нечиста. Сильно виляет хвостом перед герцогом. В чем-то граф замешан, а герцог это знает. Согласен, Дед?

«Уль-лю-лю лю-лю!»

Дед выдал трель и отнял чимбук от губ.

– Внучок, найди-ка нам гостиницу. Больно спать охота.

Искра – 7

Шаг третий: изыскать стартовые средства

Даме на портрете исполнилось около сорока лет. Раскосые глаза и лукавые ямочки на щеках выдавали янмэйскую породу, но, в отличие от Милосердной Праматери и Минервы Стагфорт, дама была высока. Белое атласное платье идеально ложилось на ее стройную фигуру. Ткань усыпали золотые узоры – не сурово геральдические, как принято среди вельмож, а жизнерадостно природные, будто на алтаре какого-нибудь степного капища. По краю декольте переплетались стеблями цветы, на рукавах пели пташки, по подолу скакали крохотные кони. Диадема, украшавшая голову дамы, представляла собою филигранное плетение золотой проволоки и напоминала не то колосья пшеницы, тянущиеся к солнцу, не то огоньки над свечами. Наряд женщины, как и цветущий сад, изображенный на фоне, дышал буйной, радостной весною.

Юлиана Оранта Аделия, она же – Юлиана Великая. Владычица, что правила половину столетия, положила конец Лошадиным Войнам, утвердила границы Империи, с тех пор ни разу не нарушавшиеся, и ввела в действие единственный кодекс законов, который смог учесть нравы всех земель Полариса. Государыня, принесшая миру справедливость.

– Каково ваше мнение о портрете, сударь?

Мужчина был одет в клетчатую жилетку и золоченый сюртук, какие носят успешные коммерсанты. Цепочка от карманных часов вальяжно блестело на груди, округло выпирало пузико, розовели брыластые щеки. Две черточки, однако, ломали образ добродушия: сжатый в линию кривой рот и мелкие близко посаженные глазки. Мужчину звали Дрейфус Борн. Он вертел в руках тросточку с головой слона.

– Ваше величество позвали меня, чтобы обсудить портрет? Увольте, я не знаток живописи.

И тон, и сказанные слова выдавали неприличное раздражение. Министру следовало выразить восторг – иное чувство не уместно, когда речь идет о портрете Юлианы Великой. Однако министр не чувствовал себя скованным какими-либо рамками.

– Сей зал, – Мира повела руками, – зовется «Дамский праздник». Кроме замечательной фрески на потолке, он знаменит также и тем, что именно здесь владыка Адриан разоблачил мошенничество Сибил и Глории Нортвуд. В ходе реставрации дворца, устроенной лордом-канцлером, ряд прекрасных картин покинул свое исконное место. Я сочла, что лучшей обителью для портрета справедливой Юлиана станет именно этот зал. Вы согласны со мною, сударь?

– Ваше величество, я – не министр двора и не главный декоратор. По малярным делам советуйтесь с ними.

– Я говорю не о виде портрета, сударь, а о моральной стороне. Как полагаете, что сказала бы Юлиана Великая о ваших делишках?

Дрейфус Борн скривился, будто услыхал несусветную чушь.

– Вы шутите, ваше величество.

И вдруг Мира почувствовала отвращение. Сильнейшее, до спазмов в желудке. Такое, что впору вывернуть кишки наизнанку и окатить министра блевотиной с ног до головы, от лысой макушки до пряжек на туфлях.

– Скажите, сударь: когда вы предали Адриана? Едва Ориджин заключил с вами сделку, как сразу получил полторы сотни тысяч. Откуда деньги? Конечно, из податей: вы задерживали поступления налогов в казну, пока не договорились с лордом-канцлером. Но сто пятьдесят тысяч – это много. Их не скопить ни за неделю, ни за месяц. Вы перекрыли поступления не в день конца войны, и не в день смерти Адриана, а гораздо раньше. Наверное, в тот же день, когда в столице начались бои. Кто бы ни победил, любому понадобятся деньги, с любым можно будет поторговаться. Умно, умно!.. Все время, пока майор Бэкфилд грабил собственный город, добывая амуницию, провиант, машины и снаряды – деньги от налогов текли не в казну, а в ваш карман. Бэкфилда возненавидели и свои, и чужие, а вы – чистенький, при должности, с правом на воровство… Вам есть чем гордиться: насколько знаю, никто до вас не имел такой привилегии!

– Это пустой разговор, – брюзгливо бросил Борн. – Я приношу лорду Ориджину один миллион эфесов в год. Остальное – мое дело.

Мира вскричала громче и резче, чем следовало бы:

– Остальное – мое дело! Возможно, вы заметили: прошла война! Сожженные дома, разрушенные дороги, тысячи раненых, десятки тысяч голодных! Я хочу знать, сударь, скольких бедняков можно накормить на те деньги, что вы ежемесячно кладете в карман? Скольких больных вылечить? С какой битвой сравнимы последствия ваших поборов? Сраженье у Пикси или вы – что обошлось дороже?!

Дрейфус Борн пялился на нее пустыми бараньими глазами.

– Не понимаю, о чем вы говорите.

– У меня был очень плохой день… – процедила Мира, и новый приступ тошноты заставил ее умолкнуть.

День, действительно, был ужасен. Не только нынешний, но и два минувших.

Третьего дня Мира окончила подсчет бюджета своего предприятия. Сумма вышла совершенно не утешительной. В тот же день министр путей Лиам Шелье доложил, что все средства, выделенные на ремонт рельсовых дорог, уже исчерпались, работы заморожены, а ни одна линия так и не вошла в строй. Мира потратила двое суток на поиски денег.

Среди дюжины других задач, какие Лейла Тальмир решала для императрицы, было планирование негласных встреч. В официальном графике приемов и торжеств, посещаемых Мирой, фрейлина выискивала предлоги свести ее с нужными людьми и устроить разговор, не привлекающий лишнего внимания. В эти двое суток леди Лейла сотворила чудо: Мире удалось повидаться со всеми, кто хотя бы в теории мог помочь.

Министр двора еженедельно тратит тысячи эфесов на увеселения и декорации. Не готов ли он урезать расходы?.. Жизнерадостный старичок только хлопал ресницами: ффаше феличестфо, я в глаза не вижу этих злосчастных счетов! Фсе они идут прямо на стол к казначею, он разбирается с деньгами, а мое дело – блеск двора!.. Никак не могу сократить расходы, поскольку понятия о них не имею!

Генерал Алексис Смайл располагал средствами на содержание трех полков. Нельзя ли взять из них часть?.. Генерал сокрушенно качал головой: никак нет, ваше величество. Содержание корпуса жестоко урезано Робертом Ориджином: война, мол, окончилась, а полки понесли потери. Теперь обойдутся и половиной былого бюджета. Генерал Алексис клялся императрице: мы поможем вашему величеству в чем угодно. Готовы даже к полицейской работе! Нужно будет кого разыскать, схватить, прижать к ногтю – с легкостью. Придется охранять – не побрезгуем и этим. Но денег – увольте, не располагаем…

Стиснув зубы, Мира встретилась с Робертом Ориджином. Говорить с представителем агатовского рода было насилием над собой. Но он все же имперский казначей – должен хоть раз пойти навстречу императрице!.. Роберт выслушал ее с предельным вниманием, кивая: «Ага. Ага». Дослушав, сообщил:

– Я наилучшим образом понимаю проблемы вашего величества, поскольку сам борюсь точно с такими же.

Он раскрыл книги учета и скрупулезно, строка за строкой, показал Мире, куда утекают из казны десятки тысяч золотых. Благодаря урокам наставников из Престольной Цитадели Мира смогла проверить баланс и убедиться, что записи ведутся прозрачно и точно, казначей не скрывает ни единой звездочки. Согласно расчетам, казна тратила больше, чем имела, и влезала в долги. За время правления Миры Корона уже задолжала восемьдесят тысяч мастеровым и торговым гильдиям, а также герцогу Фарвею, который помог Империи ссудой. Мира не сдержала стона:

– О, боги! Лорд-канцлер не просто тратит все, что имеет казна, – а даже больше! Лорд Роберт, почему вы не остановите его?..

– Виноват, ваше величество, но я прихожусь кузену вассалом, а вы – сюзереном. Поговорите с ним. Если он прикажет мне снизить расходы, я выполню сию же минуту. Но спорить с сюзереном я не могу.

Далее в ряду унизительных встреч стояли братья-Нортвуды. Два безмозглых костолома в ходе войны могли разжиться трофейным золотом. И они в долгу перед Мирой: ведь она помиловала Сибил Нортвуд!.. Но и тут владычицу ждало разочарование. Медведи не видели в помиловании никакой ее заслуги, а верили (и не беспричинно), что Сибил спас от плахи Эрвин Ориджин. Странно, но к нему они тоже не питали благодарности.

– Чертов хитрый агатовец! Он сцапал себе трофеи Южного Пути, поскольку сам взял все большие города! Потом заставил мчаться быстрым маршем до столицы – таким быстрым, что мы поссать не успевали, не то что пограбить! А потом, тьма сожри, война кончилась – и мы остались с носом! Да хуже, чем с носом: тысячи наших полегли при Пикси! А бедолаге Дональду раскрошили челюсть – в том самом бою, из которого Ориджин сбежал!

– Я до сих пор не жую мяса, – Дональд говорил с присвистом из-за прорех в зубах. – Супчиком обхожусь, как больной младенец!

– А что до Сибил, – рычал Крейг, – то помилование – это прекрасно, за это спасибо. Но сама Сибил где? А Глория?..

Мира сделала из разговора даже два пренеприятнейших вывода. Во-первых, у Нортвудов тоже нет денег, как и у всех. Во-вторых, они не уберутся восвояси, не получив хоть каких-то барышей от своей победы. Войско медведей останется торчать на Ханае, пока им не отдадут Сибил с Глорией и телегу золота в добавок. То есть – неопределенно долго.

И вот теперь, после всей череды радостей, Мира пыталась пристыдить отпетого ворюгу – с тем же успехом, что учить карася игре в стратемы. Борн кривился, почти не пряча презрения, а Миру мутило, и содержимое кишок просилось наружу – прямиком на его золоченый сюртук.

– У меня был очень плохой день, сударь… Вы поступите разумно, если не станете злить меня еще больше. Одумайтесь. Сделайте шаг назад.

Министр налогов снисходительно вздохнул.

– Я желаю вашему величеству большого женского счастья и детородной силы. Когда вы произведете на свет наследников, то будете воспитывать их, учить морали, стращать наказанием за плохое поведение…

Он потряс рукой, и четыре браслета звякнули друг о друга. Мода южных земель: богачи носят не только обручальный, но и еще по браслету за каждого ребенка.

– У меня, изволите видеть, своих сыновей трое. Младший – ваш ровесник. Так что, ваше величество, я давно не ребенок. Хотите говорить со мной – воздержитесь от нравоучений.

Велик, очень велик был соблазн. Лазурные гвардейцы, несомненно, выполнят приказ, и голова Борна в секунду распрощается с телом. Но что потом? Ориджин прикажет кайрам расправиться с гвардейцами, а на место Борна назначит другого такого же подонка.

Мира вдохнула поглубже.

– Я не о морали говорю, а о сочувствии. Подумайте о людях, из которых вы выжимаете последние соки, чтобы набить свой карман! Подумайте – и опомнитесь. Подайте в казначейство правдивый отчет. Отдайте Короне все, что собрали ее именем. Миллион уйдет лорду-канцлеру, как вы и договорились, но каждый эфес сверх него – я клянусь! – будет потрачен на помощь людям. Тысячи человек вы спасете от голода, еще тысячи – от ран и хворей. Вы давно уже не бедный человек. Не довольно ли жить ради денег? Не пора ли найти более благородную цель?

Дрейфус Борн только развел руками:

– Не могу понять, о чем говорит ваше величество. Во избежание лишних трат вашего драгоценного времени, позвольте мне откланяться.

Мира сдалась:

– Ступайте.

Он ушел, поигрывая тростью, позвякивая четырьмя браслетами. Жена и три ребенка…

Шаг четвертый: запустить дело

Дегустация вин стала отдыхом для Минервиной души. Это был городской праздник, не дворцовый. На нем собрались старшины гильдий, столичные богачи и чиновники магистрата, а придворные обошли его своим вниманием. В зале дегустации не было ни интригана Ориджина с его бездушным семейством, ни толстозадых Лабелинов, ни пустоголовых медведей, ни вечно восторженного министра двора, ни вечно несчастного министра путей… Потому Мира с большим удовольствием приняла приглашение старейшины гильдии виноделов и явилась на дегустацию в сопровождении лишь леди Тальмир и гвардейского эскорта.

К сожалению, первой, кого встретила Мира в дегустационном зале, оказалась леди Аланис Альмера. Можно было догадаться: леди-бургомистр не откажется посетить праздник городских богачей. Леди Аланис была одета со сдержанной строгостью: узкое черное платье, гранатовое ожерелье и брошь. Красное на черном – напоминание о войне и агатовской мощи, в то же время – лучшее сочетание, чтобы подчеркнуть совершенство фигуры. Зато я умнее, – сказала себе Мира. Добавила: зато я императрица! Ни то, ни другое не исправило настроения.

Леди Аланис со всей изысканностью приветствовала владычицу, горько посетовала на отсутствие лорда-канцлера: он слишком занят перебазированием войск, иначе непременно посетил бы дегустацию. На правах первой дамы праздника, Аланис представила Минерве тех гостей, кто заслуживал этого: шерифа Фаунтерры с его помощником, главу искровой гильдии (самой влиятельной в столице), главу гильдии виноделов (хозяина приема), банкиров Фергюсона, Дей и Конто. Последних Мира хорошо помнила: они предлагали ей крупный кредит и подарили бумажную ассигнацию в качестве визитной карточки. Собственно, встреча с банкирами была одной из причин прийти сюда.

Как и полагается, мероприятие началось сразу, едва императрица с фрейлиной заняли почетные места за столом. Зал дегустаций являл собою просторный, богато обставленный обильно украшенный подвал. Пусть и роскошное, но подземелье – с непременными сыростью и прохладой. А почетный стол Минервы стоял у дальней от входа – самой холодной – стены.

– Мало мне леди Аланис, так еще и холод…

– Это к лучшему, ваше величество, – шепнула фрейлина. – Свежесть поможет вам остаться трезвой.

– На сем пути предвидятся трудности?

– В списке проб двадцать четыре вина. Каждое следует хотя бы пригубить.

Мира улыбнулась. Она не позволяла себе крепких напитков уже больше недели. Обязанность опробовать две дюжины вин виделась скорей заманчивой, чем тягостной.

Распорядитель произнес приветственное слово и дал знак музыкантам. По залу разлилась легкая озорная мелодия. Праздник начался.

– Ваше величество, миледи и милорды! Первым пунктом в нашем нынешнем списке проб стоит прекрасный напиток с побережья Грейс в Южном Пути. Белое сухое вино под названием «Танец дельфина», купаж одна тысяча семьсот шестьдесят девятого года. В то лето стояла удивительная погода: море бодрило виноградники небывало крепким бризом, а солнце за два месяца ни разу не зашло за тучи. Маркиз Грейсенд распорядился при сборе обособить виноград с подветренных склонов холмов, впитавший в себя свежесть моря и радость солнца. Сейчас вкус моря и солнца предлагается вниманию господ!

Во время речи распорядителя лакеи сновали по залу столь же шустро, сколь бесшумно, и наполняли бокалы удивительно прозрачным напитком с легкой искоркой золота. Когда приготовления окончились, леди Аланис сказала:

– Ваше величество впервые посещает дегустацию в Фаунтерре, потому позволю себе рассказать о нашей традиции. Перед каждой пробою вина один из нас говорит слово о своих успехах прошлого года. Так мы вспоминаем все наши былые достижения, получаем вдохновение для будущих и отдаем должное милости богов.

Затем она передала слово старейшине суконной гильдии. Крепкий мужчина с носом-картошкой подхватился на ноги и напористо оттарабанил:

– Ваше величество, дамы и господа! Мы, мастера-суконщики столицы, за прошлый год открыли три новых мануфактуры и повысили выработку хлопчатой материи на тысячу шестьсот рулонов, а льняной – на тысячу двести! Еще мы создали два покрасочных цеха, и доложу вам, что один из них работает исключительно на окрашивание в красный цвет! Слава богам и Праматери Янмэй!

Он опрокинул содержимое бокала себе в рот, его примеру последовали остальные.

– Хм… адекватный вкус, – прокомментировал глава винодельческой гильдии.

– Солененькое! Селедочки бы к нему! – гаркнул шериф.

– М-да, – выпятил грудь помощник шерифа.

Гости допили вино, закусили сырами и оливками. Слуги рысцой убрали бокалы и расставили новые.

– Перейдем же ко второй пробе, господа, – провозгласил распорядитель.

На первый взгляд дегустация представилась Мире скучной затеей: слишком уж однообразно повторялся ритуал. Распорядитель нахваливал вино, кто-то из гостей нахваливал себя, все пили, шериф отпускал шуточку. Потом – все заново по кругу.

Но так было лишь поначалу. С каждой следующей подачей вина гости держались все свободней, а веселья за столом прибавлялось. Сухости в речах убывало, шутки становились забавней, смех – громче.

– Дамы и господа! Я, старейшина гильдии строителей, заверяю вас, что за минувший год мы возвели две церкви, три дворца, четыре моста, пять чего-то и шесть еще чего-то – я уж и сам не помню. Словом, поверьте на слово: мы очень много всякого построили!

– И что, ничего не развалилось?

– С божьей помощью все стоит!

– До первого ветра, га-га-га!

– Так выпьем же за тихую погоду!..

– Хм… вкус весьма пунктирно обозначен.

Слово предоставлялось гостям по возрастающей – от самых незначительных, вроде старейшин суконщиков и гончаров, к более весомым фигурам, как главы строителей и корабельщиков. Очевидно, Мире предстояло говорить последней. Догадалась об этом и леди Лейла, что явствовало из ее настойчиво повторяемого шепота:

– Ваше величество, будьте сдержаны. Из каждого бокала не больше глотка!

– Ах, оставьте! Я же не пьяница!..

Соблазн выпить больше глотка был велик, и Мира порою поддавалась ему. Пожалуй, даже несколько чаще, чем «порою». Каждое следующее вино не всегда было вкуснее предыдущего, зато, как правило, крепче, и обязательно – с более изощренной историей. Если первые вина славились лишь благоприятным годом и древностью винодельческих родов, то последующие непременно обладали какою-нибудь чудесатинкой.

– Этот виноград был собран детскими ручками и подавлен ножками белокурых девственниц… А вот лоза, выращенная на грунте, удобренном смесью апельсиновой цедры и банановой кожуры… Хозяева этих виноградников в течение двенадцати поколений отбирали и прививали самые крупные сорта, и теперь их ягоды имеют размер сливы, а гроздья так тяжелы, что обрываются с лозы, если их не привязать нитью… А для этого великолепного напитка взяты ягоды, сорвавшиеся со склонов горы в Бездонный Провал, но задержавшиеся на краю. Сами боги жаждали отведать сего винограда!

Мира все больше входила во вкус дегустации: пила до дна, розовела, хихикала над шутками, которые прежде сочла бы совершенно несуразными.

– Дети собирают, девственницы давят, а разливают старые злобные бабки! Га-га-га!

– Хи-хи…

Леди Лейла все сильней проявляла тревогу:

– Ваше величество, помните о плане. Ваше величество, здесь банкиры, они нужны вам. Ваше величество, что сказала бы Янмэй?!

Под давлением фрейлины и совести Мира ставила было бокал на стол. Но глава винодельческой гильдии отпускал новый изощренный эпитет во славу вкуса: «Вино, пригодное для пития детьми Праматери!.. Вкус гибок, словно лебединая шея!..» – и Мира допивала до дна.

– Теперь высокому вниманию господ предлагается вино из дурман-ягоды, произрастающей в топях Дарквотера. Она растет среди самых опасных трясин и обладает чрезвычайною пьянящей силой. Бедные животные, отведав таких ягод, теряют трезвость мысли и тонут в трясине, своими телами удобряя почву под корнями коварного растения. Лишь самые искусные следопыты отваживаются собирать дурман-ягоду, и выживают среди них лишь те, что строго следуют правилу: не пробовать ни ягоды, пока не выйду на твердую землю! Вы же, господа, опробуете сей редчайший напиток, не подвергаясь никакой опасности.

Вино имело цвет ночного озера. Мира жадно потянулась за бокалом, и леди Лейла толкнула ее ногу.

– Сударыня, что вы себе позволяете?..

Лейла пнула ее с такой силой, что туфелька слетела с ноги.

– Ай!..

– На вас смотрит Аланис Альмера, – процедила фрейлина. – Хотите ее позабавить?

Слова возымели эффект пощечины. Мира только тронула языком вино (действительно, коварно пьянящее) и глянула через стол на герцогиню. Аланис покраснела и весело улыбалась, но глаза были совершенно трезвы. Она контролировала себя куда лучше Миры.

Прекрасно, Минерва! Помним о приоритетах – конечно!

Она поставила левую ногу на каменный пол и припечатала каблуком правой. От боли чуть слезы не брызнули из глаз. Ах, хорошо!

– Вашему величеству нездоровится?.. – проявила участие леди Аланис.

– Горюю о бедных следопытах, погибших во славу вина…

– Вкус извилист, как многоходовая интрига, – констатировал глава виноделов.

– А мы его выведем на чистую воду! – стукнул по столу шериф. – Подать еще стакан – распробую его начисто!

– М-да, – крякнул помощник шерифа.

Слава строгости леди Лейлы: Мира успела опомниться как раз к тому моменту, когда слово предоставили банкирам Фергюсону и Дей. Тем самым банкирам, встреча с которыми неотъемлемым пунктом входила в план Минервы. Тот самый план, ради которого герцог Ориджин, повинуясь скромной просьбе владычицы, переставляет свои батальоны…

– Ваше величество, миледи и милорды. За минувший год мы сделали многое, но я предпочту сказать о том, что пока не выполнено. Владыка Адриан – да будет он счастлив на Звезде – мечтал соединить всю страну сетью рельсовых дорог и сделать самые дальние города близкими, будто соседние кварталы. Миледи и милорды, не только рельсы способны на это, но и банковская система. Единая сеть банков по всему Поларису, подкрепленная связью по «волне», позволит за день пересылать деньги с края на край материка. Северянин сможет вести торговлю в Шиммери с той же легкостью, будто вышел в соседнюю лавку! Вот это, господа, пока еще не сделано. Но таковы планы банкирского дома Фергюсон и Дей!

Многие гости зааплодировали. Господин Фергюсон держался твердо и говорил стремительно, как человек дела. От слов банкира повеяло бодрящей свежестью. Госпожа Дей, его компаньонка, прибавила:

– А если все же говорить о свершениях, то мы трижды вкладывали крупные средства в реформы владыки Адриана. Не одна сотня миль рельсов проложена за наши деньги. Банк Фергюсон и Дей идет в ногу со временем.

Хороши ли они как союзники? – подумала Мира. Можно ли на них положиться? Адриан сотрудничал с ними – это в их пользу. Герцог Ориджин отослал их без разговоров – это тоже хорошо. Слова Фергюсона и Дей внушают доверие – по крайней мере, выдают людей, умеющих добиваться цели. Правда, банкиры… Прошлый знакомый банкир – граф Виттор Шейланд – оставил весьма двойственное впечатление… Но есть ли выбор? Кто еще может помочь в выполнении плана?..

С бокалом нового вина поднялся господин Конто. Этот банкир казался противоположностью своих братьев по цеху: невысокий забавный человечек с круглой лысой головой и роскошными усами дамского угодника. Чуждый нахальства, но способный оценить шутку: Мира не раз замечала, как он посмеивается себе под нос.

– Ваше величество, прекрасная леди-бургомистр, славные господа старейшины! Сейчас полагается сказать о прошлогодних свершениях… Знаете, я просто заработал очень много денег. Это ужасно скучно – одни числа на бумаге… Если бы я посадил дерево или постриг овечку – тогда было бы о чем сказать. Но, к сожалению, я не пастух и не садовник, а всего лишь банкир.

Он с комичной беспомощностью развел руками, и все гости захохотали.

– Браво, господин Конто!

– Вы в своем духе!

– М-да уж!..

Лишь Фергюсон и Дей смерили конкурента недовольными взглядами, которые он предпочел не заметить.

– Мы переходим к одной из жемчужин нынешней дегустации, – значительно провозгласил распорядитель. Музыка притихла, когда слуги внесли диковинную амфору в форме львиной головы. – Вино, что будет представлено вниманию господ, по праву носит титул королевского. Три столетия назад его величество король Шиммери поручил своему маркизу Эйлин-Фраю приготовить особое вино, достойное утонченных вкусов южного двора. Чтобы выполнить задачу, маркиз приобрел земли в головокружительных высотах гор, над входом в долину Львиных Врат. Он разбил виноградники на южном склоне горы таким образом, что солнце освещает их в любое время дня, кроме первого часа рассвета и последнего часа заката. Ни в одной точке мира больше не найдется виноградника, получающего столько лучей тепла! Чтобы возделывать лозу и собирать урожай, маркизу пришлось заложить мост над ущельем Львиных Врат, который так и не был окончен при его жизни. Но потомки маркиза завершили мост и стали собирать урожаи самого солнечного винограда в мире. По легенде, однажды горный лев забрел на винокурню и распугал всех тамошних рабочих. Когда они вернулись в сопровождении воинов, чтобы выгнать зверя, то увидели чудесную картину: грозный хищник, попробовав вина, мурлыкал от счастья и позволял людям гладить свою гриву. Вот потому вино и зовется «Счастье льва».

– Леди-бургомистр! – вскричал шериф. – Золотое вино для красивейших дам! Леди Аланис, скажите о своих великих успехах!..

Все мужчины за столом поддержали его. Не возражала и Мира: ее очередь придет в самом конце, а это вино было еще не последним.

Аланис Альмера взяла бокал тонкими своими пальцами – рука чертовски грациозно изломалась в запястье, – качнула ладонью, позволив вину омыть стенки бокала, тихой волною стечь по стеклу. Поднялась – воплощение изящества, искусство в движении… Мужчины затаили дыхание, шериф издал вздох на грани приличия. Мира мучительно ощутила все свое несовершенство: и низкий рост, и угловатые плечи, и плохо запудренные синяки под глазами… Леди Аланис молчала, глядя в бокал. Пока длилась пауза, улыбка исчезла с ее лица, губы сжались, сдерживая нечто невысказанное, шрам потемнел от напряжения мимических мышц. Горькое чувство чужих потерь заполнило зал, погасив веселье. Леди Аланис заговорила:

– Мои достижения… что ж, господа, назову лишь одно: я сумела пережить прошлый год. Мне помогали достойные люди: лейтенант Хамфри из гарнизона Эвергарда, брат-лекарь Мариус из обители Марека и Симеона, святой отец Давид, герцог Эрвин София Джессика. Помогали и менее благородные, чьи имена недостойны вашего слуха. Но даже при столь серьезной помощи задача оставалась сложной. Своим упрямством на пути выживания я заслужила ненависть врагов, но также и высокую оценку друзей. Ее величество Минерва сочла меня достойной приглашения в Палату Представителей, а его светлость герцог Ориджин вверил шарф бургомистра Фаунтерры. Нынче поднимаю бокал за здравие ее величества и его светлости – людей, достигших гораздо большего, чем я.

В мертвой тишине она поклонилась Мире, выпила вино и села на место. Лишь вдох спустя слушатели опомнились и поднесли бокалы к губам. Каждый теперь боялся издать лишний звук. Стекло опускалось на скатерть с предельной осторожностью, приборы лежали без дела, не касаясь тарелок с закусками. Глава виноделов не высказал очередного эпитета, помощник шерифа не выронил: «М-да!», шериф не посмел отпустить шуточку. Банкир Конто все еще ухмылялся в усы, но ухмылка теперь отдавала горечью. Леди Аланис сумела заставить каждого подумать о своих бедах – и сравнить их с ее утратами, с коими мало что могло сравниться. Зал стыдился своего веселья, еще минуту назад столь бурного.

– Господа, простите меня, – мягко произнесла Аланис, лишь подчеркнув эффект. – Я вовсе не хотела смутить вас и погрузить в уныние. Господин распорядитель, прошу вас: разбейте эту тягостную паузу и прикажите следующую пробу!

Распорядитель отвесил поклон:

– Сию минуту, миледи. Вниманию высочайших господ предлагается последний и лучший напиток нынешнего дня.

По взмаху его руки лакеи засуетились вдоль столов, заменяя бокалы. Чашники внесли в зал бутыли, оплетенные лозой, а поверх нее перехваченные серебряными обручами с сургучными печатями. С великой осторожностью старший чашник скусил обручи специальными щипцами, безукоризненным движением выдернул пробки. Густая рубиновая жидкость плеснула в бокал императрицы.

– Сие вино, господа, зовется «Слезы ночи». Оно произведено во владениях барона Абельхейма, наследника династии виноделов, восходящей к погибшей Империи Железного Солнца. Виноградники Абельхеймов произрастают на острове Валькриди, так далеко отстоящем от западных берегов Полариса, что тамошний рассвет наступает в час нашего заката. Вино, представленное вашему высочайшему вниманию, радует глаз исключительно богатым цветом рубина и источает неповторимый аромат с нотами миндаля, коим обязано особому составу вулканической почвы острова Валькриди. Оно сделано из винограда урожая одна тысяча семьсот шестьдесят третьего года, после чего пять лет выдержано в островных погребах Абельхеймов и один год – в бочках в корабельном трюме. Крышки бочек были выполнены из двух редчайших сортов дерева: уланга и черного дуба. Бочки намеренно заполнялись лишь наполовину, чтобы напиток качался в них, поочередно омывая то одну, то другую крышки, впитывая благородную терпкость дуба и вязкость уланга. Лишь после этого вино разлито в бутыли и выдержано еще пять лет в абсолютной темноте замкового подземелья, под наблюдением слепых слуг, которые не мешали оконечному дозреванию напитка тревожащим светом факелов. Ни один виноградник материка не может дать жизни вину, сходному по вкусу с этим. «Слезы ночи» столь же исключительны среди вин, как Праматерь среди смертных людей. Бесспорно, это напиток, достойный уст вашего величества!

Все взгляды обратились к Минерве. Последняя проба, самое ценное вино – разумеется, зал ждет слова императрицы. Мира укусила губу от досады: она понятия не имела, что сказать! Именно ради этой минуты она приехала на дегустацию. Заранее готовила слова – не слишком серьезные, не слишком глупые, с оттенком чудачества и тонкого юмора. Такие, чтобы ее идея казалась забавной прихотью императрицы, а не заранее продуманным планом. Чтобы идею приняли с легкостью, как безобидный каприз высокородной девицы… Но будь проклята Аланис Альмера! После ее слов все чудачества и шуточки вылетели из головы, а думалось теперь лишь о своих утратах, да и о них – не с привычной печалью, а с дурацкой злобою. Я потеряла отца, любимого и родной дом, чуть не умерла от яда, чуть не погибла под пытками – и эта агатовка смеет думать, что пострадала больше меня?! Мало ей красоты и власти над столицей – абсолютно реальной, в отличие от моей, – подавай еще и превосходство в страданиях!

О нет, нельзя отвечать в ее стиле. Мы не на турнире мучениц! Но как тогда? Отбыться формальностью, поблагодарить всех, чего-нибудь пожелать? Как в этом случае высказать идею? «Кстати, я вот еще подумала…» – самое идиотское начало реплики. Похвалить вино, а от него плавно перейти куда нужно?.. Мира качнула вино в бокале, оно покрыло стекло маслянистой багряной пленкой, весьма похожей на кровь. Миру замутило – так живо вспомнился подвал Шейланда. Ей давали тогда выпить нечто подобное, багрянистое! Чью-то кровь, размешанную в воде. Возможно, кровь Линдси… Это было до того мерзко, что напрочь вылетело из памяти, но теперь вернулось: оттенок совпал идеально!

– Поведайте нам о своих достижениях, ваше величество, – подсказала Лейла Тальмир.

Мои достижения – конечно! Как же я могла забыть! Перечислим по списку: дала себя отравить, угодила в монастырь, не сумела сбежать, побывала в лапах безумца, стала марионеткой интригана, научилась напиваться…

Если все выходы из ситуации плохи, ломай саму ситуацию. Это говорил отец, когда учил играть в стратемы.

Мира улыбнулась своей мысли и просто выпила вино. Не поднимаясь, не говоря здравицу и ни на кого не глядя, – будто была одна в своей спальне. Вино не походило на кровь Линдси, да и на чью-либо еще: оно оказалось восхитительно.

Люди замерли, ошарашенные и даже испуганные. Мучительно спешили понять: что произошло, что означает молчание владычицы? Признание ли это собственного бессилия? Суровое ли напоминание о жертвах войны? Крайнее высокомерие, не дающее внучке Янмэй пить с городскими богачами? И как реагировать: встречным молчанием, лестью, вежливою сменой темы?..

Выдержав паузу, Мира с удовольствием облизала губы:

– Прелес-сстно!..

Несколько человек робко улыбнулись.

– Ох, простите, господа! Я поспешила опробовать «Слезы ночи» – аромат был так соблазнителен, что я не устояла. Ужасная бестактность с моей стороны…

– Абсолютное вино, совершенно абсолютное! – воскликнул старейшина винной гильдии.

– Слава виноделам! – молодцевато гаркнул шериф.

Тягостная пауза рухнула, все облегченно скалили зубы и опустошали бокалы. Вот теперь ироничный тон Миры пришелся в самое яблочко:

– А что же до моих свершений, то похвастаюсь одним: я уговорила лорда-канцлера переставить два батальона кайров. Представьте, господа: они стояли прямо на Дворцовом острове, своими плащами и шатрами уродуя вид на Ханай. Каково это, по-вашему: просыпаться и видеть в окно сотню-другую северных головорезов?

– Я бы рухнул с кровати, ваше величество! – рявкнул шериф.

– Совершенно верно, я с трудом удерживалась на подушках. Но следует знать лорда-канцлера: он – величайший полководец современности, и потому терпеть не может передвигать войска. Он сказал мне прямо: «Ваше величество, за время войны я по горло насытился всяческими маневрами. Руки опускаются и голова раскалывается, как подумаю о передвижении хотя бы одной роты. Стоят – и пусть себе стоят, ваше величество. Авось, когда-то сами разойдутся».

– Га-га-га! – прыснул шериф.

Банкир Конто захихикал в усы, леди Аланис против воли усмехнулась.

– Однако я, господа, воззвала к лорду-канцлеру: «Поступите, как подобает рыцарю: защитите слабых и невинных! Ландшафт Дворцового острова невиновен пред богами и людьми, спасите же его от поругания!» Великий полководец дрогнул под моим напором и отдал приказ. Два батальона Ориджинов и полк Нортвудов сегодня покинули мой любимый летний парк!

– Слава императрице!

– Восхитительно!

Мира вскинула ладони, озаренная идеей:

– И теперь я подумала: не провести ли нам апрельскую ярмарку на Дворцовом острове?

– Всенепременно! – рявкнул шериф, не успев понять вопроса.

– На Дворцовом острове, ваше величество?.. – переспросил старшина торговой гильдии.

– Отчего нет? Ведь он теперь свободен от солдат и жаждет мирного веселья, как и все мы. А я так люблю ярмарки!

– И я, ваше величество! – вставил шериф. – Ярмарка прошла – две дюжины воришек за решеткой! Отличная приманка, га-га-га!

Все расхохотались вслед за шерифом. Лишь старшина торговцев сказал без смеха, с тенью стремительных размышлений на лице:

– Ваше величество, позвольте заметить, что в Купеческом квартале – традиционном месте ярмарки – уже построены торговые ряды и увеселительные павильоны, оборудованы склады и подъезды. За оставшееся время, коего есть в наличии только три недели, все это придется перенести на Дворцовый остров…

– Не вижу никакой проблемы, – отмахнулась Мира. – Разве строительная гильдия не согласится помочь?

Старшина строителей также забыл о смехе.

– С великим удовольствием, ваше величество, но за такую спешную работу потребуются, премного извинений, оплата…

– О, боги! Не говорите мне об оплате, господа! Я хочу ярмарку! Ярмарка – это веселье, гомон, яркие одежды, южные сладости… Дайте мне это! А счет пришлите… господам банкирам – Фергюсону, Дей и Конто.

Фергюсон и Дей чуть не разинули рты от удивления. В глазах Конто блеснула хитринка:

– Ваше величество решили принять наше предложение и взять кредит?

– Ее величество оказала вам честь, – с шутливой строгостью отчеканила Лейла Тальмир. – Вам бы не переспрашивать, а благодарить с поклоном.

– Премного благодарю, – поклонился Конто.

Фергюсон посыпал словами:

– Ваше величество, предоставить кредит в такие сжатые сроки, когда ничего не оговорено… Мы с великим удовольствием, мы почтем за честь, но такое дело нужно обсудить серьезным нешутейным образом…

– То бишь, вам жалко денег на маленькую прихоть владычицы? – уточнила фрейлина.

– Леди Лейла, – упрекнула ее Мира, – ваше обвинение напрасно. Господа Фергюсон и Дей не могут жалеть денег – ведь они делают их прямо из воздуха. Точнее, из бумаги!

Мира взмахнула векселем, некогда подаренным ей банкирами.

– Бумажное золото – как это остроумно, не находите? В случае нехватки денег, всегда можно напечатать еще!

– Деньги из бумаги? – гоготнул шериф. – Что будет дальше – деревянные кони? Шерстяные мечи? Га-га-га!

– Ваше величество, – процедил Фергюсон, с трудом скрывая досаду, – бумажная ассигнация – надежное средство платежа. Она имеет твердое хождение среди первых людей Фаунтерры.

– Отчего же только среди первых?.. – Минерва наморщила носик. – А как же сотые люди? А десятитысячные? Правитель должен заботиться о народе. Хочу, чтобы ассигнации были доступны всем. И чтобы на каждой непременно стояло мое имя!

– Ваше величество шутит, – с горечью сказала госпожа Дей.

– Шутка ее величества – закон для подданных! – обронила фрейлина.

Мира невинным жестом прижала ладони к груди:

– О, я настолько не умею шутить, что жажду взять у господина шерифа пару уроков. Просто если мне что-нибудь нравится, то я иду на поводу у своих желаний. Мне пришлись по душе бумажные деньги: они красивые, легкие, удобно прячутся в муфту… Хочу, чтобы вся торговля на ярмарке осуществлялась ассигнациями!

– Простите, ваше величество?..

И Фергюсон, и Дей, и старшины гильдий, и даже леди Аланис воззрились на нее в недоумении. Все были готовы потакать ее капризам, но предполагали в этом деле разумную меру, и теперь владычица вплотную подошла к черте.

– Ну, да, согласна, – исправилась Мира, – мелкие монетки пускай будут: всякие звездочки да полтинки… Я и забыла-то об их существовании… Но все монеты от глории и выше заменить бумагами с моим именем! Я так хочу!

– Ваше величество отпугнут покупателей, – кротко заметила леди Аланис. – Большинство горожан не имеют ассигнаций. Это редкое средство платежа.

– Не беда: поставим у входа кабинки для обмена. Входя на ярмарку, покупатели будут менять серебро и золото на бумагу. Первым товаром апрельской ярмарки станут деньги! Ну разве не забавно?

– Великолепно… – протянул старейшина виноделов с некоторым сомнением.

– Констеблям работа – стеречь обменщиков, – сказал шериф.

– М-да! – заявил помощник шерифа.

Минерва всплеснула в ладони:

– Господа, меня посетила еще одна идея! Давайте оживим торговлю и подарим радость простым людям! Праздник весны – это же праздник для всех, господа! Пускай бумажная глория продается за семь серебряных агаток вместо восьми. При каждом обмене серебра на ассигнации Корона доплатит восьмую часть! Такой ярмарки столица еще не видела, правда?!

Лейла Тальмир первой воскликнула:

– Великодушие вашего величества не знает границ!

Затем старейшины гильдий осознали, сколько лишнего товара они смогут приобрести на ярмарке благодаря чудачеству императрицы.

– Ваше величество дарят праздник всей столице! Весь город будет славить вас!

Затем и леди Аланис смекнула, что все убытки должна будет покрыть имперская казна, а казна городская лишь приобретет.

– Благодарю вас за щедрый дар горожанам Фаунтерры. Я позабочусь, чтобы гильдии сделали необходимое, и торговые ряды были срочно перенесены на остров.

Лишь банкиры Фергюсон и Дей выглядели так, словно получили удар булавой по шлему. Им-то уже было известно: казна Империи бедна и неподконтрольна владычице, а милая шалость Минервы будет оплачена за счет того кредита, который они так опрометчиво предложили пару месяцев назад.

– Простите, ваше величество, но мы вряд ли успеем изготовить такое множество ассигнаций, – выдвинул последний довод Фергюсон. – Всего три недели, невозможно успеть… Прошу ваше величество перенести ваш прекрасный план на будущий год! Подготовимся как следует, не станем смешить людей лишней спешкой…

– Сударь, Праматерь Янмэй возвела мост за пять минут. Разве кто-нибудь смеется над нею?! Возьмите все типографии Фаунтерры, заплатите им, сколько потребуется. О, боги! Герцог Ориджин за три недели взял столицу – а я прошу всего лишь вагон красивых бумажек!

Мира отвернулась от банкиров, исключив саму возможность возражений. Щелкнула пальцами:

– Будьте добры, еще «Слез ночи»…

Она садилась в карету, когда за спиною, у выхода из погребов гильдии, послышалась возня.

– Стоять! Не позволено!

– Миледи фрейлина обронила веер…

– Не волнует! Ближе ни шагу.

Лысенький смешливый усач Конто пытался прорваться к карете, размахивая веером, будто искровой шпагой. Пара гвардейцев теснили его прочь.

– Господа, он прав, это мой веер, – сказала леди Лейла, и воины посторонились.

– Для меня счастье вернуть его вам, – отвесив галантный поклон, банкир протянул веер фрейлине.

– Ах, господин Конто… Извольте на пару слов, – императрица кивком указала ему место в кабине экипажа.

Едва банкир оказался внутри, капитан Шаттэрхенд и леди Лейла также заняли свои места, дверцы захлопнулись, и карета двинулась по улице.

– Боюсь, что здесь моя вина, – сказала Мира. – Это я попросила леди Лейлу обронить веер.

– Ваше величество очень умны, – низко поклонился Конто.

– О, я не поверю вам без весомых аргументов!

Конто усмехнулся:

– Вы возьмете с купцов плату за право торговать на Дворцовом острове: по одной агатке с каждой глории выручки. Таким образом, ничего не потеряете на дешевой продаже ассигнаций.

Мира хохотнула:

– Ах, я и не думала об этом! Как находчиво!

– Вы пустите в обращение около полумиллиона эфесов бумагой – столько успеют напечатать цеха за три недели. Сразу после ярмарки большинство купцов обменяют бумагу обратно на золото, но не все. Некоторые оценят преимущество ассигнаций и оставят сбережения в них. Другие не вернут деньги в банки, а закупят на них товар – после ярмарки ассигнацию с вашим именем примет к оплате любой серьезный торговец. Полагаю, около двухсот тысяч бумажных эфесов останутся в обращении. Империя, а значит, и ваше величество, станет богаче на двести тысяч.

– О, господин Конто, вы переоцениваете мои способности к математике! Я – всего лишь девушка, подвластная минутным прихотям.

Он тихо засмеялся в усы.

– Ваше величество, прошу: когда ощутите новую минутную прихоть, связанную с финансами, и вам потребуется помощь банкира – скажите мне слово.

– Как удачно, что вы предложили это, сударь! Намедни меня посетило одно желание: очень хочется иметь банковский счет. Человек с банковским счетом выглядит важнее, серьезнее, вы согласны? Сложно не уважать того, на чье имя открыт счет!

Глаза Конто сузились, лучась лукавством:

– Ваше величество создаст альтернативную казну, не подотчетную Роберту Ориджину?

– Сударь, о чем вы говорите? Смысл напрочь ускользает от меня! Я просто хочу банковский счет, туда будут приходить деньги, а потом уходить, когда я пожелаю. И чтобы никто, кроме вас и меня, не знал, сколько их там. Можно такое устроить?

– Разумеется. Любая прихоть вашего величества!

– Мы подъезжаем к мосту, – предупредила леди Лейла.

Мира велела остановить.

– Простите, сударь, что увезла вас так далеко от гильдии. Не затруднитесь нанять обратный экипаж.

Конто отвесил поклон.

– Позвольте маленький совет, ваше величество. Строительная и печатная гильдии выставят счета за спешную подготовку к ярмарке, а леди-бургомистр попросит средств на оплату усиленной охраны. Общая сумма будет велика: порядка полусотни тысяч. Вы можете покрыть их, взяв кредит у Дей с Фергюсоном, также и я могу дать ссуду… Но мой вам совет: не попадайте в зависимость от кого бы то ни было. Используйте свои начальные средства, не чужие. У вашего величества ведь найдется пятьдесят тысяч эфесов?..

Назад к шагу третьему

Войти в толпу – заглянуть в пасть чудовища. Мира с детства помнила слова, прочтенные где-то и поразившие воображение. Сегодня она въезжала в пасть чудовища на карете.

Еще издали стал слышен гул, проникающий сквозь стук подков и грохот колес. Ближе к месту сквозь толщу шума прорезались отдельные выкрики: «Едет!.. Вон она!.. Едет!..» Обладатели самых высоких и пронзительных голосов спешили огласить то, что и без них было очевидно: императорский экипаж с тридцатью всадниками эскорта несся сквозь город. Остался позади бульвар, оцепленный гвардией по всей полумильной длине, и людской гул стал многократно глубже, мощнее, накатил океанской волной на хрупкие стены кареты. Площадь Милосердия развернулась за окном, от края до края заполоненная народом.

Мира приподняла шторку, чтобы глянуть в жерло монстра. Она увидела бронированные спины воинов, теснящих щитами толпу, и косматого рыжего мужика с сынишкой на плечах, и стаю детей, лезущих на карачках между ног солдат, и пару девиц, и толстяка, и лопоухого, и высокую шапку, и руку с флажком, и… Взгляд утонул. Разметался средь тысяч голов чудовища, внимание распалось, не в силах больше обособить из месива хоть одну отдельную личность. И тут заметили ее.

– Глядите! Шторка!..

– Она смотрит!

– Владычица!

– Слава-ааа!

Мира прекрасно помнила: при дворе подданным запрещено смотреть в глаза владыке. Но нравы площадей сильно отличались от придворных. Люди пялились, таращились, выпучивали глаза. Подскакивали, чтобы лучше разглядеть, указывали пальцами, вопили от возбуждения. Она отшатнулась в сумрак кабины, уронив шторку.

– Не бойтесь, ваше величество, – сказал капитан Шаттэрхенд, – люди всегда такие.

Это меня и пугает, – могла бы ответить Мира.

Экипаж остановился, качнулся напоследок, замер. Конный отряд раздвинулся, загрохотали каблуки пешей стражи, бегом окружающей карету.

– Храните спокойствие, вам ничто не угрожает, – напутствовал капитан. – Не подходите близко к толпе: могут схватить. Но если так случится, не пугайтесь: они хотят только потрогать.

– Как диковинного зверя…

– В лица черни не смотрите – излишне возбудятся. Смотрите на собор, ваше величество. Просто идите к порталу.

Щелкнув, опустилась ступенька, распахнулась дверца.

– Служу вашему величеству, – отчеканил командир стражи, подавая Мире руку.

Она шагнула на ступеньку, затем на мостовую. Ступенька была сплетением кованых узоров, камни блестели после ночного дождя.

– Уря!.. – пронзительно визгнуло чье-то дитя, и толпа взревела тысячей глоток: – Уррррраааа!..

Рык чудовища… Мира застыла в оцепенении. Показалось: из орущей пасти монстра летят капли слюны, это от них всюду так влажно и сыро.

– Ваше величество, – Шаттэрхенд осторожно тронул ее плечо.

Какой тьмы я боюсь? При коронации было такое же…

– Слава Янмэээй!.. Минееерррва-ааа!.. – бушевало вокруг.

Правда, тогда я смотрела на толпу с сотни ярдов, не с десяти, как теперь. И была пьяна, и тупа, как механическая кукла…

Капитан сумел найти нужные слова:

– Ваше величество, в бою страшнее.

Она опомнилась, шагнула вперед от кареты. Шаттэрхенд встал за ее плечом, гвардейский эскорт окружил их квадратом. Мира осмелилась поднять глаза.

– Несущая миир!.. Милосердная!..

Чего вы от меня хотите? Сказать что-нибудь? Все равно не услышите за собственными криками. Помахать рукой? Ладони в муфте, и обнажать их никак нельзя.

Мира подняла подбородок – так, будто имела хоть одну причину гордиться собою, – и медленно кивнула.

– Уах!.. – выдохнули ближние и на миг замолкли.

Дальние продолжали вопить, не разглядев ее приветствия. Она кивнула еще раз, и теперь притихли все, кроме дальних околиц. Было бы глупо пытаться говорить с ними: крик недопустим, а ровный голос услышат лишь ближние дюжины. Потому в минутной тишине Мира повернулась и зашагала к порталу сквозь коридор из солдатских спин. Стальной квадрат эскорта не отстал ни на дюйм, будто подвижная клетка, летящая вместе с птицей.

– Славаааа Янмээээй! – встрепенулась толпа.

Нынче день поминовения, – думала Мира, восходя на паперть. Нужно с рассвета молиться за радость душ на Звезде и думать о тех, кто умер зимой. А эти тысячи человек пришли в церковь ради двух моих кивков, о них и будут думать весь день поминовения…

Собор Всемилости имел форму священной спирали. От круглого центрального нефа к восьми порталами вели восемь крытых колоннад, каждая из них изгибалась дугою. Здание закручивалось, будто каменный водоворот. От входа не виден был центральный неф и алтарь. Пока Мира шла по дуге колоннады, главный зал постепенно открывался ее взгляду. Удивительные опоры, свитые из камня, будто из лозы… Скульптуры Праматерей под резными мраморными навесами… Тенистые гроты капелл с мягким проблеском золота… Бесконечное богатство фресок в нежном свете фонарей… Пол, иссеченный письменами… Гулкая высь купола, блистающие мозаики окон… Мира вступила в центральный неф и вздрогнула от оглушительного эха собственных шагов. Собор был пуст. Не считая стражи, императрица – единственный прихожанин.

Между рядов скамей она зашагала к исповедальне. Скользнула глазами по молитвенникам, подушечкам для коленопреклонения, чашам для подаяния, фонтанчикам для омовения рук. Пустой собор ждал посетителей. И Священный Предмет уже лежал на алтаре, пока еще под покровом. Это Мире предоставится честь сдернуть ткань и открыть святыню для прихожан… Но только после очистительной исповеди.

Она пошевелила руками в муфте, колючее тепло прошлось по пальцам. Остановилась перед алтарем, поклонилась, левой рукой сотворила священную спираль и повернула к ряду исповедальных кабинок. Ближайшая к алтарю была особенно красива: вырезанная из алого мрамора, зашторенная темным бархатом. Здесь – и только здесь! – император Полариса преклоняет колени, чтобы дать отчет Праматерям, а верховная матерь Церкви направляет его. Сегодня, в силу нездоровья первой священницы, ее заменяет вторая.

Мира вошла, задвинула штору. В сумраке тесноты встала коленями на подушечку, чинно сложила руки на выступ под окошком, задернутым вуалью.

– Мать Корделия, прошу принять мою исповедь и благословить меня.

– Откройте душу Праматерям, ваше величество.

Бесплотный голос Корделии был низок и шершав; спокоен, но с крупицами каменной крошки.

– Совершала ли ваше величество деяния, коих стыдится?

– Да, к сожалению.

– Поведайте о них Праматерям.

– Я была послушницей в монастыре Ульяны Печальной. Движимая жаждой свободы, я нарушила устав и предприняла попытку бегства. Больше того, я подтолкнула к побегу другую послушницу, которая до того дня жаждала благостной смерти и молила Ульяну забрать ее на Звезду.

Взгляд привык к темноте и различил сквозь вуаль силуэт священницы: худую шею, острый упрямый подбородок, необычно короткие волосы. Корделия была ульянинкой.

– Вина ваша очевидна. Она состоит в недостатке смирения и непокорности воле Праматерей. Благородство цели смягчает проступок, но не извиняет. Раскаиваетесь ли вы?

– Да, мать Корделия.

– Готовы ли совершить искупление?

– Да, мать Корделия.

– Вы проведете ночь безо сна, в мыслях о мимолетности жизни и молитвах Сестрице Смерти.

– Благодарю вас, святая мать.

Силуэт за вуалью чуть качнул подбородком, принимая смирение императрицы.

– Испытывает ли ваше величество стыд за иные деяния?

– Да, святая мать. Первые две недели правления я потратила впустую, предаваясь пьянству и самоуничижению. Я принимала решения не думая и подписывала указы не глядя. Проводила дни в мечтах о кубке вина.

– Миновал ли тот период?

– О, да, мать Корделия. Я тщательно изучаю все документы, что ложатся под мое перо.

– Часто ли вы употребляете крепкие напитки?

– Не чаще одного раза в три дня.

– Ваша вина очевидна. Она состоит в праздности и низменном пристрастии к зелью, дурманящему разум. Став на путь исправления, вы смягчили, но не стерли провинность. Раскаиваетесь ли вы?

– Да, святая мать.

– Готовы ли совершить искупление?

– Да, мать Корделия.

– Две недели вы будете пить только чистую воду. При первом глотке из каждой чаши вы будете просить прощения у Милосердной Янмэй.

– Благодарю, святая мать.

Корделия вновь наклонила подбородок. Сложно судить по одному лишь силуэту, но, кажется, покаяние императрицы доставляло священнице удовольствие.

– Стыдитесь ли вы иных своих деяний?

– Нет, мать Корделия. В остальном я поступала согласно своей совести.

– Совершали ли вы деяния, ставшие предметом гордости?

– Да, святая мать.

– Поведайте о них мне и всеслышащим Праматерям.

– Под руководством мудрых наставников я постаралась постичь тонкости финансового дела, в чем достигла некоторого успеха. Кроме того, я смогла изучить и понять структуру имперского бюджета, несмотря на все многообразие его статей.

Силуэт за вуалью качнулся. Корделия не видела нужды в дальнейших подробностях и уже готовилась похвалить владыческую тягу к знаниям. Однако Мира продолжила:

– Вы сможете в полной мере оценить мой успех, когда я назову цифры, знакомые вам. Праматеринская ветвь Церкви за минувший год собрала пожертвований на сумму в девятьсот шестьдесят тысяч золотых эфесов. Пятьсот сорок тысяч пошли на содержание духовенства (за исключением монастырей, владеющих феодами). Сто девяносто тысяч были переданы школам, пользующимся покровительством Церкви, и восемьдесят – истрачены на реставрацию и обновление храмов. Излишек в сто сорок тысяч эфесов был сохранен в церковной казне, поскольку не имелось единодушного решения об их использовании.

Корделия промедлила с ответом на секунду дольше обычного. Очевидно, задавалась вопросом о том, откуда владычица взяла подобные сведения.

– Ваше стремление к познанию достойно одобрения, – прошуршал голос с крупинками гранита. – Праматери улыбаются вашим успехам. Я благословляю вас двигаться дальше тою же дорогой.

– Благодарю вас, святая мать.

– Имеете ли вы иные поводы для гордости?

– Смирение не позволит мне перечислять их, ибо мои достижения ничтожны в сравнении с деяниями Праматерей.

– Похвально, ваше величество, – тон священницы сделался мягче. – Тревожат ли вас вопросы, которые мог бы разрешить совет свыше?

– Да, святая мать. Желая остановить войну и защитить Фаунтерру от мятежников, я силой взяла из храма Перчатку Могущества Янмэй. Мой поступок святотатственен, и я раскаялась бы в нем, если бы Янмэй Милосердная не явила знак, подтверждающий мою правоту: Перчатка наделась на мою ладонь. По известным ему причинам лорд-канцлер скрывает от народа этот факт и приписывает окончание войны моим дипломатическим талантам и своему великодушию. Меж тем, Праматерям известно: я смогла избежать решающего сражения благодаря этому.

Мира вынула ладонь из муфты и подняла к оконцу. В кабинке царил полумрак, но блеск священного металла, покрывающего пальцы, был заметен даже сквозь вуаль.

– Я убеждена, что это событие не прошло безвестно для святой Церкви. Тем не менее, оно до сих пор лишено церковного истолкования. То, что может трактоваться как чудо либо как святотатство, верховные матери обходят молчанием. Это тревожит меня, мать Корделия.

Вуаль ответила до странности быстро – словно имела готовую отповедь.

– Знак слишком неопределен для ясного толкования, ваше величество.

– Насколько я знаю, за шесть столетий Блистательной Династии Перчатка Могущества не давалась в руку никому.

– И тем не менее, знак неясен. Перчатка ответила на ваш зов, но не заговорила. Не явлено канонических признаков чуда. Хотя, конечно, нет и признаков проклятья.

Ну, еще бы! Мира пошевелилась, стараясь встать удобнее, чтобы голос звучал уверенно. На коленях это ох как непросто.

– Сказано Светлой Агатой: видящий да не смолчит. Потому я не смею скрывать того, что вижу. Мне представляется иная причина ваших сомнений. Архиматерь Эллину боги одарили долгожданным покоем, избавив от бремени рассудка. Скоро вам представится шанс занять ее место. Но не признав Перчатку чудом, вы лишитесь моего благословения и не сможете стать главою Церкви. С другой стороны, признав чудо, вы прогневите лорда-канцлера, который считает говорящие Предметы происками Темного Идо. И он использует свое безграничное влияние, чтобы вы также не стали архиматерью. Ваша единственная надежда – замалчивать событие с Перчаткой, пока не получите сан.

– Исповедальня – не место для политики, – голос Корделии стал сухим песком пустыни. – Вы слишком многое берете на себя.

– Боги возложили на меня ответственность, вверив престол. Избегать ее было бы трусостью.

– Так или иначе, лишь архиматерь Эллина в праве признать случившееся чудом.

– На вас боги также возложили ответственность, поставив у плеча той, что неспособна решать.

Силуэт за вуалью дёрнулся, вскинув подбородок. Видимо, признак сильного раздражения.

– Ваше величество не вправе ставить подобные требования.

– Я лишь прошу определённости, святая мать. Благословите мой поступок с Перчаткой либо осудите во всеуслышание. Неясность терзает меня, лишая душевных сил.

– Простите, ваше величество. Я не могу ответить ничем иным, кроме отказа. Глубоко сожалею.

Ни капли она не сожалела – это виделось даже сквозь вуаль. Корделия негодовала, что мелкая пигалица, пуская и коронованная, смеет на чем-то настаивать.

Что ж, коли так…

Мира стремительно встала с колен и взметнула перед собою руку в Перчатке Могущества.

– Янмэй Милосердная, благодарю, что ты со мною! Чувствую силу твою в моей деснице! Святая мать, благословите меня на великие свершения!

Голос ударил по ушам в тесноте кабинки. Гвардейцы за шторой, наверное, немало удивились.

– Что имеет в виду ваше величество? – холодно осведомилась Корделия.

– Я показала вам, что сделаю через полчаса на глазах у толпы прихожан, в минуту, когда сниму покров с алтаря. Полагаю, народный восторг не будет знать границ, и весть о Перчатке облетит столицу со скоростью пожара. У вас имеется полчаса, святая мать, чтобы выбрать реакцию на моё действие. Возможности промолчать вам не представится.

Мира насколько раз сжала и разжала ладонь, любуясь совершенством металла, обтекающего пальцы. Неспешно оправила подол платья, убрала руки в муфту, повернулась к выходу из кабинки.

– Я благословляю ваше величество и нарекаю чудом Перчатку на вашей руке, – совсем иначе, хрипло, проговорила вуаль. – Именем Ульяны Печальной, коей мы обе служили, прошу: не вынуждайте меня повторять это при лорде-канцлере.

Мира поклонилась.

– Премного благодарю вас, святая мать. Я выполню вашу просьбу в обмен на маленькую услугу. Сто сорок тысяч эфесов излишка в церковной казне лежат без дела и ждут новой архиматери, более инициативной, чем Эллина. Поместите их в банки Фергюсона, Дей и Конто, и дайте Короне право временного распоряжения ими.

– Ваше величество, новая архиматерь, если ею стану не я, истолкует это как кражу или взятку. Я буду уничтожена.

– Именем Ульяны Печальной, коей мы обе служили, обещаю помочь вам получить сан. А деньги будут с избытком возвращены через год. Даю слово Минервы, творящей чудеса.

Поблагодарив мать Корделию, как полагалось по ритуалу, Мира вышла из кабинки. Собор по-прежнему был пуст, но она кивнула капитану, а тот кивнул служителям, ожидавшим в боковом нефе, и те двинулись к порталам, чтобы открыть дорогу прихожанам. За полчаса храм наглухо заполнится людом. А сейчас длится тот редкий клочок времени, когда никто не смотрит на Миру, и нет нужды в лицемерии и играх. Склонившись у алтаря, она принялась молиться о радости душ отца и Адриана.

За этим занятием и застала владычицу первая фрейлина. Она терпеливо ждала конца молитвы, но едва Мира сотворила священную спираль и поднялась от алтаря, леди Лейла тут же подошла к ней.

– Тайный воздыхатель вашего величества – баронет Эмбер – передал записку. Просил лично в руки и поскорее.

Мира пробежала глазами листок.

«Ваше величество, простите, что тревожу в поминальный день, но завтра уже поздно предупреждать о том, что случится завтра. Как вам известно, вскоре ко двору прибудет принц Гектор Шиммерийский. У меня появились основания считать, что он привезет скверные новости. Не ведаю, какие именно. Но люди принца, опередившие его, странно обходят молчанием войну в Литленде. Ваше величество, будьте спокойны и готовы ко всему. Принц Гектор – хитрый самодовольный негодяй. Если дать ему шанс, любую карту разыграет в свою пользу. Как говорят у вас на Севере, собакам и южанам не показывайте слабости.»

Спутники – 5

– Вот лучшая работа для шавана! – говорил ганта Бирай.

Его люди соглашались:

– Дух Степи нам улыбнулся! Первый Конь скачет вместе с нами!

После Кристал Фолл они ограбили еще два банка. Из первого взяли две тысячи эфесов, из второго – полторы. Там и там охрана почти не оказала сопротивления. Стражники были мускулистыми верзилами, но слишком расслабились от мирной жизни, отвыкли держаться настороже, позабыли цену секунды. Они ложились, не успев даже удивиться.

– Жидкие, как похлебка без мяса! – говорил ганта Бирай.

– Как ослиная моча, – поддакивали шаваны.

В обоих банках Колдун приказывал убить всех. Чара и Неймир стояли в стороне, люди Бирая резали глотки всем служкам, кассирам, случайным клиентам. Когда резня оканчивалась, Колдун проходил меж трупов, поднимал мертвые веки, впитывал стеклянные взгляды, облизывал губу от удовольствия. Шаваны замирали в страхе всякий раз, когда видели это.

– Он забирает их души, – говорили шепотом, пока Колдуна не было рядом.

– Пьет из мертвяков колдовскую силу.

– Молится Духу Червя!

Тем не менее, шаваны были уверены, что получили прекрасную работу. В иных условиях, возьми они тысячу эфесов за час малого риска, решили бы, что прогневили богов, навлекли на себя проклятие и вскоре погибнут – ведь кучи золота не даются просто так! Но будучи рядом с Колдуном, они знали, чем заслуживают щедрую награду: страхом. Другие бойцы на их месте давно разбежались бы в панике, а они делают дело. За стойкость Колдун им и платит, а еще – за отсутствие вопросов. Ни один шаван не заговорил с Колдуном лишний раз. Да, в общем, и смысла в том не было: между собой они давно уже все поняли.

– Ему не деньги нужны, а души мертвых! Деньги – для отвода глаз.

– Видали: он после дела отлучается куда-то, а возвращается без денег.

– Жертвует Червю!..

Из служек Тойстоунского банка живым не ушел никто. Из отделения в Клерми почти сумел выбраться один служка. Он был в уборной, когда началось. Долго там сидел – видать, совсем худо было с желудком. Все то время, пока Спутники морочили голову приказчику и украдкой вели разведку – считали людей, осматривали комнаты – он просидел в сортире, потому и не был учтен. При звуках резни вышел на цыпочках из уборной в коридор, сквозь щелочку двери заглянул в зал. Он мог бы вернуться в уборную и живым дождаться, пока грабители уйдут. Его бы не искали… Но на свою беду служка увидел как раз тот момент, когда Колдун пил душу из мертвых глаз кассира. Служка завопил от ужаса и тем выдал себя. За ним погнались, он заперся в уборной. Пока ломали дверь, скинул с себя одежду и нагишом, ободрав бока, сумел протиснуться в форточку.

– Догнать его?.. – спросил ганта Колдуна.

– Не стоит, – отмахнулся тот.

Обмакнул палец в крови, вывел у себя на ладони алую спираль и прокашлял что-то рваной глухой скороговоркой. Поднял окровавленную ладонь, подул над нею в сторону уборной.

– Вот и все, – сказал он.

Шаваны поняли, что служка рухнет замертво, едва добежит домой.

Каждое проявление жутких способностей Колдуна прибавляло им уверенности в себе. Они считали Колдуна частью своего отряда, а себя – частью его силы. В сравнении с могуществом магии любые стражи да констебли казались смешными.

Впрочем, Колдун полагался не только на магию. Он был не чужд и простой человеческой хитрости. Каждый атакованный банк находился в вольном городе. Полиция вольного города могла вести поиски только в его стенах, и грабители, едва проехав ворота, спасались от нее. Дружинам окрестных лордов не было дела до проблем вольных городов. А воинство герцога Альмера также смотрело на грабеж сквозь пальцы: ведь пострадавшие банки принадлежали чужеземному графу Шейланду. Уже три шерифа объявили розыск «неистовой банды» и три судьи обещали шаванам неминуемую виселицу, но методично и повсеместно их пока не искал никто.

– Голова колдунская! Возьмем еще пять банков – и заживем лордами!

– Будем как шиммерийские богачи!

– У каждого по дворцу и табуну коней!..

Однако с каждым днем Чара и Неймир становились все мрачнее. Они почти не говорили меж собою: о чем говорить, когда и так все ясно? Они исправно получали свою долю (уменьшенную на десятину) и не пачкали руки лишней кровью. Но на душе выли шакалы, и чем дальше – тем пуще. Все сложней было закрывать глаза на правду, а правда та, что ввязались они в дрянное дело. И как выпутаться – неясно. Уйти сейчас, не взяв десяти банков, обещанных Колдуну? Тогда судьба их решена: мерзавец смочит ладонь чьей-то кровью, пролает заклятье, подует во след Спутникам… Поговорить с ним? О чем? От колдовства его не отговоришь – это все равно, что запретить вороне каркать… Поговорить с Бираем? Тоже без толку. Ганта из тех, кто уважает силу, а сила – явно на стороне Колдуна… Оставалось одно: поневоле делать дело и ждать, когда все кончится. Ни Ней, ни Чара не бывали на каторге, но думали, что там все точно так же: гребешь поневоле и ждешь свободы.

Лысые хвосты.

В четвертом банке – Ней не запомнил названия городка – случилось нечто. Среди жидких, как похлебка, охранников попался один. Успел выхватить нож, когда следовало, и ударил раньше, чем ударили его. Когда схватка кончилась, шаван Хаггот зажимал рукой вспоротый бок, а кровь лила меж пальцев.

– Ганта, помоги… – шептал Хаггот, скрипя зубами от боли и чуть не плача от отчаянья. – Ганта, не бросай!

Проще и легче всего было добить раненого. Он все равно не проскачет больше мили – а значит, завтра будет болтаться в петле. Но если заколоть Хаггота, то Колдун, конечно, поднимет ему веки и выпьет душу. Каким бы ни был ганта Бирай, но такой судьбы своему всаднику он не желал.

– Перевяжите его, усадите на коня!

Шаваны обматывали Хаггота тряпками (а те мигом пропитывались кровью) и пытались поднять его в седло (а он валился набок, как шмат мяса без костей). Колдун глядел на все с этаким немым вопросом и подмигивал Бираю: мол, зачем возня, когда можно просто?..

– Да быстрей же, ослы! – ревел ганта. – Гирдан, сядь с ним!

Гирдан разделил коня с Хагготом.

– Спасибо, брат… – прошептал Хаггот.

– Да провались ты в нору! Из-за тебя оба погибнем.

Гирдан был прав: под тяжестью двух всадников лошадь еле рысила. Если будет погоня, этим двоим точно конец.

В сумерках они выехали из городка, двинулись по дороге. То было мучение, а не скачка. Отряд еле полз, поминутно тревожно озираясь в ожидании погони. Гирдан с Хагготом все больше отваливались назад. Хаггот то стонал, то бормотал жалобно:

– Братья, прошу… Ради Духов Степи… не бросайте…

Шаваны отвечали со злобой. Все ненавидели Хаггота – за то, что он еще жив.

Чара придержала коня, поравнялась с отстающими, сказала Хагготу:

– Ты был из тех, кто бросил нас на съедение литлендцам. Помнишь?

Но мало злости сохранилось в ней, жалость пересилила. Приблизилась, потрогала Хаггота, при свете луны заглянула в лицо. Шаван был рыхлым, как тесто, бок и бедро блестели от крови, лицо белело полотном.

– Его надо к лекарю, – сказала Чара.

Кто-то гоготнул, Гирдан фыркнул. Но ганта Бирай сбавил ход, потер затылок. Очень не хотелось ему видеть, как Колдун выпьет душу всадника.

– Чара, я сам вижу, что надо. Только где лекаря взять?

– Там, – сказал Неймир, указав в просвет меж холмов на западе.

Горстка светлячков мерцали там – огни поселка.

– Слишком близко к городу. Нас найдут, – проворчал Гирдан.

– Не найдут, если разделиться. Мы с Гирданом, – сказал Бирай, – повезем Хаггота к лекарю. Остальные скачут во весь дух дальше по дороге, оставляют следы. А к рассвету кружной дорогой возвращаются – на околице поселка мы вас встретим.

И ганта с Гирданом свернули в поля.

Остальной отряд пришпорил коней. Скачка согрела тела и отогнала тревоги, на душе вроде как просветлело. А преследователи все не показывалась – упустили констебли свой шанс. Прозевали тот час, пока шаваны шли медленно, теперь же – пусть попробуют нагнать!

– Дамочка, – позвал Колдун, – подъедь-ка, разговор есть.

Чара поравнялась с ним. Колдун сказал:

– Как для убийцы с многолетним опытом, в тебе излишек милосердия. Оно снижает твою ценность в деле.

– Я шаван, а не убийца. И мне плевать, как ты меня оцениваешь.

– Оно-то да, но лишние принципы тебе же портят жизнь. Сама себя обманываешь. Вот, думаешь, зачем ганта разделил отряд?

– Чтобы спасти Хаггота.

– Чтобы добить не у меня на глазах. Едва мы пропали из виду, Бирай с Гирданом кончили беднягу и поехали спать. Вот тебе все принципы.

Голос Чары заклекотал яростью:

– Быть не может. Не верю!

– Верь или не верь – ничего не изменится.

– Зачем же ты позволил?! От лишней души отказался!

– А может, тебя хотел поучить. Ты забавная, дамочка.

– Чушь! Все вранье! Хаггот уже у лекаря!

– Давай поспорим. Завтра приедем в ту деревню. Если найдем Хаггота живым – ублажу твое милосердие, в следующем банке кого-нибудь пожалею. А нет, – он плямкнул губами, – тогда с тебя поцелуй.

Вместо ответа Чара хлестнула коня.

Деревня оказалась не деревней, а крохотным городком. Несколько дюжин домов и мастерских обступили кольцом замок местного барона, что давал им защиту, а может, и искровую силу. На рассвете увидев замок, Колдун остановил отряд и отвел за холм:

– Не стоит маячить на глазах у лорда.

Выбрал двух шаванов, послал на разведку. Чара сказала:

– Я с ними.

Неймир:

– Я тоже.

Колдун ответил:

– Ты, воин, останься. А ты, дамочка, езжай. Посмотришь, кто победил в споре.

Он сально подмигнул напоследок, но Чара уже скакала, не оглядываясь.

На въезде в городок разведчиков окликнули: Гирдан сидел на лавке у чьего-то крыльца.

– Припозднились вы, я уже зад отморозил. Давайте за мной!

– Где Хаггот? – спросила Чара.

– Как – где? А сама-то не знаешь?

Она рыкнула от ярости:

– Спросила – отвечай! Где Хаггот?

– Скоро увидишь.

Они проехали по кривой улочке, свернули на другую и спешились у дверей двухэтажного дома. Гирдан потянул – оказалось не заперто. Вошли в сени, оттуда в залу.

Там, у камина, тлеющего углями, вольготно развалился в кресле ганта Бирай. Его сапоги стояли рядом, босые ноги вытянулись на табуретке, в правой руке дымилась большая кружка чаю. Левая же лежала на плече белокурой девушки.

– Заходите, парни, располагайтесь, – проворковал ганта Бирай. – Это чертовски радушный дом. Верно, красотка?

Он потеребил девчонку, и та встрепенулась, на миг подняв лицо. Девушка была хрупка, как хворостинка. Большие глаза блестели страхом, веки краснели от слез.

– Где…

«Где Хаггот?» – хотела спросить Чара, но вид девушки сбил ее с мысли.

– Что происходит? Кто она такая?

– Кто ты такая? – ганта сжал плечо девчушки. – Ну-ка, ответь всаднице.

– Я – Гледис, дочь лекаря, сударыня…

– Лекаря?.. В этом доме живет лекарь?

– Ну, а кто еще? Сапожник?.. – ганта хохотнул. – Тебе, старушка Чара, напрочь память отшибло. Мы же к лекарю ехали!

– Вы добили Хаггота, но все равно поехали к лекарю?! Какого хвоста?

Бирай уставился на нее:

– Добили Хаггота? Ты ум потеряла? Жив он, рану зашили!

– Тогда где?..

– Наверху. Вечером заштопали, сейчас промоют-перевяжут, мазью намажут, – и поедем.

– Мой папенька… – тихо начала девушка, но ганта оборвал ее шлепком по затылку:

– Цыц! Молчи, пока не спросят!

Хаггот жив. У Чары отлегло бы от сердца… если б не девчонка – та аж дрожала от страха.

– Что вы с нею сделали?

– Пхе! Вот же скажет Чара-Спутница! – ганта снова шлепнул девушку. – Ну-ка, ответь дамочке, что я с тобой сделал?

– Ничего плохого, сударыня. Я просто сижу рядом с сударем, вот и все.

– Давно сидишь?

– С вечера, сударыня. Будьте так добры, попросите сударя, чтобы он разрешил…

Подзатыльник заставил ее умолкнуть. Ганта буркнул раздраженно:

– Чара, кончай дурные расспросы. Лекарь сказал: Хагготу нужно ночь лежать тут. Мы остались. Но чтобы мы тут сидели, а лекарь побежал к шерифу – это ж не дело. Потому дочка со мной.

– Заложница… – поняла Чара.

Гирдан и двое всадников, что прибыли с нею, расселись в креслах и неотрывно глядели на девушку. Чара подумала: у них не было женщины от самой битвы с императором. Еще подумала: лысые хвосты.

Заскрипела лестница, и в залу вышел лекарь, ведя под руку Хаггота. Тот был бледен и слаб, но почти твердо держался на ногах.

– Это… ваши друзья, сударь?.. – спросил хозяин дома, опасливо глядя на Чару и шаванов.

Бирай отрезал:

– Не твое дело, друзья они мне или кто! Как рана?

– Изволите видеть, швы держатся хорошо, кровотечения нет, процесс заживления начат…

– Говори понятно, осел плешивый. Жить будет?

– Да, сударь.

– В седло можно?

– Я бы не советовал…

– Но удержится, наземь не грохнет?

– Удержится, сударь.

– Что делать с раной?

– Я подготовил вам мазь в дорогу, обрабатывайте ею дважды в день. Перед тем промывайте.

Лекарь протянул Гирдану склянку.

– Уже подготовил! – бросил ганта. – Ишь, шустрый! Спровадить нас хочешь?

– Нет, сударь. Оставайтесь, сколько вам будет угодно…

– Сколько угодно и останусь. Опробуй-ка свою мазь.

Лекарь открыл склянку и взялся за повязку на боку Хаггота.

– На себе опробуй! Высунь язык и мазни.

– Сударь, изволите видеть, она применяется не внутрь, а наружно…

– Жри, говорю! Если не помрешь – значит, не отрава.

Лекарь зачерпнул пальцем мази и положил в рот. Скривился от горечи, сглотнул. Ничего не произошло.

– Ладно, – кивнул ганта и разом допил из кружки. – Посидели и хватит. Пойдем.

– Счастливого пути, сударь.

Бирай встал, натянул сапоги. Глянул на девушку и сказал лекарю:

– Собери вещей дочурке. С нами поедет.

– Как?..

Лекарь охнул и согнулся, будто на плечи навалилось.

– Как?.. В седле. Не боись, пешком не погоним. Со мной поскачет.

– Сударь, я… Глорией-Заступницей прошу… Не нужно! Она ж у меня одна-единственная…

Бирай вынул нож и метнул с короткого замаха. Клинок вошел в стену за дюйм от лекарского уха.

– Следующий будет в лоб, – сказал ганта. – Не причитай, не люблю этого. Иди, собирай вещи. Даю пять минут.

Лекарь попятился на лестницу, заскрипел вверх по ступеням.

– Гирдан, проследи, чтоб не удумал чего.

Гирдан ринулся следом за лекарем. В зале остались ганта с тремя всадниками, Чара – и девчушка. И вот что самое скверное: она, девчонка эта, не сводила с Чары глаз. Молчала, но смотрела… Будто прямо в душу.

– Ганта, – сказала Чара, – оставь ее.

– Почему? Хорошая ж скотинка, чего не взять?

Чара не знала ни единого довода. Она делила свой путь с десятками и сотнями разных шаванов, и все делали так. Если встречали девушку, что радовала глаз и не имела защиты, – брали себе. Брали даже западниц – своих соплеменниц, рожденных свободными. А уж чужеземка из какой-то там Альмеры – это ж самый законный трофей!..

Будь здесь Неймир, он бы нашел, что сказать. У него язык как у черта подвешен. Такого нагородил бы, так Бирая заморочил, что тот бы и девушку оставил, и денег ей дал. Но Чаре слова не шли. Быстра ее стрела, да медлителен язык… И она выдавила только:

– Оставь, ганта. Пожалей. Я прошу.

– Вы слыхали, парни? – ганта ухмыльнулся своим людям. – Она меня просит. Сама Чара Без Страха, раздутая от гордости, смиренно просит меня об услуге! И я бы, может, даже согласился… да только не та ли это Чара, которая давеча хотела всех нас перестрелять?

– Та самая, – ответили шаваны.

– Вот потому, Чара, я тебе откажу. Но ты можешь попросить еще разок – поумолять, поклянчить… Глядишь, тогда и соглашусь.

– Ганта, – сказал Хаггот, – прошлой ночью она меня пожалела…

– Не она, осел, а я! Ей ты ничего не должен!.. И крикни там Гирдану – пусть поторопит папашу.

Хаггот крикнул, Гирдан что-то ответил. Чара стояла, кипя внутри, чувствуя, как кровью наливаются щеки. А девчушка все глядела на нее, не отрываясь, блестящими своими глазами-монетами. И Чара подумала: будь под рукою лук, да хотя бы десять ярдов дистанции… Но лука нет и дистанции тоже. Четверо шаванов за три шага от нее, а из оружия – только пара ножей… Почти верное самоубийство. И ради чего – кого?.. Чужой плаксивой дурочки?! Даже думать нельзя, потому что чушь! После стыдно будет за эти мысли!..

А дочь лекаря все смотрела… Влага блестела в зрачках…

И Чара заорала:

– Закрой свои ягнячьи глаза! Отвернись, Дух Червя тебя сожри!

Вот тут из сеней раздался голос:

– Миледи, не нужно так волноваться. Вы вредите собственному здоровью, к тому же пугаете бедного ребенка.

– А ты еще кто такой?!

Все обернулись разом. Порог переступил мужчина. Был он высок и плечист, хотя, судя по впалым щекам, подточен какой-то болезнью. Одет просто, но на боку – кинжал такой длины, что вполне уже впору назвать мечом.

Мужчина вошел в залу, помедлил, давая всем разглядеть себя. Заговорил красивым глубоким голосом:

– Коль ваш вопрос не риторический, чего я не исключаю, то дам ответ. Я – странник, нуждающийся в медицинской помощи. Узнав от добрых людей, что в этом доме проживает лекарь, я и наведался сюда.

– Вы, ослы, не задвинули засов? – зыркнул Бирай на своих шаванов.

– Так это вы, господа, оставили дверь незапертой! – странник кивнул шаванам. – Я благодарен вам. Найдя дверь запертой, я, как человек, требующий медицинской помощи, оказался бы расстроен.

– Слишком много болтаешь! – рыкнул ганта.

– А по мне, в самый раз. Ведь мы все равно ожидаем возвращения лекаря с верхнего этажа.

Взгляд ганты Бирая сделался колючим.

– Ты много успел услышать?

– Я пробыл в сенях несколько минут и услышал довольно, чтобы и самому испытать желание высказаться.

Ганта кивнул шаванам:

– Убейте его.

Странник ухмыльнулся – кажется, разочарованно. Шаваны двинулись к нему и замешкались. Нечто неуловимое в позе странника порождало легкие сомнения: как приступить к убиванию этого человека? С чего бы начать?..

– Не находите ли, ганта, что вежливость требует сперва…

Произнося фразу, странник повернулся к Бираю и упустил из виду шавана Косматого. Тот воспринял это как удачный момент для атаки – и зря. Косматый ринулся вперед, а странник без лишних движений просто пнул его в колено. Бросился и Гурлах, замахнулся мечом, но странник ловко парировал удар. Меч Гурлаха ушел в сторону, странник же треснул шавана по уху своим клинком – плашмя.

– …выслушать меня? – окончил странник бестактно прерванную фразу. Оба шавана корчились на полу. Гурлах сжимал разбитое ухо, Косматый – колено.

Ганта Бирай опустил руки на пояс, где блестели метательные ножи. Но досадное обстоятельство заставило его воздержаться от броска: кинжал Чары прижался к его яремной вене.

– Благодарю вас за помощь, миледи, – странник поклонился Чаре. – Итак, уважаемый ганта, вы готовы обратиться во слух?

Бирай сглотнул. Странник принял это за утвердительный ответ.

– Как вы могли заметить, господа, некоторое воинское мастерство мне не чуждо. Случилось так, что один лорд оценил его по достоинству и принял меня на службу, где я и провел лучшие годы молодости. Но со временем убедился, что однообразная работа, связанная с дотошным выполнением чужих приказов, до крайности отупляет ум и старит душу. Не желая более убивать себя, я оставил службу и отправился на поиски приключений…

Тут он прервал свою речь, поскольку по лестнице в сопровождении лекаря спустился Гирдан. Всадник схватился было за меч, но верно оценил ситуацию и предпочел не рисковать жизнью ганты.

– Вы сделали правильный выбор, сударь, – заверил его странник. – Итак, путешествуя по миру в поисках того, что привлекло бы мой интерес, я услыхал рассказы об отряде отчаянных парней, бесстрашно грабящих банки уэймарского графа. Смелость и находчивость этих людей, свобода от любых ограничений, законов и приказов, кочевой образ жизни – все это наполнило меня сладкими мечтами. Я пожелал примкнуть к «неистовой банде», как прозвали ее альмерцы. А поскольку не принадлежу к тем людям, что откладывают исполнение своих желаний, то я составил список отделений банка Шейланда в Альмере, выбрал из них те, что расположены в вольных городах, и отметил их на карте. Немного поразмыслив над тем, как мог лежать ваш путь от города Клерми – места прошлого дела, – я пришел к определенным выводам. К несчастью, я прибыл в нужное отделение банка вчера около девяти – на час позже, чем вы покинули его. Но словоохотливый констебль сообщил мне, что нож одного из стражников весь покрыт кровью грабителя. Я вновь потратил немного времени на размышления – и опять-таки пришел к некоторым выводам. Они-то и привели меня нынешним утром в дом лекаря, живущего за городской стеной, но достаточно близко к городу, чтобы истекающий кровью всадник сумел доскакать сюда живым.

– Ты что, хочешь ездить с нами?.. – прохрипел ганта Бирай.

– Ваше удивление, сударь, меня озадачивает. Вы же выбрали для себя путь грабителей банков! Почему считаете, что больше никто не возжелает той же участи?

Чару порадовало слово «путь» из уст странника. Однако она разделила удивление ганты:

– Мы – шаваны, дети Степи. А ты, странник, – родом из Альмеры или Надежды, или еще откуда… но точно не с Запада!

– Но я же не северный волчара и не ползун из Литленда. Так отчего бы мне не разделить путь с шаванами?

Эти слова тоже порадовали Чару – аж на душе потеплело.

– Ты правда так считаешь? Рожденный на востоке, хочешь ездить с шаванами?

– Денег он хочет, – буркнул ганта Бирай.

Странник развел руками:

– Не могу отрицать истинности данной реплики. Но позволю себе встречный вопрос: кто их не хочет?

– А если я не возьму тебя?

Странник покачал головой:

– Тогда мы все вместе окажемся в очень дурном положении. Тебе, ганта, придется совершить новую попытку убить меня, чтобы я не донес на вас. Мне придется оказать сопротивление, а твоим всадникам придется умереть (чего они, очевидно, не имеют в планах). Тебе придется самому вступить со мною в поединок, а прекрасной леди – выбрать, на чьей она стороне. Ее выбор определит того единственного, кто выйдет отсюда живым… Я глубоко убежден, что такое развитие событий опечалит всех участников, даже выжившего.

– Положим, ты прав… А если я возьму тебя, но потом зарежу при первом удобном случае?

– Тогда твой отряд потеряет прекрасного бойца и знатока центральных земель, коим я являюсь. На твоей совести образуется весьма прискорбное пятно, которое будет мучить тебя. А еще ты никогда больше не сможешь спать спокойно. Ведь если дашь понять всадникам, что в вашем отряде принято втихую резать своих, то у всякого сможет зародиться мысль…

– Положим, и тут ты прав…

Ганта толкнул локтем Чару:

– Убери уже кинжал! Видишь – спокойно говорим!

Лучница помедлила в сомнении, странник с улыбкой кивнул. Нечто такое было в этом мужчине, что Чара ощутила удовольствие, подчинившись ему: убрала клинок не по собственному решению, но по кивку странника.

– Я бы взял тебя, альмерец, – сказал после паузы ганта, – но нас нанял один парень. Он должен решить.

– Прекрасно! – обрадовался странник. – Это идеальный вариант. Просто отведи меня к нанимателю – и мы все поступим так, как решит он. По рукам?

Ганта протянул руку, и странник пожал ее, но отпустил не сразу.

– Кроме денег, я хочу еще кое-чего. Оставь лекарю дочку.

Ганта фыркнул:

– Вот потому и плохо ездить с чужаками – законов Степи не знаете. Она – мой трофей.

– Я оплачу тебе ее цену. Из первой своей доли.

По правде, это была сомнительная сделка – ведь неясно, наймет ли Колдун странника. Но ганта Бирай подумал, прикинул себе что-то – и согласился.

Лекарь чуть не расплакался, сообразив, что дочка спасена.

– Как я могу отблагодарить вас, добрый рыцарь?..

– На моем теле имеется царапина. Буду рад, если осмотрите ее и предложите подходящее средство…

* * *

Пока всадники скакали к месту встречи с Колдуном, Чара поняла: она хочет, чтобы странник остался с ними. И тут же осознала другое: будет подло с ее стороны – не предупредить. Поравнявшись с ним, сказала:

– Странник, послушай. Тебе лучше уехать.

– Мое общество не по душе миледи?

– Дело не во мне. Наш наниматель… он тебе не понравится.

– Отчего же? Он глуп? Жаден? Лишен чувства юмора?

– Он…

Вряд ли стоило доверять это первому встречному… но странник не казался простым себе встречным.

– Он колдун.

– Вот как!..

– Он убивает словом или щелчком пальцев. Он выпивает души мертвых, глядя им в глаза.

– Потрясающе!

Чара озлилась:

– Сотри ухмылочку со своей рожи! Ты ведь из большого города, правда? У вас там не верят в магию – она в городах не живет. Но этот тип, Колдун, вылез из самого гнилого болота Дарквотера, и плевать хотел, веришь ты в колдовство или нет. Если не понравишься ему, он щелкнет пальцами – и ты рухнешь в пыль. Тогда он глянет в твои мертвые зрачки, и твоя душа никогда не попадет в Орду Странников.

– Ты боишься его? – без тени издевки спросил мужчина.

– Нет.

– Но презираешь?

– Он – мерзкая тварь, которой нет названия.

– Почему ты ездишь с ним?

– У меня нет выбора. А у тебя есть. Потому и говорю: уезжай, пока не поздно.

– Благодарю за предупреждение, миледи. Но все же попытаю счастья.

– Дурак, – бросила Чара с большей злостью, чем ждала от себя.

Колдун выпучил глаза, даже сдвинул шляпу на затылок.

– Это кто?

Ганта Бирай изложил события. Почти правдиво, не особенно черня странника.

– Так все и было? – спросил Колдун у Чары.

– Да.

Он повернулся к страннику:

– Значит, ты ищешь приключений и хочешь быть с нами?

– Святая истина, сударь.

– Почему?

Странник повторил краткую историю своей жизни, уже слышанную Чарой, и добавил:

– Помимо жажды приключений, сударь, я всей душой разделяю идейный фундамент ваших действий. Я – убежденный противник банковской системы. Банкиры – самые ушлые из мошенников, что наживаются на честном люде. Кто бьет банкиров, тот делает мир счастливее. Сама Праматерь Янмэй писала об этом, а если не писала, то точно собиралась.

– Х-хе, – Колдун ухмыльнулся, мерзко выпятив губу. – В идейной части ты прав. Но скажи: какой мне от тебя будет прок?

– Во-первых, мои навыки мечника приятно удивят тебя и придутся особенно кстати, поскольку один из твоих всадников ранен. Во-вторых, я знаю центральные земли лучше любого в отряде. В-третьих, я мастерски умею пользоваться вот этим, – он постучал себя по макушке.

– И я должен поверить твоей похвальбе?

– Ни в коем случае. Призываю тебя верить только фактам. Я разыскал твой отряд раньше, чем любой шериф Альмеры. Я смог убедить троих шаванов привести меня к тебе.

Гурлах и Косматый хмуро переглянулись. Нога Косматого не сгибалась в колене; ухо Гурлаха так опухло, что шлем пришлось нести в руке.

– Сколько же ты хочешь? – осведомился Колдун.

– Быстротой и ловкостью я не уступлю твоим воинам. Потому прошу столько же, сколько получает раненый всадник.

– Чтобы ты знал: я плачу им не только за быстроту и ловкость.

– Назови остальные требования и увидишь, что я им соответствую.

Не бояться колдовства – таково было главное требование. Колдун не назвал его, а просто смерил странника с головы до ног косоглазым взглядом и хмыкнул.

– Ладно. Заинтересовал. Проверю тебя в следующем деле… Если хорошо себя покажешь, получишь долю раненого Хаггота.

Меж шаванов прошелестел тихий ропот. Странник отметил:

– Хаггот, вероятно, расстроится от такого поворота. Хорошо ли, чтобы воин таил обиду на своего нанимателя?

– Очень плохо. Но Хаггот не сможет таить обиду, будучи мертв. Ты прикончишь его и заберешь его долю.

– Полагаю, ганта Бирай воспротивится этому.

Колдун хлопнул странника по плечу:

– Как-нибудь решишь эту проблему. Ты же мастер меча, еще и знаток нравов. Вот и придумаешь что-нибудь… А я погляжу.

Северная Птица – 4

Фаунтерра, Дворцовый Остров

Ту-туру-ду ту-тууу! Ту-туру-ду ту-тууу! Ту-туру-ду ту-туууууууу!

Фанфары трижды взвыли, калеча слух Ионы. Эту традицию музыкальной пытки – встречать гостей фанфарами – отменил еще Адриан в первый же месяц правления. Но сделал исключение для Его Самолюбивости принца Шиммерийского – и не ошибся.

– Гектор Эльвира Аделаида рода Софьи Величавой, Первый из Пяти, барон Мраморных Ущелий, граф Астеллит, почетный бургомистр Белокаменного Лаэма, наследный принц королевства Шиммери!

С каждой ступенькой титула церемонийместер совершал удар посохом по паркету, а принц Гектор делал ровно шаг, идеально попадая в такт велеречию. Когда представление отзвучало, он уже стоял на полпути к трону, а за его спиной входила в зал свита: генералы, вассальные дворяне, славнейшие из купцов, альтессы. От множества шелковых, драгоценных, истекающих златом южан в зале сделалось тесно. Дюжина гвардейцев и чиновников Минервы выглядела теперь сиротливо. Принц Гектор проявил себя и в другом. Согласно ритуалу, императрица должна была заговорить первой, но долго не могла этого сделать: южане все входили и входили, и входили в тронный зал. Принц улыбался, вполне осознавая, с каким изяществом на целых несколько минут заткнул рот владычице Империи Полари. «Заносчивая задница», – подумала Иона словами брата.

– От всей души приветствую ваше высочество, – мягко произнесла императрица. – Позвольте побеспокоиться о здоровье вашего отца.

Иона улыбнулась – Минерва дала достойный ответ южному нахалу. Отец Гектора, король Шиммери – страстно верующий и отчаянно благочестивый человек – проводил большую часть жизни в монастыре на краю Священной Бездны. Но оставался в твердом уме, так что принц не мог принять ни единого важного решения без его согласия. Слова владычицы, таким образом, следовало понимать как: «Первая в столице приветствует второго из провинции».

– Благодарю ваше величество. Отец в прекрасном здравии, силою его неусыпных молитв.

Намек на фанатизм и затворничество короля, тем самым – на всевластие принца.

– Ваше высочество, я также буду молить Янмэй Милосердную о его благоденствии!

Двойной укол: и превосходство Янмэй над Софьей, и близость императрицы к королю, а не принцу. Прекрасно, леди Минерва!

– Я счастлив видеть здесь прославленных северян – герцога Эрвина Софию и великолепную леди Иону Софию. Надеюсь, они также вознесут мольбы Светлой Агате о всеобщем здравии и процветании.

Намек на зависимость нынешней Янмэй от могущественной Агаты. Довольно грубый выпад. Но лучше не отвечайте на это, миледи! Пускай последнее слово в пикировке останется за тем, кто глупее.

К большому удовольствию Ионы, Минерва ответила изысканно вежливо:

– Ваше высочество – один из первых, кто прибыл на весеннее заседание Палаты. Вы продолжаете ту славную традицию, по которой представители Шиммери не пропустили ни одного заседания за двести лет. Ими были предложены такие мудрые законы, как…

Владычица перечислила несколько действующих законов, очевидно, изученных в бессонные ночные часы. Что бы ни думал Эрвин о «леди Мими», Иона была очень близка к тому, чтобы восхититься ею.

– Юг несказанно ценит то внимание, какое ваше величество уделили нашему вкладу в историю государства!

Прижав ладонь к груди, принц отвесил учтивый поклон.

– Однако, – отметила Минерва, – меня беспокоит то, как много времени занял ваш путь из Мелоранжа в столицу. Было ли море неспокойно? Надеюсь, все ваши корабли благополучно выдержали шторма?

Принц Гектор свел брови:

– Простите, ваше величество, но вы введены в заблуждение. В силу известных трагичных событий мы шли в столицу из Лаэма, а не Мелоранжа, и время нашего пути вполне отвечает его протяженности.

– Ваше высочество, простите мой невольно бестактный вопрос: о какой трагедии идет речь?

Многие красивые люди становятся еще краше в гневе. Но пригожесть Гектора Шиммерийского имела иное свойство. Малейшая тень злости сразу уродовала его черты, придавая сходство с вороной.

– Должен ли я повторять то, что всем известно и постыдно для Юга?!

– Поверьте, ваше высочество: я не получала ни единой новости, постыдной для королевства Шиммери. Будьте так добры, развейте мое неведение!

Принц помедлил, взвешивая, не смеются ли над ним. Но удивление владычицы было совершенно явным, и он решился:

– Ваше величество, вождь западных разбойников Моран Степной Огонь заманил в ловушку мое войско и вынудил к спешному отступлению. Более месяца назад мы с боем ушли из земель Литленда.

При всем презрении к банальностям, Иона не смогла бы описать эту минуту иначе, чем «гнетущая тишина».

– Позвольте уточнить, – после долгой паузы проговорила Минерва. – Больше месяца назад вы бросили своих союзников в когтях западной орды? И даже не сочли нужным уведомить Корону?

– Я в недоумении, ваше величество! Я послал во дворец двух голубей с этим известием. И, поскольку зимою над морем птицы нередко теряются, отправил еще и курьера в Маренго, откуда он должен был передать мое письмо самым быстрым способом – волной. Неужели из трех сообщений ни одно не достигло вас?

Владычица отвернулась от принца – явно затем, чтобы скрыть замешательство. Но быстро придала своему жесту иное значение – гневный вопрошающий взгляд на министров. Как допустили? Что за хаос во дворце?!

Первым дрогнул несчастный Шелье – опальный министр путей. Низко склонив голову и глядя на пряжки туфель Минервы, он залепетал:

– Ваше величество, верьте мне, я ничего не знал об этих сообщениях! Клянусь вам, письма были утеряны не в моем ведомстве!

Баронет Эмбер – глава секретариата – отвесил вежливый, но краткий кивок:

– Заверяю ваше величество, что в секретариат не поступали упомянутые письма. Если пожелаете проверить протоколы входящей корреспонденции, предоставлю их сию же минуту.

Министр двора всплеснул ладонями и прижал их к груди:

– Вашше величшество! Фолна не в моем ведении, но за дворцовую голубятню я несу ответ. Птишники, утеряфшие письма, будут строго наказаны. Строшшайше, ваше величшество!

Минерва овладела собою – Иона заметила, каких усилий это стоило.

– Прошу прощения, ваше высочество, что вам пришлось стать свидетелем этого неприятного казуса.

– Ваше величество, стоит ли извинений! Чиновники и слуги постоянно что-нибудь путают и теряют. Держите их в строгости, или все ваши планы пойдут прахом. Я уже десять лет веду дела славного Юга и, без лишней скромности, всегда умел справляться с чиновничьей братией. С большой радостью помогу вашему величеству советом!

– Мне будут приятно и полезно перенять долю вашего опыта. Но сейчас я вынуждена сосредоточиться на неотложных делах. А вы устали с дороги и нуждаетесь в отдыхе. Позвольте препоручить вас заботам лорда-канцлера и министра двора – они окажут вам должное гостеприимство.

Эрвин уже заждался возможности высказаться и, конечно, не упустил ее.

– Ваше высочество, от имени великого Севера приветствую в столице правителя Юга! Прежде всего, я хочу сказать…

После официального приема Эрвин стал чаевничать с принцем Гектором и стайкой альтесс. Лишь три часа спустя сестра нашла брата в его кабинете. Весьма довольный жизнью, Эрвин рисовал в блокноте. Заглянув через плечо, Иона увидела шарж: лучезарный принц-красавчик облеплен полуголыми девичьими телами.

– Кажется, вы пили не чай и говорили не о политике, – ехидно отметила Иона.

– Сестричка, ты завидуешь? Это легко исправить! Принц звал меня в полночь смотреть, как он это назвал, южные танцы. Составь мне компанию!

– Звучит заманчиво, и я, возможно, соглашусь… Но сейчас хочу поговорить серьезно.

– Поговорить серьезно?! Снова?! Ты в Уэймаре этого нахваталась?.. Дурная провинциальная привычка, брось ее. При дворе быть серьезным – моветон!

– Эрвин!

Она схватила его за плечи, чтобы заставить прислушаться.

– Ты веришь принцу Гектору?

– О, да! Особенно, когда речь идет о вине и девушках. Его опыт в этих вопросах неоспорим!

– Письма, Эрвин! Письма о поражении в Литленде! Ты веришь, что он действительно их отсылал?

– Конечно.

– Почему ты так доверяешь шиммерийцам? Потому только, что милая южаночка посидела у тебя на коленках?

– Это очень весомый аргумент! Но есть и второй, послабее: я получил эти письма. Потому верю, что они были отправлены. Звучит логично, правда?

– Как – получил?! Они же посланы императрице!

– Императрица не дает взяток собственным птичникам. Она считает, что одного жалования довольно для лояльности, чем проявляет свою девичью наивность… Словом, голубятня куплена. Что до волны, купить ее мне пока не удалось, но счастливый случай пришел на помощь: письмо волною потерялось само. Ах, эта новомодная машинерия…

– Эрвин, ты перехватываешь письма Минервы?

– А как иначе я смогу узнать их содержание?!

– И скрываешь от нее важнейшие события!

– Сестрица, каково твое мнение о фразах: «Меньше знаешь – крепче спишь» и «Многие знания – многие печали»?

Ионе захотелось ударить брата. Она удержалась лишь потому, что он счел бы это баловством, Ионе же было совсем не до игр.

– Эрвин, я не узнаю тебя! То, что ты делаешь, – подлость и манипуляция! Разве нет? Ты обманываешь Минерву, но хочешь, чтобы она плясала под твою дудку! Мне стыдно за тебя!

– Ах-ах… – фыркнул Эрвин.

Но с запозданием понял, что Иона отнюдь не шутит. Стер ухмылочку с лица, холодом встретил гневный взгляд сестры.

– Ладно, изволь серьезно. Ее величество Мими склонна к импульсивным действиям. Это следует из твоих же рассказов о ней. Получи она вовремя новость о поражении южан – что по-твоему сделала бы? Правильно, какую-нибудь глупость, вроде отправки в Литленд остатков искровых войск, где их наверняка перебьют. Но я выждал месяц, и Мими успела послать шаванам приглашение в Палату. Теперь она вынуждена будет избрать путь мирных переговоров с ними.

– Ты манипулируешь ею!

– Да. Но попробуй сказать, что это не на пользу! Я отнял у нее казну, ткнул ее носом в ее бессилие – и она начала действовать. Трясет бывших министров и, глядишь, что-нибудь вытрясет. Изучает финансовое дело, и скоро сможет сама назначать финансистов. Сочиняет прекрасные письма Великим Домам! По ее приглашению принц Гектор приехал с дружбой, без кинжала за спиной! Если б я советовался с нею, она только надувалась бы от гордости, выносила вердикты: «Даю позволение… не даю позволения…» – и пьянствовала в свободное время. Мои манипуляции сделают из нее владычицу, которая принесет хоть какую-то пользу Империи!

– И тебе, – отметила Иона.

– И мне, – пожал плечами Эрвин.

Помедлив, добавил:

– Завтра я проведу с Мими совещание о ситуации в Литленде. Потешу ее больное самолюбие и твое здоровое чувство справедливости.

Иона хотела еще кое-что сказать. Что не стоит привыкать называть императрицу «Мими». И что чтение чужих писем – пускай мелкий проступок, но очень уж грязный, будто кража белья. Растрату государственной казны ей легче принять, чем это…

Но сказать не успела.

Цокая когтями по паркету, вбежал мохнатый серый Стрелец и запрыгал на месте, требуя объятий. А следом влетел кайр Джемис, бешено сверкая зрачками.

– Миледи, милорд!.. Случилось чудо: лорду Десмонду лучше!

* * *

Лорд Десмонд Ориджин сидел в постели, опершись спиной на подушку. Медленно, с большим усилием, но он мог повернуть голову, пошевелить руками. На глазах у Ионы отец согнул ноги, подтянув колени к груди. Конечно, омертвелая маска его лица не выдала эмоций, но Иона могла представить, какое это наслаждение – после полугода неподвижности согнуть ноги!

Отец с Эрвином встретились взглядами и замешкались: отец отдавал первое слово сыну, как правящему герцогу, сын же уступал, поскольку дело касалось жизни отца. Пока никто из них не изрек чего-нибудь мрачного, Иона поспешила заговорить:

– Нам следует изменить план. Лечение помогает, значит, нужно снова показать отца Знахарке. Какую бы цену ни запросил Кукловод, мы заплатим ее!

– Да, дорогая! – горячо откликнулась матушка. – Я не ошиблась, когда заключила сделку! Теперь мы…

– Чушь, – прервал отец. – София, не потакай наивности дочери. Нет ни единой причины верить Кукловоду.

– Отец, но вам стало лучше!

– Временно, доченька. Это приманка, чтобы мы подпустили Знахарку ближе. Если сделаем это – умрем.

– Милорд, я долго думала о мотивах Кукловода и пришла к такому выводу: он хочет вылечить вас, чтобы расколоть Дом Ориджин. По мнению Кукловода, вы начнете биться с сыном за власть. Прошу, примите его лечение – оно действительно должно помочь!

Вместо ответа Ионе, лорд Десмонд обернулся к Эрвину. Сама его способность обернуться подтверждала слова дочери! Но отец как будто не видел этого.

– Сын, я провинился перед тобой. Я так и не смог выковать из тебя настоящего воина, вина моя очевидна. Однако я сумел вырастить тебя достойным лордом и одним из лучших стратегов нашего времени. Надеюсь, ты признаешь мои заслуги. Я же со своей стороны признаю тебя сыном, который сделает честь любым родителям. Спустя века о нашем Доме будут судить по деяниям людей, подобных тебе. Теперь спрошу. Считаешь ли ты Кукловода настолько наивным, чтобы поверить в будущую войну между нами? Может ли он всерьез надеяться, что мы решим убить друг друга?

Прежде, чем ответить, Эрвин что-то черкнул в своей черной книжице. Иона подавляла в себе недостойные чувства, но, по правде, блокнот брата начинал ее бесить.

– Нет, отец. Прости, сестра: я очень желал бы твоей правоты, но не вижу такой возможности. Тем более, что отец любит Первую Зиму, а я люблю править в столице. Нам нечего делить, и Кукловод поймет это, если хоть немного знает нас.

– В таком случае, – кивнул лорд Десмонд, – следуем прежнему плану. Перехватим Знахарку у ворот и не дадим подойти ко дворцу.

Но он же кивнул, тьма сожри! Ионе хотелось кричать. Папа, вы смогли кивнуть! Вы выздоравливаете! Пощадите себя!

Сомнения – куда мучительнее прежних – накрыли ее с головой. Полночи Иона провела в метаниях. Вдвойне тяжело было то, что она сама собственною глупостью и породила причину сомнений. Воочию видя улучшение, она не могла знать наверняка, какое из лекарств помогло: колдовство Знахарки – или зелье Мартина Шейланда?! То и другое одинаково невероятно – но одно из двух сработало! Теперь до боли необходимо узнать: которое?!

Если помогло зелье Мартина, то не следует делать ничего. Мартин говорил, что снадобье несовершенно, вот оно и не смогло полностью убрать хворь. Но отец свободно говорит, самостоятельно питается, может изменить позу, сесть. Его жизнь стала намного терпимее прежней! Проклятый пузырек, стоивший стольких жизней, хоть отчасти окупил свою цену.

Но если сработало не зелье, а рука Знахарки, то Иона не может бездействовать. Тогда она на свой страх и риск сама встретит Знахарку и проведет к отцу. Если будет нужно, выкрадет Предмет, который мать обещала Кукловоду, и отдаст Знахарке. Когда все будет сделано, она скажет Эрвину. Он придет в ярость, но простит сестру, едва увидит отца здоровым. И все обернется очень хорошо, просто сказочно… Нужна только уверенность в выборе. А ее нет!

Раздавленная этими сомненьями, Иона искала совета. Но не могла обратиться ни к кому из близких. Их взгляды были тверды и известны наперед. Мать убеждена, что нужно пустить Знахарку к отцу. Вассалы, конечно, согласны с планом герцога. Ионе же нужен не тот, кто убежден в одном из вариантов, а поймет оба, увидит дилемму, научит: как выбрать? В какой-то момент она вдруг подумала рассказать обо всем императрице. Если кто-нибудь в Фаунтерре знает, что делать с сомнениями, то это Минерва.

Но тут Иона получила понимание и помощь, откуда не ждала.

– Эрвин рассказал мне об этой странной Знахарке и ее Предмете… Иона, дорогая, скажи: ты согласна с планом брата?

Аланис Альмера.

Знакомица Ионы с детских лет, близкая подруга в годы пансиона. Потом судьба изменила их, и разная направленность перемен повредила дружбе. Иона стала глубже, Аланис – жестче; казалось, одна выросла вверх, вторая – вперед. Ныне они общались приязненно, но мало понимали друг друга.

И еще было это чувство… Ни завистью, ни ревностью Иона не назвала бы его, скорее —недоумением. Прежде красивейшая леди всего мира, теперь Аланис изуродована шрамом и измождена лишениями. Трагизм судьбы, отразившийся на внешности, наделил ее исключительностью. Нет на свете подобных ей, как и нет того, кто останется к ней равнодушен. А недоумение… Иона всегда полагала, что лишь красивая душа может сделать человека незаурядным. Оказалось – нет, вполне достаточно шрама на лице.

– Я очень хочу, чтобы отец выздоровел, – сказала Иона.

И Аланис ответила:

– Я помогу тебе.

– В чем?

– В краже коня.

Иона не поняла, Аланис пояснила:

– По моему опыту, когда леди приходится совершить преступление, ей очень нужен помощник. Ты хочешь обмануть брата – герцога Первой Зимы, – и попытаться вылечить отца, рискнув его жизнью. Ни один кайр тебе не поможет. Потому предлагаю себя.

– Откуда ты знаешь, чего я хочу?

– Брось, дорогая. Я изучила тебя лучше, чем думаешь.

На душе Ионы потеплело. Сладкая эта оттепель толкнула на откровенность:

– У заговорщиков должны быть тайны, и я поделюсь своею. Я дала отцу одно снадобье…

Она рассказала всю историю. Аланис с присущим ей темпераментом прокомментировала все: Мартиново зверство, малодушие Виттора, дерзость Ионы. А выплеснув эмоции, начала мыслить прагматично и предложила:

– Давай проверим.

– Что?

– Действует ли Предмет Знахарки?

– А как?

– Очень просто: встретим – и проверим.

Аланис подмигнула, и Иона ахнула, осознав задумку.

– Ого!.. Эрвин убьет нас, если узнает!

– Если мы окажемся правы, лорд Десмонд встанет с постели, и Эрвин нас расцелует. А если ошибемся, то Знахарка убьет нас раньше Эрвина.

Отчаянная смелость плана заставила сердце Ионы жарко забиться. Она уже знала, что не откажется, но спросила, ища каких-нибудь доводов для разума:

– Положим, мы узнаем, что Предмет Знахарки способен исцелять. Разве это докажет, что она исцелит именно отца?

– Смотри глубже, милая. Если Знахарку послали только для убийства, то ей дали просто Перст Вильгельма. Зачем асассину целительное средство?.. Но если ее Предмет может вылечить хоть кого-нибудь, то, значит, она послана лечить, а не убивать.

– Разумно, – с радостью признала Иона.

Окажись довод глуп и ошибочен, она все равно рискнула бы, но не знала бы душевного покоя.

* * *

Вернер проиграл в пятый раз подряд. Кинул «огонь», хотя было ясно, что Рагольф плеснет воды из «колодца».

– Ац-ца, вот я молодца! – Рагольф похлопал себя по груди.

Тенн спросил Вернера:

– Что с тобой такое?

Смеркалось. Шел крупный и мокрый снег, налипал на плащи. От сырости холод пробирал до костей. В отдалении сияли огни, звучала музыка, отчего здесь, у причальных ворот, казалось особенно зябко. Но было ведь ничем не хуже, чем в прошлые полсотни вахт, проведенных здесь же. Даже немножко лучше от того, что телега харчей уже проехала, и нищие ушли, унеся с собой зловоние. Вот Тенн и спросил:

– Что с тобой случилось?

– Ты знаешь, что.

И как Тенну не знать? Все трое были здесь ранним утром, когда пришла леди – тонкая белоснежная Северная Принцесса. Отвела их в караулку и сказала, чего хочет. Рагольф ошалел от восторга, что увидел такую красавицу. Тенн молодцевато отчеканил: «Так точно, миледи! Ваше желание для нас – закон!» Один Вернер осознал, что к чему. С тех пор и стоял, как на иголках, и проигрывал в пальцы, и мерз, как никогда прежде.

– Да ладно! – Тенн стукнул его по плечу. – Какая проблема? Был один приказ, теперь – другой. В погреб – так в погреб, в летний театр – так в летний театр. Не один ли черт, куда вести гадюку?

– Тот приказ шел от правой руки герцога, этот – от сестры. Смекаешь?

– По мне, приятель, кому ни сдам Знахарку – все равно хорошо. Джемису или Северной Принцессе – одинаково, лишь бы самим от нее избавиться. У меня, веришь, мороз по коже от этой бабы!

Рагольф сотворил священную спираль и ругнулся:

– Ворощейка бурца, – то бишь, по-горски: «Проклятая ведьма».

Нет, они не понимали. Ни Рагольф, ни даже Тенн. А могли бы понять: сестра обманывает брата. Ее воля – против воли герцога. И если выйдет из этого какая-нибудь дрянь, герцог рассвирепеет. Что сделает с сестрой – неясно, да и наплевать. А вот простым часовым тяжко придется. По традициям Севера выбор будет несладким: лишиться мечевой руки или плаща, или головы.

Вернер не хотел терять ни руку, ни плащ, добытый с таким трудом, ни, тем более, голову. Потому и думал, думал не переставая: как выпутаться? Как извернуться и вылезти из ямы?

Побежать и доложить герцогу – рискованно. Тут не угадаешь реакцию: может похвалить за верность, но может и разгневаться, что ябедничаешь. Это ж его сестра – кровь от крови! А ты ее, считай, обвиняешь в измене…

Или плюнуть на приказ Ионы и повести Знахарку в погреб, куда Джемис велел. Но эти ж два барана – Рагольф с Тенном – упрутся, захотят услужить Принцессе. Выйдет меж воинов спор, а Знахарка, увидев это, заподозрит неладное и убежит. Тогда уж точно никому не сносить головы.

Или такая еще мысль. Воспользоваться тем, что дураки ничего не поняли, оставить их самих расхлебывать кашу. Нужен только веский повод, чтобы уйти с вахты. Например, недуг. Грешным делом, Вернер даже подумал: не съесть ли кусок подгнившего мяса из нищенской телеги? Как прихватит желудок, так и убежать. Пускай Рагольф с Тенном отвечают перед герцогом… Но мясо выглядело слишком мерзко, да и не было уверенности, что Знахарка придет именно сегодня. Он оставил затею с недугом и думал дальше. Думал, думал… Но, черти лысые, ничего путного не лезло в голову!

Тем временем у ворот заголосили:

– Отпирайте, воины!

– Ктоц?..

– Да Симон же бакалейщик!.. Добрые сиры, вы б меня уже запомнили, что ли! Каждый третий денек езжу.

– Порядок есть порядок, – отрезал Тенн. – Положено спросить.

Он сдвинул засов, а Рагольф оттащил створку. Бакалейщик Симон хлестнул коня и всунул в ворота груженые сани.

– Господа, у меня только к вам это… Дельце одно… – Симон неловко кивнул на свою поклажу. – Одна дамочка очень просилась ехать, сказала, вы ее ждете… Гляньте: признаете или нет?

Уже?! – беззвучно простонал Вернер. Стой, время! Я ж так и не выдумал, что делать! Еще хоть минутку, а!

Рагольф отбросил мешковину, и Знахарка подмигнула, вставая с саней:

– Че, мальчики, соскучились? Вот она я. Давайте к миледи.

– К миледи, тоцно! – ухмыльнулся Рагольф. – Она тебя ждет-ждет!

Один из троих должен спешно доложить капитану, чтобы заменил караул, а потом бежать к Северной Принцессе. Остальные двое, дождавшись замены, поведут Знахарку в летний театр. Вернер сказал:

– Я побегу, – и мгновенно исчез.

Это почти ничего не меняло, но давало еще несколько минут времени… И призрачный шанс поговорить с Принцессой, убедить отказаться от затеи.

Он влетел во дворец и тут же потерялся в мириадах коридоров, комнат, залов. Тут и там галдели голоса, бренчала музыка, шастали люди… Вернер метался, не встречая ни единого знакомого лица, и все сильнее впадал в панику, но тут же робко согревался надеждой: а вдруг не найду ее? Вдруг уехала куда-нибудь? Тогда все обойдется!..

Но тут он чуть не налетел на собаку, и та ощерила клыки, а Вернер замер. Джемис Лиллидей возник перед ним:

– Куда несетесь, кайр Вернер?

Он не выдумал ничего лучше правды:

– Ищу Северную Принцессу…

– Зачем?

Он не был обязан отвечать. Если бы спросил капитан или генерал, или личный телохранитель Принцессы – тогда да. Джемис же – волк герцога, а не герцогини, и не его это дело… Но Вернер ответил:

– По ее приказу. Она велела найти ее.

– Велела вам найти ее? Любопытно, с какой целью?

– Доложить, что приехала… приехали цветы.

Он увидел вазоны в треноге дальше по коридору, за спиной Джемиса. Так и всплыло в голове слово «цветы».

– Какие еще цветы?

– Розы.

– А может, эти, как их… хризантемы?

Ему показалось, что Джемис издевается. Но сейчас было плевать на все насмешки.

– Нет, розы.

Волчара осклабился:

– Да вы знаток по цветочному делу, кайр Вернер!.. Ну что же, каждому свое.

– Не скажете ли, где Принцесса? Она уехала из дворца?

– Отчего уехала? Здесь. В музыкальном салоне – второй поворот направо.

Он зашагал, набирая ход, а Джемис крикнул в спину:

– Спешите, Вернер! Пока розы не увяли!..

В музыкальном салоне было жарко натоплено, висел тягучий аромат благовоний. От волнения, духоты и сладкого запаха Вернера чуть не стошнило. Он оттянул ворот, сглотнул слюну. Оперся на стену. Хватая ртом воздух, стал высматривать Принцессу… Где она?! Кажется, нельзя ее не узнать! Но Вернер тупо скользил глазами по девичьим лицам, фигурам, корсетам, платкам, жемчугам… все блестело и кружилось, он не узнавал никого! И проклятая духота. И музыка – такая тягуче унылая, будто жилы вынимает…

– Желаете выпить, кайр? – лакей возник рядом с ним.

– Воды… – выдавил Вернер и сразу сжал челюсти, давя рвотный позыв.

Лакей подал кубок, воин с трудом глотнул… Взгляд остановился на женщине в центре комнаты: дивные платиновые волосы и щека, вспоротая чудовищным шрамом. Вспомнилось гнилое мясо… Он быстро перевел взгляд – и, наконец, увидел Принцессу. В тот же миг, как она заметила его.

Миледи направилась к дверям, тронув за локоть девушку со шрамом. Лишь теперь воин понял, кто она такая. Аланис Альмера и Иона Ориджин вместе подошли к нему:

– Она прибыла?

Он кивнул. Аланис щелкнула пальцами, подозвав лакея:

– Летний выход. Наши шубы.

Втроем зашагали по коридорам. Дамы шли впереди, он следом. Они обе полураздеты: у Принцессы открыта спина, у Аланис голые плечи и низкое декольте. Белая девичья кожа источала матовый свет. Вернер помнил: он собирался сказать что-то, попытаться отговорить… Но думать мог лишь о том, как сдержать тошноту.

У выхода лакеи набросили меха на плечи барышень. Но обе вышли на снег в легких туфельках, и, кажется, даже не заметили. А Вернера отрезвил холод, дал свободно вздохнуть.

– Миледи, – сказал он, – позвольте предостеречь. Вы совершаете ошибку… Эта Знахарка очень опасна… Я видел, как она двумя пальцами сломала меч.

– К счастью, я не ношу меча.

– Она может вас убить!

– Может, – согласилась миледи.

– Но постойте…

Аланис бросила через плечо:

– Вам страшно? Останьтесь!

Он не нашел, что еще сказать. Молча смотрел на голые щиколотки Принцессы, облепленные грязным снегом, и думал: боги, как глупо! Попасть в переделку из-за прихоти девицы, которой даже не хватило ума надеть зимой сапоги!

На сцене летнего театра, укрытой с трех сторон стеной-раковиной, ждали Тенн, Рагольф и Знахарка.

– Леди София, вы такая молодая!.. – развязно крикнула Знахарка. – Ниче не скажу, шикарно себя сохранили! Рецептом не поделитесь?

– Я ее дочь – леди Иона София Джессика, Северная Принцесса, графиня Шейланд. Со мною Аланис Аделия Абигайль, герцогиня Альмера. Находите ли замену равноценной?

Знахарка почесала подбородок, зацепила пальцем торчащий волосок, потеребила его.

– М-да, замена ничего, сгодится. Но лечить-то кого будем? Где папочка?..

– Меня, – сказала Принцесса. – Кайр, ваш кинжал.

Вернер не понял, чего она хочет. Тенн первым подал ей клинок. Северная Принцесса полоснула себя по руке и подала ладонь Знахарке. Кровь собиралась каплями и падала на снег.

– Я сегодня так неосторожна – случайно порезалась. Помогите мне, сударыня.

Знахарка хмыкнула:

– Дайте псу, пускай залижет – у собак слюна целебная. А я не по этим делам.

Иона вернула кинжал Тенну. Провела другой рукой по лифу платья, дернула, протянула Знахарке бриллиант на раскрытой ладони.

– Этот камень – за одну минуту вашего времени. Если рана заживет, он ваш.

Знахарка пошевелила густыми бровями.

– О том, вообще-то, договора не было…

– Бросьте! – хлестнула голосом Аланис. – Вам предлагаем, а не хозяину. Ждать не будем. Раз. Два. Три…

– Ладно, ладно! Чего кричишь? Хороший камушек. Пожалуй, возьму…

Рука в наперстках поднялась над ладонью Принцессы. Пошевелились пальцы, алый цвет сменился зеленым. Пятно сияния возникло под рукой и легло на рассеченную ладонь. Иона низко истомно ахнула. Свет собрался на краях раны, и кровь вскипела пузырьками, тут же утихла. Тонкие ленточки плоти потянулись через разрез – будто нить стягивала края.

– Оп-ца-цааа… – выронил Рагольф и зажал себе рот.

– Готово, красотка. Пять минут рукой не дергай – и все заживет.

Знахарка взяла бриллиант.

– Теперь идем к папочке, что ли?

– Еще нет.

Леди Аланис ступила вперед. Она была на голову выше Знахарки. Низко наклонилась, чтобы заглянуть в лицо:

– Я давеча обожглась. Убери это – я заплачу.

– Это?..

Женщина протянула руку к лицу герцогини – простую, не ту, что в наперстках. Узловатыми грубыми пальцами ощупала шрам, оттянула щеку Аланис. Похоже, это доставило ей удовольствие.

– Экая ты мягкая, нежная…

Провела пятерней по шее Аланис, по плечу, сдвинув ворот шубы. Герцогиня не шевелилась, завороженная этим касанием.

– Тебя сложно, – сказала женщина. – Кусок тебя умер, и черви съели.

Аланис дернулась, как от удара плетью.

– Тьма тебя сожри! Можешь или нет?! Верни красоту! Заплачу, сколько скажешь!

– Вернуть красоту… – Знахарка скинула капюшон и повернула к свету свое лицо: грубое, обветренное, пористое, с кустиком волос на бородавке. – Если б я умела вернуть красоту, думаешь, была бы такою?!

– Ну и пропади ты!

Аланис отшатнулась с омерзением, отвернулась, зябко кутаясь в мех. Лишь теперь заметила снег, облепивший ноги.

– Чертов холод! Уйдем отсюда.

Но стоило ей сделать шаг, как Знахарка бросила в спину:

– Я смогу.

– Врешь.

– Смогу. Но цена большая. Заплатишь – сделаю.

– Сколько?

– Солдатикам не нужно знать, – Знахарка поманила герцогиню пальцем.

Та нехотя нагнулась, женщина приблизила губы к ее уху…

Вернер так и не понял, успела ли Знахарка назвать цену. Он даже не понял, что случилось прежде, что – потом. Настолько смято, одновременно все вышло.

Где-то шурхнули шаги, и кто-то ругнулся, наступив в лужу, а Знахарка отдернулась, навострилась, как сурок, а Аланис схватила ее за руку: «Нет, стой!», а кто-то рявкнул: «Сюда!» – грубый воинский голос, – а Знахарка вырвалась из пальцев герцогини, прыгнула со сцены и помчалась прочь.

– Кайры, задержите! – приказала Иона.

Полоснула взглядом по Вернеру, откуда-то узнала, что он ни за что на свете не побежит первым, бросила Рагольфу:

– За ней!

Гуп-ца… Горец громко сиганул на лавку и побежал, прыгая со скамьи на скамью. За ним – Тенн, за ним – Вернер. На десять шагов позади – еще другие в красно-черном.

Знахарка неслась впереди – юркая и мелкая, неуловимая, как крыса. Вернер знал: никто не догонит ее. Но знал и другое: дворец оцеплен, во всех воротах стража. Чужачке некуда деться!

Они бежали, чавкая мокрым снегом. По темной аллее – деревья-скелеты надвигались с боков. Рагольф припевал на каждом шагу: «Хамди… Хамца… Хумли-ла…» Тенн метнул кинжал, но Знахарка почуяла опасность – вильнула в сторону. Сзади кричали: «Быстрее!.. Молнией!.. Живьем брать!» Вернер чуть наддал ходу, но все ж не так, чтобы догнать. А вот Тенн почти настиг женщину – осталась пара ярдов!.. Вдруг Знахарка обернулась, одновременно присев, и Тенн налетел на нее. Блеснуло красным, кайр откатился в сторону, забился на снегу. Вернер не мог понять, почему он не кричит? Нога Тенна ниже колена была оторвана.

Рагольф сбился с шага, засмотревшись на раненого, и оказался вровень с Вернером. Это плохо, очень плохо! Но и отстать больше нельзя – кайры герцога дышат в спину, сами убьют, если струсишь. Вернер бежал, готовый отпрыгнуть, едва только Знахарка обернется. Сколько было в нем надежды – всю возлагал на огоньки в конце аллеи. Там люди! Наверное, охрана тыльных ворот. Они-то и схватят Знахарку, рискуя головами. Еще немного пробежать. Лишь бы она не обернулась!

Когда аллея кончилась, вокруг возникли шатры. Медведи, кабаны, дубы на гербах – нортвудцы! Огоньки – костры, у которых пируют медвежьи солдаты.

Знахарка сбавила ходу и визгливо заорала:

– На помощь! На помо-ооощь!

Дура! Кто ж тебе поможет, ведьме?!

Рагольф упал, споткнувшись о чью-то ногу. А Знахарка рванула в просвет меж шатров – и наткнулась на выходящего воина. Он был здоровенный, даже не шатнулся от удара, а женщина полетела наземь. Дернулась встать, но меч Вернера уже навис над нею.

– Добегалась, сука!

Знахарка выставила ладонь:

– Пощади!..

И он ударил, едва увидев ее руку. Потом осознал: рука голая, без Предмета! Должно быть, ведьма хотела сдаться… Но она уже корчилась на клинке, и Вернер от души надеялся, что ей очень больно.

Почему-то он перестал чувствовать ноги. Устал или ударился коленом?.. Опустил глаза – и увидел обух топора, торчащий из его живота. Как?.. Нортвудец потянул, и топор вышел из тела с липким чавканьем. Только тогда возникла боль и разодрала Вернера на куски.

* * *

Когда Иона подошла, она увидела именно то, чего боялась: мертвую Знахарку. А рядом – труп северянина, а над ними – две группы воинов лицами друг к другу: кайры и медведи. Кайров была дюжина во главе с Сорок Два, медведей – намного больше.

– Что происходит? – спросила Иона, хотя главное было очевидно: Знахарка погибла, для отца надежды нет.

Иона промокла и продрогла, голос звучал отнюдь не властно, однако ее заметили сразу. Нортвудский капитан ответил с грубоватой хрипотцой:

– Один ваш, миледи, гнался с мечом за женщиной. Я его укоротил, но он успел заколоть дамочку. Моя вина.

Сорок Два огрызнулся:

– Чертовы медведи убили кайра. Позвольте нам расквитаться.

Нортвудец захохотал, поигрывая топором:

– Да пожалуйста, сынок, да на здоровье! Начинай!

Воздух зазвенел, когда Сорок Два выхватил меч. Прежде, чем другие последовали примеру, Иона крикнула:

– Не сметь! Боя не будет! Я запрещаю.

– Но миледи!..

Она положила ладонь на руку Сорок Два, вынуждая опустить оружие.

– Воины Нортвуда поступили по чести, защищая женщину. Случилась ошибка, но не преступление.

– Благодарствую, – буркнул капитан.

– Кайры, заберите тела. Мы уходим.

Нортвудец насупился, будто силясь поймать собственную мысль:

– Э, э, миледи, погодите-ка… Своего солдата, понятно, берите. Но дамочка…

– Мы возьмем и ее.

– Э… Мне бы нужно спросить…

Аланис потеряла терпение и вмешалась:

– Спросить о чем, капитан? Не нужен ли вашему лорду труп нищенки? Любопытно, зачем? Украшать помещение? Наполнять ароматом воздух? Радовать глаз?!

Под ее напором нортвудец смешался, промямлил только:

– Э, того…

Но другой медведь выкрикнул:

– А на кой она вам, эта мертвячка?

И третий поддакнул:

– Может, она чего стоит? Тогда заплатите!

– Платить за грязь?! – фыркнула Аланис. – Вы свихнулись в вашем лесу!

Позади нортвудцев раздались голоса, послышалось движение, строй раздался. Вперед выступил столь громадный воин, что бурый медведь, пожалуй, проиграл бы в сравнении. Гигант был растрепан и космат, словно только выбрался из женских объятий в теплой постели. Одет был в черный шерстяной халат, накинутый спешно, а в руке сжимал боевую секиру.

– Лорд Крейг Нортвуд, – с досадою узнала его Иона.

– О, Северная Принцесса… – он явно удивился. – Доброго вечера… Что тут за шум?

– Милорд, – встрепенулся нортвудский капитан, – один кайр с мечом в руке преследовал безоружную женщину и заколол у меня на глазах. Я убил его, но поздно.

– Кайр заколол барышню?.. – Крейг зыркнул на трупы. – Вот эту?..

– Да, милорд.

– Беззащитную?

– Да, милорд.

Тут кайр из горцев – Иона не помнила его имени – не удержался и заговорил:

– Да кака беззащитная-ц! Бурца черца ворощейка!

Зря же он раскрыл рот!

– Чего?.. – переспросил Крейг. Один из медведей смог перевести:

– Говорит, баба ведьмой была.

– Ведьмой?!

– Страшной ведьмой. Так сказал.

– Обыщите ее!

– Лорд Крейг, – вмешалась Иона. – Она была нашей пленницей. Мы ее забираем.

– Похоже, вы плохо ее стерегли! Баба сбежала и померла в моем лагере! Все, что на теле, – мое. Обыщите!

Капитан перевернул покойницу и распахнул ее плащ. Рука в наперстках лежала прямо на животе. Предмет не умер вместе с хозяйкой, а все еще источал тусклое розовое сияние.

– Святая Сьюзен… – выронил Крейг, наклоняясь. Когда понял, на что смотрит, взревел: – Мое! Это – мне! Мой трофей!!!

– Жаль расстраивать вас, лорд Крейг, но Предмет принадлежит Дому Ориджин.

Безукоризненно элегантный Эрвин вступил в круг, сопровождаемый Джемисом и овчаркой. Тронул за плечи сестру и Аланис:

– Вам нечего здесь делать. Отойдите назад.

Иона вздрогнула – таким холодом веяли его слова. Вместе с подругой отступила за спины кайров, но по-прежнему хорошо слышала голоса.

– Ориджин, колдунья – моя.

– Мои люди привели ее на остров, мой кайр ее убил. Несомненно, она – трофей Дома Ориджин.

– Но твой пес догнал ее потому, что мои парни ее задержали! И умерла она на моей земле!

– На вашей земле?.. – Эрвин рассмеялся язвительно, с нотою истерики. – Напомнить вам, где мы находимся? Это Дворцовый Остров, он принадлежит Короне!

– Тебе!.. – громыхнул Крейг. – Ты все захапал! Дворец, столицу, казну! Я что, не вижу? Я слепой?! Ты наложил лапу на все, до чего дотянулся! Почему я сижу здесь, в палатке? Да потому, что мне тошно во дворце! Там все под твою дудку, хитрый черт!

Столько обиды и ярости было во вспышке Клыкастого Рыцаря, что Эрвин смешался, не смог дать ответа. Крейг рявкнул в довесок:

– Я – твой союзник, Ориджин. Ты меня держишь, как собачонку. Надоело! Больше не стерплю!

– Лорд Крейг, – опомнился Эрвин, – я утвердил за вами земли Южного Пути, по которым прошло ваше войско. Я отдал вам половину трофеев ночного Лабелина, хотя вы не заслужили и четверти. Я освободил из плена вас с братом. И это я взял столицу, без вашей помощи! Вы получили гораздо больше, чем стоит ваш вклад в победу. Признайте это, тьма сожри!

– Не играй словами, Ориджин! Ты обещал мне Сибил – где она? Ты обещал Глорию – где она?! Ты обещал разделить почести и славу – где?!! На каждом углу слышишь про лорда-чертова-канцлера, но где я? Где слава Нортвуду, где уважение? Почему все думают, что войну выиграли одни кайры?!

Не дожидаясь ответа, он пнул мертвое тело:

– Я забираю ведьму и Предмет. Хочешь их себе – плати.

– Ваша цена, милорд?

– Я хочу искровую армию. Особый искровый полк из одних нортвудцев под рукой моего брата Дональда. А я – имперский генерал и главнокомандующий всех искровых войск Короны!

Эрвин даже закашлялся.

– Что-о?.. Вы в своем уме, милорд? Генерал Гор – главнокомандующий!

– Срать на Гора! Кто его знает? Какие битвы он выиграл?! Я буду командовать!

– Искровая армия подчиняется только людям императора. Лорду Великого Дома – никогда! Это нонсенс!

– Не бойся, мне подчинится.

– Это прямое давление на Корону! Мы станем узурпаторами!

– Не моя печаль. Устроишь это – или я забираю труп. Или…

Иона не видела, но с дрожью представляла, как гигант надвинулся на Эрвина, перехватив секиру поудобней.

– …или решим это как воины – в поединке. Ты и я. Что скажешь, Ориджин?

– Позвольте мне, милорд, – меч Джемиса лязгнул, покидая ножны.

– Позвольте мне, – отозвался Сорок Два.

Повисла звонкая пауза.

– Если вы убьете медведя, – медленно и тихо молвил Эрвин, – то Нортвуд станет нашим врагом. Если же он убьет вас, то заберет Знахарку как трофей. В обоих случаях я – в проигрыше.

– Именно, Ориджин. Верно смекаешь. Потому сделай, как я хочу.

– Что ж, генерал Крейг… Я поставлю условия.

– Никаких условий!

– Условия будут, тьма сожри! Первое. Вы получите корпус Гора, но корпус Серебряного Лиса абсолютно предан владычице. Хотите, чтобы он вам подчинился, – убедите Минерву. И второе. Никаких больше требований. С этого дня мы в полном расчете.

Крейг не сказал «да», но и не возразил. Только глухо рыкнул:

– Грм…

– Кайры, возьмите тела.

* * *

Подруги сидели рядышком, притихшие и озябшие. Иона знала, как жалко она выглядит в мокром и грязном вечернем платье. Аланис – не лучше: белая с лихорадочным румянцем, волосы паклей облепили голову. Но Эрвин не давал и намека на сочувствие.

– Что такое с вами двумя?! Насмехаетесь надо мною? Было лишь два возможных исхода: в лучшем случае возьмем Знахарку живой, в худшем – не возьмем. Но вы постарались и придумали третий выход! Знахарка погибла, кайр убит, другой лишился ноги, у меня конфликт с Нортвудом, а заседание Палаты начнется с гигантского скандала, потому что командующим имперской армии станет тупоголовый медведь! Как вы умудрились это сделать?! Нарочно постарались?! Тьма, по случайности просто невозможно так все испортить!

– Эрвин, – дрожащим от озноба голосом попросила Аланис, – позволь мне налить тебе орджа…

Он кивнул, она наполнила кубок. Когда подала Эрвину, тот схватил кубок и швырнул в стену.

– Я похож на леди Мими?! Думаешь, выпью и успокоюсь?! Тьма! Это дерьмо не решается кубком орджа! Даже бочкой орджа! Даже чертовым галеоном, полным бочек с орджем!

Эрвин хлестал словами еще и еще. Ионе было очень больно. Настолько, что она сжалась всем телом, как узник, избиваемый палачом.

Последним обвинением брат швырнул самое острое:

– Вы еще и солгали мне. Солгали, нарушили приказ и отдали себя в руки врагу! Я пытался защитить нашу семью… Как можно защитить того, кто сам лезет в могилу?!

Он оперся на стол, тяжело дыша.

– Но, Эрвин… – начала Аланис.

– Я не позволял говорить!

Она склонила голову:

– Да, милорд.

– Когда заговоришь, не начинай со слова «но». Здесь нет никаких «но»! Кристально прозрачная ситуация: ложь, глупость, ослушание приказа. Мужчина на вашем месте заслужил бы смерть.

– Да, милорд.

– Итак, что ты хотела сказать?

– Это была моя идея, милорд. Ваша сестра ни в чем не виновата.

Аланис выпятила подбородок. Она действительно надеялась, что весь гнев Эрвин обрушит на нее одну.

– Ах как, черт возьми, благородно! Я, значит, должен восхититься твоим великодушием и сестринской чистотой! И вы, значит, обе оправдаетесь – прелестно! Иона – графиня, северянка, леди, она хорошо знала, на что идет, и не противилась. И это именно она отдала приказ часовым – тебе они бы не подчинились. Имеешь еще возражения?

Чего не отнять у Аланис – умения нести себя гордо. Даже в час падения и смирения.

– Никаких, милорд. Любая кара будет справедливой.

– И я так считаю.

– Но есть наблюдение, милорд, каковое может быть вам полезно.

– Я весь внимание.

– Мы с леди Ионой абсолютно точно убедились в том, что Предмет Знахарки способен залечивать раны. До сих пор это не было очевидно. Теперь мы знаем, что Кукловод имеет не только оружие, но и средство исцеления.

Иона непроизвольно глянула на ладонь: от раны уже не осталось и следа.

– Это ценно, – признал Эрвин. – Но мы открыли бы это в ходе допроса пленницы, если бы, по моему плану, взяли ее живьем.

– Позвольте отметить и другое, милорд. Назначение Крейга Нортвуда вредит, скорее, самому Крейгу, чем вам. Он получит прямой конфликт с императрицей и двумя имперскими генералами, в коем погрязнет и перестанет вам досаждать. Больше того: как Нортвуд, так и владычица со временем станут искать в вас союзника.

Эрвин позволил себе едва заметную улыбку:

– Я успел это обдумать, пока Клыкастый замахивался на меня секирой.

– Что же до погибшего кайра, то он и так заслуживал кары за неподчинение. Теперь вы избавлены от тяжкой необходимости казнить соратников. Осталось лишь наказать третьего часового – горца. Обойдитесь мягко – парой месяцев тюрьмы – и вызовете общее уважение своим милосердием.

– Я подумал и об этом. Но один вопрос остался не решен: что мне делать с вами?

– Полагаю, милорд, лучше всего – восхититься нашей смелостью, отчаянной решительностью, способностью трезво мыслить в сложной ситуации. И простить нас, учитывая названные исключительные качества.

Она не скрывала иронии. Эрвин усмехнулся:

– Хороший ответ.

– Теперь позволишь мне налить орджа?

Она наполнила чашу и сама же сделала большой глоток. Подала Ионе:

– Согрейся, дорогая.

Иона, доселе смятая и бессловесная, поднялась на ноги:

– Все, чего я хотела, – вылечить отца.

И ушла сквозь мучительную тишину.

* * *

Эрвин, мой пронзительно умный Эрвин… Сегодня ты был чудовищно глуп. Бранил меня за неудачу, не понимая того, как больно я сама изгрызу себя клыками вины и стыда. Или, напротив, был исключительно умен и предвидел, как раздавит меня твое непонимание. Но в этом случае – ты жесток. Настолько жесток, что нельзя об этом думать.

Мне горько, Эрвин. Смертельно горько от того, что не смогла спасти отца, что создала тебе столько проблем, что весь мой план пошел прахом. Мне до того горько, что нужна поддержка родного человека. Разве часто я прошу тебя о помощи? Нет. И сегодня не прошу. Но ты мог бы понять. Мог услышать мою мысль! Я ведь так часто слышу твои… Глупый Эрвин. Жестокий Эрвин.

Лишь на рассвете она уснула, обессилев от мучений.

А проснулась от настойчивого стука в дверь.

Накинула халат, подошла, увидела на полу под дверью листок бумаги.

«Кончилось плохо, но ты делала то, во что верила. Я был несправедлив с тобой. Прости. Э.»

Спросонья перечитала дважды. Когда поняла, комок подкатил к горлу. В дверь снова постучали, она спросила:

– К-кто?..

– Твой глупый брат.

Она отперла, и Эрвин смерил ее взглядом от спутанных волос до босых ступней.

– Чего-то подобного я и боялся…

– Что я сплю без обуви?

– Что проведешь ночь в терзаниях и станешь похожа на мумию. Я приходил около рассвета, но ты спала слишком крепко, потому оставил записку.

Он взял у нее листок, а взамен подал чашку.

– Я прошу у тебя прощения. И хочу, чтобы ты выпила этот кофе и очень, очень, очень быстро привела себя в порядок. Через четверть часа – примиряющее событие, мы должны на него попасть.

– Какое событие?

– Военный совет.

– Что мне делать на военном совете?

– Практически нечего. Потому и зову тебя: не ради пользы, а для примирения.

Она попробовала кофе. Было очень, очень вкусно.

– Эрвин… Больше не кричи на меня.

– Больше меня не обманывай.

Иона протянула брату мизинец, как в детстве.

* * *

Столько эмоций вызвало это нежданное тепло, что Иона не сразу и задумалась. Спохватилась лишь входя в кабинет Эрвина: военный совет?! Разве мы с кем-то воюем?!

Их – точнее, только Эрвина, – ждали трое военачальников: Роберт Ориджин, генерал-полковник Стэтхем и имперский генерал Гор. Последний вызвал мрачное воспоминание о ночной стычке с медведями. Гор имел деловитый, но не угрюмый вид – вероятно, еще не знал, что скоро лишится места главнокомандующего. Он и заговорил первым:

– Лорд-канцлер, необходимо обсудить последние события и должным образом среагировать на них.

Эрвин усадил Иону и сам расположился рядом – так близко, что почти касался ее плеча.

– Вы говорите о выходке крестьян, генерал?

– Будет легкомысленно звать это выходкой, милорд. Бунт набирает силу. Уже два крупных города – Лоувилль и Ниар, – а также десяток городков предоставили бунтарям поддержку. Их численность достигла тридцати тысяч.

Эрвин только улыбнулся и украдкой подмигнул сестре: мол, что такое тридцать тысяч серпов?.. Генерал вел дальше:

– Под влиянием горожан бунтари сформировали свое главное требование: твердо установленная подушная подать. Ее величина прописана в законе, и ни лорды, ни сборщики налога не имеют права требовать больше.

– Звучит разумно… – хмыкнул Эрвин.

– Да, лорд-канцлер, вполне разумно. И это плохо! До недавнего времени бунтари не имели ясного плана, лишь смутно взывали к милосердию Короны и зачем-то требовали личной встречи с герцогом Лабелином либо императрицей. Все это звучало наивно и несерьезно, не вызывало сочувствия у большинства мещан. Но снижение и фиксация налога – это четкое требование, которое поддержат многие.

– И снова-таки разумно, – согласился Эрвин. – Фиксированный законом налог – один из пунктов несостоявшейся адриановой реформы. Есть все основания ждать, что императрица воспримет с симпатией такое требование.

– Да, милорд, но…

– Именно, генерал: но. Я поручил решение данного вопроса министру налогов и сборов. Почему же я снова трачу свое время? И почему министр Борн даже не присутствует на совете?!

– Изволите видеть, лорд-канцлер, Дрейфус Борн не рискнул появиться при дворе. Он находится в налоговом управлении в Маренго, где тщетно ищет пути выполнить данные вам обещания.

– То бишь, он сбежал и прячется? Вы это хотите сказать?

– Милорд, Дрейфус Борн сделал все, что мог. Он собрал воедино отряды налоговой стражи и нанял вдобавок две бригады вольных стрелков. По приказу министра на подступах к Излучине бунтарей встретило четырехтысячное войско. Крестьяне разбили его и обратили в бегство.

– Крестьяне?.. – брови Эрвина полезли на лоб. – Как им это удалось?!

– Сворой правят два вожака: мещанин по кличке Зуб и путевский крестьянин Салем. Сами они не смыслят в военном деле, но им помогают несколько ветеранов: строевые капралы, сержант-наставник, и даже, по слухам, некий офицер из благородных. Эти люди обучили крестьян строевым маневрам, чем сильно повысили боеспособность. Сноровка ветеранов сказалась и в том, что бунтари предвидели ловушку и избежали ее с помощью тактической хитрости.

– Не забывай, кузен, – вставил Роберт, – это же путевские крестьяне. Месяц они провели в наших рядах. Кое-чему да научились.

– Это сражение, милорд, показало, что ситуация вышла далеко за пределы полномочий министра налогов. Понимаю ваше негодование, милорд. Глубоко разделяю возмущение, какое вызывает у вас мерзкий бунт. Однако события требуют вашего решения. Вы хорошо послужите государству, если примете его сегодня же.

Эрвин искривил губы. На лице его не читалось ни малейшего желания прямо сейчас послужить государству.

– Знает ли о восстании ее величество?

– Трудно сказать. Лично я не уведомлял владычицу и велел штабным офицерам помалкивать. Ее величество сильно переживает из-за поражения в Литленде. Еще одна военная неудача будет лишним бременем для ее плеч. Согласны ли вы, милорд?

Барон Стэтхем добавил свое слово:

– Милорд, знает Минерва или нет – совершенно неважно для исхода дела. Ведь это дело военное, стало быть – мужское. Нам следует решать и действовать, а не Минерве.

Взгляд Эрвина в сторону Ионы был очень выразителен: «Гляди, сестричка: не я один держу Мими в неведении. Все умные люди согласны, что так лучше».

– Господа, – спросил он генералов, – что еще важного известно о восстании?

– Могу добавить лишь одно, милорд. После победы над наемниками бунтари стали привязывать к вилам и копьям подснежники. Они пытаются изобразить мирные намерения: глядите, мол, мы идем с цветами, а не клинками.

– Как красиво, – вырвалось у Ионы.

– Миледи, – отрезал Стэтхем, – пускай хитрецы не введут вас в заблуждение. Будь они законопослушны, сразу сложили бы оружие при виде имперских гербов на флагах. Но они вступили в бой с войском Короны! Наказание должно быть решительным и суровым.

Эрвин покачал головой:

– Мне очень не хочется… Война кончилась, настало время для милости, а не жестокости. Да и, по правде, их требования не лишены смысла.

– Дело не в требованиях, милорд. Бунтари посмели взять в руки оружие! Ваш отец повесил бы каждого второго, а прочим отрезал бы уши.

– Мой отец правил на Севере. Здесь нравы иные: люди мягче, милосердие – в почете.

– Милосердие – плохой советчик. Оно заставит вас медлить, а бунт тем временем наберет размаха. И уже не тридцать тысяч придется покарать, а пятьдесят или сто. Милорд, позвольте мне взять два батальона и быстро прижечь заразу, как прижигают гнойные раны.

Иона очень хотела что-нибудь посоветовать брату. Она с большой радостью видела колебания Эрвина. Ночью думала, ничего не осталось от его прежней доброты; теперь убеждалась в обратном – и в груди теплело. Но что сказать – она не знала. Иррациональное чувство сигналило: лучший выход – самому Эрвину встретиться с крестьянами. Даже не лучший, а единственный путь, что не окончится тысячами новых могил. Но прошлая ночь слишком явно показала, сколь ошибочным бывает голос чувства… Иона промолчала. Да ее никто и не спрашивал.

– Поступим так, – после долгого сомнения решил брат. – Батальоны Первой Зимы останутся в столице. Генерал Гор, вы лучше знакомы со здешним народом и меньшими жертвами приведете его к подчинению. Выступайте со своим корпусом навстречу бунтарям. Предложите им мирно сложить оружие. Если сделают это, арестуйте лишь главарей и зачинщиков, а прочих отпустите. Если же не сдадутся, прикажите воинам целить искрой по ногам, а не в грудь. Возьмите живьем как можно больше бунтарей, которых императрица великодушно помилует. Пускай случится бархатная победа.

– Благодарю за честь, милорд. Рад служить Короне.

Гор откланялся и ушел, чеканя шаг. Генерал-полковник Стэтхем покачал головой:

– Вы не прижгли рану, милорд, а положили припарку. Как человек, страдавший гнилой кровью, должны знать: припарки никогда не помогают.

– Но, как бывший мятежник, знаю и другое: не всякий бунтарь – гнилье.

– Как вам будет угодно, милорд, – ответил Стэтхем, не скрывая упрека.

Эрвин отпустил его и Роберта. Оставшись наедине с братом, Иона спросила:

– Ты думаешь, Гор сумеет?..

– Если сумеет, я порадуюсь спасенным жизням. А если нет – что ж, мы хотя бы получим повод разжаловать его и заменить Клыкастым Крейгом…

Странная секунда тишины повисла в воздухе, когда отзвучали слова. Ионе показалось, что брат не верил ни в успех Гора, ни в неудачу. Третий – невысказанный – вариант заполнял мысли брата и чуть было не сорвался с языка…

– Хватит о бунте, – одернул себя Эрвин. – Сестричка, займемся делом поинтереснее: не зря же нам достался говорящий Предмет!

Перо – 5

Западная часть графства Эрроубэк

Северный ветер волок с Дымной Дали сгустки тумана. Они устилали дорогу длинными хлопьями, студенисто шевелились, будто щупальца медузы. Рвались о конскую грудь, но вновь срастались за спиною. Пустив лошадь неспешной рысью, Марк размышлял вслух.

Хорошо думается в беседе с умным человеком. Эту истину он осознал много лет назад – почти тогда же, когда заметил, что думать ему нравится, а главное – удается. Собеседниками ему служили разные люди: секретарь Итан и агент Рыжий, кайр Джемис Лиллидей и леди Минерва Стагфорт. Теперь вот – Дед. Он справлялся со своей ролью, пожалуй, лучше всех вышеназванных, поскольку не мешал. Не встревал в монологи Ворона со своими догадками, не пытался изобразить умственную деятельность и тонкое понимание дела – а просто слушал себе и наигрывал мелодию в ритм лошадиного шага. Ворон рассуждал вслух, не встречая помех.

– После того, как я выдвинул свою прошлую версию – к большому удивлению, провальную, – случилось несколько событий. Мы посетили еще одно место преступления – развалины кузницы Джонаса. Побеседовали с добрыми людьми Альмеры и убедились, что банда похитителей Перстов – не единственная, и даже не самая знаменитая. Наконец, мы наведались в замок графа Эрроубэка и получили сомнительное удовольствие от общения с хозяином. Не сумели осмотреть рухнувший мост, зато узнали следующую точку маршрута злодеяний банды – трактир «Джек Баклер», куда и направляемся сейчас. А по дороге имеем время, его хочется употребить на пользу. Не станем же без толку стирать зады о седла, а обдумаем сведения и кое-что из них выжмем.

Дед насвистывал без малейшей ноты протеста.

– Итак, какие новые факты нам явились? Первый: банда двигалась по открытым дорогам, при дневном свете, но ни у кого не осталась в памяти. Это можно объяснить: допустим, что бандиты нарядились в военные мундиры и не отличались от массы иной солдатни, рыскавшей в декабре дорогами Империи. Второй факт: кузнец Джонас, видимо, был заранее знаком с бандитами. Он отослал лишних свидетелей, а сам встретил и разместил на ночлег злодеев. Выходит, ожидал прибытия банды. Почему? Кто его предупредил? Положим, бандиты послали вперед одного, он и поговорил с кузнецом. И кузнец не испугался, не сбежал, не сообщил шерифу, а стал готовиться принять весь отряд. То бишь, Джонас не ждал опасности от бандитов. Однако утром они его убили. Зачем? Ну, в смысле, если знали его раньше, пользовались его услугами – почему теперь порешили?

Внучок не вытерпел и вмешался:

– Может, он случайно заметил Священные Предметы? И они его тогда того… как свидетеля.

– Логичное предположение, но ошибочное. Тогда они просто зарезали бы Джонаса, но зачем сжигать еще и кузницу? Уж она-то точно не свидетель! Говоря начистоту, это убийство вкупе с пожаром выглядит как обрубание концов… или сжигание мостов, если угодно. Бандиты уничтожали все подряд, оставляя за собой пустыню. Тот, кому не повезет пройти по их следам, не найдет ничего, кроме обгорелых трупов…

Марк передернул плечами.

– Их почерк напоминает мне кое-что. Сказать, что мне не по душе это «кое-что», – не сказать ничего… Но пока оставим кости в земле и двинемся дальше. Факт третий: судя по датам пожаров в кузнице и в трактире «Джек Баклер», банда добралась из первой во второй за два дня. То бишь, за два дня – пол-Альмеры! Мы вот едем уже четвертые сутки, и все еще не близко. Значит, банда скакала с бешеной скоростью. Из этого два вывода. Первый…

– У них были отличные кони! – встрял Внучок.

– Верно. А откуда у бандитов кони, достойные рыцарей? Либо они раздобыли коней заранее, готовясь к этому делу, – но откуда им наперед знать о захвате столицы? Либо это вовсе не бандиты, а отборная гвардия какого-нибудь феодала.

«Уи-и-у!» – пропел чимбук в устах Деда. Звучало как согласие.

– Но даже на лучших конях они могли так быстро проскакать пол-герцогства лишь по самой прямой дороге. А самая прямая шла сквозь родовое гнездо Эрроубэка: через замок либо через мост, который тогда еще был цел. Люди графа, с их-то подозрительностью, задержали бы любой отряд – кроме того, задержать который они просто не имели бы права. Бандиты носили не просто мундиры, а мундиры с башней и солнцем герцогства Альмера, либо с пером и мечом Короны. И это снова пробуждает неприятнейшие воспоминания…

Дед сменил мелодию на сумрачно-тревожную – будто догадался, о чем именно вспомнил Ворон.

– Нет, Дед, верни прежнюю музыку, – попросил Марк. – Самую дерьмовую версию обдумаем позже. Сейчас интереснее вот что: откуда бандиты взяли мундиры?

– Ну, как же? – удивился Внучок. – Ты же говорил: переоделись в первой гостинице в лесу, а потом спалили гостиницу и старые тряпки…

– Я спросил не: «Где переоделись?» – а: «Где взяли мундиры?» Гостиница – не военный склад, в ней мундиров не было. Значит, бандиты привезли их с собой. Если даже бандиты и были военными, то, тьма сожри, не пошли бы они на дело в собственных мундирах с гербами своего же полка! Вывод: одеждой они запаслись заранее. Но когда успели?! Все завертелось ночью. Той самой ночью, когда они грабили и сжигали аптеки, добывая яд. Но налетов на склады той ночью не было!

«Уху – уху – хуууу», – таинственно пропел чимбук.

– И наконец, Дед, твой вопрос: почему Альмера? Это скверная земля для укрытия: все подозревают друг друга, а по всем дорогам рыщут чьи-нибудь патрули. Но бандиты почему-то двинулись именно сюда. Возможны два ответа. Первый: их наниматель живет в Альмере. Они запутали след, послав поезд в Надежду, а потом поскакали прямо к хозяину. Но если они уповали на ложный след с поездом, то зачем убивали всех встречных? Устраняли улики там, где их, по расчетам, никогда не станут искать. Странно… Второй вариант: Альмера – такая же обманка, как поезд. Из Смолдена бандиты свернули, например, в Южный Путь – там имеется хорошая дорога. А пару головорезов послали сжечь трактир «Джек Баклер» в землях Эрроубэка, чтобы увести следы в ложном направлении.

– Тогда мы не найдем их! – воскликнул Внучок.

– Я всегда это говорил, – пожал плечами Марк.

Помедлив немного, добавил:

– Остается, конечно, надежда на «Джека Баклера». Авось там сыщется что-нибудь ценное. Но…

Марк не успел окончить свой мрачный прогноз. Из тумана в сотне шагов впереди проявилась группа всадников, двинулась навстречу.

– Думаю, у них к нам имеется дело, – отметил Дед, пряча дудку в чехол.

Он не ошибся: приблизившись, конники не сдвинулись к краю дороги, а, напротив, развернулись шеренгой, перекрыв ее всю. Отряд напоминал патруль графа Эрроубэка – с тою разницей, что на гербах блистало солнце, заходящее за башню, а бок о бок с офицером скакал монах в сутане.

– Кто такие и куда направляетесь? – спросил офицер.

Он был спокоен и суров, и своим видом отнюдь не вызывал желания паясничать.

– Я – Марк из Фаунтерры. Со мною Дед и Внучок – северяне. Мы держим путь в Блайсток.

Марк назвал ближайший город, какой смог припомнить.

– С какой целью?

– Там свернем на старый тракт и доскачем до Флисса. Во Флиссе сядем в шхуну и через Дымную Даль – прямиком на Север, к Деду в гости.

– Каково ваше ремесло?

– Дед – пастух и учитель, Внучок – ученик, я – сапожник.

– И за какой тьмой северный пастух со столичным сапожником подались в странствие?

– Видите ли, сир, Дед – не просто пастух, а странствующий философ. И в данном контексте он никак не может не странствовать – ведь тогда утратит себя.

Дед одарил Марка одобрительным взглядом, офицер – неприязненным.

– Имеете ли вы дорожную грамоту? – раздался из тени под капюшоном голос монаха.

Ворон замялся. Очевидно, что эти парни служат приарху, а тот и близко не в друзьях с Ориджином. Дорожная грамота с печатью герцога – не хуже ли, чем вовсе никакой?

– Я вижу на тебе монашеское одеяние, – ответил монаху Дед. – Означает ли оно принадлежность к некоему ордену, или является следствием простой случайности?

Монах сложил руки на животе:

– Я – брат Хемиш, посвящен в орден Праотца Фердинанда.

– Рад узнать твое имя, брат Хемиш. Тебе, как монаху, простительно незнание мирских законов, потому обращаю твое внимание: согласно закону владыки Телуриана от шестьдесят седьмого года, дорожная грамота не является обязательным документом для путника.

Марк разинул рот. Он не удивился, когда Дед показал себя в драке: все северяне – драчуны. Но юридические познания – откуда?!

– Признаю твою правоту, – монах склонил голову, и тень на лице стала гуще. – Человек может путешествовать без дорожной грамоты, однако лорды по-прежнему снабжают грамотами своих посланников.

– Лишь тогда, когда хотят, чтобы посланник говорил и действовал от их имени. Сейчас – не тот случай.

– Но ты признаешь, что являешься посланником некоего лорда?

– Я не утверждал этого, а лишь проявил осведомленность в законах.

– Стало быть, ты утверждаешь, что не послан никаким лордом?

– И этого я не говорил, брат Хемиш.

– Однако ты – пастух, учитель и странствующий философ?

– Строго говоря, даже это не мои слова, а Марка-Ворона, но я согласен с ними.

В течение этой беседы – скажем прямо, не слишком познавательной, – и монах, и офицер хранили полное спокойствие. Не раздражались, не выказывали спешки, утюжили Деда пристальными цепкими взглядами. Это крепко не нравилось Марку. Именно так ведут себя лучшие дознаватели: не злятся и не спешат. Ворон вмешался в беседу:

– Брат Хемиш, как ты уже заметил, беседа с философом – то редкое удовольствие, что может длиться сутками. Но нынче очень зябко из-за идова тумана, и если мы все не хотим продрогнуть до костей, то не двинуться ли в путь?

– А у тебя, сапожник, на диво хорошо подвешен язык, – отметил офицер.

– Я не просто сапожник, а спутник странствующего философа, – возразил Ворон. – Так не позволите ли нам продолжить путь и принести древнюю мудрость Севера жаждущим жителям Блайстока?

Монах заговорил:

– Великое герцогство Альмера и его преосвященство Галлард свято чтят законы Империи. Мы могли бы позволить вам продолжить путешествие без дорожных грамот, однако Юлианин закон от шестьсот четвертого года дает еще одну причину задержать вас.

– Как неизвестных субъектов, представляющих возможную опасность для мирных жителей? – охотно попался на удочку Дед. – Тот же самый закон определяет и критерии возможной опасности, под которые мы отнюдь не попадаем. Мы лишены доспехов и носим только легкое оружие ближнего боя.

– Либо северные пастухи разучивают законы на память и передают их детям из уст в уста, либо ты провел немало дней за чтением кодексов.

– Это чтение доставило мне много удовольствия. Приятно знать, сколь разумно и справедливо устроена держава.

– Стало быть, ты грамотен и достаточно богат, чтобы иметь доступ к библиотекам.

– Коль ты сделал такой вывод, брат Хемиш, то я не посмею его оспаривать.

– А что вам известно о банде, странные путники?

Марк вновь решил перехватить инициативу:

– О банде из десяти безумных шаванов, поклонников Темного Идо? Мы знаем то же, что и все: если попадемся в лапы этим гадам, то лишимся денег, чести, жизни, еще и головы на плечах, что самое обидное. Так давайте же не будем маячить на дороге, а скорей укроемся за безопасными стенами города!

– Шаваны орудуют в графствах Дэйнайт и Блекмор, – отрезал монах. – Мы ведем речь о другой банде – той, что явилась из Земель Короны.

Марк чуть не подпрыгнул в седле. Кажется, брат Хемиш заметил его удивление.

– Банда из Земель Короны? Святые боги! Это еще что за напасть?

– Три дюжины всадников, – отчеканил офицер, – отличные кони, мечи, копья, кольчуги, синие плащи. С расстояния могут сойти за имперских гвардейцев. Вы не видали таких?

– К великому счастью, нет! Даже не слыхали об этих негодяях! Насколько я понимаю, если б мы встретили их, то уже не говорили бы с вами?

– Вовсе не факт, – покачал головой монах. – Банда этих синих пока не уличена ни в одном определенном злодействе. Она рыщет по Альмере зигзагами, пугая мирных людей и преследуя неизвестные цели. Именно потому она особенно опасна. По приказу его преосвященства необходимо разыскать и задержать банду синих. Все, кто имеют о ней любые сведения, обязаны сообщить их представителям Святой Церкви.

– Обязаны под страхом суда, – добавил офицер. – Вы понимаете?

Марк осенил себя священной спиралью.

– Да уберегут нас боги от синих бандитов! Да и вообще, от злодеев любых цветов! Клянусь, брат Хемиш: мы ничего о них не знаем, и будем молиться о том, чтобы так оставалось и впредь.

Дед печально склонил голову:

– Боюсь, что даже мудрость философии уже не вернет эти пропащие души на путь добра. Мы приложим все силы, чтобы избежать встречи с ними. Благодарю за предостережение, брат Хемиш.

Офицер с монахом переглянулись. Капюшон монаха слегка качнулся, изобразив нечто вроде кивка.

– Вы можете быть свободны, – сказал офицер.

Спустя пару минут отряд пропал в тумане.

Дождавшись, пока утихнет стук копыт, Ворон спросил:

– Дед, какого черта ты творил? Я бы понял, если б ты умничал перед детишками, барышнями, благодарными учениками… Но зачем умничать перед людьми прохвоста Галларда?! Если уж так хотел привлечь внимание – носил бы череп на палке, эффект был бы тот же!

– Ты, Ворон, давно со мной, но ничему не научился. Я ничего не навязываю людям, а лишь проявляю то, что в них и так есть. Этот отряд сразу подозревал нас, и мы ничего бы с этим не поделали. Нас могли арестовать и поволочь в темницу, там долго и муторно выяснять наши личности…

– И потому ты решил усилить их подозрения?! Умно, умно! Истинная мудрость Севера!

– Скажи, Ворон, если бы ты встретил истинно подозрительного типа, как бы поступил? Схватил и поволок в застенок, или…

Марк понял:

– …оставил бы в покое и установил слежку!

– Ну, вот. В покое нас оставили. Теперь нужно только сбросить хвост, и ты знаешь, как это сделать.

– Помчим во весь опор и оторвемся на время. Тогда свернем к Блайстоку – где нас точно не станут искать, так это в городе, который я назвал.

– Не хули мудрость Севера, столичник! – подал голос Внучок.

* * *

Путники заночевали в Блайстоке, и это оказалось верным решением. Наметанный глаз Марка не заметил никаких шпионов и соглядатаев. На время люди приарха потеряли Ворона из виду.

Троица встала еще до рассвета, оседлала коней и быстрой рысью двинула на юг по старому тракту – к деревне Дорожный Столб. Туман сгустился против вчерашнего и стоял на пути зловещей белесой мглой. Деревья по сторонам дороги обращались в сумрачные пятна; звуки делались громче, каждое слово разносилось, кажется, на мили. Было тревожно. Марк старался верить, что только из-за тумана.

Через пару часов пути деревья пропали, вместо них потянулись изгороди – рыбьи скелеты. Дома почти не различались: угловатые пятна за пеленой. Потом почуялся запах: сдобное тесто, печеная телятина и жженый ячмень. Из тумана проявился домишко с вывеской в форме кренделя. «Лучшие пирожки от Леридана до Флисса», – значилось на ней. Заглавная Л была выведена с полной и бескомпромиссной уверенностью.

Марк спешился и привязал коня. Вместе с Дедом и Внучком вошел в «Лучшие пирожки». Внутри оказались трое: пара бородачей расположилась у окна, а пышнотелая хозяйка заведения подносила им тарелки.

– Будь здорова, красавица! Не отвесишь ли нам своих вкуснейших пирожков?

Судя по запаху, пирожкам столь же подходил эпитет «вкуснейшие», сколь хозяйке – «красавица». Впрочем, вкус пищи – вопрос голода, а Ворон не ел с прошлого вечера.

– Угу, – обнадежила его хозяйка. – Вам с телятиной или?..

– А с чем еще есть?

Хозяйка молча смерила его снисходительным взглядом.

– Что ж, тогда мы сделаем очевидный выбор.

Марк уселся за столик.

– И еще, не найдется ли у тебя кофию?

Хозяйка глянула на него, как на умалишенного.

– Ну, тогда горячего вина…

«Красавица» нахмурилась, явно подумывая послать за лекарем.

– Чаю?.. – робко спросил Марк.

– Чай вечером будет. Утром не варю.

– Ну, а что есть утром горячего?

– Лонк.

Ах, ну да. Мы же в Альмере – куда без лонка! Простолюдины пьют горькое ячменное варево и делают вид, что оно ничем не хуже шиммерийского чаю. Особый здешний вид патриотизма…

– Ладно, давай лонк. И шесть пирожков.

– Угу.

Качая бедрами, как тяжело груженая шхуна на сильной волне, хозяйка вынесла пирожки с телятиной. Путники сразу накинулись на них, и когда она вернулась с тремя кружками лонка, тарелка уже была пуста.

– Присядь с нами, красавица.

– Зачем? – спросила хозяйка, но села, не дожидаясь ответа.

– Коль ты не против, мы бы спросили кое-что. Видишь ли, мы впервые в здешних краях…

– Ну и зря. У нас хорошо.

Марк с любопытством приподнял бровь. Хозяйка промолчала. Тезис «у нас хорошо» в аргументах не нуждался.

– Так вот, мы держим путь на запад, и нам говорили, что если от вашей деревни свернуть…

– У нас не деревня!

– А что же?

– Поселение Дорожный Столб.

– Прости, не хотел обидеть. От поселения можно свернуть на тропинку меж холмов, обогнуть старый карьер и выехать к трактиру «Джек Баклер». Так нам сказали. Это верно?

– Неа. «Джек Баклер» сгорел. Нету его.

– Давно сгорел?

– В декабре, вродь.

– От него осталось что-нибудь?

– Да ничего, говорю ж. Одни угли.

Марк долго принюхивался к лонку и, наконец, решился хлебнуть. Немало душевных сил ушло на то, чтобы не сплюнуть эту желчь назад в кружку.

– Знаешь, красавица, мы все же съездим туда.

– Куда?

– В «Джек Баклер». В смысле, на то место, где он стоял.

Вдруг хозяйка изменилась. Прямо на глазах в ней пробудилась жизнь, доселе дремавшая. Женщина возбужденно подалась вперед, уложив на стол внушительную грудь. Уставилась Марку в зрачки и выдохнула:

– Не едьте туда! Это проклятое место!

– Отчего же так?

– А вы не знаете? О, боги!

Хозяйка расцвела, щеки налились румянцем.

– Слушайте же, я вам расскажу! В декабре оно было. Еще прежде, чем помер владыка. Примерно тогда, как северяне столицу того. Значит, заехал к нам сюда фургон с беженцами. Понимаешь, из Флисса – они от северян улепетывали. Странные были беженцы: все разных мастей. Три здоровяка с топорами – вроде как дезертиры. Молодая парочка – селянин с селянкой. Муж с женой – мещане из небедных, а с ними – крохотная девчушка, вот такусенькая. Ее звали Крошка Джи.

Оба бородача за соседним столиком прислушивались к рассказу. Один вмешался:

– Еще был часовщик.

– Не мешай мне, Фред! Будто сама не помню! Да, был еще часовщик с вот такими усищами. Прозвище у него странное…

– Парочка, – подсказал Фред.

– Сам ты Парочка! Не лезь, кому говорю! Вот, значит, они у меня поели и тоже спросили дорогу, точно как вы. Говорят: «Есть тут где заночевать?» Я им: «Есть „Джек Баклер“. Езжайте вокруг карьера, туда и туда». Они поехали, вот. Прошла ночь, а на утро мы все видим: дым за карьером, вроде горит что-то. Значит, подумали, решили, послали мужиков поглядеть. Но я чем хуже? Тоже с ними пошла!

Хозяйка сделала паузу. По страстному ее дыханию было ясно: самая жуть впереди.

– Как пришли, сразу поняли: здесь сам Темный Идо побывал. Стали молиться и творить спирали, а у кого были амулеты, те их достали из-за пазухи. Трактир сгорел подчистую, груда углей осталась – и только. Но страшнее всего другое!

– Трупы?.. – предположил Марк.

Хозяйка ахнула. Подалась к нему чуть не впритирку. Горячо зашептала:

– Видел бы ты эти трупы, красавчик! Если б ты не намочил штанишки, то был бы сам смелым парнем от Флисса до Леридана. Значит, были они черные, обугленные, как головешки, все скукоженные, сморщенные. Трех из нас вывернуло тут же, двое вовсе сбежали. А остальные пригляделись внимательней – и увидали самый ужас!

Хозяйка схватила Марка за руку.

– Вот вспоминаю – у меня и сейчас мурашки по коже! Потрогай!

Ворон погладил хозяйчин локоть.

– Что же там было, красотка?

– А вот что: один мертвяк сгорел вчистую! От других остались скелеты, испеченное мясо, а этот – исчез, как не было! Крохотная горстка золы – вот такая! – Хозяйка свела лодочкой ладони Марка. – Больше ничего. Ни косточки.

Ворон хмыкнул.

– Только горстка золы, и все?

– Клянусь тебе!

– Как же вы тогда поняли, что это останки?

– Прости, что говорю тебе такое за едой. Но ты ведь уже доел, так что слушай. Эта горстка золы смердела так же, как остальные трупы. Не горелым деревом, а сожженной плотью – понимаешь?

– Но ведь не факт, что это были люди. Может, кто поменьше – собака иль кошка…

– Собака выжила, на счастье. Хорошая псина жила в «Джеке Баклере», ее вот Фред забрал к себе.

Теперь хозяйка дала слово бородачам, и оба подтвердили:

– Да, парни, так все и было. Хельга верно рассказала: все мертвяки – простые угорельцы, а один – жертва Темного Идо. А что он был человек, сомнений нет: среди той золы осталось колечко и еще пряжка от ремня.

– Угу! – кивнула хозяйка Хельга. – Только представь: полфунта золы – и пряжка с пояса! Одно только счастье: Крошка Джи как-то спаслась. Девчушка-то ремня не носила, значит, жуткий пепел не от нее остался.

– Кто-то кроме малютки уцелел?

– Беженцев было, значит, девятеро. А трупов, считая тот самый, – восемь. Вот и думай…

– Но в трактире же были люди, кроме беженцев?

– Угу. Братья Баклеры были – хозяева трактира. Оба теперь на Звезде. У них еще служили куховарка и горничная – но обе тогда ночевали в Блайстоке. Уберегла их Глория!

Внучок при этих словах понимающе хмыкнул, а Дед наградил его тумаком.

– От чего погибли люди?

– Так от огня! – бросил Фред.

– Вот и нет, – возразила Хельга. – Сама помню: у одного мертвяка не было ступней, у другого – голова в сторонке лежала!

– Что вы сделали с телами? Похоронили?

– Уж да. Позвали монахов из Марека и Симеона, они устроили большую службу. Помолились хорошенько за все мертвые души. Как могли, отогнали Темного Идо со всеми чертями. Потом забрали мертвецов в телеги и закопали на монастырском погосте. Не в проклятом же месте им лежать!

– А там, где был «Джек Баклер», – добавил бородач, – мы оставили спиральки с именами несчастных. Жаль только, из тех беженцев никого мы не знали – лишь Крошку Джи да Парочку.

Все помолчали – перевели дух.

Хозяйка спросила с надеждой:

– И вот, после всего этого, вы все равно туда поедете?

– Теперь-то точно поедем. Как не взглянуть на проклятое место?

– Ну, ваше дело. Коль угодите на Звезду – скажите всем тамошним: Хельга вас предупреждала.

После паузы поинтересовалась:

– А как вас зовут?

Марк назвал себя, представил также Деда и Внучка. Хельга пошевелила губами, старательно запоминая имена. Спросила:

– Хотите пирожков на дорожку?

* * *

А туман все густел. Был уже не дымкой и не завесой – кислым молоком. Коней пришлось пустить медленным шагом – за десять ярдов не различишь пути. Зато любой шепоток бьет по ушам, словно вопль. Где-то скрипит от ветра дерево – кажется, стонет. Каркает ворона – будто ревет навзрыд.

Все мрачнее становилось на душе, и уж теперь Марк отнюдь не был уверен, что сильно хочет на руины «Джека Баклера». Вернуться в «Лучшие пирожки» было бы куда приятнее. Он вел отряд вперед с единственной целью: поскорей справиться с мерзкой задачей, и тогда уже скакать куда захочется. Чтобы набраться смелости, отвлекал себя размышлениями. Говорил тихо-тихо, едва выдувал слова:

– Итак, люди приарха ищут банду в мундирах гвардейцев. Это логично: мы так и думали, что злодеи нарядились солдатами. Приарх Галлард, вроде бы, не крал Предметов: иначе не искал бы свою же банду. Это тоже логично: он слишком ортодокс для похищения святыни… Но дальше начинается черт знает что.

– Карррр! – хрипло кашлянула ворона, и Марк вздрогнул.

– Дальше все факты – полная и абсолютная чушь. По словам офицера, банда до сих пор рыщет герцогством. Но за какой тьмой? Отдав Предметы, должны были расползтись по норам и залечь на год! Ладно, отбросим это, как полный абсурд. Допустим, офицер солгал нам, чтобы нагнать страху. Но далее, по словам того же офицера, банда не уличена ни в каких преступлениях. И снова чушь! Как бдительная стража приарха могла прохлопать «Джека Баклера»? И если таки прохлопала, то почему вообще ищет банду? Или же тут нам снова солгали – но зачем? Никого не убившая жуткая банда – какой смысл выдумывать этакую ересь?

– Карррр! – вскрикнула птица.

– А дальше – «Джек Баклер». В нем все – чертовщина. Если из восьми трупов двое – хозяева трактира, то, выходит, спаслись трое постояльцев. Как заправские убийцы упустили столько жертв, одна из которых – девчушка-крохотуля? Куда делись эти трое уцелевших? Отчего не прибежали в тот же Дорожный Столб, не рассказали шерифу?.. И главное: что стало с тем, особенным покойником?

– Каррр, – буркнула ворона тише. Видимо, отряд покинул ее владения.

Дед сказал:

– Я не знаю ответов на твои вопросы. Мне невдомек, что случилось в «Джеке Баклере». Зато пришла на ум одна история – я поделюсь ею с тобой.

И он повел рассказ низким, сочным шепотом.

– Жил-был молодой и пригожий парень. Однажды пошел на рыбалку, приходит на свое привычное место – а там сидит девушка. Он спросил ее: «Ты что здесь делаешь?» Она в ответ: «Я – твоя рыбка». Парень посмотрел-подумал и говорит: «Ну, раз рыбка, то помаши плавниками». Девушка попробовала – плохо вышло. «Не рыбка ты», – сказал парень и ушел. В другой день вышел он в лес на охоту. Надел на лук тетиву, сидит в засаде – как тут идет по тропке девушка. Он ей: «Что ты здесь делаешь?» Она в ответ: «Я – твоя пташка». Парень посмотрел-подумал и говорит: «Ну, раз пташка, то спой соловьем». Девушка спела – скверно вышло. «Не пташка ты», – сказал парень и оставил ее одну. Позже улыбнулась охотничья удача, и он вернулся домой с богатыми трофеями. Подходит к своей хижине, видит: на крылечке – та самая девица. Он спрашивает: «А здесь ты что делаешь?» Девушка говорит: «Ты – мой лев. Порычи!» Парень зарычал, как лев. Не совсем похоже вышло, но все же сильно и грозно. «Еще порычи», – сказала девушка. Парень еще порычал. Ему понравилось. Так и остались они жить вместе.

Ворон долго молчал – честно силился уловить смысл. Даже на всякий случай каркнул вороном – авось станет понятней: «Карррр!».

«Каррр!..» – ответила давешняя птица. Нет, яснее не стало. Марк не вытерпел и спросил Деда:

– Что, тьма сожри, ты имеешь в виду?

– Ты же сам просил не пояснять.

– Просил, но сейчас – особый случай!

– И все ж подумай своим умом. Не зря же он тебе дан.

– Ты хочешь сказать своей байкой, что нужно глянуть на дело с обратной стороны? Черт, да я уже по-всякому смотрел! Столько сторон перебрал – от какой из них считать обратную? Или ты о том, что наша пташка все время была на виду? У нас на виду две пташки, и ни одна не подходит. Герцога я уже подозревал, ты сам опроверг. А императрица не могла украсть Предметы, все время была под надзором: сперва у леди Ионы, потом у гвардейцев.

Марк почесал затылок.

– Или намекаешь, что нам поможет абсурдное решение? Это запросто! Плюнем на все, развернемся и поскачем в Шиммери – в морях купаться, девушек тискать! Что об этом скажет твой сюзерен?

Дед хмыкнул в усы.

– Насколько знаю лорда Эрвина, он бы и сам не отказался от моря с девицами. Но чувство невыполненного долга омрачает сладость утех. Потому, Ворон, Предметы все же надо найти.

– Ты знаешь, как?

– Нет, – ответил Дед и остановил коня.

Деревья расступились, кольцом обжав забор, что огораживал поляну. Над распахнутыми воротами болталась вывеска: «Джек Баклер». За воротами чернели огарки бревен. Прибыли…

В мертвом молчании отряд заехал во двор. С каждым шагом лошадей из тумана проступали очертания предметов. Будка пса, сиротливый огрызок цепи… Колодец с «журавлем», ведро на крюке… Поленница под навесом у стены сарая… Обгорелый остов конюшни… Черные балки – скелет бывшего дома…

Марк спешился. Постоял, вдыхая едкий, до сих пор ощутимый запах пожарища. Побрел вдоль ряда палок, торчащих из земли. К каждой крепилась круглая табличка с грубо вырезанной священной спиралью. На трех табличках поверх спиралей вписаны имена: Четт Баклер, Логот Баклер, Парочка.

Марк вздрогнул – так внезапно прозвучал голос Деда:

– Я знал одного Парочку… Видно, другого. Этот – часовщик, а тот был – убийца и каторжник.

Марк прошел ряд табличек до конца. На остальных не значилось имен. Всего табличек было семь.

Он огляделся.

– Вот восьмая, – громким шепотом сказал Внучок.

Она торчала особняком, в стороне от руин дома. На ней тоже была спираль, а кроме нее: «Да защитят боги твою душу».

– Тот самый?.. – спросил Внучок. Никто не ответил.

Марк еще раз обошел двор. Заглянул в конюшню, потеребил цепь от собаки, зачем-то наклонил «журавля» – тот скрипнул…

– Неправильно, – выронил Марк.

– Что?

– Все. Не убили пса и лошадей. Не сожгли сарай и конюшню. Упустили трех постояльцев. В прошлых местах было иначе…

Марк подошел к восьмой палке.

– Я думаю, план злодеев дал какой-то сбой. Я думаю…

– Каррр, – кашлянула вдали ворона.

– …под этой палкой лежит прах одного из бандитов.

Дед подошел, теребя ус.

– Постояльцы смогли убить одного? Почему ты так думаешь?

– Я так чувствую. Случилось нечто, чего бандиты не ожидали.

Внучок потрогал знак на палке, провел пальцем по спирали.

– И ты веришь, что его сожгли в пепел?..

– Верю. Он лежал в стороне от руин. Будь под руинами – его бы не нашли. Но если труп лежал в стороне от пожарища – то как он мог сгореть?

– Каррр!

– Думаешь, его облили маслом и?..

От собственной мысли Марка пробрал холодок.

– О, нет, отнюдь не маслом. Его сожгли совершенно иным способом.

Он взял Деда за плечо.

– Боюсь, я соврал твоему сюзерену, когда сказал…

– Каррр! Каррр! – прорвала туман ворона.

– Да заткнись уже, чертова птица!

– Марк, она не просто так каркает, – странным голосом сказал Дед.

– Еще бы. Орет, как очумелая!..

Марк осекся, заметив выражение на лице северянина. Безмятежность покинула Деда – впервые за все время знакомства. Марк оцепенел, поняв, что происходит.

– Святые боги! Они здесь!

За воротами – в какой-то сотне ярдов – отчетливо заржал конь.

Меч – 4

Земли Короны, от Излучины до Хэмптона

Этот парень пришел после Излучины.

Армия Подснежников уже перевалила за тридцать тысяч копий и пополнялась каждый день. Весть о них разносилась на десятки миль вокруг: Подснежники идут! В столицу, к ее величеству! За честный налог! Сотни и тысячи человек срывались с мест, чтобы примкнуть к походу. Как и предсказывал Джо, больше половины повстанцев теперь составляли горожане.

Подснежники имели деньги. Часть от трофеев, взятых на заставе; часть принесли с собой новобранцы; часть пожертвовали люди, разделявшие цели похода. О проблемах с провиантом речь уже не шла: торговцы тянулись хвостом за Подснежниками, как за настоящей армией, и продавали что угодно – только заплати.

Но этот парень не был обычным торговцем. Хотя на первый взгляд напоминал: круглолицый, хитроглазый, небедно одетый. При себе имел стражника – громилу с мечом и дубинкой на поясе. Громила нес подмышкой сундучок.

– Я хочу увидеть ваших вождей, – сказал парень молодчикам на часах. – Скажите, что пришел Бакли. Могер Бакли.

Имя никому ни о чем не говорило, но названо было таким значительным тоном, что молодчики сразу доложили Руке Доджу. Тот отрапортовал Зубу, и Зуб соизволил принять. Могер Бакли с громилой вошли в шатер зубного лекаря.

– Очень хорошо вы устроились, – не то с лестью, не то с насмешкой сказал Бакли. – Ковры, печурка… Повстанцы не бедствуют, а?

– Мы не повстанцы, а Подснежники, борцы за справедливость! – отчеканил Рука Додж. – Ты кто таков будешь?

– Могер Бакли, как вам уже доложили. А вы кто, господа?

– Генерал Зуб и майор Рука Додж!

– Генерал?.. Майор?.. Надо же!.. – Издевка стала отчетливей. – Но я не вижу главного героя – Салема из Саммерсвита. Где он?

– Мы отвечаем за все вопросы касательно…

– Рад за вас, – оборвал Бакли. – Салем – голова восстания. Хочу говорить с ним.

Сержант-майор обменялся взглядами с генералом-лекарем. Зуб сказал, разведя руки:

– Ладно, приятели, хотите Салема – получите Салема. Ума не приложу, на кой он вам сдался, но сейчас пошлю за ним.

– Вот и прекрасно. А я пока выпил бы чаю. Да, еще. У Салема есть дружки – бывший пивовар и трехпалый дворянчик. Позовите и их заодно.

Неясно, что убедило Зуба: значительный ли тон Могера Бакли, или редкая осведомленность об иерархии Подснежников. Так или иначе, он кивнул и позвал всех.

И вот собрались в шатре главари восстания, Джоакин с Бродягой и этот самый Бакли со своим громилой. Бакли пил чай, закусывая сахаром. Громила поставил ларец на пол и возвышался над ним, скрестив руки, будто каменный исполин.

– Здравствуй, Могер Бакли, – сказал вождь. – Я – Салем. Какое у тебя ко мне дело?

Гость оглядел вождя, будто снял глазами некую мерку. И заговорил совсем другим тоном – Зуб и Додж не могли не заметить перемену:

– Здравствуй, Салем. Я много слышал о тебе. И о твоей доброте, и о светлых целях, к которым идешь, и о военных успехах. Для меня честь – засвидетельствовать тебе свое уважение.

Он поднялся и отвесил Салему поклон. Рыжебородый смущенно протянул руку:

– Да чего уж…

Бакли крепко пожал.

– Давай-ка присядем, вождь. Как ты уже понял, имею к тебе разговор. Я очень уважаю твои дела, но это неважно, ведь я – человек маленький. Важно другое: те, кто прислал меня, тоже тебя уважают. Мои хозяева – большие люди, и им близки твои цели. Справедливость – это им по душе, честный налог – тоже по нраву. Чтобы всем жилось хорошо, чтобы каждый имел что намазать на хлеб, чтобы никто не голодал – мои хозяева говорят, что ты будто прочел их мысли. Взял идею из их головы и произнес вслух – вот что ты сделал, Салем.

– Да ладно…

– Не ладно, а – да! Так и есть! Ты – мудрец! Сама Глория Заступница писала, что лучшие мудрецы родятся не во дворцах, а в избах. Вот ты – таков, и хозяева это знают.

– Поблагодари их от меня за добрые слова. Но с чем же ты пришел?

– Пришел с тем, конечно, с чем меня прислали. Хозяева желают оказать посильную помощь тебе и твоему делу. Всею душой они болеют за твой успех – не только твой, а и всего честного народа, и той светлой миссии, что вы на себя взяли. Потому хозяева хотят сделать все, что в их силах. Не имея возможности лично присоединиться к походу, они шлют вам некоторую материальную поддержку и очень надеются, что она придется кстати.

Салем поклонился:

– Мы очень благодарны всем хорошим людям, которые жертвуют для нашего дела. Если бы не такие добродетели, как твои хозяева, вряд ли мы прошли бы дальше Ниара. Клянусь, что каждую агатку потрачу только на достижение цели. А коли захотят твои хозяева, при встрече с императрицей я скажу, как сильно они нам помогли.

– О, нет! Хозяева не ищут славы. Помощь ради собственных почестей была бы червивым даром. Пускай их имена останутся в секрете.

– Очень благородные люди!

– Так и есть. Самые достойные, каких встречал, именно потому я и служу им. А теперь, чтобы не тратить излишне твое время, позволь передать упомянутую помощь.

Он кивнул своему громиле:

– Седьмой…

Тот поднял сундучок, поставил перед Салемом. Взял ключ, пристегнутый к поясу цепочкой, клацнул замком, откинул крышку. Внутри лежали фарфоровые трубки. С одного конца каждой крепилась рукоять, а из другого торчало острие.

Салем почесал бороду:

– Прости, Могер, но я что-то не возьму в толк…

Бакли жестом фокусника выхватил из ларца трубку. Сдвинул какой-то рычажок, издав звонкое клацанье. Из трубки выпала короткая стрелка – полфута длиной. У острия горел красный огонек.

Спустя секунду меч Джоакина упирался в грудь Бакли, а меч Седьмого – в грудь Джо.

– Опусти. Это. Дерьмо, – по словам отчеканил Трехпалый.

– Засунь клинок себе в зад! – рыкнул Седьмой.

– Тихо, тихо, друзья мои!.. – Бакли опустил стрелу в ларец и поднял руки вперед ладонями. – Это – дар Салему, я только показал его как следует, и больше даже пальцем к нему не притронусь. Все в ларце – твое, вождь.

Джо и Седьмой медленно опустили клинки. Салем растерянно вертел головой:

– Трехпалый, дружище… что это такое?

– Искровый самострел, – холодно ответил Джо. – Тот, в кого попадет стрелка, рухнет без чувств или даже умрет. В броне или без – все едино.

Могер Бакли ухмыльнулся:

– Не зря я просил позвать тебя, Трехпалый. Знал, что оценишь дар по достоинству. А вы, генерал с майором, что скажете?

– Чтоб меня забодали… – проронил Рука Додж.

– Тьма сожри!.. – выдохнул Зуб. – Можно мне?..

Он потянулся к сундучку, и Бакли кивнул со слащавой улыбкой:

– Отчего нет?

Зуб поднял самострел двумя руками, огладил ствол, поднес к глазам горящее острие. Было видно, как дрожат у него пальцы.

– Сила божья!.. Это правда настоящая искра?!

– Да, – кивнул Джо. – Положи ее лучше.

Зуб подчинился очень нехотя. Опустил оружие не в ларец, а перед собой, и не сводил с него взгляда.

– Значит, этой штукой можно убить? – уточнил Салем.

– С великой легкостью, – кивнул Бакли. – Если попадешь в грудь или выше, человек умрет. Если в живот и ниже – скорчится от боли и лишится чувств. Потом можешь добить кинжалом.

– Коль твои хозяева, Могер, уважают меня, то должны знать: я никому не желаю зла. Я не хочу убивать!

– Абсолютно верно. Ты не хочешь, и я не хочу, и мои хозяева тем более не хотят. Но иногда нам приходится. Порою встречаешь людей, что хотят убить тебя. Если позволишь им это сделать, то светлая цель – справедливость – останется не достигнута. А если прицелишься им в живот и нажмешь скобу – злодеи упадут к твоим ногам. Ты разоружишь их и пощадишь, как сделал на заставе у Излучины, только без боя – быстро и просто.

– Хм… – Салем покосился на Джо и Бродягу, ища у них совета.

– Искра – самое сильное оружие в мире, – сказал Джоакин.

– А очи чертовски дороги, – добавил пивовар.

Но никто не ответил прямо: принять дар или нет. А именно об этом размышлял вождь.

– Чего хотят за помощь твои хозяева?

Салем, кажется, надеялся, что цена окажется непомерной, и он без колебаний откажется.

– Ничего, кроме справедливости и честного налога.

– Они ждут, что я кого-то убью?

– Надеются, что тебе не придется.

– Тогда зачем дарят оружие?

– Пока твое оружие слабо, как вилы да цепы, у многих возникнет желание тебя остановить. Но когда держишь в руках искру, все враги без боя уйдут с дороги.

– Разве у нас много врагов? Мне думалось, только министр налогов…

Бакли рассмеялся и хлопнул Салема по плечу.

– Дружище, прости, но ты слишком наивен! Министр налогов – собачонка лорда-канцлера. Все в столице это знают! Дрейфус Борн приносит лорду-канцлеру косточки по сотне тысяч в месяц, и лает на того, в кого лорд-канцлер ткнет мизинцем.

Салем не понял:

– Лорд-канцлер?..

– Герцог Эрвин Ориджин, – пояснил Джо.

Вождь нахмурился.

– Послушай, Могер… Я вижу, что ты хороший парень, но, верно, ты ошибся. Герцог Ориджин дал денег на пищу для сотен путевских крестьян, а то и тысяч. Он рискнул жизнью у Лабелина, чтобы пощадить солдат и пройти без боя. Его люди отпустили меня с войны. Я сказал: «Не хочу убивать», – и они ответили: «Тогда ступай». Не верю, что такой человек спускает на нас собак! Мы же ничего плохого не сделали, только просим справедливости! Герцог Ориджин должен понимать!..

– Эх, Салем, святая ты душа… Ориджин – мятежник. Он поднял восстание не за справедливость, как ты, а ради власти. Пока шел к ней, старался казаться добрым, чтобы находить союзников. Но только вырвался наверх – показал настоящее нутро! В твоей армии много мещан. Есть и такие, кто бывал в столице. Спроси любого – они расскажут, как правит лорд-канцлер. Ему же плевать на все, кроме забав! Пиры, танцы, развлечения – вот все, что у него на уме! А народ – да чихать ему теперь на народ. Чернь только затем и нужна, чтобы платить налоги.

– Я никак не возьму в толк… Отчего ты все говоришь: «Ориджин правит»? Он сражался и сверг тирана, и отдал трон законной наследнице. Правит владычица Минерва, а не он.

Могер Бакли покрутил головой и остановил взгляд на Зубе:

– Прости, дружище, сделаю из тебя пример. Смотри, Салем: этот парень зовет себя генералом, а кое-кто поддакивает, хотя на деле он – зубодер, и не сразил ни одного врага страшнее, чем дырявый клык. Вот так же и с императрицей: она только носит титул, а управляет страной Ориджин. Все поборы, все налоговое бесчинство – его дело. Моим хозяевам это не по нраву. И никому в столице тоже! Владычица бессильна скинуть его гнет. Но если ты придешь в Фаунтерру, во дворец, и скажешь: «Ваше величество, мы за честный налог!» А потом еще скажешь: «Мы против лорда-канцлера. Пускай он умерит аппетиты, иначе мы поднимем не тридцать тысяч, а всех крестьян государства. Вы должны править, владычица, а Ориджин пускай уйдет». Если ты скажешь так, ее величеству будет на кого опереться. Она получит рычаг, чтобы прижать подлеца и скинуть со своей шеи!

Салем задумался. Встал, упер руки в бока, глянул исподлобья.

– Вот что скажу тебе, Могер. Я не понимаю этого «лорд-кансер», или как оно там. Я знаю только герцога Ориджина. Он пощадил тысячи моих земляков. Он и меня пощадил. Я видел северных волков – им ничего не стоило расстрелять и растоптать нас там, под Лабелином. Герцог мог щелкнуть пальцами, и это бы случилось. Но он вышел впереди войска, подставил грудь под рыцарское копье. Только потому я сейчас жив и говорю с тобой. Может, он ошибся. Может, опьянел от победы, натворил всяких глупостей. Но я не подниму против него эту вот штуку.

Салем пнул сундучок с самострелами.

– Могу обещать только одно: я поговорю с владычицей и Ориджином, и попрошу их поступить по правде. Если твоим хозяевам этого мало – пусть забирают свой дар.

Бакли развел руками:

– Ладно, друг, ладно. Я ни на чем не настаиваю. Просто поговори с людьми, кто бывал в столице, расспроси, что да как. А дар возьми – бескорыстно, без никаких условий.

Салем шумно вздохнул и долго молчал прежде, чем кивнуть головой.

Зуб спросил:

– Сколько их тут?

– Шестнадцать штук – святая дюжина, – мигом ответил Бакли. – Это только первые, на пробу.

– А есть еще?!

– О, у хозяев много чего имеется! Я же сказал: они – сильные люди… Тридцатью милями северней Фаунтерры есть поле, что зовется Святым. Там боги явили чудо, послав людям свой первый Дар. Мои хозяева – конечно, не боги, но тоже подарят вам кое-что чудесное. Придите на Святое Поле через две недели – и получите тысячу искровых копий и тысячу самострелов, по шесть стрел на каждый.

Зрачки Бакли отразили огонь, вспыхнувший в глазах Зуба и Доджа.

– А тебя, вождь Салем, прошу об одном: подумай. Просто подумай. Если я ошибусь, и ты побеседуешь с Ориджином, и он образумится – я выкачу тебе бочку шиммерийского вина. Но если я прав… Если – да спасут Праматери! – я прав, то лорд-канцлер встретит вас со всем своим войском.

* * *

Когда Могер Бакли покинул шатер, случилось еще кое-что, достойное внимания. Все молчали, осмысливая ситуацию, и в голове Зуба возникла некая мысль. Она побудила его потянуться к сундучку, а Рука Додж мигом уловил зубову мысль и сказал:

– Могучее искровое оружие обязано быть помещено под строгую охрану. Передадим его на хранение нашей самой боеспособной части – роте молодчиков.

Салем не возразил, поскольку думал о своем, и две руки разом – зубова и доджева – схватили ларец. Прежде, чем они захлопнули его, третья рука, принадлежавшая Бродяге, выхватила изнутри два самострела.

– Для личной безопасности вождя! – сурово заявил он.

Ларец с оставшимся оружием был быстро заперт и засунут под ковер в дальнем углу шатра. А четверо молодчиков были поставлены на вахту со строжайшим приказом: не допускать вынесения из шатра любых вещей, без личного разрешения Зуба или Доджа. Имя Салема почему-то упомянуто не было – видимо, само собой подразумевалось.

Джоакин ушел восвояси, думая нелегкую думу. Он поделился ею с Весельчаком. Рассказал обо всем, что случилось, и подвел итог:

– Какой-то богач ненавидит Ориджина и дарит нам искровые самострелы. Сейчас мало, а позже обещает много. Он же просит нас поднять голос против Ориджина. Чего же этот богач добивается? Прозрачно, как стекло: стравить нас с кайрами. Но неужели он думает, что мы сможем их побить? Глупо было бы питать надежды. А если он таки надеется на нашу победу, то почему не дал все самострелы сразу?

Весельчак ответил:

– Темное дело – эта ваша политика. Я в ней ни черта не понимаю. Но одно чую наверняка…

– Лопатки? Сегодня, брат, я их тоже чую. А как избежать – не знаю. Салем считает меня своим советником. Скоро позовет и спросит: как поступить? А что ему ответить – не пойму.

– Так может, того… Просто не биться с Ориджином? Если человек не хочет сражаться, то его ведь никто не заставит. Не полезем к нетопырю – и он нас не тронет.

– Боюсь, это не сработает. Если хозяева Бакли не спровоцируют нас, то найдут подход к самому Ориджину. Наплетут ему что-нибудь, убедят послать на нас полки. Бакли прямо сказал: я уверен – это он сказал – Ориджин встретит вас со всем войском. Значит, по плану его хозяев непременно быть битве меж нами и нетопырями.

– И-иии, брат, – Весельчак нахмурился пуще обычного. – Это верные гробки-досточки!

– Согласен…

Оба подумали какое-то время. Джо сказал:

– Может, послать гонца к Ориджину? Чтобы подробно ему рассказал, как все складывается. Чтобы герцог понимал, что кто-то нас нарочно стравливает.

– Может, и послать, да кто ж согласится? Ведь говорят, что герцог озверел, все милосердие растерял. Он того гонца вот так вот повесит, – Весельчак лихо прищелкнул языком, – раз и готово!

– Меня не повесит… – угрюмо вымолвил Джо. – По крайней мере, сначала выслушает. Меня-то он в лицо знает…

Весельчак уставился на него:

– Нет, брат! Слышишь, что говорю? Нет, нет и нет! Ты ж сам обещал, что во дворец – ни ногой! Дал слово – теперь держи! Ты благородный, в конце концов! Что я твоему отцу скажу? Что ты сперва нарушил слово, а потом еще и помер?! Позорище!

– Ты прав… – кивнул Джо. – Не хочу я во дворец. Надо что-то другое выдумать…

– О! – воскликнул Весельчак. – Что, если так сделать: принести самострелы на встречу с императрицей, как бы в подарок? Они же дорогущие, ее величество обрадуется. А вдобавок все увидят, что мы отдали оружие – значит, пришли с миром. Никто не станет бить парней, которые сами отдали оружие!

– Может, ты и прав… – Джо помял подбородок. – Но это если нас пустят к императрице. А если перехватят по дороге…

– Кхм, – кашлянул подошедший Бродяга. – Прерву ваш военный совет. Салем дал нам троим задание: пойти в хвост и расспросить людей.

– О чем?

– О лорде-канцлере. Правда ли вся та дрянь, которую нагородил Бакли.

– Что ж, идем.

Поначалу, в первые дни от Саммерсвита, каждый повстанец сам заботился о своем пропитании. То бишь, нес с собой из дому столько харчей, сколько мог, а когда они кончались, сам думал, где украсть репу или курицу. Потом, после первого боя, Салем централизовал снабжение. Все трофеи – в общую копилку; скопом продать, оптом закупить продовольствия на всех. Это убрало неравенство распределения (то бишь, постоянную грызню между соседними палатками), но создало другие проблемы. Сложно было посчитать нужное число фунтов репы, лука, крупы, сухарей на такую ораву народу. А уж разделить их поровну, да так, чтобы всем хватило, – задача совсем неподъемная. Люди-то все прибывали, Салем знал численность своей армии с точностью до сотен, а не единиц. Тогда ввели третью систему: у каждой сотни – отдельная кухня, при которой состоит дюжина «кормильцев». Они получают от Салема деньги или трофеи, они же и заботятся о пропитании для своей сотни. До Ниара служба кормильцев считалась самой неблагодарной: денег мало, харчей не хватает, крестьяне злятся с голодухи – и на кого выплескивают злость? На кормильцев же, на кого еще! Только старики и женщины соглашались на эту роль, ведь ни на что другое не годились… Но в Ниаре повстанцы получили богатые пожертвования от городских вельмож, а под Излучиной взяли в бою обильные трофеи. Внезапно денег стало больше, чем требовалось на пищу, и кормильцы очутились на самом выгодном месте. У каждой женщины из счастливой дюжины сразу нашелся муж или брат; у каждого старика – сын или внук. И всякий имел свое мнение, как правильно потратить казну сотни.

Отправляться за покупками в дальнюю дорогу теперь не приходилось. Торговцы Земель Короны быстро сообразили, как выгодно иметь дело с Подснежниками: те не умеют сбивать цену, плохо разбираются в товарах, им можно сплавить залежалый хлам, какой в городе никому не нужен. Передвижная ярмарка, прозванная «хвостом», следовала по пятам за повстанцами. Впрочем, лишь на марше телеги торговцев составляли хвост колонны. На стоянке же они нагло въезжали в самую середину лагеря, открывали борта, развертывали лотки. Кормильцы из многих сотен войска сразу наводняли рынок.

Легко понять, что торговали здесь не только съестным. Главные деньги купцы делали на одежде, обуви, инструментах, домашней утвари. Крестьяне одержали серьезную победу и вместе с трофеями обрели веру в успех похода. Вот побили министерских холуев – теперь легко до столицы дойдем. Салем бухнется в ноженьки императрице, договорится обо всем – и тогда по домам вернемся, заживем по-новому. А раз уж мы в Короне, не прикупить ли вещичек, которые для новой жизни понадобятся? Ведь когда еще доведется побывать на большой ярмарке. А тут на прилавках все хорошее, столичное!..

Закупку съестных припасов кормильцы понимали теперь как неприятный долг. Быстренько ударяли по рукам с хлеботорговцами и бежали к лоткам с овчинными тулупами, замшевыми кафтанами, меховыми сапогами, юбками в бисере; к телегам со стеклом и фарфором, к бусам, серьгам и браслетам, к хорошим ножам, клещам, рубанкам, пилам… В родном селе все это – редкость и роскошь! Торговля шло бойко, с гомоном, как на городской площади. Тут толпились в очереди за красной материей; там пробовали инструмент, одобрительно цокая языком; тут деревенские красотки примеряли сапожки, становясь на мешок, чтобы не пачкать…

Джо, однако, был смурен. Вспомнились разом и Полли, и Аланис – вот так вдвоем, одновременно. Потому, наверное, что обе не остались бы равнодушны к торжищу. Полли по скромности не рвалась бы в давку, а изредка брала бы примерить одну-другую тряпочку – но вещь всегда была бы к лицу. Джо покупал бы ей в подарок, не торгуясь, а Полли розовела от удовольствия и становилась дивно хороша… А герцогиня Альмера морщила бы нос, задирала подбородок: «Фи, мерзкая мещанская возня». Иногда язвительно и метко шутила бы, увидев что-то особенно нелепое. Но такого свойства была ее красота, что лишь выигрывала от надменности…

Поглощенный ностальгией, Джоакин не слишком тщательно выполнял приказ Салема. Всю тяжесть опросов взяли на себя Бродяга и Весельчак – и весьма успешно справлялись с этим делом. Округлое брюшко Бродяги и черный юморок Весельчака располагали к себе торговцев, беседы завязывались легко. За час-другой друзья услышали много познавательного о столичной жизни.

Да, двор тонет в роскоши – это чертовская правда. То у них пляски, то фейерверки, то вино с тортами, то театр. Съехалась во дворец тьма тьмущая гостей – всяческих лордов, – и никто не спешит убраться восвояси. Да и кто откажется пожировать за казенный счет!

Налоги?.. Нет, парни, в столице с налогами все хорошо. У нас леди-бургомистр строгая, но порядочная, лишнего не берет. Это они там, наверху, хитро выдумали: владычица видит Фаунтерру – а Фаунтерра всем довольна. А что по окраинам сборщики звереют – так разве ж императрица ездит на окраины?..

Лорд-канцлер?.. Ну, думали, будет хуже. Когда пришел с войском, боялись, что он всю Фаунтерру пожжет к чертям. Но обошлось: и город уцелел, и кайры оказались людьми… Что говорите?.. Герцог – милосердный?.. Ладно, парни, только вам и очень тихо: индюк самодовольный – вот кто этот герцог. Только наряжается, с дамочками пляшет да вино хлещет. Что говорите?.. Народ?.. Да чхал он на народ! Чему удивляетесь? При дворе всем плевать на народ. Это обычное дело, поживешь в столице – привыкнешь. Может, разве, владычица получше будет… Но от нее ж ничто не зависит.

Да, да, так и есть… Но это тоже тихо и только между нами. Всем заправляет лорд-канцлер. Еще министр Борн и леди-бургомистр. А владычице шагу не дают ступить без ихних советов… Потому, братцы, если хотите взаправду чего-то добиться, то проситесь на разговор не только к ее величеству, а еще к кому-то из этих – к лорду-канцлеру или Борну, или леди-бургомистр. Подольститесь как-нибудь, напойте сладких песенок, в ножки упадите, подарков подарите… Главное – покажите, что смекаете, кто при дворе по-настоящему главный. Тогда, может, и будет дело. А одна императрица ничего не решит.

– Джоакин! – голос был женский. – Джоакин Ив Ханна!

Джо вздрогнул от неожиданности: уже несколько месяцев никто не звал его полным именем. Обернулся. Круглощекая торговка в овчинном тулупе и красном платке таращилась на него из фургона.

– Что стоишь, как неродной? Иди же сюда, обниму!

Не дожидаясь ответа, она сама спрыгнула на землю и бросилась к нему. Вот тогда Джо понял: Луиза! Вдова Вихря, бывшая служанка Хармона!

Луиза без церемоний поцеловала его в губы, обняла, притиснула к груди.

– Святые боги, как здорово, что ты жив! Столько резни было, а ты-то со своим нравом, поди, ни одной битвы не пропустил! Думала, ты давно на Звезде – а ты вот он, живой!

– Луиза!.. – Джо схватил ее и поднял. – Хорошо же тебя встретить!

Они разговорились посреди базара, ни на кого не обращая внимания. Как ты? Где ты? Что было? Все ль хорошо?.. У Луизы, оказалось, да. Она взяла себе хармоново дело после того, как подлец сбежал. Стала торговать и преуспела. Война – славное время для торговцев. Что обычно дешево – дорожает: мука, крупа, репа, древесина, мешки, гвозди. Что обычно дорого – дешевеет: драгоценности, украшения, шелка, клинки, доспехи. Солдаты берут трофеи, потом продают по дешевке… А торговец, коль чутье имеет, одно вовремя купит, другое с выгодой продаст – в нищете не останется.

– Уж вижу, что ты не бедствуешь, – улыбался Джоакин.

Правда: Луиза приоделась, разрумянилась, округлилась – любо-дорого посмотреть!

– Да что я!.. Торгую себе, как и раньше. Только выручка мне в карман, а не Хармону-гадюке. Ты про себя скажи. Как выжил-то? Кому служил? До чего дослужился?

Он ответил кратко, по верхам, но все равно вышло внушительно. Побывал в Альмере. Постоял заслоном при Лабелине. Повидал искровиков при Пикси. Дошел до столицы…

– А чин какой заработал? А рыцарство дали? Ты теперь, наверное, сир Джоакин. Я тебе, поди, и «тыкать» не могу – такой важный!..

Джоакин отмахнулся:

– Нет, не рыцарь. Взял деньгами.

Луиза рассмеялась от радости:

– Вот и правильно! Это по-нашему!

Но тут заметила трехпалую ладонь.

– Ой… Как же ты так?.. Бедняга…

Он пошутил: да никакая не беда, а даже к лучшему. Это как боевой шрам, только еще солидней. Все уважают.

– Слушай, Джоакин… Прости, что спрашиваю, но больно любопытно. Ты давеча какую-то барышню искал… имя, вроде, на А. И как, нашел?

Улыбка слетела с лица.

– Нашел.

Луиза поняла, что к чему.

– Ты не горюй. Значит, твоя пара еще где-то ходит по свету. Святая Софья каждому любовь посылает. Не может быть, чтобы остался без нее.

– А ты как, Луиза?

– Да как… все вдовствую. Сперва горевала, а потом просто не до мужиков было: война да торговля. Сама веду дела, Сара с Вихренком помогают. Наняла двух охранников – тьфу, дурные бараны! Не чета тебе…

Подошли Бродяга с Весельчаком. Джо представил их, Луиза позвала всех в свой фургон – пить чай. Сели, выпили, закусили пряниками. Вихренок и Сара прилипли к Джоакину, затараторили наперебой:

– Дядя Джо, дядя Джо! А ты в столице был? И мы были! А ты в вагоне ездил? А мы нет! А как оно? Дядя Джо, а где ты пропадал все время? Мы скучали! Чего ты раньше не приехал?..

Потом Бродяга сказал, что пора идти – Салем-то ждет результатов опроса. Джо позвал Луизу:

– Идем с нами. Салем – хороший мужик. Познакомлю вас.

Пришли в палатку вождя, только тут Джо задумался, как же представить торговку? Сказал:

– Это Луиза. Мы с нею вместе хлебнули много горя.

Для Салема это оказалась лучшая рекомендация. Он принял Луизу, как сестру: усадил, накормил, напоил вином. Едва узнал, что она тоже родилась на берегу Ханая, засыпал вопросами: в каком краю, в каком селе? Чем родители жили? Какую скотину держали? А поле большое?.. Она отвечала подробно, ей было приятно вспомнить, а ему – послушать. Салем замечтался, глаза затуманились. Представлял себе, видно, любимое гречневое поле, ревущие пороги, соседскую пасеку, избушки-пирожки… Почему-то сказал:

– Ты, Луиза, немного на мою жену похожа…

Она спросила:

– Ты, стало быть, женат?

Салем хмыкнул невесело:

– Кажись, уже нет. А у тебя супруг?..

Джоакин шикнул на Салема:

– Поосторожнее с вопросами. Убили ее супруга.

– Прости, Луиза. Я ж не знал.

Бродяга прервал эту бестактную беседу, напомнив:

– Салем, ты нас посылал разузнать. Мы готовы доложиться.

Он выразительно глянул на торговку – мол, не выставить ли постороннюю. Джо сказал:

– Да перестань. Она весь день на базаре. Все, что там говорят, знает лучше нас!

– Выкладывайте, – махнул Салем.

Они выложили. Могер Бакли, видимо, был прав во всем. Лорд-канцлер подмял двор под себя и крутит владычицей. Печали народа его не заботят. С налогами беда повсюду, кроме Фаунтерры, но для канцлера это хорошо – с этих денежек он пирует. Лишь в одном Бакли, кажется, ошибся: пока лорд-канцлер не думает слать на Подснежников войско. Он – не кровожадный зверь, а просто праздный лентяй. Но кто знает, как он поступит, когда повстанцы потребуют снизить налог.

Салем поразмышлял, почесывая бороду.

– М-да… Сложненько… Поди разберись…

Спросил Луизу:

– А ты как думаешь?

– Что думаю?

– Ну, ты ж слыхала: мы идем ко владычице за справедливостью. Что думаешь – получится у нас?

Луиза хмыкнула:

– Салем, не обижайся, но вы все – мужики. Невдомек вам… Императрица – барышня восемнадцати лет. Я помню свои восемнадцать – так у меня на уме было только одно. И это одно – поверь, совсем не справедливость.

Вождь нахмурился и дальше говорил мало.

Но когда Луиза собралась уходить, сказал:

– Я давеча звал Трехпалого к себе в гости, в Саммерсвит. Если будем живы, приезжай и ты! У нас очень хорошо, тебе понравится…

Она пообещала приехать и пошла в свой фургон, Джо – с нею, проводить.

По дороге Луиза сказала:

– Ты прав: Салем хороший и добрый. Но очень простой, мой Вихорь таким же был… Ему не тягаться со знатью. Отговори от затеи, если сможешь. А то сгинет же.

– Не смогу, – ответил Джо. – Салем упрям, да и отступать ему некуда. Если вернется домой без императорского помилования, тут же угодит в петлю.

– Очень жаль… – Луиза вздохнула. – Ну тогда хоть сам уходи. Уже свое отвоевал, будет с тебя. Теперь поберегись, поживи в удовольствие. Поедем со мной в Уэймар. Я тут накупила задешево всяких железок: шлемов, кольчуг. Ты в этом понимаешь, сумеешь расхвалить и продать подороже. Треть выручки отдам! Поехали, Джо!

Он тоже вздохнул:

– Нет, прости, не могу.

– Чего? Ужели снова хочешь на бойню? По глазам вижу, что нет!

– Не хочу, – согласился Джоакин. – Но Салем – хороший мужик, и бьется за доброе дело. Я должен помочь, сколько смогу. Когда увижу, что ничего уже не сделаешь, тогда уйду. Но не раньше.

– Тогда большущей тебе удачи, – Луиза крепко обняла его на прощанье. – Я езжу старым маршрутом Хармона, только гостиницы сменила. Запомни названия… Если будете живы – найдите меня, ладно? Пообещай!

* * *

Город Хэмптон встретил Подснежников раскрытыми воротами, хлебом и медом. Мастера и подмастерья, трактирщики и слуги, извозчики и грузчики, священники и цеховые старшины – все высыпали на улицы и приветствовали повстанцев, размахивая шапками.

– За честный налог! За справедливость! Слава Салему!

Во главе колонны стройными рядами шагали молодчики. Все в шлемах и кольчугах, со щитами и копьями – заправский отряд. К остриям копий по завету Салема были привязаны цветы, но это не скрывало напористой силы шествия. Впереди авангарда вышагивали кони, Зуб и Рука Додж возвышались в седлах. Они занимали почетное место полководца-триумфатора. Время от времени Зуб вскидывал над головой руку, сжатую в кулак, и кричал:

– Честный налог! Божеская правда! Слава императрице!

Молодчики откликались стройным эхом:

– Честный налог! Правда! Слава!

Горожане ликовали.

Скромный вождь Салем вместе с Бродягой и Джо ехал в середине колонны на козлах телеги, поскольку так и не научился держаться в седле. Если горожане замечали его, он опускал глаза и скреб бороду.

На площади Подснежников встретила группа городской знати. Пока Салем и Джо добрались к голове колонны, приветствия уже отзвучали, и Салем не узнал имен встречавших.

– Вождь Салем! – отрекомендовал его Зуб, и молодчики рявкнули тройную «славу».

– Здравствуйте, добрые горожане… – пробормотал Салем, оглушенный криками и ослепленный торжественностью чиновничьих мундиров.

– Вождь устал от многих трудов, сопутствующих походу, – сообщил горожанам писарь. – С вашего позволения, он немного отдохнет, предоставив нам, его верным соратникам, вести беседу.

Писарь обвел собирательным жестом себя, Зуба и Доджа. Те двое с достоинством кивнули:

– К вашим услугам народный генерал Зуб и народный майор Додж. Мы – правая и левая руки вождя Салема!

– Почитаем за честь приветствовать защитников справедливости, – сказал старший из горожан.

Их препроводили в приемный зал ратуши, где были накрыты столы. Зуб, Додж и писарь заняли места ближе к городским старшинам, Салем – чуть в стороне, поскольку стеснялся быть в центре внимания.

Горожане по очереди произнесли речи, из коих следовало, что Хэмптон всем сердцем и душой разделяет цели Подснежников, особенно налоговую реформу.

– Реформу?.. – шепотом переспросил Салем. Джо пояснил значение слова.

Хэмптон – вели дальше горожане – готов выставить под знамена Подснежников пять тысяч человек. Не все экипированы должным образом, ведь это, по большинству, не воины, а простые мещане. Но сражение и не ожидается, верно? А для мирных переговоров с владычицей важно не вооружение, а число. Чем больше людей приведет Салем, тем вернее императрица поймет, что с нею говорит весь народ Полари.

– Да, совершенно правильно! – воскликнул Салем, но не факт, что его кто-то услышал: все загорланили «славу ее величеству» и подняли кубки.

Кроме того, – говорили старейшины Хэмптона, – город провел сбор средств и хочет предоставить благородным Подснежникам финансовую помощь в размере трех тысяч золотых эфесов.

– За щедрость добрых людей! – вскричал Рука Додж, поднимая кубок. Снова заголосили, зазвенели.

Когда улеглось, Салем прокашлялся и сказал:

– Добрые горожане, я очень признателен вам за помощь, но она не требуется. Жители Ниара и Излучины пожертвовали немало, да еще мы взяли трофеи и продали добрым торговцам. Мы обеспечены на месяц вперед, а до столицы только десять дней пути.

– Нет, нет, простите, господа! – прервал его Зуб. – Вождь Салем не по злобе допустил бестактность, а по неведению. Нельзя отказываться от дара – в Землях Короны это считается оскорблением. Мы непременно все возьмем и помянем щедрость жителей Хэмптона и в беседе с императрицей, и в наших молитвах.

– Возьмем под расписочку, – заверил писарь. – Коли требуется, я лично произведу пересчет сразу по окончании трапезы. И надежнейшая охрана будет приставлена к вашей финансовой помощи, дабы вы были убеждены, что все до агатки пошло исключительно на правое дело.

– Стража! – крикнул Зуб.

Чеканя шаг, вошли четверо молодчиков и заняли позиции по сторонам двери. Один из горожан похвалил выучку бойцов. Зуб сказал:

– Мы обязаны этим славной школе Руки Доджа – ветерана Мудрой Реки, Лабелина и Пикси. Сложно поверить, что всего два месяца назад эти воины были простыми крестьянами и не отличали «право» от «лево». Не зря Рука Додж удостоился чина народного майора!

Джоакин, помнится, тоже муштровал новобранцев, как и Лосось, и капрал Билли. Никто из них почему-то не удостоился ни чина, ни упоминания.

– А что значит – народный майор? – уточнил старейшина.

– Это чин, присвоенный не владыкой или лордом, а самим народом. Простые бойцы оказали Доджу доверие, поставив его над собой!

– Удивительно…

– Не удивительно, а исторично, – поправил писарь. – Коль армия набрана лордом, то он и назначает офицеров. Но если народ сам, по своей воле составил армию, то народ выбирает командиров. Этот прецедент будет вписан в исторические книги и повторен будущими поколениями!

– Народ – сам?.. Разве не Салем из Саммерсвита ведет вас?

Салем хотел что-то ответить, но Зуб опередил его:

– Салем – выходец из народа и его представитель. Устами Салема говорит не он лично, а весь поларийский простой люд!

– Как мудро!

– Поднимем чаши за народную мудрость!

Салем невольно прижал пальцы к губам – до сих пор не догадывался, что его ртом вещает глас народа.

– Салем, прервал бы ты этих пустобрехов, – посоветовал Джо. – Зуб слишком много болтает.

– Ну, он умеет… Видишь, как складно говорит – всем нравится. Горожанину легче с горожанами сладить…

– Пусть говорит, – поддержал Бродяга. – Главное, нам помогут людьми и золотом. А что там Зуб болтает – дело третье.

Застолье длилось до вечера, с небольшим перерывом на торжественную передачу сундука с финансовой помощью. Деньги были сосчитаны и описаны писарем, закрыты в кладовой и защищены стражей из четверых молодчиков.

Болтовня скоро надоела Джоакину, и он пошел развеяться. Выбрался на улицу, где царил всеобщий праздник. Горожане братались с Подснежниками, чем-то угощали, о чем-то расспрашивали. Повстанцы излагали славную историю похода, похлебывая винцо. Одну закономерность подметил Джоакин: те парни, что примкнули к походу недавно – в Лоувилле, Ниаре, Излучине – выглядели особенно гордо. Те же, что шли от самого Саммерсвита, скромно держались в сторонке. Джо и не заметил бы их, если бы многих не знал в лицо…

Как-то зябко ему сделалось. Когда пили чай с Луизой, было очень тепло. А сейчас прям до костей пробирает. Он вернулся в ратушу. Проходя мимо кладовой, увидел четверых часовых. Задумал кое-что, подошел:

– Парни, у меня к вам просьба. Пустите меня внутрь – хочу поглядеть. Три тысячи эфесов – я в жизни не видел такой кучи золота!

– Не велено, – отрезал старший часовой.

– Да что значит – не велено? Это ж наше общее золото, всем Подснежникам пожертвовано! Дайте глянуть, пока между сотнями не поделили.

– Приказ генерала Зуба: никого не пущать!

– Хм… – Джо заглянул в глаза часовым. – Тебя, помнится, зовут Чарли Бык. Месяц назад ты не умел держать копье: оно при ударе в землю клевало. А ты, Лысый Джон, не хотел бить щитом, все твердил: «Щит для защиты, щит для защиты…» – пока я не показал, как щитом сломать вражине челюсть. Помните, парни? А помните, кем тогда был генерал Зуб? Зубным лекарем, верно?..

– Ничего не знаем, – бросил Бык Чарли. – Приказ есть приказ.

– Ай, молодцы. Так служить, народные гр1еи.

Джоакин хлопнул Чарли по плечу и побрел к столу, где никому, кроме Салема, не был нужен.

* * *

День спустя Подснежники выступили из Хэмптона. Их число достигло сорока тысяч. Две трети составляли горожане, подчиненные Зубу с Доджем. Были они, как на подбор, бравые, самоуверенные, крикливые. Охотно орали по первому сигналу: «Честный налог!» Или любое другое, что подскажет командир… Путевские мужики – смурные, косноязычные – терялись среди них.

Стоял март, природа оживала. Лишь поэтому Джо заметил разницу: тогда пахло снегом, теперь – весной. А в остальном было точно как при Пикси.

Мороз проскреб спину, когда смысл слов пробил утреннюю дрему:

– Проснись, друг! Гробки нам пришли!

Весельчак тряс его за плечо, и голос дрожал. Казалось, Джо уснул в марте, а очнулся в декабре, в день разгрома.

– Лопатки нам, слышишь? Здесь искровики!

– Ты хотел сказать: нетопыри?..

– Искровики, черт возьми! Два полка под имперскими флагами! Встретила нас владычица. Встретила и выслушала…

Искра – 8

Фаунтерра, Дворцовый Остров

Как спасти Мелоранж? Что предпринять?..

Разведчики, посланные Мирой еще месяц назад, по злой иронии вернулись сразу после принца Гектора – когда Мира и так уже все знала. Однако они принесли свежие, подробные сведения.

Столица Литленда – двухсоттысячный Мелоранж – четвертый месяц выдерживает осаду. Из боеспособных частей в городе имеются два рыцарских батальона, пара тысяч стрелков и императорский искровый полк под командованием генерала Дейви. По ту сторону стен находятся сорок тысяч всадников Запада. Да, ваше величество, их стало больше. При поражении, нанесенном владыкой Адрианом, орда потеряла добрую треть численности. Но затем известия о гибели Адриана и новых успехах Морана достигли степей. Новые шаваны поспешили примкнуть к орде, надеясь на скорую наживу. Холливел разлился по весне и отсек западные степи от Литленда. Но на беду люди Морана держат под контролем одну паромную переправу, так что поток подкреплений с Запада не иссякает. Ныне орда насчитывает сорок тысяч по самым скромным меркам, а возможно, и все пятьдесят.

Нет, ваше величество, шаваны не делают попыток штурма. Они не мастера в этом, и не строят иллюзий. Но они разыскали умельцев и соорудили дюжину камнеметов, которые бьют день и ночь – иногда камнями, а иногда и горящей смолою. Кроме того, Степной Огонь стал выпускать из Мелоранжа живыми тех горожан, кто выносил с собою двадцать фунтов харчей. Прежде, чем Литленды заметили и перекрыли поток, в городе убавилась, а в орде прибавилась тысячу пудов провианта. Если учесть затраты, которые повлек месячный постой в Мелоранже южного войска, потери припасов стали очень ощутимы. Над городом маячит угроза голода. Уже сейчас все личные запасы изъяты, пересчитаны и выдаются мизерными долями.

Надолго ли хватит, ваше величество? Не можем этого знать. Вполне вероятно, хватит до лета. Позволим себе отметить, ваше величество: главная опасность – не в голодной смерти. Литлендцы – нежный народ, непривычный к военным лишениям. Жизнь впроголодь, камни с неба, пожары, рушащиеся дома – это изматывает их и наполняет страхом. Моран умело усиливает страх: тысячи всадников разъезжают вдоль стен, гикают, свистят, машут мертвыми головами, нанизанными на копья. Городу грозит паника. Половина военных сил занята не защитой стен, а поддержанием порядка на улицах. Но рано или поздно паника возьмет свое. Какой-нибудь пожар не будет вовремя потушен; какая-нибудь рота не успеет выйти на стену из-за уличных беспорядков; да хоть бы толпа соберется у ворот – этого уже будет достаточно! Степной Огонь получит шанс броситься на штурм – и верьте, ваше величество, он его не упустит.

Есть ли у Морана слабые места? Да, ваше величество: он хромой. Двое мятежных шаванов напали на него и повредили обе ноги. Моран с трудом держится в седле и не может сражаться. В иное время шаваны не терпели бы вождя-калеку, но Степной Огонь очень уж лихо разбил южан и очень умно ведет осаду. Шаваны все прощают Морану за его успехи. Стоит хромому вождю ошибиться или потерпеть поражение, как орда сбросит его. Но пока он далек от поражений.

Как поступить?.. Не можем знать, ваше величество. Мы – всего лишь разведчики…

Как спасти Литленд? Чем помочь?

Мира звала одного за другим всех, кто мог дать хоть какой-то совет.

Шаттэрхенд сказал:

– Ваше величество, поручите Литленд лорду-канцлеру. Испокон веков Ориджины – кнут, которым Династия укрощает Запад. Это их дело чести, если угодно. Никто не справится лучше кайров.

Министр путей Лиам Шелье схватился за голову:

– Святые боги! Еще одна война добьет казну Империи! Но если лорд-канцлер уйдет в поход, столица вздохнет свободнее…

Мира уточнила:

– Вы считаете, я должна послать его против шаванов?

– При всем уважении, вы не можете послать его. Он сам пойдет, если захочет… Но не вижу причин, чтобы он не захотел! Ориджин упивается славой триумфатора, просто купается в ней. А тут новая громкая победа…

– Что, если эту победу одержу я?

Министр потратил время, чтобы понять, о чем говорит императрица. Уловив смысл, вскричал в ужасе:

– Ваше величество, даже не думайте об этом! Ваши войска слабы, как никогда! Вы погибнете на радость агатовской своре!..

– Сколько поездов вы можете выделить для переброски войск?

– Восемь… десять… пятнадцать, если немедленно отменим все пассажирские рейсы. Этого хватит на два полка – ничтожно мало против степных полчищ! Пожалейте себя, ваше величество!

Двое наставников из Престольной Цитадели заявили в один голос:

– У вашего величества определенный талант к финансам, а у герцога Ориджина – к войне. Обещайте, что щедро оплатите военную экспедицию – и герцог пойдет хоть в Запределье. Мы же поможем вам найти средства!

Баронет Эмбер прислал записку:

«Ваше величество, позвольте дать непрошенный совет. Боюсь, сейчас вы не спите, размышляя о том, как поступить со Степным Огнем. Мне дорог ваш сон, что и толкает на прямоту: отдайте Ориджинам это грязное дело! Триста лет янмэйские императоры прощали заносчивость агатовцев, мирились с их громадными войсками и легендарными победами по одной лишь причине: Агату всегда можно натравить на врагов Янмэй. Боги, зачем и нужны кайры, как не для грязных дел?

Если же вас смущает перспектива просить – не просите. Просто храните спокойствие и ждите. Пускай Ориджин сам решает».

Была глубокая ночь, когда в покои владычицы явилась фрейлина:

– Ваше величество, генерал Алексис здесь.

– Попросите его через пять минут. Сперва дайте перемолвиться с вами.

– Мои познания в военном деле, ваше величество, сводятся к тактике расстановки стаканов на столах.

– Я не о войне спрошу, леди Лейла, а об Ориджине. Все, с кем говорила, советуют: забудьте о шаванах, пускай Ориджин расправится с ними.

– Боюсь, ваше величество, я не посоветую ничего лучшего. Стравить меж собою двух негодяев – на мой взгляд, прекрасная мысль.

– Могу ли я доверять Ориджину?

– Полагаете, он намеренно проиграет войну, чтобы вам досадить?

– Возможно, вступит в сговор…

– С шаванами? Не раньше, чем кошка залает.

Мира колебалась. Не нравились все советы, не ложились на душу.

– Минерва Несущая Мир зальет Литленд кровью…

– Кровью лошадников-головорезов. Полагаю, народ простит вас.

– Но не народ Запада.

– Верно, Запад будет злиться, но не сможет укусить: Ориджин оставит его без зубов.

– И еще одна победа в череду триумфов герцога…

– Боги, неужели вы завидуете ему?! Самое глупое, что может придумать женщина, – начать завидовать мужчине!

Не в зависти было дело и не в недоверии к лорду-канцлеру. Мира знала, что он справится с шаванами: уж что-что, а войну Ориджинам можно поручить. Но все же – нет, не годится, плохое решение. Нужно другое…

– Генерал Алексис ждет аудиенции, – напомнила леди Лейла.

– Просите.

Когда вошел Серебряный Лис, Мира подняла глаза, мутные от бесплодных размышлений.

– Генерал, вы знаете о Мелоранже?

– Уведомлен шесть часов назад, ваше величество.

– Дайте мне совет… Нет, погодите. Прежде, чем сказать: «Пошлите Ориджина», – подумайте и ответьте: чем это плохо?

При звуке имени генерал сжал губы.

– Я убежден, что лорд-канцлер завтра же поднимет войска и поведет на юг, где развеет орду Степного Огня и многократно преумножит свою славу.

Слова звучали как обвинение в адрес герцога.

– Да, вполне вероятно, – сказала Мира, несколько озадаченная. – Чем это плохо для Короны?

– Растет влияние человека, и без того влиятельного, как Темный Идо. Литленд будет обязан Ориджину, а шаваны станут трястись от страха перед ним. Герцог вернется из экспедиции властелином Юга и Запада. Север и так за ним, а столица – за его любовницей. Что останется вашему величеству? Остаток Земель Короны да клочок Южного Пути?

Каждое слово полководца кровоточило досадою. Мира опешила перед такой бурей чувств.

– Генерал, вы хотели бы взять эту славу себе? Справитесь ли, если я вас, а не Ориджина, отправлю в Литленд?

Он стиснул зубы до скрипа.

– Никак нет, ваше величество. Моему корпусу не справиться с ордой.

– А при поддержке сил Великих Домов? Возможно, герцог Лабелин или герцог Фарвей-Надежда согласятся дать своих рыцарей.

– Маловероятно, ваше величество. Шаваны под Мелоранжем – беда Дома Литленд. Лабелину и Фарвею ни к чему чужие беды.

Помедлив, полководец добавил:

– Да они и не успеют. Собрать войска двух герцогств и перебросить в Литленд займет не меньше месяца. Думаю, Мелоранж не простоит столько.

Мира ахнула.

– Мне говорили, припасов в городе хватит до лета!

– Припасов – да, духу – нет. Моран сказал, что зарежет каждого, если возьмет город штурмом, но отпустит всех живыми, если горожане отопрут ворота. Счет идет на недели, ваше величество. Если не на дни.

– Тогда как успеет герцог Ориджин?!

– Никак. Он не спасет Мелоранж. Только окружит и уничтожит орду на руинах города.

– И он понимает это?

– Разумеется, ваше величество.

– И все равно пойдет?

Генерал процедил сквозь зубы:

– Он пойдет не на помощь Литленду, а на охоту.

Мира опустила глаза. Долго молча разглядывала карту, расстеленную на столе. Сеть рельсовых дорог разбегалась от Фаунтерры изящной паутиной, радовала глаз совершенством линий…

– С помощью поездов мы можем быстро перебросить армию. Опередим и Ориджина, и штурм… Но всего два полка – на большее не хватит вагонов… Генерал, что можно сделать двумя полками?

– Не победить орду – это точно, ваше величество.

– Допустим. Но если победу и не ставить за цель… Если мыслить шире, как в стратемах! Мы имеем в запасе один быстрый маневр – малыми силами, зато внезапно. Мы не можем сбить искру противника… А что можем?

Серебряный Лис склонился над картой. Досада и гнев ушли с некрасивого лица военачальника, когда он полностью сосредоточился на задаче. Провел пальцем по южным веткам рельсов, двадцатимильной линеечкой, прилагаемой к карте, вымерял расстояния. Шевеля губами, прикинул в уме время. Отметил несколько точек и хмуро свел брови.

– Виноват, ваше величество. Мы не сможем навязать шаванам такой бой, который выиграем силами двух полков. Орда слишком сосредоточена. Чтобы разделить ее на части, требуются обманные маневры, а на них у нас нет времени.

– Хотите сказать, ваши два полка абсолютно бесполезны и ничего не смогут предпринять?

Генерал сжал губы от этих слов.

– Никак нет, ваше величество. Моих сил достаточно, чтобы взять вот эту точку. Данный маневр не помешает Морану захватить Мелоранж. Но если ваше величество желает победы – можем одержать ее вот здесь.

Он провел линейкой по карте совсем в другом направлении: не на юг, а на запад – к реке Холливел.

* * *

Герцог Ориджин пришел к Минерве ранним утром. Еще не встав из постели, она приказала подать первый кофе, а спустя пять минут получила доклад: «Лорд-канцлер просит аудиенции». Из чего следовала неутешительная новость: у герцога имеются шпионы даже на кухне, – но также и новость обнадеживающая: герцог не спал ночью. Возможно, судьба Литленда не совсем ему безразлична.

Внешность герцога подтверждала вторую догадку: он то и дело потирал красные от бессонницы глаза и с трудом сдерживался, чтобы не зевать. Впервые Мира порадовалась встрече с Эрвином Ориджином. Спросила не без поспешности:

– Что вы надумали, милорд?

– Надумал?.. Простите, нынешней ночью мне не довелось принять посыльных бога сна, отчего мой рассудок стал неприятно медлителен. О чем говорит ваше величество?

Мира предложила герцогу кофе. Он согласился с великой охотой и припал к чашке с жадностью пустынного путника.

– Я говорю о беде, постигшей Литленд. Что вы думаете о ней, милорд? Видите ли пути спасения?

– Ах, Литленд, ваше величество… Премного благодарствую – кофе великолепен… ммм!.. Я не вижу особой беды. На мой взгляд, шаваны не представляют затруднений.

– Конечно, милорд. Я и не думала, что они опасны для вас. Войско Агаты, вне сомнений, разобьет их.

Герцог мурлыкнул нечто вроде: «М-угу-уу…».

– Однако Ханай еще покрыт льдинами и не судоходен, а свободных поездов хватает лишь на два полка. Войско придется перебрасывать пешим маршем, это займет несколько недель. Считаете ли вы, что Мелоранж выстоит столько?

Ориджин пожал плечами с видом полной безмятежности. Его ответ нельзя было трактовать иначе, как: «Определенно!»

– Простите, милорд, но генерал Алексис заверил меня в обратном.

Герцог усмехнулся и раскрыл свой блокнот. Непременный черный блокнот – Ориджин чуть ли не постоянно носил его с собою. Порой Мире было чертовски интересно узнать его содержание; иногда, напротив, казалось, что блокнот полон глупых шаржей, и герцог ведет его с единственной целью – злить окружающих.

Пролистав примерно на середину, Ориджин показал Мире картинку: по рельсам мчался тягач – большой, могучий, квадратный. Его окна и фонари складывались в подобие лица, нож для чистки путей напоминал бородку, заклепки – небритую щетину на щеках. Лицо казалось суровым и упрямым… и весьма недвусмысленно напоминало Серебряного Лиса.

– Видите, ваше величество? Это генерал Алексис. Решителен, смел, напорист, но одна беда: не может съехать с рельсов! Движется всегда по одному пути – тому самому, который изучил в военной академии.

– А вы знаете другой путь, милорд?

– Разумеется. Иначе каким бы я был внуком Агаты!

Мира уже не скрывала радости. Все советчики оказались правы: Ориджин таки знает толк в войне. Пусть негодяй и транжира, и интриган, но если хочешь выиграть войну – поручи ее Ориджину!

– Милорд, меня смущает еще один аспект. Мы с вами пытаемся установить мир в Поларисе, привести все народы и земли в согласие. Недаром я разослала приглашения в Палату для всех Великих Домов, и Дома Запада также их получили. Если теперь вы уничтожите орду, то это спасет Мелоранж, но Запад заплатит слишком высокую цену. Не знаете ли способа обойтись малой кровью? Принудить шаванов подчиниться, но сохранить их жизни – возможно ли? Подобно тому, как вы взяли Лабелин…

– Конечно, ваше величество! После чашки божественного кофе, которым вы меня угостили, я был бы последним негодяем, если б отказал вам. Клянусь, что знаю способ сохранить жизни лошадникам. Ни один из них не падет от северного меча!

– Ни один?! Вы шутите!..

– Я предельно серьезен, ваше величество! – герцог усмехнулся. – Точнее, нет, я отнюдь не серьезен, а полон радости, азарта и светлых надежд… Но я сказал истинную правду: все лошадники сохранят свои грязные шкуры, а мое войско вполне обойдется без поездов и кораблей!

Мира вся обратилась во внимание:

– Какова же ваша стратегия, милорд?!

– Проста, как все гениальное: я вовсе не пойду в Литленд.

– Вы поручите это одному из вассалов?..

– Нет, зачем же? Я останусь в столице, мои вассалы останутся в столице, и все мои кайры останутся в столице. Согласитесь, это решает все проблемы! Не будет тысяч мертвых шаванов, не возникнет поводов для кровной мести, не потребуются корабли и поезда, моя военная слава не возрастет до пугающего уровня.

Мира беспомощно хлопала веками:

– Но Мелоранж падет!

– Возможно, да… Возможно, нет… Его судьба в руках богов, и они уж всяко не ошибутся, принимая решение.

Мира вспыхнула:

– Милорд, вам наплевать на жизни сотен тысяч горожан?!

– Полагаю, о жизнях речь не идет, ваше величество. Сотни тысяч горожан могут взять мечи или луки, или печные ухваты, или что имеют тяжелого под рукой – и выйти на стены. Сердце Света – сто двадцать тысяч жителей – стояло год против Дориана Скверного. Целый год, ваше величество! И Дориан был не Моран-калека! С другой стороны, мещане могут выбрать простой путь: сдаться. Они потеряют имущество, но сохранят жизни. Так обещал Моран, и я не думаю, что он солгал. Шаваны всегда воюют ради наживы, но не ради убийства.

– То есть, ваш совет – оставить Литленд в беде?

– Беда одних – радость других, ваше величество. Литленд расстроится, зато шаваны будут счастливы. Шаваны собрались из трех графств: Рейса, Холливела, Закатного Берега. Мы с вами порадуем три земли, а опечалим лишь одну…

Мира с трудом подбирала слова, которые не нарушат норм этикета.

– Позвольте полюбопытствовать, милорд, вам потребовалась целая ночь, чтобы разработать столь блестящую стратегию победы?..

– Ночь, ваше величество?.. О, нет! Я никак не мог заниматься стратегией ночью, ведь мы с принцем Гектором посвятили ее знакомству с культурой и традициями королевства Шиммери. Если быть точным, мы изучали образцы танцевального искусства, виноделия и женской красоты… Ах, ваш кофе определенно восхитителен!.. А решение о Мелоранже я принял сразу, как только узнал ситуацию. Поход в Литленд не даст ничего, кроме кровной вражды с Западом. Да и войска нам скоро понадобятся в другом месте. Ваше величество должны понимать…

Он сделал лукавое лицо, будто намекал на что-то. Мира не поняла намека, и не имела ни малейшего желания угадывать. Тьма сожри этого мерзавца!

– Коль ваше величество согласны с моими аргументами – а иначе и быть не может, – то позвольте мне откланяться. И мне, и вам не повредит пара часов внепланового сна.

Герцог допил кофе и собрался уже встать из-за стола, когда Мира сказала:

– Не откажите в любезности, милорд. Я прошу на полшага отступить от вашего чудесного плана и все же послать в Литленд кайра – только одного.

– Охотно, ваше величество. Но с какой целью?

– Сопроводить дипломата, который поведет с шаванами переговоры от имени Короны. Если слова посла будут подкреплены видом воина в черно-красном плаще, то они прозвучат более убедительно.

– О, переговоры! Прекрасная мысль! Разграбив Мелоранж, шаваны должны все-таки вспомнить о подчинении Короне. Пускай Моран поклянется распустить орду и принести вассальную присягу – а Корона пообещает простить его бесчинства. Вот только есть одна тонкость… – герцог деланно нахмурился. – Минувшим летом Литленды убили западных послов, а позже и сам владыка Адриан повторил их милую проделку. Моран может не кстати вспомнить об этом и ответить тою же монетой. Потому не выбирайте дипломата из числа дорогих вам людей – велик шанс, что он окончит переговоры на Звезде.

Мира издала нервный смешок.

– Вопрос ценности данного посла для меня настолько противоречив, что я затруднюсь с ответом… Это я поеду на переговоры.

– Вы?..

Полное смятение отразилось на лице герцога. Он схватился с места, упал обратно в кресло, потряс головой.

– Вы?.. Вы и Моран?.. Нет…

Минерва молчала, не опускаясь до пояснений и даже не думая отказаться от плана. В глазах герцога отражалась буря мыслей, будто что-то в его мире вывернулось наизнанку.

Наконец, успокоившись, он сказал:

– Не делайте этого, вашего величество. Не встречайтесь с Мораном. Вас могут убить, захватить в плен, искалечить. Вы отдаете себя в лапы хищников!

Не худших хищников, чем вы, милорд… Мира хранила молчание.

– Вы уповаете на генерала Алексиса? Хотите взять его полки в качестве своей защиты? Их недостаточно! Орда справится с ними!

– О, нет, милорд. Ценность солдат Алексиса очевидна, в отличие от моей. Я не стану рисковать ими. Всего один поезд, одна дюжина охраны, один кайр – и я.

– Ваше величество, это даже не риск, а безумие!

– К счастью, вы не можете запретить мне рискнуть собою.

– Я не пытаюсь запретить. Я прошу! Что могу сделать, чтобы отговорить вас? Послать на переговоры своих людей? Предложить Морану выкуп за покой Мелоранжа? Пригрозить военной расправой?

С чего вы так взволновались, милорд? Боитесь, что Моран сломает вашу любимую куклу? В конце концов, это справедливо: поигрались сами – дайте другим.

– Мне льстит ваше беспокойство, милорд. Но я не прошу и не приму иной помощи, кроме уже названной.

Она позвонила в колокольчик, знаменуя конец беседы. Гвардейцы вошли, чтобы проводить лорда-канцлера.

– Вы совершаете ошибку, – выдохнул он.

– Не большую, чем в день нашего знакомства.

* * *

Последнее дело перед отъездом весьма и весьма подходило под настроение. День открытия судоходства…

Ханай уже взломал ледяные кандалы и, бурля, стремился к Крайнему Морю. Но остатки льда – от крохотных футовых осколочков до увесистых глыб с телегу размером – тут и там пятнали реку. Они налетали на причальные пирсы и опоры мостов, обходили преграды неуклюжей ощупью, как слепцы. Они сталкивались меж собою, сцеплялись зазубренными краями, будто помогали друг другу плыть, либо, напротив, яростно выпихивали с фарватера мелких и слабых. Хаотическое их движение напоминало бегство разбитой армии. Белый цвет мундиров роднил льдины, да общее отчаянное желание скорей добраться до моря…

Для большинства судов торгового и военного флота плавание среди такого крошева представляет немалую опасность. Но предприимчивые купцы, желая выгадать две недели, пока длится ледоход, построили особые корабли: небольшие округлые шхуны с прочными бортами, прозванные «орешками». «Орешек» спокойно переживал столкновение со льдиной любого размера, мог доставить товар и принести прибыль, пока иные суда еще стояли на зимовке. Императорский военный флот также взял на вооружение эту конструкцию. Сегодня дюжина «Орешков» – восемь купеческих и четыре боевых – открывали судоходный сезон.

Городские зеваки наблюдали действо с набережной, придворные – со стен Дворца Пера и Меча. Хотя капитаны кораблей предлагали всем первородным господам взойти на борт, желающих нашлось немного. Малый размер судов предполагал толкотню на палубе, а льдины то и дело били в борта, вызывая неприятную тряску. Смотреть со стен было комфортней, да и вид с высоты открывался великолепный: Ханай, срывающий покровы; изящная арка Воздушного Моста; колонна кораблей, готовых к отплытию…

Владычица, однако, сочла возможным посетить головной «орешек» – шхуну Е. И. В. военного флота «Стремительная». В связи с этим палуба небольшого корабля пестрела алыми мундирами гвардейцев, издали напоминая цветник роз. Знатоки придворных ритуалов высказывали некоторое удивление: отчего непосредственная охрана владычицы поручена алой гвардии, а не исконной лазурной? Тут же находился ответ: императрица позволила генералу Алексису взойти на борт с нею вместе. Эскорт полководца и эскорт владычицы просто не уместились бы на палубе одновременно. Ее величество поступила весьма тактично, попросив воинов генерала обеспечить ее охрану: тем самым она и решила проблему с местом, и проявила доверие к Алексису. Видят боги: после разгрома в Лабелине, генерал весьма нуждался в подтверждении высочайшего доверия.

И почти никому при дворе – даже женам церемонийместеров, что славятся абсолютным всезнанием, – не было известно: вместе с императрицей и генералом «Стремительную» посетил еще один гость. Он прибыл на борт по личному приглашению Минервы за два часа до начала торжеств и коротал время на юте в обществе штурмана. Штурман «Стремительной» не зря слыл отменным рассказчиком морских историй, а на борт шхуны к прибытию ее величества доставили восемь бочек прекрасного вина (спрашивается, сколько сможет выпить сама Минерва, а сколько останется команде?..) Словом, гость имел все возможности насладиться проведенным временем, однако не воспользовался ими. Не раз, и не два он повторял, как срочно ему необходимо отправиться в Маренго, и сколь важные дела рушатся от его задержки, и если бы не каприз ее величества, он был бы уже за много миль от Фаунтерры… В конце концов, даже штурман – весьма жизнерадостный человек – устал от роптания гостя и оставил его в одиночестве, а сам вышел на шканцы и излил свое удивление капитану:

– О, боги! Никогда не думал, что бывают такие недовольные министры! Коль тебе повезло стать министром, то живи и наслаждайся. Но нет, он ноет больше, чем наш юнга, когда драит палубу!

Юнга громко заверил штурмана, что не привычен ныть ни при каких условиях, и тут же получил подзатыльник за вмешательство в беседу старших офицеров. А вскоре все было забыто, поскольку ее величество и генерал Алексис взошли на борт.

Полководец был хмур – да чего еще ждать от жертвы самого вопиющего разгрома за полвека! Впрочем, выйдя на палубу, ощутив под ногами водную стихию, заслышав плеск волн и посвист ветра в снастях, генерал оживился и приобрел мечтательное выражение лица.

– Я родился на острове, среди моряков… Сухопутная служба Короне – для меня гордость и честь. Но если бы боги дали мне иную судьбу, это точно была бы судьба морехода.

Штурман заверил ее величество и генерала, что не существует более романтического дела, чем мореплавание. Капитан же ограничился сдержанным: «Гм, да», – поскольку, в отличие от штурмана, не страдал лишним оптимизмом.

Императрица выразила желание осмотреть корабль, и оно немедленно было исполнено. Ее величество проявила большой интерес к оснастке и парусному вооружению судна, спросила о названиях каждой детали. Однако лицо Минервы хранило странно напряженное выражение, словно какие-то тяжкие мысли снедали ее.

– В добром ли здоровье ваше величество? – решился спросить штурман.

– Вполне, благодарю вас… Я сосредоточена потому, что пытаюсь запомнить слова. Вы говорите, это… барсель?

– Брамсель, ваше величество. А точнее, фор-брамсель.

– Фор, сударь?..

– Изволите видеть, «Стремительная» оснащена двумя мачтами, из которых передняя зовется фок, а задняя – грот.

– Почему же тогда парус – не фок-брамсель, а фор-брамсель?..

Впрочем, вскоре ее величество разобралась в этих премудростях и выучила все названия, а морские офицеры получили немало удовольствия, просвещая ее. За беседою все как-то позабыли о существовании третьего гостя, брошенного в штурманской каюте.

– Виноват, ваше величество!.. – вдруг опомнился капитан. – На юте вас дожидается гость – министр Дрейфус Борн. Прошу прощения, что не вывели его немедленно с вашим появлением. Сейчас же он будет…

– Вы говорите, ют?.. – императрица свела брови, перебирая свежие пласты познаний. – Это кормовая надстройка, где каюты старших офицеров?..

– Так точно, ваше величество.

– Прекрасно! А мы сейчас стоим тоже на юте?..

– Никак нет, ваше величество. На шканцах.

– Простите мои глупые расспросы, но в чем разница?

Прояснив этот вопрос, вернулись к персоне гостя.

– Прикажете вывести его на верхнюю палубу, чтобы присутствовал при торжествах?

– Господин министр не сможет участвовать в торжествах – он слишком занят. Я лишь обсужу с ним один вопрос касательно налогообложения винодельческих гильдий, после чего проводите его на берег.

Генерал Алексис уточнил:

– Доставлены ли на борт бочки вина?

– Так точно, милорд. Восемь штук – шесть плюс две, – отрапортовал лейтенант, отвечавший за доставку бочек.

– Их разместили на грузовой палубе, милорд, – сообщил капитан.

– Проводите меня туда и приведите гостя, – приказала Минерва.

Необходимость доставить императрицу в трюм вызвала замешательство среди моряков. Однако ее величество проявила известную ловкость и спустилась по узкой лестнице, не запутавшись в складках собственного платья. Она даже как будто не заметила царящий в трюме ядреный запах дегтя, солонины и плесени. Штурман рискнул пошутить:

– Ваше величество уже наполовину готовы к мореплаванию!

Минерва тут же полюбопытствовала, что входит во вторую половину подготовки, но прежде, чем штурман раскрыл рот, капитан оборвал его строгим: «Грм!»

– Господа, благодарю за экскурсию. Прошу, ждите меня на шканцах – верно сказала, да?.. Я вскоре выйду к вам.

Морские офицеры поднялись наверх. Когда гостя привели на нижнюю палубу, его ждала императрица с генералом и тремя воинами эскорта.

– Ваше величество, – проворчал Дрейфус Борн, недовольно постукивая тростью. – Благодарю за приглашение, но вынужден сообщить: мне не до празднеств. Срочные дела ждут в Маренго. Казна Империи требует моей заботы.

– Ах, министр, простите, что побеспокоила. Я не займу много вашего времени.

– И зачем было тащить меня в трюм? В высшей степени странный выбор места встречи!

– Не трюм, а грузовая палуба, сударь. Она зовется так потому, что здесь размещаются грузы. Об одном из них хотела с вами посоветоваться. Сегодня мне доставили восемь бочек необычного вина…

Она указала: бочки лежали пирамидой, скрепленные ремнями. Одна была уже вскрыта, отверстие заткнуто пробкой; остальные пока запечатаны.

Скривив губы, министр стукнул тростью по ближайшей бочке.

– К сведению вашего величества: я не мальчик на побегушках. Я занят делами, которые приносят деньги. Я кормлю весь двор лорда-канцлера! Вспомните об этом, когда снова захотите обсудить какое-то вино или чей-то портрет.

– Весьма невежливо с вашей стороны, сударь. То был портрет Юлианы Великой, вовсе не чей-то, как вы изволили выразиться. И вино в этих бочках тоже не может быть описано словом «какое-то». Это – совершенно исключительный груз, с которым вам непременно следует ознакомиться.

Минерва кивнула гвардейцу. Воин выхватил кинжал и, всадив клинок в щель между крышкой и стенками бочки, принялся давить. Крышка скрипуче сдвинулась с места, и министр отскочил в сторону.

– Идиот, что ты делаешь? Сейчас хлынет!

Но вино не потекло, даже когда гвардеец полностью снял крышку.

– Пустая, что ль?..

Дрейфус Борн приблизился, чтобы заглянуть. Бочка отнюдь не была пустой. Поджав колени к груди, в ней лежала белокурая женщина. Ее руки были связаны в запястьях, во рту плотно сидел кляп.

– Какого черта?! – возмутился министр.

В этот момент женщина запрокинула голову и глянула в лицо Борну. Он издал крик. Трость со стуком упала на пол.

– Марго!.. Марго!..

Борн кинулся к ней, потянулся, чтобы снять кляп. В следующий миг он был сбит с ног и отброшен от бочки. Гвардеец нацелил клинок ему в шею, а владычица произнесла:

– Я получила хорошее воспитание и редко сталкивалась с хамством. Его проявления озадачивают и печалят… Обе наши встречи опечалили меня, сударь. Надеюсь, вы раскаиваетесь и планируете исправиться?

Дрейфус Борн кивнул так резко, что задрожали брыластые щеки.

– И не станете делать того, что меня расстроит?

Он помотал головой из стороны в сторону, ерзая затылком по доскам.

– В таком случае, вам позволено подняться и проверить остальные бочки.

Воин убрал меч. Борн подхватился на ноги. Звеня браслетами и ломая ногти, принялся сдирать с бочек крышки. Владычица, генерал и гвардейцы безмятежно следили за его потугами. Борну запретили трогать две бочки – те, что действительно были наполнены вином. Остальные шесть вскоре оказались вскрыты.

– Сударь, вы давеча хвастались наличием супруги и трех детей. Как вы понимаете, весьма невежливо – хвалиться своим семейным счастьем перед одинокою девушкой. Тем не менее, отрадно видеть, что вы не солгали: боги действительно даровали вам трех сыновей. Также у вас имеется и брат, и сестра – большая, крепкая семья. Полагаю, вы дорожите ею…

– Ваше величество… – невнятно, водянисто промямлил Борн, – простите меня…

– А что вы готовы сделать, чтобы заслужить прощение?

– Я… у меня… есть деньги. Ваше величество… пятьдесят тысяч золотых…

– Всего-то?

– Семьдесят… восемьдесят… – он облизал пересохшие губы, – сто…

– Предлагаете императрице жалкие сто тысяч?..

– Сто двадцать… сто пятьдесят! Ваше величество, у меня нет больше. Клянусь! Сто пятьдесят тысяч!..

– С чего вы взяли, что дело в деньгах? Юлиана Великая объединила Империю благодаря своему исключительному чувству справедливости. По мере возможностей, я хочу следовать ее примеру.

Минерва дала знак, и генерал ткнул в руки министру исписанный лист бумаги. Борн поднес его к близоруким глазам, забегал зрачками по строкам…

– Ваше величество, но это… это же…

– Признание в совершенных преступлениях – мошенничестве и казнокрадстве. Вам следует вписать точную сумму, которая мне неизвестна, и поставить подпись.

– Но я не… так нельзя!.. Лорд-канцлер не позволит!..

Генерал ударил его в живот с такой силой, что Борн упал на колени.

– Забудь лорда-канцлера, ничтожество. Перед тобой императрица!

– Подумайте, ваше величество, – прохрипел Борн, – казна пострадает… рухнет налоговая система! Ущерб Империи…

Минерва подняла палец, требуя тишины.

– Шхуна «Стремительная» сегодня отправится в плавание и со временем причалит в некоем порту. Его название во всей столице буду знать лишь я. Если лорд-канцлер и захочет помочь столь невежливому человеку, как вы, то ничего не сможет предпринять. Лично вы находитесь под защитой Ориджина, но вашу семью не защитит никто… кроме вас. Подпишите данную бумагу, а позже – по моему сигналу – придите в суд и устно повторите признание. Притом отметьте, что ни ваш помощник Франк Морлин-Мей, ни министр финансов Альберт Виаль не повинны ни в чем, а вся тяжесть преступления лежит на вас. После того, как состоится суд, шестеро близких вам людей обретут свободу.

Министр задрожал всем телом. Приговор суда по такому обвинению – десять лет каторги в рудниках.

– Ваше величество, умоляю… ради Янмэй, будьте милостивы… возьмите деньги!

Владычица усмехнулась:

– О, разумеется, и деньги тоже! Вы вернете каждую агатку, которую успели украсть со дня начала мятежа. Вернете не в казну Роберта Ориджина, а на особый счет Короны в банке Конто.

– Ваше величество, я уже потратил…

– Как жаль… Надеюсь, ваша семья простит вас.

– Если я не… если не смогу, то… что будет с ними?

– Пофантазируйте об этом в свободное время. Хотя у вас его так мало – все дела, дела… Не смею больше задерживать, сударь.

По знаку императрицы воины схватили Борна и вытолкнули на лестницу. Он попробовал задержаться:

– Ваше величество…

Минерва даже не обернулась, а в спину министра уперся клинок. Больше никто не сказал ни слова, пока Борн не покинул грузовую палубу. Когда он исчез, гвардейцы закрыли бочки.

– Как только судно отплывет, – приказала Минерва, – выпустите их, накормите и напоите.

– Будет исполнено, ваше величество.

– Дальнейшие инструкции вам известны.

– Так точно.

Генерал Алексис все еще смотрел в люк, в котором исчезла спина министра. С брезгливою злобой он сказал:

– Серпушка наказана… Но чертова искра живет и здравствует!

Мира же поймала себя на том, что не ощущает никакой злости. Еще час назад был и гнев, и презрение… А теперь, когда задуманное свершилось, осталось странное чувство – запоздалая робость. Оказывается, я могу?.. Имею право быть злой и мстительной, наказывать, уничтожать?.. Титул императрицы явно подразумевал это, и Мира не сомневалась – пока не сделала. Теперь же взяла оторопь, даже испуг: боги, я хватила через край! Одно дело – изображать грозный вид, совсем иное – брать заложников, шантажировать, ообещать расправу. А что, если Борн не поверит моим угрозам? Сейчас-то напугался, но после успокоится и решит, что я блефую. Если мне придется привести угрозы в исполнение – что тогда? Прикажу убить невинных людей? Пойду на попятную, Борну с Ориджином на смех? Возможно, лучше отступить прямо сейчас? Борн готов заплатить сто пятьдесят тысяч – это очень немало, с лихвою хватит на ремонт путей!.. Но как тогда быть со справедливостью? Чем я буду лучше лорда-канцлера, если соглашусь на взятку?..

Словом, Мира пребывала в смятении чувств, когда генерал Алексис произнес свою реплику. Жгучая ненависть в голосе полководца удивила ее.

– Генерал, разве Борн причинил вам зло? Лично вам?

– Он – нет. Но тот, кому он служит…

– Вы ненавидите Ориджина?

Еще недавно она сама питала к герцогу нечто, весьма похожее на ненависть. Но сейчас, спросив вслух, заметила несуразицу. Герцог – самовлюбленный нахальный негодяй… Но прямо ненавидеть – не много ли чести?

– Ориджин попрал законы войны, – процедил Серебряный Лис. – Он был разбит на честном поле боя, но ударил в ответ ночью, исподтишка, в спину – как последний разбойник. Его люди даже нарядились бандитами, поменявшись одеждой с лабелинской швалью! Они не гнушались резать спящих, поджигать дома с солдатами внутри! Четверть моих воинов погибла, даже не взяв в руки меча. Среди них было двое моих друзей…

Генерал осекся, заметив удивление на лице Минервы.

– Простите, ваше величество. Я не имею права изливать чувства при вас.

– Вы имеете полное право говорить мне все, что сочтете нужным. Ваши чувства понятны мне. Удивило другое: почему вы не взяли дворец Пера и Меча?

– Виноват?..

– Когда вы вернулись в столицу с тремя полками, Ориджин удерживал дворец. Ваши воины были измотаны и обескровлены, но вдесятеро превосходили числом. Отчего вы не пошли на штурм?

– Владыка Адриан приказал мне дождаться его прибытия, тем временем дав отдых солдатам.

– Но почему вы не атаковали, когда Адриан погиб?

– Я счел нужным узнать решение нового императора.

– Так вы и сказали мне тогда, и я не удивилась, поскольку не знала, как сильно ненавидите Ориджина. Теперь – знаю. Вы – решительный человек, не из тех, кто боится ответственности. И вы имели личные причины уничтожить герцога.

– В тот день ваше величество сами назвали причину: если бы мы убили Эрвина, армия генерала Стэтхема вошла бы в столицу и устроила кровавую баню.

Мира полностью поверила бы этому доводу, не вспомни генерал ее же слова. «Вы же сами говорили…» К чужим аргументам зачастую прибегают тогда, когда свои хотят скрыть.

Так или иначе, пожалел ли Алексис своих измученных солдат, совершил просчет или попросту струсил – сейчас нет смысла лезть ему в душу.

– Генерал, простите мое любопытство. Забудем болезненный вопрос и сменим тему. Все ли готово к выполнению плана?

– Министр Шелье предоставил поезда, как и обещал. Погрузка началась на рассвете и через час будет окончена.

– В таком случае, выдвигаемся по окончании торжеств.

– Будет исполнено, ваше величество.

Перо – 6

Леса вдоль графской дороги из Флисса; Алеридан

Ворон Короны оказался в западне. С Дедом и Внучком он стоял во дворе сгоревшего трактира. Двор окружен забором семи футов высотой. Единственные ворота выходят на дорогу, по которой приближаются ОНИ… От одной мысли о НИХ мороз идет по коже.

И идов туман. Своих сапог не разглядишь.

– Ищите выход! – шепнул Марк спутникам.

Сам бросился вдоль забора влево, они – вправо. Должен быть второй выезд – его просто не видно в тумане! Кто станет строить трактир без черного хода? Это ж не бастион какой-нибудь!

Марк бежал вдоль забора, осматривая, ощупывая, пиная доски. То и дело спотыкался – как раз тогда со злой насмешкой каркала ворона: «Каррр-аррр!» Забор был целехонек – ни намека на дыру или калитку. Доски новенькие, еще пахнут сосной. Проклятые братья Баклеры! Какого черта строить такой прочный забор?! Сделали форт вместо трактира! Сожрала бы вас тьма!..

Ах, ну да, уже сожрала. И скоро придет за Марком-Вороном.

Чей-то конь всхрапнул за воротами – в сотне шагов… или меньше. Марк налетел на Внучка.

– Ну?! Есть выход?!

– Нет.

– Тьма. Тьма!

Нужно прятаться. Благо, есть куда. Марк метнулся к конюшне… Нет, плохо, там найдут. Колодец?.. Тоже нет – вдруг решат напиться! Тогда… Он ринулся к пожарищу, ухватил черную балку, рванул. Открылась щель, ведущая вглубь руин. Там, под огарками, наверняка есть погреб. Добраться бы до него!..

Его схватили за плечо и развернули. Марк едва сдержался, чтоб не завопить. Не ОНИ, всего лишь Дед. Пока что.

– Кони, – сказал северянин.

Марк сплюнул в сердцах. Точно – кони! Куда ни спрячься, лошадь с собой не затащишь! ОНИ увидят коней – станут искать всадников. И непременно найдут!

– Что делать?.. – прошептал Марк.

Все трое замерли, прислушались. Звук копыт – чавканье по мокрому снегу. Четкий, громкий от тумана. Шагов сорок от ворот.

– За мной, – сказал Внучок и прыгнул в седло.

Кто мог подумать, что они послушают его! Два старых хитреца – молодого дурачину! Но у них не было ни единой мысли, а у Внучка – безумная, отчаянная, но хоть какая-то. Он пришпорил коня и рванул прямиком в ворота. Навстречу ИМ.

Марк и Дед погнали следом. Промелькнули ворота, скрипнула над головой вывеска трактира, забелела туманом дорога – просвет в сумраке леса. Марк успел подумать: «А может, еще и не они!.. Может, люди приарха. Может, парни из села. Мало ли кто!..»

– Каррр-аррр! – вскричала ворона.

Из дымки вывалились всадники. Синие плащи. Широченные плечи. Искровые копья. Свирепые кони.

За единственную секунду, что Марк смотрел на них, он успел понять, каким же был дураком. Лорд Эрвин был абсолютно прав, когда принял их за гвардию владыки. Они не бандиты и не шваль из трущоб. Они и есть отборная гвардия! Только иного владыки – темного.

В следующий миг Внучок и Дед, и Марк швырнули коней в лес. Прочь с дороги. Напролом, сквозь чащу.

– Взять их! – бросил командир бригады.

Сколько-то его людей – может, все – помчались следом за Марком.

Так скакать, как в тот час, ему не доводилось никогда. Марк был плохим наездником. Он, тьма сожри, сапожник! И сыщик, и хитрец, и глава тайной стражи – но не чертов шаван, рожденный в седле! Он не чувствовал лошадь, сидел неуклюже, болтался так, что позвонки гремели друг о друга. Он не умел ни ловко маневрировать, ни вовремя пустить коня в прыжок. Но одно понимал крепко: единственное спасение – скорость. И делал все, что мог сделать скверный наездник: гнал коня во весь дух. Впивался шпорами в бока, терзал нагайкой, лупил, что было силы. Гнал. Гнал. Сквозь чащу, сквозь туман.

Ничего, похожего на тропинку, он не видел. Все заливало молоко, из которого выхватывались жуткие силуэты деревьев. Стволы. Сплетенья веток. Он слышал топот дедова коня и, вроде, различал его в тумане. Старался направлять свою лошадь следом, но мучительно отставал. Дед петлял, огибал невидимые в дымке преграды. Марк не успевал поворачивать – тьма, не успевал даже различать препятствия! Все, что мог, – это гнать вперед и молиться, чтобы лошади хватило ума не разбить голову об дерево. Казалось, он не всадник в седле, а блоха на острие арбалетного болта. Рано или поздно они оба – и блоха, и болт – врежутся во что-нибудь. Это только вопрос времени.

А сзади гудела копытами погоня. Неотрывно, ни на шаг не отставая. Дышала, хрипела. Ни одного людского слова – только топот и хриплый вдох. Мрачное молчание хищников.

Марк не видел их. Он боялся оглядываться. Когда рискнул – различил только тени в тумане. Тени прыгали вверх-вниз, гудели копытами и дышали. Настолько страшно ему не было даже в Запределье.

Марк сжимался в комок, прилипал к конской холке. Знал, что это не поможет: когда ОНИ выстрелят, залп испепелит и его, и лошадь, и деревья вокруг. Молился рваной дробью, выстукивал зубами: «Глория, помоги… Глория, спаси…» Знал, что и это не поможет, но не мог заткнуться – без молитвы, наверное, помер бы от страху. А из тумана вылетали навстречу деревья – как ядра из катапульт, и лошадь каким-то чудом уворачивалась от них.

Марк закрыл глаза. Глория, спаси и защити. Лошадка, милая, вынеси…

Вдруг он взлетел в воздух. Целый вдох летел, а ветки секли по лицу. Тяжко грохнулся, как телега с моста. Локтями на корни, ребрами о ствол. Ослеп от боли, но не заорал – удар вышиб дыхание. Скорчился. Захрипел – глотнуть воздуха…

Мимо – тупу-ту! тупу-ту! тупу-ту! – проносилась погоня.

Его спас туман. И удар в грудь, убивший дыхание. Марк извивался от боли, чуть не плача, а воздух все не шел в легкие. Наконец, сумел: глотнул, будто вынырнул из омута… Тут же зажал рот рукой, задавил в себе стон. Втиснулся в снег, в грязь. Ужом пополз – дальше, дальше от звука…

Тупу-ту… тупу-ту… тупу… тупу…

Погоня прошла мимо. Никто не заметил его падения.

Кажется, скелет Марка раздолбили на кусочки, а потом кое-как собрали обратно – где клеем, где скобами. При каждом шаге все хрустело, скрипело, болело. Что-то куда-то впивалось, где-то ныло, где-то вспыхивало так, что хоть вой. Идти почти невозможно. Да и куда идти-то? Единственное теплое, безопасное место на пять миль вокруг – это «Лучшие пирожки». Но в какую они сторону – Марк не имел понятия… Можно выйти на дорогу и надеяться на случайных путников, достаточно добрых, чтобы позаботиться о грязном больном проходимце. Но даже если такие добряки и бродят дорогами Альмеры, то где, собственно, дорога?.. Этого Марк тоже не знал. Солнце заходило, и по направлению теней он определил восток-запад. Одна дорога была позади, на востоке – но именно там осталась та часть бригады, что не ринулась в погоню. А где найти другие дороги – на западе ли, на севере, на юге?.. Идти через лес, не зная куда, – с тем же успехом можно просто лежать. Не так больно, а результат тот же…

Правда, наступит ночь. Обычно именно так все устроено: кончается день – начинается закат – становится темно. Вряд ли сегодня боги сделают исключение. А мартовские ночи в Альмере ощутимо прохладны. Это такая изящная метафора для слов: к утру замерзну на хрен! Лежать нельзя, надо идти… Куда? И как, черт возьми?! При каждом шаге кости трещат!

Марка охватила обида. Вот же чертовы северяне! Бросили меня в беде, идовы дети! Вы же мой эскорт, сожри вас тьма! Вас герцог послал присматривать – это значит, защищать меня, бараны! Чтоб вы свои тупые головы разбили об деревья! Чтобы с вас Ориджин шкуры спустил! Подлецы ублюдочные! Он дал себе волю. Припомнил самую забористую ругань из арсенала папаши – скверного сапожника и выдающегося пьяницы. Сдобрил диалектом столичных трущоб, перемешал с изысканной речью бывалых каторжников, добавил изюминки, что слыхал на допросах от дознавателей, вошедших в раж… Лишь четверть часа спустя, ненадолго умолкнув, чтобы перевести дух, Ворон поймал себя на несправедливости. Он бранил только северян, но ни слова не сказал о бригаде. Попытался исправить это упущение – и тут же пожалел. Бригада была слишком страшна, брань не клеилась к ней. Все слова вылетели из головы, остался тихий морозный ужас.

Солнце зашло. Марк сидел, привалившись спиной к дереву, и дрожал от холода, усиленного страхом. Замерзнуть насмерть – казалось уже не просто возможным, а даже самым вероятным исходом. И не было сил ничего с этим сделать.

– Мор на ваши головы, северяне…

Он ругнулся, пытаясь взбодрить себя. Вышло вяло и жалко.

– Чтоб вас затошнило насмерть. Чтоб вас мухи обсели.

Весьма уныло…

– Чтобы вы срали через нос. Чтоб ваши кишки на локоть намотались.

Чуток лучше. Но все равно: отец бы не гордился успехами сына.

– Чтоб вы ели сухари и запивали рассолом. Чтоб вашу последнюю монетку сожрала крыса, упала в нужник и там издохла!

Хмык. Вроде бы, что-то получалось. Здоровая злость втекала в жилы, вытесняя страх и боль.

– Чтоб вы проснулись в свинарнике у кабана под жопой. Чтоб вам ворона в глаз плюнула. Чтоб вам нагадали десять лет несчастья, а сбылось втройне! Чтоб у ваших жен были семечки вместо сисек!!

Марк ухмыльнулся и поднялся на ноги. Все кости захрустели, мышцы взвыли, однако он зашагал, цедя сквозь зубы:

– Чтоб ты, Дед, ночью споткнулся и упал прямо на самую больную шлюху Фаунтерры! А ты, Внучок, чтобы взял свой член вместо молотка и забил гвоздь!

Куда идти? Да все равно, куда. Главное – пока идешь, не замерзнешь.

– А тебе, Дед, желаю еще вот чего. Как будешь рассказывать историю, пусть твой язык выпадет и распухнет, и на него слетятся осы, как на булочку! А ты, Внучок, тем временем…

Стояла уж полная темень, когда Ворон услышал странный звук: лю-лю-лю… у-уууль-лю-лю…

Вроде, птица – но какая ж птица додумается петь среди ночи? Разве только филин, но это явно не он. У-ууль-лю-ууль-лю лю-уууу… Ишь, как заливается!

– Ты, птаха, лучше не нарывайся, – серьезно сказал ей Марк. – Может, и неплохая пичуга, но сейчас попадешь под горячую руку – и получишь проклятие на весь род, вплоть до правнучьих яиц. Я злой, замерзший и голодный, а ты улюлюкаешь! Совесть имей!

– У-уууль-ууууль-ууууль-лю-лю-лю-уууу!

– Ну, ты сама напросилась. Желаю, чтобы твои птенцы…

– Эй, Ворон! – раздался голос. Отнюдь не птичий – скорей, лосиный.

– Чего хочешь, сохатый? – крикнул Марк в ответ.

– Иди на звук дудки! Зря Дед играет, что ли?..

Улюлюкание прекратилось, раздался шлепок подзатыльника.

– Не дудка, а чимбук. Сколько раз могу повторять.

Дед и Внучок ушли от погони. Как?.. Смекалисто, вот как. Заехали в самые дебри. Пришлось непросто, но их лошадки – низкорослые и легкие – еще успевали маневрировать, огибая деревья. А тяжелые боевые кони преследователей вовсе не подходили для такой езды. Десять минут в лесной чаще – и погоня отстала. Лишь тогда северяне заметили, что Ворон исчез: его лошаденка следовала за ними без седока. Разыскать пропажу – вот это была задачка. Они уж всяких страстей передумали. Представляли даже, что Ворона сняли с седла выстрелом Перста, и от него осталась горстка пепла на лесной тропинке. На счастье, лошадь Ворона помнила дорогу и привела их к тому месту, где потеряла всадника. Оттуда двинулись кругами, наигрывая на дудке. Повезло: Марк не успел уйти далеко и услышал мелодию.

– Куда поедем?.. – спросил Ворон, когда северяне помогли ему взгромоздиться в седло.

Сам придумать маршрут он не мог – слишком все болело.

– Если взять на северо-запад, приедем к новому графскому тракту, – сказал Дед. – На нем хватает гостиниц. Остановимся в первой, позовем лекаря – пусть осмотрит твои ребра.

– Угу, – сказал Марк.

Потом смущенно добавил:

– Вы, часом, сквозь туман не слышали каких-нибудь слов… моим голосом?

– Вроде, нет. Я не слыхал, а ты, Внучок?

– И я – нет. Вроде…

– Если вдруг слышали, то не берите в голову… Это был такой… эээ… обманный маневр.

– Не волнуйся, Ворон, ни словечка мы не слыхали. Ни единого.

Графский тракт нашелся там, где и полагалось: за лесом, в трех милях к северо-западу от «Джека Баклера». От усталости Марк был еле жив. Из последних сил цеплялся за поводья и мечтал об одном: доехать до гостиницы прежде, чем грохнется с коня. Мечте не суждено было сбыться.

Когда за спиной раздался гул копыт, он дернулся от испуга – и таки упал. Взвыл, грянувшись о землю больными ребрами. Подхватился, рванулся к лесу. Дед одернул его:

– Спокойно, Ворон. Это не они.

Марк поглядел – и сам увидел. Отряд не носил ни копий, ни плащей, и насчитывал всего дюжину всадников. Двое передних несли горящие факела, но лиц все равно было не разглядеть: одно скрывал шлем, второе – капюшон сутаны.

– Брат Хемиш?.. – предположил Дед. – Жажда философских знаний вновь привела тебя к нам?

– Так-так, – проворчал монах, – сапожник, философ и ученик, ничего не знающие о синей банде, держали путь во Флисс. Но до Флисса так и не добрались, а очутились в трех милях от трактира «Джек Баклер», где только что замечена синяя банда.

Офицер окатил их факельным светом.

– Заметь, брат Хемиш: они грязные, как свиньи, и на одежде хвоя. Только что выехали из лесу.

– И это несколько противоречит словам сапожника о полном незнакомстве с синей бандой, – задумчиво проговорил монах.

– Ты полагаешь, – спросил Дед, – всякий, кто зайдет в этот лес, обязательно встретит синюю банду? Отчего бы тогда вам, вместо утомительных опросов мирных путников, просто не заглянуть в чащу?

– Вы утаили сведения, крайне важные для его преосвященства, – сухо заметил офицер. – Даже если сами вы не принадлежите к банде, то все равно виновны в укрывательстве. Сдайте оружие и следуйте за нами.

Марк не сдержался:

– Какие же вы идиоты! Ищете синих – а что будете делать, когда найдете? Вы хоть представляете, кто такие эти синие? Тьма, да будь вас вдесятеро больше, вы бы не справились с ними!

– Жаль, что ты так недооцениваешь силу святого слова, – покачал головой монах. – Впрочем, я тебя успокою: наш отряд не ставит за цель уничтожить банду. Мы лишь собираем сведения о ней, а вы ими владеете. Следуйте за нами. Именем архиепископа Галларда Альмера вы арестованы.

* * *

Место, где они очутились, весьма напоминало темницу. Вероятно, потому, что и являлось ею. Марк спал на полу, заваленном прелой соломой, смердящей чужим потом и мочой. Впрочем, он не жаловался: устал настолько, что уснул бы и на голом камне. Крохотное оконце было зарешечено и забрано слюдой. Света в камере едва хватало, чтобы отличить руку от ноги. Но Марк не жаловался и на это: в конце концов, зачем спящему солнечный свет? Он раскрыл глаза лишь раз, дрожа от холода. Сгреб солому, зарылся поглубже – и снова забылся сном.

Его разбудили ударом дубинки по голени. Марк застонал, мучительно возвращаясь к жизни. Ныло пересохшее горло и слипшийся желудок, и переполненный мочевой пузырь. Ребра не ныли, а завывали волчьим воем.

– Куда?.. – промямлил он. – Зачем?..

– Куда нужно, – ответили ему. По меркам темницы, это было очень вежливо: могли ведь и приласкать дубинкой.

Дивное радушие тюремщиков проявилось еще и в том, что ему позволили опорожниться, а также вдоволь напиться воды. Она была протухлой, отдавала плесенью и, кажется, водорослями. Что ж, во всем есть светлая сторона: от такого питья Марка замутило, и голод сам собой унялся. Еще бы с ребрами что-то сделать…

Его провели по узкому коридору, протащили вверх по лестнице. Протолкали в другой коридор – шире первого. Прогнали по новой лестнице – гораздо светлее прошлой. Вытолкнули в холл – теплый и даже, пожалуй, уютный. Распахнули дверь, вбросили Марка внутрь, прижали к стулу, пристегнули к поручню левую руку.

– Довольно, – сказал некто начальственным тоном. – Ступайте.

Тюремщики ушли, а Марк огляделся. Перед ним находился стол, усыпанный ворохом бумаг. По ту сторону стола восседал лысый щекастый человек в сутане, гораздо более добротной, чем носил брат Хемиш. За спиной человека высились бастионы книжных стеллажей. От пола до потолка – тома, фолианты, подшивки, папки. Если бы бумагу можно было есть, на этих запасах небольшая крепость смогла бы пережить осаду. Из стражи в комнате находился лишь один солдат у дверей. Из узников – кроме Марка, еще и Дед. Вот это было до крайности странно. Кто же допрашивает заключенных парами?!

– Меня зовут брат Абель, – сказал щекастый и обвел ладонью свой кабинет. – Как вы заметили, это не очень напоминает пыточную камеру. Хотя вы сделали все, чтобы в ней оказаться. Скрыли свои истинные имена… Обманули верных слуг его преосвященства… Вступили в контакт с бандой закоренелых преступников…

После каждого обвинения он делал паузу и заглядывал в лежащий на столе документ – так, будто выбирал лишь некоторые пункты из длинного списка.

– Возможно, сейчас гадаете: что еще знает о вас брат Абель? А может быть, задаетесь вопросом: если брату Абелю известно все, то почему мы еще не лежим под калеными щипцами?

Марк покосился на Деда. Как и всегда, безмятежность северянина придала ему душевных сил. Ворон сказал:

– Гораздо больше, брат Абель, меня интересует вопрос питания. Предусмотрено ли оно в вашем пансионе? Трех- или четырехразовое? Подается ли к кофию десерт?

Брат Абель утвердительно покачал головой – так, будто и не ждал от Марка ничего иного.

– При вас был найден один документ, содержание которого определило особое к вам отношение. По крайней мере, на первых порах.

Он поднял и показал Марку дорожную грамоту: «Именем Великого Дома Ориджин…»

– Хочу, чтобы вы уяснили. Данный документ не оправдывает ни одного из совершенных вами деяний. Он не может ослабить суровость суда и смягчить наказание. В землях его преосвященства закон для всех един, ибо все мы – от сапожника до герцога – не более, чем божьи черви. Однако из уважения, питаемого нами к древности и святости земли Ориджин, мы сделаем вам уступку: дадим еще одну возможность рассказать все. Без огня и щипцов, без дробления костей и вырывания зубов… Сейчас, здесь вы можете рассказать всю правду – и сохранить ваши тела пригодными для дальнейшей службы герцогу Ориджину. Если, конечно, вы действительно служите ему.

– Какую правду ты хотел бы услышать, брат Абель? – спросил Дед.

– Единственно возможную: истинную.

– Задавай вопросы, и я утолю твое любопытство, насколько смогу.

Брат Абель пошуршал бумагами, смочил перо в чернилах.

– Ты удовлетворишь мое любопытство в самой полной мере, хочешь того или нет. А начнем мы с очевидного вопроса: твое подлинное имя?

– Я не могу ответить, – сказал Дед. – Не прими за оскорбление, брат Абель. Дело в том, что однажды я дал зарок: восемь лет не называть своего имени. С того дня минуло только шесть лет.

Монах ухмыльнулся и подвинул к Деду лист бумаги:

– Коль не можешь сказать – напиши. Надеюсь, твой обет допускает это.

– Сожалею. Зарок исключает любые поблажки – иначе ценность его была бы низка. Однако, если вид написанного имени удовлетворит тебя, то можешь прочесть его в одной из своих книг.

Дед указал взглядом, и монах обернулся к стеллажам за спиной.

– Хочешь сказать, ты упоминаешься в этих реестрах? Стало быть, уже представал перед судом? Что ж, неудивительно. Назови год и город.

– Ты неверно понял меня, брат Абель. Я никогда не занимал скамью обвиняемых. Однако, действительно, упоминаюсь в судебных реестрах. Будь добр, возьми черную книгу с предпоследней полки – вон ту, пятую от края.

Брат Абель прищурился: с расстояния не мог прочесть заглавие на корешке. Не мог этого и Марк. Дед, видимо, узнал книгу не по надписи, а просто по виду, «в лицо».

Заинтригованный, монах вытащил том с полки, положил на стол.

– Обрати внимание на записи от восьмого июля семьсот пятьдесят шестого года, а затем – от двадцатого ноября семьсот шестьдесят восьмого.

Брат Абель пролистал книгу и нашел первую из упомянутых дат. Вторая оказалась в другом томе. Монах взял и его, зашуршал страницами. Положил две раскрытые книги рядом друг с другом, проскользил пальцем по строкам, сверяя имена. Нахмурился, заметив что-то. Перебросил взгляд на другую книгу, затем обратно. Раскрыл рот, растерянно захлопал глазами.

– Так вы… Назначен восьмого седьмого пятьдесят шестого… В отставку – двадцатого одиннадцатого шестьдесят восьмого… Это вы?! Судья Рай…

Дед резко взметнул палец к губам.

– Прошу вас, брат Абель! Если сейчас вы огласите мое имя, то выйдет, что я косвенно – через вас – сообщил его Марку. Не уверен, согласуется ли это со смыслом моего обета.

– Да, конечно… – монах огладил лысый череп. – Но… это точно вы? Можете доказать?

– Могу назвать своего предшественника и преемника по должности. Также имена первых трех и последних трех подсудимых, их статьи обвинения и приговоры. Конечно, тут вам придется взять для проверки другой реестр.

Дед перечислил все, что обещал. Монах сверил – и снова погладил макушку.

– Ваша честь… простите нам эти унизительные подозрения. Согласитесь, что вы и ваши спутники вели себя весьма странно. Защитники закона герцогства Альмера имели все основания задержать… Если бы вы как-нибудь объяснили странности или сразу назвали имя – этого досадного казуса не случилось бы…

– Полагаю, брат Абель, наличие у нас доверительной грамоты от герцога Ориджина больше не вызывает твоего удивления?

– Разумеется, ваша честь.

– Что касается странностей нашего поведения, то я не вижу особых причин объяснять их. Очевидно, что мы не принадлежим к искомой вами синей банде.

– Конечно, ваша честь. Простите за беспокойство.

– Однако тебе нужно записать наши правдивые показания в свою книгу – иначе твое дело не будет выполнено как следует. Мне же нужно найти одного человека – без этого моя совесть останется неспокойна. Помоги мне, брат Абель, а я помогу тебе.

– Кого вы ищете?

Северянин покосился на свои кандалы, монах тут же отдал приказ стражнику. Минуту спустя Дед и Марк потирали свободные запястья.

– Если угодно, возьми реестр постановлений суда имперского уровня, вынесенных по герцогству Ориджин в шестьдесят пятом году. Кажется, месяц август.

Монах взял том с полки.

– Некто Прайс по прозвищу Парочка. Судим за преднамеренное оплаченное убийство. Приговорен к десяти годам каторги на галерах.

– Инжи Прайс, – кивнул монах. – Верно. Зачем он нужен вашей чести? Вы же в отставке, а он – на галере. Наверное, давно пошел рыбам на корм!

– К великому сожалению, он совершил побег. Это терзает мою совесть. Я мог приговорить его к повешению, но проявил неуместное милосердие – и теперь этот убийца на свободе. Все его будущие жертвы – отчасти, моя вина. Именно потому я считаю делом чести разыскать и обезвредить его. Для данного дела я испросил содействия у герцога Ориджина, и его светлость выписал мне дорожную грамоту, а также дал двух надежных помощников. Полагаю, это объясняет все особенности нашего путешествия.

– Ваша честь преследовали беглого преступника?

– Именно так.

– И поняли, что этот Парочка теперь состоит в синей банде?

– Нет. Будь оно так, я, разумеется, не скрывал бы сей факт от брата Хемиша. Мы шли по следу Инжи Прайса, и он привел в сожженный трактир «Джек Баклер». Там мы обнаружили могилы несчастных жертв пожара. На одной из них значилось: «Парочка».

Брат Абель потер ладони:

– Стало быть, вы нашли его мертвым? И на том ваша миссия выполнена?

– К сожалению, нет. Добрые жители Дорожного Столба знали, что в «Джеке Баклере» остановились девятеро путников, среди которых одного звали Парочка, а другую – Крошка Джи. Шестеро из девяти теперь в могилах. Их тела были так изуродованы огнем, что не имелось возможности опознания. Крестьяне надписали одну из могил, но не были уверены, что именно Парочка лежит в ней. Его смерть не является установленным фактом.

– Понимаю, ваша честь.

– Вот поэтому мне и нужна твоя помощь. Парочка и прочие остановились на ночь в «Джеке Баклере», когда ехали из Флисса в Алеридан. Если они избежали смерти, то, вероятно, достигли столицы герцогства. Шла середина декабря: дни осады дворца и похищения Предметов. В то грозное время стражи порядка особенно бдительно следили за всеми чужаками. Если Парочка совершил в Альмере хоть что-нибудь – он попал в ваши реестры.

– Понимаю, ваша честь.

Брат Абель вынул несколько подшивок с донесениями, принялся листать. Марк поглядел на Деда с немым вопросом: «Как, тьма сожри?..» Марк не понял, кто таков Дед. В шестидесятых Ворон еще не достиг вершин и занимался лишь столичными делами, а судья Рай – или как его там – видимо, славился на Севере. Чтобы имя человека само по себе работало как алиби – такую штуку Марк сегодня увидел впервые.

– Боги улыбаются вашей чести, – брат Абель довольно разгладил страницу. – Инжи Прайс и Крошка Джи попались в Алеридане! Девчонка пыталась совершить кражу и была схвачена горожанами. Ее хотели тут же наказать, а Парочка вступился. Нанес телесные повреждения трем человекам, после чего был схвачен подоспевшей полицией. Крошка Джи передана в воспитательный приют. Инжи Прайс содержится в городской темнице, пока идет следствие по его делу. Установлен факт бегства с каторги, выясняются обстоятельства.

– Брат Абель, далеко ли отсюда городская темница?

– Это она и есть, ваша честь!

– Буду премного благодарен, если ты отдашь Инжи Прайса и эту Крошку Джи в мои руки. Мы доставим их на Север и передадим тому самому суду, чьего приговора Парочка хотел избежать.

Монах нервно огладил макушку.

– Ваша честь… виноват, но я не имею такого права. При всем уважении, вы – не официальное лицо… Чтобы изъять заключенного, вы должны предъявить официальное требование от суда Первой Зимы…

– Не вижу к этому препятствий. Отправь запрос «волной» в столицу, в канцелярию герцога Ориджина. Он пришлет требование в необходимой тебе форме.

– Да, конечно, ваша честь.

– Это займет несколько дней. С твоего позволения, мы проведем их в гостинице. Не посоветуешь ли хорошую?

– «Вишневый двор», ваша честь. Либо «Соборная», либо «Лорд и Светлая Леди».

– Хорошо звучит «Вишневый двор». Пришли туда весточку, когда будешь готов передать заключенных.

– Да, ваша честь.

– А сейчас отправь людей освободить Внучка.

– Сию минуту.

Он кивнул стражнику, и тот передал распоряжение конвою. Пока ожидали появления Внучка, брат Абель заполнил лист показаний и подал Деду:

– Будьте добры… требуется подпись вашей чести.

«С моих слов изложено верно», – вывел северянин твердым судейским почерком. Поставил подпись: «Дед».

* * *

Марк не задавал Деду вопросов о его прошлом. Решил, так будет лучше. Дед, похоже, одобрил решение Марка: рассказал пару историй о смекалистых людях, а все мелодии, какие насвистывал в «Вишневом дворе», были мечтательно беззаботны.

Некоторое время Ворон уделил осмыслению новых фактов. Думалось плохо: отвлекала боль в груди и все, ей сопутствующее. Приходил лекарь – обнаружил три сломанных ребра, наложил повязки, прописал зелье для смягчения болей. Зелье помогало хуже, чем крепкое вино, поэтому Марк предпочел второе первому. Валялся в постели, цедил шиммерийское красное, заедал лакомствами, которые доставляли в комнату по первому приказу… Словом, как мог наслаждался тратой герцогских денег.

Впрочем, одно важное стечение обстоятельств притягивало внимание Ворона. Что за человек Инжи Прайс? Как вышло, что Дед знает его – случайно ли? Допустим, это может быть совпадением. Если северянин много лет отслужил судьей, то должен знать сотни злодеев. Неудивительно, что в ходе следствия пересекся с одним из них. Но вот второе совпадение – диковинней первого: как вышло, что изо всех постояльцев трактира выжил именно Инжи Прайс, знакомый Деду? Да с ним – еще малая пигалица?..

Положим, Парочка – бывалый человек. Успешно справлялся с ремеслом асассина, пока не попался в руки Деда. Потом сумел выжить на галере, еще и сбежать. Пожалуй, обоснованно, что именно он смог спастись из переделки. Но эта, как ее, Крошка Джи?.. Неужели бригада пощадила ее? С чего бы – только по малости лет? Удивительное милосердие, по меркам этих мерзавцев. Должно найтись объяснение. А пока не найдется, нужно быть, как граф Эрроубэк: настороже.

На четвертый день отдыха Ворон окреп настолько, чтобы сходить в почтовое управление Алеридана. Там ожидал пакет от Рыжего.

«Чиф, вот как было дело. Накануне битвы при Пикси герцог Ориджин послал отряд иксов на ближайшую станцию – Фэрвелл на берегу Милы, в двенадцати милях от Пикси. Большинство иксов из того отряда теперь на Звезде, в том числе и командир – Деймон Ориджин. Но нам с вами немало повезло: выжил помощник и любимец Деймона – кайр по прозвищу Сорок Два. Я смог разговорить его и кое-что узнать.

Когда отряд прибыл в Фэрвелл, на путях стоял один поезд – назовем его составом А. Для пересылки войск требовалось три поезда, потому иксы задержали еще два проходящих состава – B и C. Пассажиров поездов держали взаперти, пока не подоспел герцог с основными силами, а тогда отпустили. Но в составе А пассажиров не было, он стоял на станции пустым. По словам машиниста, состав А был заказным: некий богач заплатил управлению Имперских Рельсовых Дорог за то, чтобы его подали именно в Фэрвелл. Как звали богача? Иксы не спрашивали, а просто изъяли поезд под свои нужды.

И вот теперь самое занятное. Именно состав А был снабжен укрепленным вагоном для перевозки ценностей. Этот же состав А остался на вокзале Фаунтерры, когда его экипаж сбежал, убив часового грея. И именно этот поезд позже выбрали гвардейцы капитана Уитмора для перевозки Предметов – как раз потому, что к нему был прицеплен усиленный вагон.

Касательно экипажа искрового тягача. В него входят шесть человек, но когда иксы захватили станцию Фэрвелл, на борту были только трое: старший машинист и два механика. Остальные где-то пропадали – может, в кабаке… Деймон Ориджин спросил машиниста: «Доведете состав втроем?» Тот не рискнул спорить и согласился, и Деймон не стал тратить времени на поиск остальных. Я справился в управлении Рельсовых Дорог, узнал имена и словесные портреты этих самых машиниста с механиками – прилагаю на втором листе. Но опросить их не смог: убив грея, они сбежали не только со станции, а и вовсе из Земель Короны. Ни один из трех на службе больше не появлялся. Личности нанимателя состава А выяснить тоже не удалось: в реестре вписано ложное имя.

Вот так-то. Поезд был нанят, механики (по крайней мере, трое) – подкуплены. Кто нанял поезд, для чего хотел использовать – тайна. Но уж явно не для честных дел! Герцог Ориджин сильно перешел ему дорогу, когда взял именно этот состав. Недаром машинист с механиками сбежали при первой возможности, рискнув даже убить грея. Знали, что наниматель расквитается с ними за провал задания. Боялись его сильней, чем греев с кайрами, а это кое-о-чем говорит.»

Марк не знал, почему так вышло, но после чтения письма в его мозгу всплыла одна из дедовых сказок. И все вертелась, вертелась, затеняя остальные мысли.

«– Что ты здесь делаешь?

– Я – твоя пташка.

– Ты пташка? Тогда спой соловьем!

Девушка спела: вышло скверно, непохоже…»

* * *

Когда Дед подписал сопроводительный лист, люди приарха покинули гостиницу. В комнате остались двое: мужчина лет пятидесяти с роскошными усищами и девчушка лет семи с большими тревожными глазами. Их привели в порядок для передачи: вымыли и переодели. Но это не скрыло ссадин и синяков на лице мужчины, оставшихся, очевидно, от допросов.

– Тебя зовут Крошка Джи? – спросил Марк, потеребив волосы девочки.

Она отдернулась и покосилась на усача. Тот едва заметно кивнул, и лишь тогда девочка ответила:

– Да.

– Хочешь кушать?

Она облизнулась.

– Конечно, хочешь. Внучок, закажи ей чего-нибудь. А мы пока потолкуем с Парочкой. Ведь тебя зовут Парочка, не так ли?

Усач невесело усмехнулся:

– Зачем спрашивать, коли сам знаешь? А если не знаешь, спроси своего друга – судью…

Дед перебил его:

– На Западе говорят: «Течет река, скачет конь». Это значит: все на свете меняется. Ты знал меня судьей, но я давно ушел от дел, и имени прежнего больше не ношу. Теперь меня зовут просто Дед.

– Дед?.. – удивился Парочка.

– Дед-судья? – переспросила девчушка.

– Я знавал на своем веку четырех судий, – ответил ей усач. – Справедливым среди них был только один: тот, что перед нами. Жаль, что он ушел в отставку, очень жаль.

– Он судил тебя?

– Да, Крошка.

– За то, что ты пират?

– Вроде того.

– И меня будут судить, когда стану пираткой?

– Только если попадешься, милая. Но ты старайся не попадаться.

Марк не прерывал их болтовню – надеялся что-нибудь почерпнуть. И кое-что таки уловил. Сказал Парочке:

– Крошка очень доверяет тебе. Прямо как родному отцу, или, по меньшей мере, как приемному. Полагаю, на то есть причина…

– Отчего бы не доверять честному часовщику? – ухмыльнулся усач.

– Ты спас ее от смерти, не так ли? В «Джеке Баклере» должны были погибнуть все, но выжил ты – и она.

Марк увидел то, что ожидал: тень испуга на обоих лицах. Крошка прижалась к Парочке, ухватив ручонками за локоть. Усач заговорил:

– Вы, законники, наверное, сами никогда не варились в своем котле. Не пробовали на собственных шкурах, что оно такое: следствие, суд, каторга. Коль желаете знать, я вам скажу: самое паскудное дело – следствие. Казалось бы: пока ты под следствием, вина твоя не доказана, а значит, отношение должно быть как к доброму и честному парню. Ан нет. Именно при следствии тебя пинают хуже всего. Все жилы вымотают, все кости переломают – лишь бы признался. На каторге у тебя есть свое место: ты – каторжник. Место незавидное, но понятное и законное, тебя с него никто уже не сгонит. Так же и на суде: там ты – обвиняемый, и владеешь всеми правами, какие обвиняемому полагаются. Но при следствии для всяких сыщиков и дознавателей ты – никто. Эти псы так измываются, что словами не опишешь.

– Весьма больно слышать о несправедливости, – покачал головой Дед. – Но есть ли причина, по которой ты сейчас заговорил об этом?

– Я вел к тому, что, вырвавшись из городской темницы, сильно воспрял духом. В рудник меня везут аль на галеру – было все едино: и там, и там жить можно. Потом меня свели в одной карете с Крошкой Джи, и я обрадовался еще больше. Приятно было увидеть невинное дитя живым-здоровым, парой слов перемолвиться. А потом привели нас в роскошную гостиницу, завели в покои и поставили перед тобой, судья. Тут-то я и вовсе возликовал: уж всяко ты справедливей приговор вынесешь, чем злые альмерские собаки. Но вот теперь…

Усач перевел холодный, опасный взгляд на Марка.

– Теперь ты помянул «Джека Баклера», и я подумал: не рано ли обрадовался? Не готовите ли вы нам с Крошкой яму глубже, чем любой рудник? Коль не хотите лгать невинному ребенку и быть последними подлецами изо всей следственной своры, то ответьте честно: зачем мы вам?

Ворон улыбнулся самою доброй из своих улыбок.

– Раз уж ты так вежливо и мило спрашиваешь, то я мог бы дать столь же ласковый ответ. Мог бы сказать для начала – со всей вежливостью – что вряд ли стоит называть подлецами тех парней, в чьем обществе тебе предстоит долгая дорога на север. Потом посоветовал бы нежненько, чтобы ты не прикрывался невинным ребеночком, ведь с Крошкой один разговор, а с тобой – совершенно особый. А затем я отметил бы, Инжи Прайс по прозвищу Парочка, что никакой ты не подследственный, а убийца и беглый каторжник, и вина твоя ясно доказана, и по закону будущее не сулит тебе ничего более радужного, чем виселица. Словом, я в самых выразительных чертах убедил бы тебя считать милостью богов каждый час, когда ты жив и тебя не бьют.

Марк наклонился к Парочке и вкрадчиво добавил:

– Но раз уж ты имел неосторожность выявить свой страх… Двенадцатого декабря в трактире «Джек Баклер» случилось нечто странное и скверное. Неделю назад бандиты, спалившие трактир, вернулись на пожарище. Стало быть, оставили там нечто ценное для себя. Полагаю, нужно и нам вернуться к «Джеку Баклеру» – поставить следственный эксперимент. А ты, Инжи Прайс, всенепременно в нем поучаствуешь.

Парочка сглотнул несколько раз прежде, чем смог выговорить:

– Если тебе хоть немного дорога жизнь, держись подальше от трактира. Не ищи этих людей. Ты не знаешь, на что они способны.

– Зато ты знаешь! Мое к тебе предложение – единственное и уникальное, второго не будет. Прямо сейчас ты выложишь все. А я сделаю милость и выслушаю просьбу о твоей дальнейшей участи.

Инжи повернулся к Деду:

– Почему со мной говорит этот пес, а не ты?

Северянин флегматично высвистел пару нот.

– Видимо, потому, что он здесь главный, а не я. И, конечно, ты волен звать его псом, но стоит при этом держать в уме: перед тобою – Ворон Короны, глава тайной стражи его и ее величеств.

Парочка вздрогнул.

– Вас послала императрица?

– И она тоже, – не стал возражать Марк. – Все в мире случается по воле ее величества.

– За мной?

– Возможно. От тебя зависит.

Инжи поразмыслил минуту, вторую. Вздохнул, огладил усы.

– Не отдавайте меня императрице. И лорду-канцлеру с его сестрой – тоже. Хотите судить – передайте суду в каком-то маленьком городе, не в столице.

Марк хмыкнул:

– Ну, допустим…

– Крошку Джи отдайте в хороший пансион. Оплатите учебу до совершеннолетия – вашим хозяевам это раз плюнуть.

– Я хочу с тобой! – испуганно вскричала малютка. Парочка прижал палец к губам. Она умолкла с маской испуга на лице.

– Мы, вероятно, так и сделаем. Но сперва…

Марк склонил голову в ожидании.

– Не надо, чтобы она слышала. И ваш молодчик – тоже.

Ворон кивнул. Внучок вывел девчушку в другую комнату, невзирая на ее протесты.

Парочка закатил глаза, через силу вспоминая то, что надеялся забыть.

– У них была схема… – сказал он хрипло. – У одного из тех двоих. Прямо на коже, на внутренней стороне. Он содрал лоскут, и я увидел… Тьма, не вспомню ее – больно сложная, как механизм часов! Но схема была. Он ее украл.

– Очень хорошо, – Ворон уселся, опер подбородок на сложенные ладони. – А теперь давай-ка с самого начала и подробно.

Меч – 5

Окрестности Хэмптона (Земли Короны)

Капельки дождя бисером усеивали кирасу и шлем генерала, отчего те блестели еще яростней. Грудь и наручи пестрели золотыми узорами, с плеч ниспадал пурпурный плащ. В ножнах покоилась искровая шпага. Витиеватый эфес филигранной работы, сияющий очами и сапфирами, даже сам по себе, без клинка, стоил едва ли меньше, чем деревня Саммерсвит. У генерала была холеная бородка, горбатый нос ястреба и хмурые тяжелые брови. Тонкогубый рот накрепко сжат, до напряжения в скулах; руки лежали на луке седла. Генерал хранил неподвижность, словно конный памятник, и не говорил ни слова.

С ним была свита. Четверо алых гвардейцев в гербовых доспехах – первородные, конечно. Высокая честь – сопровождать генерала. Пятый – знаменосец, юноша лет восемнадцати с пушком над верхней губой, вздернутой так надменно, что напоминала утиный клюв. Белый жеребец под ним гарцевал, меся копытами грязь. На красивой мордашке знаменосца застыло брезгливое недоумение. Что я делаю здесь?! Давить крестьянские бунты – какая мерзость! Все равно, что маршировать по дерьму.

– Перед вами, – отчеканил знаменосец глядя выше головы Салема, – генерал Йозеф Эллина Амалия рода Янмэй Милосердной, граф Гор, верховный командующий искровыми войсками ее императорского величества.

– Я Салем, – вежливо поклонился вождь.

Знаменосец чиркнул глазами по остальным – Зубу и Руке Доджу, Бродяге и Джо, шестерым молодчикам сержанта. Их личности его не интересовали.

– Ваше гнусное восстание исчерпало себя и зашло в тупик. Ее величество и его светлость лорд-канцлер милостиво позволяют вам разойтись.

– Позволяют?..

Знаменосец неверно истолковал удивление Салема:

– Да, вы, жалкие бунтари, недостойны подобной милости! Каждый из вас должен болтаться в петле! Императрица и лорд-канцлер проявили неслыханное великодушие!

Салем поскреб бороду и возразил:

– Простите, сир, но мы собрались не по приказу герцога, стало быть, не ему распускать нас. Мы ищем справедливости, добрый сир. Пойдем по домам, когда обретем ее.

Знаменосец не снизошел до ответа. Возможно, даже не понял смысла слов.

Вперед выехал шестой человек из свиты генерала: лишенный гербов воин в простой кольчуге. Широколицый, грубый чертами – мужик. Похоже, он служил денщиком при генерале. Как только очутился среди золоченой свиты?..

Он кашлянул, прочищая горло, и сказал:

– Ну, погуляли – и будет. Справедливость – она-то да… Но лучше идите по домам, пока можно. Говорят, вы набрали трофеев… И каких-то денег вам подарили… Теперь, чай, с голоду не помрете. Вот и ступайте тихонько – всем лучше будет.

– Зачинщиков под суд! – выплюнул знаменосец.

– Да, да, – кивнул денщик, – это так надо… Тут уж ничего не попишешь: убивцев нужно выдать. Кто порешил барона Саммерсвита и благородных сыновей, те пойдут на плаху. Но это ж сколько злодеев? Человек пять, ага? Остальные целехоньки будут, к женкам вернутся.

– А почему ты говоришь вместо генерала? – поинтересовался Бродяга.

– Да чтобы вам понятнее было. Мужик-то с мужиком быстрее столкуется, ага?

А проще говоря, графу-генералу зазорно беседовать с чернью. Ниже достоинства, вот и назначил денщика своим голосом. Да и вообще, не на переговоры он приехал. Не имел в планах никаких переговоров. Лишь передать приказ лорда-канцлера – милостивое позволение, да-да – и подождать, пока армия Подснежников рассеется без боя.

– Вот что, мил человек, – сказал Салем денщику. – Благодарю тебя за заботу и участие. Но мы идем затем, чтобы увидеть своего герцога Мориса Лабелина, или ее величество императрицу. Мы должны рассказать им лично, как все было, и попросить справедливости.

– А также честного налога! – вставил Зуб. – Учтите: в нашей армии малая часть путевских крестьян, а большинство – горожане Земель Короны. И шли мы не за помилованием для саммерсвитцев, и не за хлебом для голодных, хотя он тоже нужен. Мы против произвола лордов и сборщиков! Владычица должна нас услышать. Да будет честный налог!

– Честный налог! – рявкнула эхом шестерка молодчиков.

Конь знаменосца всхрапнул, выпустив облачко пара.

– Ишь какие… – хмыкнул денщик. – Ну, я вам прямо скажу. Помилование – это можно устроить. Хлеб вы уже и сами добыли. Но налоги – это не, это вы размечтались. Думаете, они, – денщик глянул в гору, – уполовинят подать только потому, что вы собрались толпой? Хе-хе, братцы!..

– Мы все ж попробуем, – ответил Салем. – Позвольте нам пройти в столицу и увидеть владычицу.

Знаменосец хохотнул и мельком зыркнул на гвардейцев – оцените, мол, шутку. Младший из алых плащей улыбнулся, остальные помрачнели.

– Вы не поняли, парни, – денщик покачал головой. – В столицу никто не идет. Кончилось ваше шествие, нагулялись. Отсюда уходите или пешком, или в гробах. Такой у вас выбор, ага.

За спинами свиты генерала Гора темнели построенные к бою полки. Трепыхались знамена, разъезжали вдоль фронта офицеры, царапали небо двузубые острия копий… Джоакин подумал: их ведь не так уж много – остриев. Две тысячи искровых копий да две тысячи вспомогательных частей – стрелков и легкой конницы. Против тридцати тысяч солдат Салема и Зуба. За повстанцами почти десятикратный перевес, и это плохо: кто-то может, чего доброго, поверить в победу.

Еще Джоакин подумал: зачем я выехал на переговоры? Все равно молчу, как рыба, да и что тут скажешь? Но если дойдет до боя, окажусь в первой шеренге. Первым пассажиром на Звезду… И что странно: умирать не хочется. Прежде было все равно, а теперь – нет. Хочется тепла – как в гостях у Салема, как за чаем с Луизой, как в таверне, где пела Полли. А холод и смерть – этого хватило на мою долю…

Генерал Гор открыл рот и произнес свои первые слова:

– Все сказано. Имеете час, чтобы сложить оружие. Иначе будете уничтожены.

Он развернул коня и двинулся к своим полкам. За ним гвардейцы и денщик, и знаменосец, ожегший крестьян последней презрительной ухмылкой.

А Зуб сказал негромко, но все же так, чтобы конники услышали:

– Зачем ждать целый час?

Откинул полу плаща и поднял фарфоровый самострел. Щелкнула пружина, скрежетнул разряд – крайний гвардеец мешком свалился с коня. Зуб отбросил пустой самострел и поднял другой. Сержант вскинул обе руки – по заряду в каждой. Три выстрела хлестнули прежде, чем генерал опомнился. Еще два алых плаща и мальчишка-знаменосец рухнули в грязь. Последний гвардеец развернулся навстречу стрелам, чтобы закрыть собой генерала. Он даже не обнажил меча, просто стоял живым щитом, понимая, что ничего иного не успеет. Зуб и Сержант, и пара молодчиков целились ему в грудь, а Бродяга – мимо его плеча, в шею генерала Гора.

– Не все сказано, генерал, – грубовато процедил Зуб, передразнивая говорок денщика. – Хотите битвы – извольте, пожалте. Но достанет ли вам силенок? Или – вернитесь в столицу живыми и дайте нам поговорить с ее величеством. Такой у вас выбор, ага.

Лицо генерала побагровело. Судорога отчаянной внутренней борьбы изуродовала черты. Рот искривился, оскалились зубы, налились кровью глаза. Казалось, кожа лопнет от напряжения и сползет, обнажив череп.

– А, тьма!! – сквозь зубы рыкнул генерал.

Яростно хлестнул коня и отступил. Гвардеец и денщик последовали за ним. Четверо дворян остались лежать на земле. Один шевелился.

– Ха-ха! – Зуб и сержант обменялись торжествующими взглядами. – Так-то!

– Что вы наделали?.. – простонал Салем. Он только теперь приходил в себя от увиденного.

Ответил Джоакин:

– Нарушили все законы войны, залпом в спину убив парламентеров.

– Мы выиграли битву! – воскликнул Зуб. – Три жалких трупа – и мы победили! Как герцог Ориджин при Лабелине! Как, тьма сожри, лорд-канцлер!

– Они опомнятся и отомстят, – сказал Бродяга. Он тоже держал самострел, но имел достаточно ума, чтобы не пустить его в ход.

– Не отомстят! Их вдесятеро меньше, и они не знают, сколько у нас искры! Если хоть каждый десятый из нас имеет самострел, все их войско поляжет с одного залпа!

– Да! Да, тьма сожри! – сверкая глазами, вскричал сержант. – Они не рискнут полезть в бой против искры! Сейчас побегут, как свиньи копытные!

Салем скрестил руки на груди и твердо произнес:

– Зуб и сержант, вы поступили плохо. Не по правде. Потому сейчас вы сложите оружие, догоните генерала и сдадитесь.

– Что?.. – Зуб чуть не прыснул от смеха. – Ты о чем вообще просишь, дружище? Голову-то имей!

– Я тебе не дружище. И я не прошу.

Повисла тишина. Слышно было, как затихают вдали копыта генеральского коня, как глухо стонет поверженный знаменосец.

– Я вот что… Приказываю сложить оружие и сдаться, – сказал Салем.

Рот Зуба искривился злой усмешкой:

– Нет, парень, народный генерал и народный майор не отдают оружие кому попало.

Салем повернулся к молодчикам:

– Друзья, разоружите этих двух.

Молодчики не шевельнулись. Один покосился на сержанта.

– Похоже, вождь Салем чуток не в себе, – сказал Рука Додж. – Пока своими необдуманными приказами он не навредил нашему великому делу, арестуйте-ка его.

Молодчики пожали плечами и двинулись к Салему.

– Прости, вождь, но так надо.

– Пожуйте хрену! – бросил Джоакин и выхватил меч. – Салема никто не тронет!

– Это ты зря…

Чарли Бык – тот самый, которого Джо учил держать копье, – спустил пружину самострела. Звезда вспыхнула в животе Джоакина. Боль скрутила кишки и вышибла дух из тела.

* * *

– Куда мы едем?..

Так странно: сперва возник вопрос, и Джо спросил. А только потом осознал и удивился: оказывается, он жив. И не только жив, но едет верхом. Правда, не в седле, а лежа поперек лошадиного хребта, как покойник. Потому голова свисает, и качается перед глазами гнедое брюхо Сударыни, а под брюхом видна склизкая дорога и бескрайние темные поля с одинокими деревцами. Солнце заходит, стоят сумерки…

– Ну, как куда? Ты ж к матери хотел – вот и везу. Я так понял, она живет в Печальном Холме, что в Южном Пути?..

Джо неудобно запрокинул голову, чтобы увидеть Весельчака. Тот ехал рядом, одной рукой придерживая поводья Сударыни. Больше никого на дороге не было.

– Сейчас вечер?

– Он самый.

– Я что, весь день провалялся?

– Угу.

– Странно. Я думал, от искры быстро отходят, если не умирают.

– Тебе потом еще обухом довесили.

– Каким обухом?

– Знамо каким – от топора.

Лишь теперь Джоакин заметил, что болит не только живот, но и голова. В темечке словно камни перекатываются при каждом шаге кобылы.

– Меня ударили топором?!

– Ну ясно, что не приласкали. Хотели бы погладить – взяли бы шерстяную варежку. А топор подходит, чтобы бить.

– Кто?

– Один из этих…

– Из этих?

– Или из тех. Я их плохо различаю.

– Так, приятель. Во-первых, остановись и дай мне сесть в седло. А во-вторых, расскажи толком, черт возьми!

Весельчак остановил коней и стащил Джо на землю. Тот поднялся, взобрался в седло. В первый миг голова бешено закружилась, пришлось вцепиться руками в гриву, чтоб не упасть. Потом отпустило, стало легче. Тогда Джо заметил, какая стоит вокруг безбрежная – аж до самого горизонта – тишина. Поля, сумерки, тишь… И ничему не видно края – ни полям, ни тишине, ни наступающей ночи. Еще утром проснулись в бродячем городе на сорок тысяч жителей, а теперь – вдвоем среди полей, как на лодчонке в океане. Жутковато делалось от необъятной этой свободы.

– Давай уже, рассказывай! – поторопил Джо, нарушая тишину.

Весельчак рассказал.

Джоакина приволок в лагерь Бродяга. Именно приволок – мешком по земле. В одиночку поднять не смог, а помощников не нашлось. Все были заняты одним общим делом: пытались опомниться. Зуб с Доджем уложили четверых гвардейцев за секунду. Салем арестован, его – руки за спину – ведут молодчики. А в полумиле стоит императорское войско, и с минуты на минуту одно из двух: ринется в атаку или наутек.

Весельчак не зря служил оруженосцем – хорошо понимал, что в жизни главное, а что чепуха. Смена вождя, будущая битва, искровая перестрелка – это все мелочи, а важно – здоровье сюзерена. Потому он, ни на что не отвлекаясь, уволок Джоакина в шатер, выдернул стрелку (она застряла в кольчуге и только обожгла кожу), перевязал рану, уложил Джо набок (чтобы тот не захлебнулся, если изволит блевать), а потом еще облил водой из ведра. Зачем? Ну, подумалось, что так будет лучше. Холодненькая водичка всякого в чувства приведет. Джо не то, чтобы очнулся, но пошевелился и застонал. Весельчак счел долг оруженосца выполненным, и вышел поглядеть, что творится в лагере. Решил так: если началось сражение, нужно уносить ноги. Ведь гвардейцы-то подумали, что у Подснежников искры пруд пруди, потому напугались. А самострелов-то всего дюжина, с таким вооружением, в случае битвы, ждут бунтарей верные гробки-досточки. Потому выйдя из шатра, Весельчак направился не куда попало, а прямо за лошадьми. Но по дороге обратил внимание: народ больно радостный. Все кричат не то «Слава!», не то «Искра!», не то, как обычно, «Честный налог!» Он спросил и узнал: искровики отступили! Генерал Гор решил избежать боя. То бишь, говоря по-простому, струсил!

Весельчак порадовался со всеми вместе, тоже крикнул: «Слава!» – чтобы из толпы не выделяться. Но лошадей все-таки оседлал и привел к шатру. Дураком он не был и быстро понял, кто угостил Джоакина искрой. Благо, стрелка-то заметно отличается от гвардейской шпаги. Весельчак думал: Джо не захочет дальше служить парням, которые всадили ему искру в кишки. Очнется Джо, скажет: «Убираемся отсюда! Седлай коней!», – а Весельчак ответит: «Вот они. Так и знал, что пригодятся». Но когда подошел к шатру, услыхал внутри какой-то шум. Сдавленное пыхтение, возню – ни дать, ни взять парочка любится. Но среди Подснежников у Джо имелась лишь одна знакомая барышня – Луиза, – да и та уехала. А если бы вернулась, то, при ее темпераменте, не стала бы тихонько терпеть, а заголосила по полной… Словом, Весельчак заподозрил неладное. Осторожно отклонил полог и заглянул, держа руку на кинжале.

Один из этих сидел на животе раненого, второй зажимал лицо Джоакина свернутым одеялом. А третий стоял у входа на страже, и сразу увидел Весельчака, как тот ни старался войти незаметно.

В долгом пути из Альмеры Джо каждый вечер учил оруженосца обращаться с кинжалом, убеждал: «Когда-нибудь это спасет тебе жизнь». Весельчак вечно спорил: «Мозги спасают, а не железо. Надо ум в голове иметь, тогда убережешься». Но прав оказался Джо: спас кинжал, не голова. Убийца махнул тесаком, но промазал: Весельчак быстро упал на колени и ткнул ножом в пах врага. Тот упал, визжа, как свинья, и двое других оставили жертву, поднялись навстречу Весельчаку. У обоих имелись топоры. «Они здесь! Сюда, братья!» – крикнул Весельчак наружу, будто бы призывая помощь. Но хитрость не сработала – молодчики были слишком тупы, чтобы на ходу изменить план. Решили драться – и ринулись в драку.

Весельчаку немножко повезло – не зря каждое утро молился Заступнице. Один убийца оказался слишком рослым и при махе задел топором ткань шатра. Удар замедлился, Весельчак успел отшатнуться и всадить кинжал в бок противника. Но другой не зевал – пнул Весельчака в колено, и тот грохнулся на пол. Убийца занес топор.

Вдруг со всей ясностью раздался голос Джоакина: «Миледи, вы в опасности!» Это было так внезапно и несуразно, что оба – убийца и Весельчак – обернулись к раненому. Джо стоял на четвереньках и пытался выхватить искровый кинжал, но едва отрывал руку от земли, как сразу падал. «Сдохни, лорденыш!» – сказал убийца и саданул его по голове. Обратным движением – обухом.

«Оружие имеет инерцию, запомни это, – когда-то учил Весельчака Джо. – Чем мощнее клинок, тем он медленнее. После выпада врага с тяжелым мечом получаешь секунду времени». А топор-то всяко тяжелее меча, – рассудил Весельчак и бросился в атаку. Не поднимаясь, перекатился врагу под ноги и пробил ножом лодыжку. Джо и тут был прав: убийца не успел поднять топор, как рухнул с подсеченным сухожилием.

Вот так все и было. Помощь Глории-Заступницы, уроки Джоакина и короткий клинок. А разум включился лишь потом и сказал Весельчаку: надо убираться! Если Зуб всадил в Джоакина стрелу, то он же и послал этих троих. Ждет их теперь с докладом: «Все сделано, хозяин, досточки выструганы!» Но их все нет. Зуб заподозрит что-то и пошлет новых гадов проверить, куда делись старые гады. Потому Весельчак бросил шатер, быстро собрал самые ценные пожитки, закинул Джо на коня, сам сел в седло – и убрался поздорову. Погони за ним не было. Видимо, Зуб не жаждал именно смерти Джоакина – исчезновение с глаз долой его тоже устроило.

– Выходит, ты меня спас? – спросил Джо.

– Ну, или ты меня своими уроками. Это как посмотреть.

– Я твой должник. Без тебя уже лежал бы в земле.

– Не буду спорить, с тебя причитается.

– А что с Салемом?

– Как что? Посадили под замок. Выбрали самый прочный фургон – в котором казна хранится. Туда запихнули вождя, заперли, поставили стражу. Всем говорят, что Салем не в себе, как просветлеет рассудком – так и выйдет на свободу.

– И люди верят?

– Мещане – да. Они и раньше считали, что Салем того, блаженный. А крестьяне сомневаются, но горожан больше. Поди не поверь, когда трое на одного…

Помолчали немного.

Сумерки совсем уже сгустились, только полоска багровела над краем мира. Безлюдный темный простор. Унылое чавканье грязи под копытами…

– Заночевать бы где-то, – сказал Весельчак. – Без шатра на сырой земле как-то не того… А там вон, вроде, деревенька. Давай двинем туда, попросимся – авось примут.

– Авось…

– И жратвы бы недурно купить. Я ведь все побросал в спешке, а теперь кишки сводит. Это тебя искрой накормили, а я голодный остался.

– Угу…

– Ты о чем задумался, Джоакин?

– О Салеме. Говоришь, он жив?

– Днем еще был.

– А сейчас?

– Почем мне знать? Я тебе не Светлая Агата… Но рассуждаю так: Салем – человек известный, о нем все знают. Если Зуб с Доджем таки доберутся до владычицы, она их непременно спросит: «Где Салем из Саммерсвита?» Они ж не смогут ответить: «Ваше величество, мы его придушили втихую», – тогда конфуз выйдет. Так что Салем нужен им живой…

– М-да…

Джо проехал еще десяток ярдов и натянул поводья.

– Мы вернемся за ним.

– Э!.. – Весельчак ухватил его за плечо. – Э, э! Ты что надумал?! Это плохая мысль, слышишь? Изо всех мыслей на свете – самая гробковая!

– Да, но мы все же вернемся.

– Джо, дружище, тебя сегодня дважды чуть не убили. Дважды за один день! Это даже для тебя чересчур! Подумай: дома матушка ждет, поди, плачет от тоски. А Луиза тебе дело предлагала – хорошее дело, и Луиза тоже ничего. И деньжищ у тебя полон карман! Так и потратить не успеешь – обидно же!..

Джо дал приятелю выкричать возмущение, а после сказал:

– Ты советовал не возвращаться к Аланис – я послушал. Ты говорил не ехать послом к Ориджину – я не поехал. Ты говорил зря не лезть в драку – я не лез. Сегодня на моих глазах убивали парламентеров стрелами в спину – я стоял и жевал сопли. Очень благоразумно, как ты учил. Но мы с тобой забыли одно обстоятельство: я все еще сын рыцаря. Хороший человек – мой друг – остался в беде. Если брошу его, как посмотрю в глаза отцу?

* * *

Самое уязвимое место лагеря – отхожая яма. Нет точки лучше для ночной атаки. В любой темноте найдешь ее без труда: смрад разносится на четверть мили. Яма находится вне лагеря, но легко доступна изнутри – значит, представляет дыру в обороне. Часовые проходят ее быстрым шагом, не глядя. А солдаты, сидящие на яме, – вообще не сила. Что может человек со спущенными штанами?

Северяне, как помнил Джо, разными способами залатывали эту брешь в периметре лагеря. Выставляли вокруг ямы двойную стражу – понятно, из числа солдат, провинившихся за день. Каждые два часа посылали бригаду засыпать фекалии землей, чтобы ослабить запах. Придумывали пароли для ночных походов в нужник. Забудешь словечко – в лагерь до рассвета не вернешься, останешься ночевать у смрадной канавы.

Но повстанцы – не северяне, бдительность – не их достоинство. Джо с Весельчаком привязали коней в поле, проползли пару сотен шагов, целясь на запах, – и оказались у заветной ямы. Дождались минуты, когда никого не было рядом, поднялись, шумно помочились в канаву – и спокойненько пошли в лагерь. Пара часовых все же попалась на пути, один страж даже раскрыл было рот, но Весельчак вытер руки о собственные портки, и все вопросы отпали. Кто идет, откуда, зачем – как будто неясно?

Без труда миновали стенку из телег, в которых дремал ночной караул, вошли в стан Подснежников. Повсюду из палаток и шалашей неслось сопение и храп, лагерь сладко, безмятежно спал. Редко где еще потрескивали костры и шуршали голоса засидевшихся у огня; вдалеке кто-то тихо напевал…

– Кх-кхм.

Звук кашля целился прямо им в спину. Джо и Весельчак обернулись. Бродяга сидел на мешке, спиной привалившись к колесу фургона.

– Наконец-то дождался. Чуть меня сон не сморил…

– Ты ждал нас?

– Кого же еще?

– Почему здесь?

– Так нужник же. А вы ветераны – знаете, где войти в лагерь.

Джо понизил голос и опустил руку на эфес, на всякий случай:

– Ты разве не за Зуба?

– Никогда за него не был. Но и переть напролом – дурная идея. Нужно все обстряпать тихо, вот как я думаю.

Джоакин присел рядом с ним, спросил шепотом:

– Хочешь убить его?

– Хочу, да нельзя. Мещане обидятся, отомстят. И потом, нужен козел отпущения. Когда дойдет до суда – а непременно дойдет – владычица захочет вздернуть тех, кто убил гвардейцев. Вот Зуб и пригодится.

– Тогда что?

Бродяга шепнул в ответ:

– А сам-то что? Зачем вернулись?

– Спасти Салема.

Бродяга развел полы плаща. На его коленях лежали скрещенные два искровых самострела. Один он протянул Джоакину.

– Поддерживаю твою идею.

– Где его заперли?

– В фургоне с казной, я покажу.

– Сколько охраны?

– Дюжина молодчиков.

– А нас трое?

– Есть еще Лосось и Билли – они ждут на месте. И все крестьяне-путевцы за нас, но сейчас не хочу их втягивать. Поднимется шум, начнется резня. Лучше тихо.

– Согласен, – кивнул Джо.

Переглянулись, еще раз кивнули друг другу. Встали и зашагали через спящий лагерь. Тишина сладко посапывала тысячей носов… Джоакин подумал мимоходом: будь генерал Гор мстительным ублюдком, вернулся бы и атаковал. Сейчас. Голых, храпящих, завернутых в одеяла, как младенцы в пеленки… Но если Гор – ублюдок не только мстительный, а и осторожный, – то сейчас он марширует в Фаунтерру, чтобы вернуться, ведя не два полка, а все силы Короны.

– Слушай, Трехпалый, – спросил Бродяга, – я все пытаюсь вспомнить: откуда тебя знаю? Никогда не имел ни одного знакомого без пальцев – а все ж ты мне кого-то напоминаешь.

– Та же история, – ответил Джо. – Не было у меня хромых приятелей, но тебя знаю откуда-то.

– Я держал пивную в Уайтхилле на Торговом Тракте. Может?..

– Не был я там… А при Лабелине ты стоял?

– Боги миловали… А в паломничество к Бездонной Пропасти не ездил?

– Какой из меня паломник!.. А ты, может, в Печальном Холме бывал? Или в Альмере, во владениях Бройфилда?

– Ни там, ни там…

Весельчак шикнул на них:

– Идите тихо, ради Глории.

Они умолкли. Но вскоре сам же Весельчак шепнул:

– Как мы это сделаем?

– Кто стоит на страже? – спросил Джо. – Молодчики, верно?

– Ну, да.

– Чему мы их учили?

– Держать копье и щит, ходить строем.

– А чему не учили?

Весельчак не понял:

– Чему?

– Караульной службе.

* * *

У Чарли Теленка был отец. Это само по себе не ахти какое диво: много у кого есть папанька. Вся штука в том, каков он.

Гарри Бык – отец Теленка – был молчуном. Не затем мужчине язык, чтобы мести, как помелом. Скажешь два слова – все услышат и зауважают, а скажешь двадцать – будешь бабой. Потому с сыном Гарри почти не говорил, однако требовал железного подчинения. Из пары отцовских слов, процеженных сквозь зубы, Теленок должен был точно угадать волю родителя и мгновенно выполнить, иначе оказывался бит. Ручища отца была тяжелой и беспощадной. Гарри Бык промышлял выделкой кож. За многие годы работы его ладони выдубились до твердости древесной коры.

Чарли Теленок был единственным сыном Гарри и состоял при нем чем-то вроде подмастерья. Обычный подмастерье может за пять-семь лет обучиться ремеслу, выполнить зачетную работу и войти в гильдию мастером. Теленок не имел такого шанса: отец считал его кромешным дураком и близко не подпускал к самостоятельной работе. Что бы ни делал Чарли, он делал только по приказу отца. И то часто ошибался, ведь не всегда мог с пары слов понять задачу.

Вот прошлой осенью гостил в доме Гарри Быка проезжий торговец с дочкой. Поглядев на них, Гарри сказал сыну: «Ничего деваха». Чарли воспринял это как приказ и выполнил. Даже с удовольствием, ведь дочка торгаша действительно была ничего, а у Чарли редко ладилось с девицами. Словом, он заманил ее на задний двор и оприходовал. Девка в слезах побежала к торгашу, тот пожаловался Быку, а тот так отметелил Теленка, что ни сесть, ни встать без стона. Оказалось, сын ошибся: Бык приказывал что-то другое. Что именно – Чарли так и не узнал.

А позже в город зачастили сборщики подати. С ними всегда говорил отец, Чарли не встревал, потому долго не замечал беды. Только всякий раз исчезали из мастерской лучшие шкуры, а матушка день ото дня стряпала все хуже. «Есть не могу, – рычал Бык. – Не лезет в глотку!» И Чарли начинал ненавидеть мать: ведь правда, разве можно кормить мужиков пресной кашей? Сдурела она, что ли?!

Но однажды сборщики подати подрались с отцом из-за кожаной куртки. Бык был здоров, но сборщики навалились втроем, отходили его дубинками и забрали куртку. «Сволочи проклятые», – выцедил Бык, корчась на полу. Теперь-то ошибки быть не могло, приказ совершенно ясен. Чарли погнался за сборщиками и настиг на площади, где как раз затевалась потасовка. Зубной лекарь по прозвищу Зуб кричал что-то вроде: «Бей гадов!», и Чарли сразу понял, кто здесь гады. Первым добрался до фургона сборщиков, вытащил наружу стрелка-арбалетчика и разбил голову о мостовую. Потом отыскал в фургоне ту самую куртку, прихватил еще пару серебряных кубков (очень уж понравились!) и отнес отцу. Гарри взял, но потребовал отчета, и Чарли рассказал, как все было. Вот тогда он познал самую жестокую несправедливость за всю свою жизнь. Гарри Бык всегда был суров, но в большинстве случаев бил Теленка за дело. Теперь же сыну досталось ни за что! Он же так хорошо выполнил приказ: прикончил одного из гадов и вернул похищенное, еще и с прибылью!

Ночью Чарли не спал и слышал, как рыдает мать: «Что ж теперь будет-то?.. Горюшко!..» Ему и самому хотелось плакать: от боли в боках, по котором прошлись отцовские кулаки, но больше – от несправедливости. Он понял одну очень грустную штуку: батя не ценит его и не оценит, пока Чарли не сделает что-нибудь этакое. Что-то большое и очень правильное!

Надо же: на рассвете как раз представился случай. Соседи явились в дом кожевников и рассказали про поход в столицу. Дескать, путевские крестьяне вместе с мещанами Лоувилля идут к владычице просить понизить налог. Чем больше людей будет, тем вернее императрица даст согласие. Так вот, не пойдет ли Гарри Бык с ними вместе? Гарри назвал их болванами и прогнал. А Чарли понял, что это и есть шанс. Вечно он неправильно понимает отца! Вот и теперь, наверное, отец говорит грозно, а на деле будет рад, если сын пойдет в столицу и выпросит у владычицы какой-то там налог! И мать начнет стряпать вкуснее – с налогом-то!.. Чарли Теленок собрал теплые вещи и вылез в окно. Следующим днем он шел на запад вместе с войском странного вождя Салема.

В походе Чарли понравилось. Он сразу же сделал так, чтобы его уважали: назвался Чарли Быком вместо Теленка; сказал, что служит подмастерьем и летом уже ждет экзамена в гильдию; поколотил двух парней, что вздумали смеяться над его штанами, порванными на коленке. Сержант Рука Додж, осмотрев Чарли, сказал: «Крепкий бычок! Будешь добрым пехотинцем!» – и назначил в свою отборную сотню. Чарли очень гордился собою.

Но вскоре заскребли на душе кошки: он начал скучать по отцу. Батя был самым близким человеком на свете и всегда знал, как правильно поступить, а без него стало очень одиноко. Чарли тянулся к вождям восстания, надеясь, что те хоть немножко похожи на Гарри Быка.

Салем из Саммерсвита очень разочаровал Чарли. Салем вечно говорил так, будто в чем-то сомневался. Не кричал на людей, никого не бил, редко приказывал, а часто просил. Салем очень походил на подкаблучника, а «подкаблучник» был худшим бранным словом в семье Чарли – хуже даже, чем «гад» или «сволочь».

Трехпалый казался потверже. Во всяком случае, умел драться и учил новобранцев. Но Трехпалый был лорденышем (так о нем говорили), а этих типов Чарли не понимал. Как они живут, чего хотят, о чем думают – поди разберись. Слишком они странные, чтобы им доверять.

Гораздо больше пришелся Чарли по душе зубной лекарь. Тот говорил ясно и твердо, никогда не сомневался, любил приказывать. Все как отец, только понятнее! Что будет дальше, зачем идем в столицу – Чарли тоже понял со слов Зуба. В Фаунтерре есть владычица, она очень мягкая, как все бабы. Мы дружно попросим – она понизит налог, у всех появятся деньги, и всем станет хорошо. А те деньги, что нам уже пожертвовали, поделим меж собой. Меж собой – это не между всеми, а только между лучшими. Зуб говорил: «Вы мои молодчики! Вы самые храбрые бойцы! Вас я никогда в беде не оставлю! Если кто и заслужил награду – то только вы!» И еще говорил: «Вы, главное, не дайте Салему все испортить». Последнюю фразу Чарли не совсем понимал: как Салем может все испортить, если он – тряпка, а Зуб – кремень?! Но пришло время – понял. Зуб и Додж четырьмя идовскими стрелами сбросили в грязь четверых золоченых гадов, а оставшиеся ускакали, поджав хвосты. Победа была уже в руках, когда Салем вдруг затявкал: «Схватите Зуба и Доджа! Они поступили плохо!..» У Чарли зачесались кулаки, он хотел уже съездить по зубам горе-вождю, но путь загородил Трехпалый. Этого парня Чарли немного боялся – видел, как шустро лорденыш машет мечом. И Чарли поступил по примеру Зуба – своего второго отца: поднял самострел и дернул скобу…

Ффиу!.. Из темноты раздался тихий свист, и Лысый Джон дернулся:

– Это чего такое?

– Да ерунда… – отмахнулся Чарли Бык.

Но свист повторился – тихий такой, подленький. Ф-фи-иу!..

Молодчики сидели у запертого на амбарный замок фургона, внутри которого лежал связанный горе-вождь и стоял ларец золота. Молодчиков была дюжина, но если считать только тех, кто не спал, то выйдет пятеро. Вокруг фургона имелась свободная площадка шагов в двадцать – чтобы никто не мог подкрасться незаметно. Площадку освещал костер, у которого грелись часовые. За краем светового пятна стояли во тьме другие фургоны, вот из-за них и доносился свист. Уже в третий раз, гад! Фи-ииу…

– Поди проверь, – сказал Быку Лысый Джон.

– Чего я? – взвился Чарли. – Сам проверь!

Ничьей власти, кроме отца, Доджа и Зуба, он над собой не признавал. Кто такой этот Лысый, чтобы командовать?

– Ладно, я проверю, раз ты боишься, – ответил Лысый Джон.

– Ничего я не боюсь! Сам ты боишься!

– Нет, Чарли, я не боюсь, потому пойду и проверю. А ты трусишь – вот и сиди себе.

– Я тебе кулак в глотку запихну! Будешь знать, кто из нас трусит!

– Да я и так уже знаю.

Лысый Джон ухмыльнулся, Фред и Мик хохотнули. Уж и неясно, сдержался бы Чарли или расквасил обидчику нос, но чертов свист раздался снова. Фи-фи-фиииу!

– Сожри вас Идо! – в сердцах бросил Чарли, встал и пошел. Пусть эти гады не хихикают. Он смелее их всех вместе взятых!

Пока дошел до края площадки, успел понять, как сильно не нравится ему этот свист. Какого, собственно, черта кто-то свистит из-за телеги? Вышел бы и сказал прямо, чего хочет. А не может сказать – пусть подавится языком! Чарли так разозлился, что даже взялся за самострел. Но отдернул руку: скверное чувство он испытал утром, когда свалил Трехпалого искрой. Слишком было похоже на колдунство, такие штуки наверняка злят богов. Лучше уж старая добрая дубинка! Чарли поднял ее повыше и шагнул за телегу со словами:

– Какой гад…

Острие меча уперлось ему в кадык. Сталь была очень холодная – аж глотка заледенела, а слюна замерзла на языке.

– Опусти дубинку, – сказал Трехпалый.

Чарли опустил.

– Садись.

Нажимом меча лорденыш заставил Быка сесть на землю. Чарли увидел кроме Трехпалого еще четверых. У всех, кроме лорденыша, морды были завязаны черными платками. Только глаза страшно блестели над масками. Настоящие бандиты!

– Искра, – сказал Трехпалый, и один из бандитов отнял у Чарли самострел.

– Зачем вы… – заговорил Бык, и клинок сразу нажал сильнее, задавив слова в горле.

– Слушай меня. Сейчас ты встанешь и пойдешь обратно к своим. Мы будем целить тебе в спину самострелом. Закричишь – сдохнешь. Сделаешь так, что кто-то другой закричит, – тоже сдохнешь. Дернешься бежать – сдохнешь. Ясно?

Яснее было некуда. Бык кивнул.

– Когда вернешься к своим, скажешь вот что…

И Трехпалый прошептал несколько фраз.

Сколько ни бил Чарли суровый отец, все же сын верил, что батя не забьет его до смерти. Знал, что Гарри его любит. Однажды по пьяни Гарри даже сказал это вслух. А никого более грозного, чем отец, Чарли не встречал, потому ни разу в жизни не довелось ему заглянуть в глаза смерти. Ни разу – до нынешней ночи.

Собственно, даже сейчас Чарли не смотрел ей в глаза. Смерть пялилась из темноты ему в затылок, а он шагал к костру, у которого сидели вразвалочку Лысый Джон, Фред, Мик и тот парень из Ниара. Взгляд смерти был холодный и твердый. Упирался, как сосулька, в ту точку, где череп Чарли крепился к шее. Если Чарли сбавит шаг, сосулька проткнет его насквозь и вылезет спереди через рот.

– Ну чего там? – спросил Лысый Джон. – Кто свистел?

– У… э…

В горле так пересохло, что Чарли не смог выдавить ни слова.

– Что, язык проглотил? – осклабился Фред. – Спрашиваем, кто там свистел?

– Пи… писарь.

– Писарь? И за каким хреном?

– Он ска… сказал…

Тут Чарли понял, как безумно хочет помочиться. Терпеть нельзя – так сильно!

– Что сказал? Хорош губу жевать, говори уже!

– Зуб послал писаря проверить нашу бди… бдительность.

– Это как?

– Писарь ска… сказал: все, кто не спит, пусть подойдут к нему.

– К нему – туда, за телегу?

– Угу.

Скорее помочиться! – вот о чем думал Чарли. Брюхо распирает! Если не облегчусь – лопну!

– Погоди-ка, – Мик почесал затылок. – С чего это нам к нему идти? Пускай сам придет и посмотрит, кто спит, а кто нет. Верно я говорю?

– Ага, угу, – кивнули Фред и парень из Ниара.

Смерть как будто сильнее уперлась сосулькой в затылок. Чарли сказал со всей оставшейся твердостью:

– Надо, чтобы мы подошли. Так Зуб сказал.

– Ну, ладно. Только тогда разбудим остальных. Не можем же мы пойти, а фургон бросить без охраны!

– Верно, ага.

– Не будите! – чуть не взвыл Чарли. – Зуб не велел!

– Да ладно тебе. Спать он тоже не велел. Часовой должен стоять, а не храпеть. Верно говорю?

– Точно, верно.

Мик повернулся к спящим часовым и раскрыл рот. Он был голосистым типом. Если Мику случалось кого-то будить, он не теребил за плечо, а орал прямо на ухо: «Подъем, петушок! Петь пора!» Именно это он собрался сделать и сейчас, и Чарли замер от ужаса, а в темноте за спиной смерть тихонько клацнула – не то змеиным своим языком, не то взводимой пружиной самострела.

И Чарли зашипел горячим яростным шепотом:

– Заткнись, сволочь! Приказ есть приказ! Сказано не будить – так молчи, гаденыш! Или ты не солдат, а кусок дерьма?!

Все опешили от этой вспышки, Мик закрыл рот, у Фреда, напротив, отвисла челюсть.

– Ну ладно, ладно, – сказал парень из Ниара, – пойдем к писарю…

А Лысый Джон опустил взгляд к ногам Чарли – и выпучил глаза от удивления:

– Ты что, обмочился?!

Все уставились на штаны Чарли, по которым расплывалось черное влажное пятно.

– Там не писарь… – выдохнул Фред.

Тун.

Тун.

Тун.

Смерть издала три упругих щелчка. Фред, Мик, Лысый Джон дернулись и обмякли. Парень из Ниара раскрыл рот, чтобы завопить от ужаса. Тогда Чарли сделал единственное, что еще могло спасти ему жизнь: размахнулся и врезал ниарцу кулачищем. Тот рухнул без звука.

– Молодчина, – шепнул Быку Трехпалый, оказавшийся почему-то совсем рядом, прямо за спиной.

– Не убивайте, – попросил Чарли.

– Как скажешь, – ответил Трехпалый и ударил рукоятью по затылку.

Из дюжины часовых выжило десять. Пришлось повозиться, связывая их и затыкая рты. Перерезать глотки было бы быстрее, но…

Потом сбили замок с фургона. Салем не спал. Его связали так туго, что спать было невозможно, даже дышалось с трудом.

– Спасибо, друзья…

Нужно было спешить, но вождь нашел время обнять каждого спасителя.

– Спасибо. Храни вас Глория.

– Идем, вождь, – сказал Джо. – В поле за отхожей канавой ждут кони. К рассвету будем далеко.

– Далеко?.. – Салем удивленно захлопал глазами.

– Ну, да. Нас, конных, вряд ли догонят. Да и фора большая. Поедем в Южный Путь – к тебе в гости, потом ко мне.

Салем потряс головой, будто не понимая:

– Джоакин, о чем ты говоришь?

Бродяга сказал:

– Трехпалый, ты ошибаешься. Салем не может уехать – он нужен восстанию.

– Да, да! – кивнул вождь.

У Джо потемнело в глазах.

– Очнитесь! Нет уже никакого восстания! Мы на кладбище среди сорока тысяч трупов! Мы убили послов – янмэйцы этого не простят!

– Не мы убили, а Зуб с Доджем, – на диво спокойно молвил Бродяга.

– И мы хорошо напугали гвардейцев! – воскликнул Лосось. – Теперь им придется считаться с нами!

– А Могер Бакли привезет еще искры – тогда посмотрим, чья сила сильнее!

Весельчак грустно засмеялся. У Джо заныло в груди.

– Салем, хоть ты уходи отсюда! Знаешь же – всем теперь командует Зуб. Ты даже не сможешь ни на что повлиять. Только увидишь, как перебьют всю твою армию. Бери саммерсвитцев и уходи. Это лучшее, что можешь сделать!

– Ты сгущаешь краски, Трехпалый, – сказал Бродяга холодно и сухо. – Прекрати паниковать. Чем больше за нами сил, тем больше шансов договориться. Сам знаешь: лучше говорить с позиции силы, чем бить челом и клянчить.

Джоакин взял вождя за плечи:

– Салем, я же за тобой вернулся. Дай спасти хотя бы тебя.

Рыжебородый крестьянин твердо качнул головой:

– Нет, Джо. Сам же говоришь: сорок тысяч жизней на кону. Пока есть хоть какие-то шансы, мое место здесь.

– Да, вождь! – азартно выкрикнул Билли. – Дадим пинка всем этим янмэйцам с агатовцами!

Джоакин сплюнул:

– Вы чертовы идиоты.

– Да, мы такие! Останешься с нами?!

Прежний Джо не смог бы отказаться. Так пьянит самоубийственная бравада, так заманчива дерзкая вера в победу наперекор всему – логике, расчетам, шансам. Так сладостно быть храбрым идиотом!.. Ему ли не знать?

Он был идиотом, когда торчал под Эвергардом, надеясь на встречу с герцогиней. Был им, когда терпел ее презрение и упорно ждал благодарности. Как идиот, стоял в обреченном заслоне перед Лабелином. Как полный дурак, просил великого герцога заступиться за великую герцогиню. Был дураком и когда взял это проклятое письмо и прибыл в замок Бэк, и подставил голую грудь под три рыцарских меча. И в Лоувилле, когда свернул с пути домой, примкнул к безнадежному восстанию и позволил себе полюбить доброго простодушного человека – из тех, что не задерживаются в подлунном мире, – каким же кретином снова оказался!

Если боги и Праматери давали ему какой-то урок, то лишь один: не будь идиотом. Довольно.

– Нет, – сказал Джо. – Я обещал не сражаться. Достаточно уже нарушал слово.

– Счастливого пути, Трехпалый, – Салем обнял его. – Я буду за тебя молиться.

– За себя помолись.

– Если останусь жив, приезжай в гости!

– Вряд ли останешься.

Джоакин с Весельчаком зашагали прочь.

Северная птица – 5

Фаунтерра, Дворцовый Остров

– Скажите, отче, какого вы мнения о Священных Предметах?

Мизансцена так и дышит светскостью. Девушка и священник рука об руку прогуливаются в саду. Тает снег, сладковатая сырость веет скорой весною, что очень располагает к прогулкам, и непременно – рука об руку. Слякоть правит бал: остатки сугробов сыры и серы, голые деревья грязны, – потому нет никакой возможности обсуждать погоду или красоты сада. И вот девушка ненадолго затрудняется в выборе темы (скрывая замешательство тем, что любуется собственной ладонью в белой перчаточке), а потом спрашивает с кокетливым безразличием:

– Скажите, отче, какого вы мнения о Предметах?

И добавляет иронично, сглаживая угловатость слова «Предмет»:

– Что слышно о них в вашем тайном ордене?..

Священник, конечно, робеет. Будь он знатным лорденышем, светским повесой, – ответил бы с игривым цинизмом. Но священнику к лицу кротость, вот он и опускает глаза:

– Миледи, я знаю о Предметах лишь то, что ничего о них не знаю…

– Неужели вы даже не порадуете меня какой-нибудь оригинальной, свежей мыслью?

– Ох, миледи, боюсь, нынче оригинально как раз не иметь мыслей о Предметах. Ведь все, кому не лень, принялись думать о них. Каждый имеет свежую версию о том, кто украл Предметы, и зачем, и сможет ли он их разговорить, и найдут ли его… Если бы не риск святотатства, я сказал бы, что Предметы теперь в моде.

– Вы так правы, отче… Что ж, не будем идти на поводу у праздной толпы.

Она не говорит главного – светская беседа к тому не располагает… Но скажи она главное, звучало бы так:

– Отче, все мои близкие свихнулись из-за Предмета! Помогите мне снять проклятие!

Рука Знахарки привела семейство Ориджин едва ли не в большее замешательство, чем война с императором. Конфликт Ионы с Эрвином был лишь началом волнений.

Леди София пришла в восторг от смелой попытки дочери вылечить отца. Но Иона по глупости рассказала историю в хронологическом порядке – и концовка жестоко разбила надежды матери. Знахарка мертва – лорд Десмонд никогда не встанет на ноги… Леди София была безутешна, и это особенно бросалось в глаза, поскольку она не проронила ни слезинки.

Сам отец весьма спокойно принял известие о смерти Знахарки. Собственно, он и предполагал, что в попытке пленения вражеский агент будет убит либо покончит с собой. Шпионов подобного уровня очень сложно взять живьем. Однако то, что провал случился по вине Ионы, крайне опечалило его. От кого угодно он мог ждать глупости и неповиновения, только не от дочери.

Аланис, едва утихла ссора с Эрвином, осознала, сколь многого лишилась. Сам целительный Предмет, без Знахарки, ни на что не годен. Мелькнувшая было надежда вернуть красоту бесследно угасла. Аланис не находила, на ком сорваться, ведь сама же придумала провальный план. Если бы кайры схватили и пытали Знахарку – может, выведали бы секрет управления Предметом. Но стараниями Аланис с Ионой все пошло прахом! Она чуть не выла от досады.

Один Роберт Ориджин сохранил спокойствие. Будучи посвящен в события, он сказал: «Ага…» – и предложил продать Руку Знахарки. А почему нет? Деньги чертовски нужны – ему ли, казначею, не знать. А Рука не входит в достояние Ориджинов, так что ее продажа не станет бесчестием. Тем более, из-за этой проклятой Руки все сами не свои – вот сбудем ее и успокоимся.

От его слов тут же вспыхнула перепалка. Лорд Десмонд счел предложение унизительным и озлился. Аланис и так была зла, а сейчас получила повод выплеснуть гнев. Леди София чуть не разрыдалась, представив, как здоровье мужа прагматично обменивают на деньги… Эрвин подвел черту под общим безумием и заявил:

– Мы научимся говорить с Предметом. По крайней мере, попытаемся.

Прежде никто и не думал об этом. Не секрет, что Гвенда смогла оживить Голос Бога, но то представлялось случайностью, улыбкой Праматерей. Ведь никому, кроме Гвенды, не удалось, а Гвенда – блаженная, такие люди милы Праматерям…

– С нее и начнем, – констатировал Эрвин.

Гвенда жила теперь во дворце, на положении служанки кайра Джемиса. Ее влюбленность в него была подлинно эмилиевской: беззаветно преданной и лишенной телесности. Гвенда не претендовала ни на руку, ни на постель кайра, что и естественно: он – сын графа, она – не пойми кто. Но прожить день, хотя бы раз не увидев его, не могла. Джемис не решился прогнать ее и взял на службу.

Гвенду привели и объяснили, что к чему. Состоялась нелицеприятная процедура снятия Предмета с покойницы: наперстки так плотно сидели на пальцах, что пришлось срезать полоски кожи. Предмет отмыли от крови и передали Гвенде. Она долго пыталась понять, куда просунуть какой палец, как приспособить к руке спутанную паутину. Но едва мизинец Гвенды нашел свой наперсток, Предмет изменился, подстроился по размеру, идеально сел на ладонь.

Джемис нанес себе царапину и показал Гвенде. Зрители затаили дыхание. Гвенда приложила пальцы к краям раны, и наперстки озарились сиянием.

– Исцелись… – сказала она неуверенно. – Пожалуйста…

Подумала.

– Помоги… кайру Джемису…

Аланис схватила Гвенду за руку:

– Пальцы держи вот так – сюда средний, а указательный сюда. И вслух не говори – Знахарка делала молча. Думай что угодно, но молчи.

Гвенда попробовала. Ничего не происходило, и люди стали советовать, о чем именно стоит ей подумать. Прочти молитву; попроси богов о помощи; почувствуй боль Джемиса; представь, как рана заживает…

Иона откуда-то наперед знала результат. Когда Гвенда убрала пальцы от раны, Иона не чувствовала разочарования. Так и должно было быть.

Но тут Эрвин сказал:

– Знаю еще один способ. Когда у Гвенды вышло в прошлый раз, кайру Джемису грозила смерть. Кайр Роберт, к оружию. Если рана не заживет, убейте кайра Джемиса.

Гвенда слишком плохо знала Эрвина, чтобы различить ложь. Едва клинок Роберта покинул ножны, она побелела, затряслась мелкой дрожью.

– Не нужно… Сумрачные люди! Так нельзя!..

Но протянула руку, впилась наперстками в края раны, закусила губу от безумного напряжения…

– Любовь, к сожалению, побеждает не все, – выронил Эрвин, когда неудача стала очевидна. – Кузен, уберите меч. Представление кончено.

Едва живую Гвенду увели. Перед тем она встряхнула ладонью, и Предмет, будто поняв ее желание, упал на стол. Теперь он напоминал спутанный клубок колец и ниточек.

– Кто желает попробовать следующим?..

Все поочередно испытали свою удачу. Роберт и Джемис не добились ничего – Предмет даже не наделся на их руки. Леди София готовилась очень тщательно: помолилась трем Праматерям, сотворила священную спираль, возложила Предмет на комнатный алтарь и окурила благовониями, лишь затем предприняла попытку – но успех обошел ее стороною. Аланис не считала, что молитвы и ритуалы имеют хоть какое-то значение. Все дело – в решимости. Она собрала в кулак всю волю, взяла Предмет с такой силою намерения, словно собиралась шагнуть в костер или прыгнуть со скалы. И снова святыня осталась нема.

На удивление, кое-что вышло у Эрвина. Он вовсе не надеялся на свой успех. С ироничными замечаниями и улыбкой на устах взялся за Руку Знахарки – и наперстки замерцали в его ладони. Когда надел их на пальцы, они изменили размер, приспособились к руке. Но тем все и кончилось. Что ни говорил Эрвин про себя или вслух, какие жесты ни совершал (а он проявил в этом немалую фантазию) – свечение не стало ярче, и Предмет не проявил целительной силы.

– Твоя очередь, сестрица, – сказал он, снимая наперстки.

Внезапно Иона поняла, что боится этого момента. Страх происходил от очень глубокой, едва осознаваемой надежды. Вдруг у меня получится?.. Это же оправдает все! Матушкин наивный договор с Кукловодом, мое бегство из Уэймара в столицу, глупая выходка, стоившая жизни Знахарке и кайру, – все обретет смысл, если сейчас Предмет оживет в моих руках! Окажется, что извилистый путь, омраченный столькими тревогами, вел меня к наилучшей цели из возможных – пониманию своего назначениям. Даже в зелье Мартина проявится смысл: боги показали мне ложное средство, чтобы впредь я отличала истинное. И даже в вороновом пере – знаке смерти и хвори, символе того зла, с коим мне предначертано сражаться!

Стать целительницей и посвятить себя людям – возможно ли миссия прекрасней?

И можно ли верить, что меня – несовершенную, безрассудную, странную, глупую – избрали боги?..

Все силы разума Ионы противились вере.

И были правы: Предмет не заговорил.

Эрвин улыбнулся сестре, без слов говоря: ничего страшного, ожидаемый исход. Она отдала Руку Знахарки.

Иона унесла с собою странное нечестивое святотатственное чувство: будто боги ошиблись. Они должны были вверить ей целительный Предмет. Если бы не ошибка, какая-то глупая погрешность судьбы, – Рука Знахарки ожила бы в руках Ионы!

Коль быть искренней до предела, то именно об этом она хотела бы поговорить с отцом Давидом. Но ведь не скажешь всерьез: «Святой отец, мне кажется, боги ошиблись», как и не откроешь постороннему секретный трофей своего Дома. И вот они гуляли в саду, и Иона самым светским из голосов расспрашивала Давида о неважном, в глубине души надеясь, что он сам угадает невысказанный смысл. А священник робел, как подобает священнику, отделывался общими фразами… пока вдруг не сказал:

– Миледи, когда вы спрашивали меня о тайном ордене, то перебирали в мыслях несбывшиеся мечты. Вы рассказывали о знаках – вороновом пере и лошади со льняною гривой – но держали на уме смысл жизни. Вы советовались об интерьере дворца и таили сомнения на счет политики брата… Сейчас я слышу тот же оттенок, вижу тот же туман в ваших глазах. О чем на самом деле вы думаете?

– Об ошибках, – ответила Иона, но не решила сознаться, о чьих. – Слишком много я наделала глупостей.

– Говоря так, люди часто имеют в виду только две глупости: первую и ту, что за нею последовала. Вторая обычно болезненна – не знаю, могу ли спрашивать о ней. Скажите, миледи, какая глупость была первой?

Интересные вопросы – почерк отца Давида. Он не тот человек, кому сможешь ответить, не подумав. Первая глупость… Второю, конечно, стала встреча со Знахаркой. А вот первой?.. Наивная надежда вылечить отца? Сомнения в Эрвине? Приезд в столицу? Ссора с мужем?.. Или еще раньше…

– Я бросила в темницу леди Минерву.

Так бывало с вопросами отца Давида: отвечая на них, Иона сама понимала кое-что. Вот и теперь осознала: да, именно конфликтом с Минервой началась цепочка! До того ей было не в чем себя упрекнуть.

– Владычицу Минерву? – уточнил отец Давид. – И теперь она таит обиду на вас?

– Не знаю. По меркам Севера, день под землей – ничтожная малость. Вежливый человек выбросил бы из головы… Меня волнует другое: я поступила несправедливо. Вспыльчиво, сгоряча… Да, отче, Северная Принцесса иногда поступает сгоряча. Хотя и редко…

– Минерва – умный человек. Она должна понять и простить.

– Ее прощение вторично… Кто-то другой – быть может, Праматерь, – не простил моего проступка. После той темницы я будто проклята: что ни сделаю, все обернется ошибкой.

– А вы были в ней?

– В темнице Уэймара?

– Да, миледи.

– Была, но… Почему вы спрашиваете?

– Точку начала событий стоит изучить особенно внимательно. Так, по крайней мере, говорят ученые мужи.

Иона возразила. Попыталась растолковать, что Давид неверно понял: темница – лишь форма, а содержание – несправедливость. Иона проявила ее с Минервой, а затем с Мартином, не наказав его сразу, а затем с мужем, усомнившись в нем. И теперь, обремененная этой виною, она видит несправедливость во всем – в исходе войны, бедствиях крестьян, политике брата. Так беременная женщина в любой толпе заметит другую будущую мать… Но Давид сказал:

– Миледи, этой тропинкой ваши мысли ходили неоднократно. Вам станет скучно со мною, если не привнесу чего-нибудь нового. Давайте взглянем на форму, а не содержание. Быть может, увидим нечто любопытное.

Что ж, Иона рассказала. Костлявые черные деревья с пятнами ворон располагали к такому рассказу… Темница Уэймара являет собой двухступенчатое подземелье. Верхний круг был выстроен одновременно с замком, то есть, четыре века назад. Он предназначался для содержания пленников графа. Тогда царили дикие нравы, люди ждали друг от друга лишь подлости и жестокости, держать пленника «на честном слове» в гостевых покоях, как теперь, было недопустимо. Однако узниками нередко становились родовитые воины, им следовало оказать некоторое уважение. Потому верхний круг подземелья сравнительно сух, снабжен фонарями в проходах (правда, теперь их редко зажигают), а камеры не слишком тесны. Иона почти доставала макушкой потолок, но она – высокая девушка, а четыре века назад люди были мельче.

Нижний круг темницы прорыт позже – после Второй Лошадиной. Он строился для особо опасных преступников. До того не считалось нужным тратить харчи на содержание злодея. Если преступление тяжко – казнить; если легко – поставить у позорного столба и дать плетей, отсечь ухо или палец, а после отпустить на все четыре стороны. Но бывали и те, с кем так не поступишь. Либо злодеяние настолько страшно, что быстрая смерть на плахе не искупает его; либо злодей – личный враг графа Шейланда, и милорд хочет долго любоваться его страданиями. Для таких случаев и соорудили нижний круг. Он – ни что иное, как лабиринт крысиных нор. Каждая нора кончается тупиком. Туда приводят злодея и замуровывают, оставив лишь отдушину для подачи пищи. Узник оказывается погребенным заживо. По прошествии лет он умирает, тогда отдушину закладывают, и нора сокращается на несколько футов. Новый злодей может быть замурован здесь же, во вновь образовавшемся тупике. Если прошлая отдушина заложена не тщательно, он будет чуять запах останков своего соседа…

– Вы часто используете слово «злодей», – отметил отец Давид.

– Вы правы: мне страшно думать, что такая участь может постичь невинного. Однако вас интересовало описание темницы. Теперь, услышав его, поделитесь новыми мыслями?

Отец Давид заговорил после паузы:

– К сожалению, я не имел чести беседовать с владычицей, однако видел ее и слышал голос. Я отметил черту сходства между нею и вами, миледи: та же погруженность внутрь себя, та же неизбывная тревога, скрытая очень глубоко. И я подумал: когда человек встречается с Тьмой, он уносит на себе ее отпечаток. Не одну ли Тьму встретили вы и Минерва?

– О, боюсь, вы ошиблись, отче. Конечно, тень смерти лежит на мне – я всегда ее чувствую. Но разве причина – Уэймар?.. Знаете, если в замке Первой Зимы служанка ждет ребенка, она отпрашивается у хозяина и уходит рожать в город. В замке отличные лекари и теплые комнаты, однако вся прислуга верит: дитя, рожденное здесь, будет проклято. Слишком многих людей убили мои предки. Несчастные души кишат в родовом гнезде Ориджинов, и, стоит появиться беззащитному младенцу, какой-нибудь призрак войдет в него, будто в новый дом. Лишь когда священник прочтет над ребенком шестнадцать охранных молитв, служанка рискнет принести его в замок… Но моя матушка не питала подобных предрассудков. Я родилась в башне над арсеналом. Возможно, во мне живет душа воина, убитого триста лет назад.

Оба помолчали какое-то время. Затем Иона добавила:

– Леди Минерва также встретила Тьму еще до Уэймара. Три месяца в пещерной темноте, молясь Ульяне Печальной и восхваляя прелести смерти… Если меж нами имеется сходство, то Уэймар здесь ни при чем.

– Пусть так. Не смею возражать, – отец Давид смиренно склонил голову. – Позвольте мне сменить тему и скрыть свою оплошность. Ходят слухи, в темнице Уэймара содержался один особый узник – давно, задолго до леди Минервы. Но так он был жуток, что кое-кто по сей день его поминает. Вам, хозяйке Уэймара, легенда должна быть хорошо знакома. Не поделитесь ли ею?..

– Особый узник, отче?.. Слухи приписывают Уэймару много особых узников. Который из них интересует вас? Ведьма, что стонала еще неделю после смерти? Трое братьев-людоедов, посаженных в одну камеру, чтобы сожрали друг друга? Палач, который сдирал с себя кожу?..

– Нет, миледи. Я спрашиваю о том человеке, что смог выйти из темницы. Говорят, он выломал стену, голыми руками убил двух стражников и ушел прямо сквозь толщу земли. Говорят, он заключил сделку с Темным Идо.

– Вы верите в Темного Идо, отче?

– Мне, священнику, было бы странно не верить во врага рода человеческого.

– Перефразирую: вы верите в Темного Идо, зашедшего гостем в мой подвал?.. Темный Идо орудует нечестивыми Предметами, туманит головы сильным мира сего, играет королями, словно серпушками. Зачем ему несчастный узник?

– Именно это мне и любопытно. Расскажите, миледи.

– Жаль, но нечем вас порадовать. Первые месяцы в Шейланде я развлекалась собирательством жутких историй – сравнивала призраков Уэймара с духами Первой Зимы. Услышала много любопытного до дрожи, но эта история – скучна. Почти двадцать лет назад отец моего мужа бросил в темницу одного человека – никто не знает, за какую вину. Узник скреб ногтями кладку, а Темный Идо, якобы, скрывал звуки от слуха стражников. За тринадцать лет он проскреб стену и вышел в коридор. Встретив стражников, убил их: одному свернул шею, другому перегрыз горло. Потом, с помощью Темного Идо, исчез из темницы сквозь землю, словно червь.

Она качнула головой:

– Вот только, к сожалению, разгадка тайны уже известна: узник просто ушел через подземный ход. Леди Минерва обнаружила его местоположение… Я знаю много куда более загадочных историй. Если желаете, развлеку вас, отче.

– О, я весь обратился в слух!

– Начну, пожалуй… м-мм… со змеиных глаз. Один кайр привез в Первую Зиму альтессу из Мельниц. Она была очень хороша собою, но имела странность: зрачки – не круги, как у человека, а вертикальные щелочки, словно у ящерицы…

Иона еще долго говорила, одну за другой вспоминая жутковатые сказки Севера. Она так увлеклась, что забыла обо всех волнениях, и только позже оценила, сколь искусно отец Давид развеял ее печали. Перенаправил мысли на другой предмет, как стрелочник меняет ход поезда, – и вот она больше не грызет себя за ошибки и не мучается пустою надеждой.

Когда брат снова позвал ее испытывать Руку Знахарки, Иона могла рассуждать абсолютно трезво.

* * *

– Возможно, вы уже знакомы, миледи. Это механик, пытавшийся убить вашего брата.

– Ме-е, – сдавленно выронил Луис.

Он был худ и белолиц, как девица. Светлые волосы легкомысленно вихрились, на щеках розовел нездоровый румянец. Глаза огромные, круглые, влажные, будто у олененка.

Разумеется, Иона знала его. Тот, кто предал и ранил Эрвина, и обрек на нечеловеческие страдания. Еще недавно Иона готова была задушить предателя собственными руками.

Но кайр Джемис, представив ей пленного Луиса, сказал:

– Миледи, не делайте поспешных шагов. Просто посмотрите какое-то время.

Она смотрела.

Сначала пришла в ярость от того, насколько здоровым выглядит этот подлец. Пробыв в плену у кайров месяц – четыре недели, тридцать дней! – мучитель Эрвина не лишился ни одной части тела, не получил ни одной серьезной раны, даже ни одного синяка! Что творится с Первой Зимою?! В тот единственный раз, когда жестокость была бы оправдана, – где она?!

Затем возникло удивление: очень уж странно глядел Луис – не как человек. Он знал Иону в лицо, и должен был испытать ужас. Но в его глазах не появился ужас, не блеснуло даже узнавание. Была лишь звериная тревога – не испуг человека в опасности, но привычный жизнеспасительный страх сурка. Слушать каждый звук: что? где? близко ли? пора ли бежать?!

Потом Луис заблеял, и удивление сменилось жалостью. Она сама не верила, что может жалеть предателя и убийцу, но жалела. «Что нас не убивает, то делает сильнее» – нет, это не всегда правда. Что случилось с Луисом, не убило его, но и сильнее не сделало. Он просто перестал быть человеком…

Позже, в столице, Иона волновалась, чтобы Эрвин не отдал Луиса палачам. Это было бы так логично… и абсолютно бессердечно. Но Эрвин очень долго приглядывался к Луису, проходя сквозь те же чувства, что сестра… И, наконец, сказал:

– Эх, сударь, если бы вы знали, какие пытки я для вас изобретал… Но моя фантазия оказалась тусклее реальности. Я сочувствую вам, Луис Мария.

Луис стоял на четвереньках и бормотал:

– Ме-ме-мееееее… Козленочек… дурашка, глупенький…

Ионе хотелось плакать.

Они с Эрвином долго размышляли, как поступить. Убить Луиса – не в качестве кары, а для избавления?.. Отпустить на свободу?.. Оба варианта в равной мере жестоки. Иона сказала, что слыхала о медиках, пытающихся лечить безумцев. Невозможно исцелить безумие, посланное богами; но разум Луиса помутнили не боги, а человеческое зверство, – так нельзя ли вылечить его? А Эрвин сказал, что у Луиса была в Маренго любимая девушка. Возможно, люди Кукловода умертвили ее, но если нет, хорошо бы разыскать. Сказать ей, что Луис жив и имеет шанс выздороветь. Пускай хоть что-то светлое случится с ними…

До сей поры успехи лекаря были невелики. Он давал Луису успокоительные капли, что притупляли страх и расслабляли нервы. Чаще это просто навевало сонливость, но иногда случались просветления – будто открывалось оконце, сквозь которые выглядывал из тела Козленка человеческий разум. В один такой час бывшего механика привели к герцогу.

– Луис, я хочу, чтобы вы кое-что сделали, – сказал Эрвин.

Он смотрел в сторону и говорил равнодушно. Лекарь предупреждал: взгляд в глаза может напугать Луиса, как и малейшее проявление эмоций. Больной еле слышно прошептал:

– Что сделать?..

В образе человека он не смел говорить громко.

– Попробуйте надеть вот эту… вещь. Будем звать ее перчаткой.

Эрвин подал Луису Предмет, держа его двумя руками – показывая, что прикосновение совершенно безопасно. Луис поднял глаза от пола ровно настолько, чтобы зацепить взглядом ладони Эрвина. Зашевелил губами.

– Пож… не… за… ня…

– Что вы говорите? Я не слышу.

– …лста… мло… не… ня…

– Будьте добры, громче!

И даже теперь шепот был едва различим:

– Пожалуйста, милорд, не заставляйте меня…

Иона взяла больного за руку и осторожно усадила в кресло. Заговорила, поглаживая его по плечу:

– Луис, мы не причиним вам никакого зла. Мы простили вас. Послушайте мой голос: разве не слышите в нем прощения?.. Мы желаем вам только одного: вернуть душевное здоровье. Лекарь сказал: вас мучают кошмары. Сделайте то, о чем просит мой брат, и кошмары прекратятся. Вы сможете спать… Спокойно, как в родном доме…

Она почувствовала, на какие ноты голоса откликаются обломки луисовой души. Голос матери, утешающей ребенка… Иона продолжала говорить:

– Вспомните вашу леди… Вы же хотите снова встретить ее, правда? Увидеть, как она бегает в саду?.. Она такая красивая – лучше всех на свете!.. Но вам нужно быть здоровым. Иначе леди очень расстроится, увидев вас хворым… Она заплачет. Вы же не хотите, чтобы она плакала… Пожалуйста, будьте умничкой, наденьте перчатку – и станете здоровым-здоровым…

Он поддался. Еле заметно кивнул и протянул руку:

– Да…

Жест бессилия. Так дитя просит, чтобы ему надели рукавичку. Эрвин закатил глаза: о, боги, я еще должен ему помогать?! Иона взяла у брата Предмет и неторопливо, наперсток за наперсток, надела на пальцы больного. Рука Знахарки вспыхнула густым свечением – как на Гвенде.

Луис ахнул и рванулся с места. Иона удержала его – мягко, но настойчиво.

– Теперь еще один маленький шажочек. Порадуйте меня, пожалуйста… Поднимите руку и потрогайте свой лоб… Да, вот так… Положите пальцы на лоб и подумайте, как вы не хотите больше кошмаров. Представьте леди, подумайте, как сильно хотите ее увидеть… Вам нужно быть здоровым. Да, Луис?..

– Да…

Он держал наперстки прижатыми ко лбу. Они сияли, но… Иона хорошо помнила, как с пальцев Знахарки свечение стекало на раненую ладонь. Теперь этого не было, Предмет не вливал целительную силу в голову Луиса.

Иона уговорила его попробовать иначе: приложить руку к виску, к темени, к затылку. Подумать о будущем избавлении, о спокойном сне, о том, как прекрасно жить, не чувствуя страха… А затем, напротив, вспомнить свой последний кошмар – и всеми силами души оттолкнуть от себя…

Все тщетно. Отчаявшись, Иона сняла Предмет с его руки и передала Луиса заботам лекаря. Выронила с грустью:

– Безнадежно…

Однако Эрвин улыбнулся в ответ:

– Напротив, сестрица: все очень и очень любопытно.

– Что любопытного в отчаянии и хвори?..

– Не думай о том, чего не удалось. Сосредоточься на том немногом, чего мы все же добились. Увидишь, какие презанятные выводы напрашиваются.

– М-мм… Несколько раз Предмет засветился и приспособился к руке… Но лечить все равно не стал…

– Милая Иона, забудь о лечении. Предмет наделся и замерцал – это уже отклик! Мы говорили с ним, и он слегка кивнул в ответ. Как нам это удалось?

– Наверное, благодаря мыслям…

Он, смеясь, укоризненно покачал головой:

– Сестрица, я вижу, что ты не думаешь. Но все же прошу тебя об этом: задумчивое выражение так тебе к лицу! Как мы смогли «засветить» Предмет, а? Ты говоришь: мысленно. Тогда скажи, о чем ты думала, надевая Руку Знахарки?

– Об отце… и о том, как было бы прекрасно стать целительницей.

– Иными словами, ты хотела творить добро для всех. Я не удивлен. Но Гвенда желала помочь одному кайру Джемису, а Луис – самому себе, а я… знаешь, для интереса думал совсем о постороннем: вспоминал декольте леди Сибил Нортвуд. И всем нам Предмет откликнулся! В то же время, мама и Роберт очень хотели помочь отцу, их мысли были бескорыстны и благородны, как и твои, – но успеха не принесли.

Вот теперь Иона заинтересовалась:

– Ты хочешь сказать… мысли не имеют значения?!

– Похоже, ни малейшего. Как и сказанные слова, прочтенные молитвы. Я уже опробовал Предмет в разных обстоятельствах: ночью и днем, у камина или на морозе, молча или с молитвой, в часовне или спальне. Все то же проделала и Аланис. Результат всегда один: мне Предмет откликается, ей – нет. Неважно, что мы думаем и делаем. Важно, кажется, лишь одно…

– Личность человека.

– Именно. Некоторым людям Предмет симпатизирует – вот весь секрет. Но что общего у избранников? Их трое: агатовец, наследник Великого Дома; и два простолюдина, чужие друг другу. Сходства меж нами тремя – никакого. Черты характера, возраст, цвет волос и глаз, родная земля – все различно. По какому же признаку Предмет выбрал нас?..

– А ведь ты прав: меж вами нет ничего общего… Зато у меня и матушки, и Роберта много сходства с тобой – но нас Предмет не выбрал… – Иона задумалась. – Постой-ка. Ты, Гвенда и Луис – вы были в Запределье.

– И кайр Джемис был, но не понравился Предмету.

– Тогда, возможно, ему нравятся белые вороны? Ты, Луис и Гвенда – вы все… прости меня… со странностью.

– Отличная мысль! – Эрвин чмокнул сестру в щеку. – Нужно проверить. Нам требуется странный парень… или девушка. Привлекательный, но особенный. Такой, что не находит понимания и замыкается в себе. Такой, за кого цепляется взгляд, как за черную овцу среди белой отары!

– Не знаю, подходит ли к ней твоя метафора, но… Есть еще одна девушка, избранная Предметами.

– Тьма сожри! Точно! Мастер Надевания Странных Перчаток – вот кто нам нужен!

Искра – 9

Южная ветка Е. И. В. рельсовых дорог герцогства Надежда

Личный поезд ее императорского величества состоял из семи вагонов. Первый и последний занимали отряды лазурной гвардии. Второй предназначался для лошадей, третий – для слуг. Четвертый отводился особо важным гостям, буде владычица удостоит кого-либо приглашения сопроводить ее в путешествии. Пятый представлял собою двухэтажную трапезную с обеденным залом внизу и чайным салоном наверху, в светлой мансарде. Предпоследний вагон занимали августейшие покои. Здесь имелась спальня с огромным ложем под вишневым балдахином; кабинет со всеми принадлежностями; небольшая библиотека; игровая комната со столом для стратем; чайная; туалетная; гардероб; ванная. В кабинете имелись в наличии карты всех земель, справочники по финансовому и военному делу, родословные Домов, подшивки «Голоса Короны». В хвосте вагона располагалась крохотная голубятня и приемная точка волны – уникальное устройство, пока что единственное в Империи, позволяющее принимать и посылать сообщения на ходу. Владыка мог управлять государством, не покидая состава.

В этом вагоне – а точнее, в комнате для стратем – рассеянно двигая фишки, глядя в окно на мартовские черные с прозеленью луга, Минерва впервые ощутила свою власть. Земли тянулись и тянулись за стеклом – бескрайние просторы, усыпанные деревеньками и городками, просыпающиеся от зимы, расцветающие мирной трудолюбивой жизнью…

Это все – мое?

Минерва не была настолько глупа, чтобы думать так. Конечно, не мое. Этим правят бароны и графы, лебезящие, заискивающие перед лордом-канцлером, не смеющие чихнуть без его позволения… Но по крайней мере, поезд – лично мой. Целый состав – чудо искровой техники, самый быстрый транспорт на свете. Это не Империя и не одна земля, и даже не городишко. Но зато он – в моей безраздельной власти.

Имелась и еще одна причина для особых ощущений. Вечный Эфес – священный кинжал императоров Династии – наконец был подобающим образом очищен и передан Минерве. Всего лишь вещь, символ – но с ним она чувствовала себя намного уверенней. Его носил на поясе Адриан… и Телуриан, и Эвриан Расширитель Границ, и Юлиана Великая, и Ольгард Основатель. На протяжении веков Эфес носил каждый великий правитель! Впрочем, носили и те, кто не стоил и бархатной подушки на троне.

Южнее Оруэлла Мира увидела в окно цветущий луг. Она колебалась несколько минут, затем дернула шнур и сказала гвардейцу, вбежавшему на зов:

– Прикажите остановить.

Спустя минуту поезд встал.

Для нее опустили лесенку, поставили приступку. Мира сошла на каменную насыпь. Опираясь на руку капитана, спустилась по камням, ступила на мягкую, едва пробившуюся травку. Вдохнула запах сырого ветра, влажной почвы, цветения. Первый вдох весны… Оглянулась. За спиною блестел стеклом и бронзой состав – громадный, как крепостная стена. Послушный ее воле.

Мира наклонилась и сорвала ландыш. Прошла пару шагов и выбрала другой – красивей и белее прежнего. Сорвала его, а первый бросила под ноги. Вокруг было множество ландышей – целый акр трепетных белых колокольчиков. Все они также принадлежали ей – в той же мере, что и состав. Цветы и поезд – пусть не Империя, но уже что-то.

Когда Мира наклонилась за третьим цветком, ее окликнул низкий мужской голос:

– Позвольте спросить, ваше величество: зачем вы это делаете?

Хмурый воин в двуцветном плаще следил за нею, скрестив на груди руки. Кайр Джемис Лиллидей – ручной волк герцога Ориджина.

– Я девушка, – сказала Мира. – Я люблю цветы.

– Желаете показать свою власть? Но кому? Гвардейцы и так преданны вам, а я здесь – только гость. Демонстрация власти для собственного удовольствия вашего величества?

Капитан напрягся, но Мира жестом успокоила его.

– Кайр Джемис, я разделяю ваше желание побеседовать, но не одета для долгих прогулок. Пройдемте же в чайный салон…

– Прикажете продолжить путь? – уточнил капитан, когда владычица двинулась назад к вагону.

– Не сразу. Сперва соберите для меня букет, – Мира развела ладони, – вот такого размера.

Они уселись через стол, как для стратемной дуэли. Кайр беззастенчиво разглядывал Миру, она – его. То был жесткий, закаленный, всего повидавший головорез. Сквозь угрюмую опытность вояки проглядывала некая чертовщинка: озорной огонек, лихая дерзость юноши. Эта искорка притягивала интерес Минервы.

– Как я вижу, кайр, вы не очень жалуете власть имущих?

– Только тех, ваше величество, кто выставляет власть напоказ.

– В чем же причина ваших чувств? В том ли, что к своим годам вы все еще не достигли власти?

– Я видел много славных парней, погибших из-за дурацких приказов. Власть – ответственность и бремя. Не люблю тех, кто думает иначе.

– Вы весьма откровенны.

– А вы предпочитаете трусость или ложь?

Мира сменила тему.

– Где ваш грей, кайр? Разве не всюду грей сопровождает хозяина?

– Сейчас у меня нет грея, ваше величество. За прошлый год я потерял троих.

– Соболезную.

– Не стоит. Они погибли потому, что были глупы и неуклюжи.

– Вовсе не из-за дурных приказов хозяина?

– Я не даю дурных приказов.

Прозвучало как упрек в адрес Миры. Или показалось?..

– Насколько я помню, кайр, у вас имеется пес. Почему вы его не взяли?

– Шаваны пристрелили бы его. Шаваны сделают все, чтобы разозлить и унизить нас. Они любят дрянные выходки. Убить собаку. Напугать коней. Посмеяться над возрастом посла… или ростом…

Джемис глянул в стену выше макушки Минервы. Беседа все отчетливей напоминала поединок. Что ж, коль желаете сеанс фехтования – извольте.

– Кайр, меня волнует одно противоречие, не поможете ли? Когда я сообщила герцогу о будущих переговорах с Мораном, он советовал выбрать малоценного человека на роль посла, ибо, скорее всего, тот будет убит. Затем я попросила дать мне в провожатые кайра – и герцог дал вас. Говорят, вы – один из самых дорогих ему вассалов. Неужели ошибаются?

– Милорд не посылал меня. Я вызвался сам. Он был против, но уступил моей просьбе.

– Вы напросились на переговоры? Зачем?

– Из любопытства, ваше величество.

– Из любопытства к Морану?

Джемис издал смешок.

– Моран – обычный лошадник, не интересней прочих. Мне любопытны вы.

– Отчего же?

– Все уважаемые мною люди имеют разное мнение о вас. Я захотел составить собственное.

– И каково оно?

– Пока что я заметил одно: вы любите спрашивать, но не отвечать.

Мира развела руками:

– Справедливо. Спрашивайте.

– На что вы надеетесь, ваше величество?

– На Янмэй Милосердную, на свой ум и немножко – обаяние.

– Это в целом. А в данном конкретном случае? Откуда вера, что Моран склонит пред вами колено, а не нанижет на пику вашу голову?

Мира изобразила милейшую улыбку.

– А разве это не романтично: грозный дикарь-кочевник склоняет колено перед хрупкой девушкой? Он не сможет противиться красоте контраста! Тем более, я буду в красивом платье и с букетом цветов.

Джемис пронизал ее взглядом, склонив голову набок.

– Девушки часто переоценивают свою власть над мужчинами. Думают: можно миленько улыбнуться, хихикнуть, стрельнуть глазками, отпустить шуточку – и все будет хорошо. Думают, можно даже покапризничать – это ведь украшает девушку, парни не могут противиться капризной красотке… А потом вдруг выходит так, что эту саму красотку по кругу приходует весь отряд: сначала ганта, потом шаваны. И знаете, что самое забавное? Миленькая улыбочка какое-то время остается на лице. Девица еще верит в свою власть – минутку-другую, как бы по инерции.

Мира ответила серьезно:

– У меня не было подобного опыта. Поверю вам на слово: капризы не помогут. А как на счет поезда? Состав должен впечатлить западников. Они поклоняются духам коня и быка – самых больших и быстрых зверей, каких знают. Разве их не впечатлит машина больше быка и быстрее коня, созданная моими предками?

– Шаваны видели поезда, ваше величество. Они видели искровые лампы, банковские векселя, печатные книги. Шаваны – дикари, но не идиоты.

– Тогда, возможно, Моран умеет играть в стратемы? Я предложу ему партию и одержу блестящую победу, после чего он склонится пред моим острым умом.

– Я очень надеюсь, что ваш запас иронии исчерпается к моменту встречи с Мораном. Вождь дикарей – последний, кто сможет оценить такого рода шутку.

– Очень жаль. Грустно общаться с людьми, лишенными чувства юмора.

Джемис поставил локти на стол, смерил Минерву взглядом исподлобья.

– Есть ли что-то еще в арсенале вашего величества?

– Ну, даже не знаю… Как на счет поединка чести? Мой воин против воина Степного Огня. Победитель получает все.

– И кто же станет, простите, вашим воином? Капитан Шаттэрхенд?

Мира подмигнула:

– Я подумывала о другой кандидатуре… Говорят, вы – лучший мечник Севера.

– Один из пяти лучших.

– Окажете любезность – убьете для меня Морана?

На лице кайра Джемиса проступило насмешливое, почти унизительное снисхождение.

– Вы представляете себе, как ведут переговоры западники? Думаете, вы с Мораном сядете за стратемный столик и миленько побеседуете?.. Шаваны говорят только с позиций силы. Когда они слабее, то не разводят бесед, а убегают. Когда же сила за ними, они показывают ее всеми способами. Орут, гарцуют, машут клинками…

– Ох, как страшно!.. – ввернула Мира.

– …убивают пленников на ваших глазах, – тем же снисходительным тоном продолжал Джемис. – Например, разрывают лошадьми на куски или размалывают копытами. Могут прикончить кого-нибудь из вашей свиты – кого-то малоценного, чья смерть не сорвет переговоров. Могут поскакать на вас галопом, обнажив мечи, будто атакуют. Мне кажется, ваше величество никогда не встречали кавалерийскую атаку. Вы успеете помянуть всех Праматерей к тому моменту, когда они осадят лошадей и расхохочутся над своей шуткой. Вы почувствуете себя испуганным затравленным зверенышем, не сможете думать ни о чем, кроме страха – вот только тогда они начнут переговоры.

Мира скрыла от Джемиса свою тревогу и молвила с нарочитой небрежностью:

– Мне кажется, кайр, давно подошла очередь моих вопросов.

– А если я не захочу отвечать?

– Тогда я просто наслажусь вашим выражением лица, когда спрошу: за что герцог Ориджин отнял у вас плащ?

Джемис вздрогнул и побагровел.

– Откуда…

– Будет вам. Один моряк сказал другим морякам. Моряки – солдатам, солдаты – слугам. Шутка ли: великий лорд взял на службу бунтаря! Вы – знаменитость, кайр.

– Это дело – только между мною и герцогом.

– Но я же могу позволить себе несколько фантазий. Герцог был автором тех приказов, от которых гибли славные парни? Он слишком любовался своей властью? Или вы, с характерной для вас честностью, назвали его слюнтяем и неженкой?

Джемис холодно отчеканил:

– Герцог Эрвин – один из самых достойных людей, кого я знаю. Поначалу я ошибся в нем, и очень сожалею об этом.

– А может быть, не ошиблись? Возможно, как раз в начале вы видели его таким, какой он есть? Возможно, он и заслуживал бунта?

Кайр Джемис поднялся и отвесил поклон.

– Слова вашего величества слишком походят на провокацию. Я не имею возможности продолжать подобную беседу.

– Сядьте, кайр. Я не отпускала вас.

Кайр двинулся к выходу.

– Я вас не отпускала, – тихо повторила Мира.

Выдержала долгий и злой его взгляд. Дождалась, пока кайр смирится, отойдет от двери. Сказала мягче:

– Я не собиралась подстрекать вас к мятежу. Но мне действительно интересно: чем герцог Ориджин так располагает к себе всех? Даже тех, кто сперва хотел его убить!

Кайр молчал.

– Я абсолютно серьезна. Никаких шуток, никакой издевки.

Кайр не раскрыл рта.

– Я привыкла верить своим глазам, и они говорят мало лестного об Ориджине. Но также я привыкла верить слову рыцаря. Все знакомые мне рыцари либо восхищаются герцогом, либо ненавидят лютой ненавистью… что тоже близко к восхищению. Скажите мне нечто хорошее о вашем сюзерене. Хоть одно.

Кайр Джемис ответил:

– Если бы милорд взял горстку воинов и поехал на безнадежные переговоры с вождем орды, если бы он при этом сыпал глупыми шутками и изображал наивное дитя – я бы спал спокойно. Я знал бы, что он вернется с победой.

* * *

Почти сотню миль от побережья Залива Мейсона до Сердца Света рельсовый путь идет через глинистую бурую пустыню. Ни единой станции, только насыпь, бесконечная шеренга столбов да редкие башенки с искровой машинерией. Середину этого безлюдного отрезка обозначает форт Большая Удача. Когда-то здесь был поселок золотоискателей, слетевшихся на звук сплетен, как птахи слетаются на зерно. В Кривом Ручье нашли песок! Да что песок – бывают и самородки! Размером с ноготь… со сливу… бери больше – с кулак! Поселок возник из ничего, восстал среди пустыни, как мираж. Ручей – чуть живая струйка мутной воды – запестрел столбиками, зарос сетями, заполонился людьми: суетливыми, злыми, недоверчивыми друг к другу. Кому-то вправду повезло, десяток фунтов золота уехал в Сердце Света в чьих-то переметных сумах. Слухи окрепли, набрали силу и стали приманивать даже шаванов. Несколько налетов с запада сплотили золотоискателей. Они сработали сообща и обнесли поселок глиняным валом, соорудили несколько башен из найденных окрест кусков песчаника, оборудовали площадки для лучников. Возник форт, который сами же старатели назвали Большой Удачей. Насмешка судьбы: едва имя прижилось, удача отвернулась от золотоискателей. Кривой Ручей оказался беден драгоценным песком и за несколько месяцев был выпотрошен подчистую. А после и вовсе пересох: не вынес сотен хлебающих людских и конских глоток. Старатели отхлынули, недавно построенный форт был забыт.

Век спустя рельсовая дорога подарила новую жизнь его руинам: одну из уцелевших построек заняли дежурные смотрители путей. Дежурные были здесь и теперь: двое надеждинцев – лысый постарше, кучерявый моложе. Их смена длилась полгода. Пищу и воду для них сбрасывали с проходящего состава, так что всеми делами их было выметать песок из дома и сверять поезда с расписанием. Если какой-либо состав опаздывал на четверть часа – не беда, бывает. Если на полчаса – пора встревожиться, принести голубиную клетку и оседлать лошадь. Если через час поезд так и не появится, смотритель постарше должен послать голубя в Сердце Света, а смотритель помоложе – запастись водой, поскакать навстречу составу и выяснить причину остановки. В декабре – в день взятия дворца – поезда встали потому, что бандиты оборвали провода южнее Оруэлла. С тех пор опозданий больше получаса не случалось. Вот уже три с половиной месяца оба смотрителя безвылазно торчали в руинах форта среди пустыни и играли в «прикуп» на камушки. К началу марта лысый выиграл сто сорок раз, а кучерявый – триста семьдесят пять. Все пригодные для ставок камушки, какие только удалось найти в руинах, оказались во владении кучерявого. Дальше пришлось играть без ставок, отчего «прикуп» стал вдвое скучнее. Смотрители не ждали от своей смены уже ничего хорошего и клялись друг другу ни за что больше не служить в такой дыре, сколько бы денег не посулило рельсовое управление Надежды. Кучерявый повторял данную клятву по шестому разу в тот момент, когда около форта остановился особый гербовый поезд Е. И. В. Минервы.

– Не по расписанию, – удивился кучерявый и полез для проверки в журнал, хотя и помнил все поезда наизусть.

– Его не должно быть в расписании, – ответил лысый напарник. – Это особый состав. Видишь: на гербах перо и меч!

– Что значит – особый?

– Значит – императорский.

– Все составы из Земель Короны императорские, – хмыкнул кучерявый и ткнул в обложку расписания, где золотой вязью значилось: «Е.И.В. рельсовые дороги Полариса».

– Дурак, – буркнул лысый. – Этот поезд – не вообще императорский, а лично ее.

Кучерявый затратил несколько минут на осознание.

– То бишь, в нем внутри – она?

– Ну да.

– Она сама? Прямо своим лицом?!

– А как еще! Она самехонька, собственной личной персоной!

– Тогда идем, – решил кучерявый и надел куртку.

– Куда?

– Выясним причину остановки.

– Дурак! Она тебе так выяснит, что костей не соберешь!

– Но ведь порядок: если поезд встал, надо выяснить причину. А он встал? Встал. Идем и выясним!

– Говорю: пристанешь к ней с вопросами – получишь кнутов.

– А я говорю: получим кнутов, если не выясним! Может, она специально остановилась, чтобы нас проверить? Хочет, значит, убедиться, что мы работаем как надо?

Спор длился еще около получаса, и чаша весов постепенно склонилась в пользу кучерявого. Лысый с боями признал, что лучше побеспокоить владычицу вопросом, чем нарушить порядок и бросить поезд в состоянии аварии, да не какой-нибудь поезд, а особый императорский. Правда, в виду природной осторожности лысый замешкался и пропустил кучерявого вперед: пусть молодой дурак сам спрашивает. Таким вот порядком – кучерявый впереди, лысый сзади – смотрители и двинулись к стоящему поезду. Они прошли всего сотню шагов, когда новое событие заставило их замереть с разинутыми ртами.

По ту сторону от рельсов над дюнами поднялось облако пыли. Дробный копытный гул возник с юга, накатился волной, затопил всю пустыню. Из-за холмов хлынули, устремляясь к поезду, сотни всадников.

– Не по расписанию… – в ужасе выдохнул лысый.

Владычица Минерва сошла с поезда, держа в руках букет ландышей. За ней следовали капитан Шаттэрхенд и кайр Джемис, а за ними – еще шестеро гвардейцев. Капитан нес клетку с парой голубей, кайр – складной стульчик. Делегация Короны отошла от поезда на сотню ярдов. Мира уселась на стульчик, поставленный кайром, капитан опустил наземь клетку. Ждать оставалось недолго: первые всадники Степного Огня уже спускались с холма.

Они появлялись стройными рядами по дюжине воинов, демонстрируя странную для орды дисциплину. Шеренга за шеренгой появлялись на гребне холма, обнажали клинки и мчались вниз, к поезду. Гул нарастал с каждой новой дюжиной, все больше напоминая рокот лавины. Пыльное марево уже накрыло весь склон, а новые всадники все возникали на гребне. Тревога поползла мурашками по спине Миры.

– Четыре сотни, – сказал капитан, когда, наконец, весь отряд Морана перевалил через холм.

Очень много. Мира ждала, что вождь пошлет на переговоры от силы несколько дюжин. Впрочем, это ничего не меняло: боя в любом случае не будет. Ведь не будет же, верно?..

Головная шеренга неслась прямо на Миру. Кони сверкали зубами, всадники вращали мечами над чубатыми макушками, клинки полыхали отраженным солнцем. Расстояние стало таким, что можно разглядеть лица: узкоглазые, смуглые, безбородые – чужие. Один из них издал гортанный крик, и весь отряд разразился гиканьем – как хохотом безумца.

Капитан шагнул вперед, закрыв собой владычицу. Кайр Джемис дернул его за плечо:

– Не дури.

В какой-то сотне футов от них передний ряд шаванов развалился надвое. Половина ринулась влево, вторая – вправо. Весь отряд распался на две колонны, и по примеру первой шеренги стал огибать послов Империи – одновременно и слева, и справа. Спустя секунды Мира очутилась в центре бушующего вихря из грив, копыт, пляшущих бугров мышц, лоснящихся боков, оскаленных морд, хохочущих смуглых лиц, кнутов, мечей. Гул стал таким, что Мира не услышала бы себя, даже закричи во весь голос. Солнце померкло за облаками пыли. Шаваны мчались, лились рекой – два потока по кольцу, навстречу друг другу. За ними потерялся уже и поезд, и пустыня – ничего не осталось, лишь кони и орущие всадники. Голуби в ужасе бились о прутья клетки.

Кайр Джемис положил руку Мире на плечо. Она поняла, что хотела вскочить и бежать напропалую, куда-нибудь, хоть прямо под копыта. Возможно, и побежала бы, если б не Джемис.

Шаваны кружили. Грохот копыт прорезал сухой щелчок кнута – и тут же повторился многократно. Воздух распался на лоскутья, рассеченный выстрелами кнутов. Иглы вонзились в уши, кожа заныла от кроящих, секущих, раздирающих звуков. Мира схватилась за рукоять Эфеса. Легче не стало… но хотя бы руки заняты и не смогут позорно зажать уши.

Спустя время, всадники сбавили ход и раздвинулись. Теперь они не неслись галопом, а гарцевали по широкому кольцу, охватившему послов Короны. Один за другим шаваны стали выезжать из строя внутрь круга. Приблизившись к послам, они раскрывали переметные сумки и высыпали содержимое. Оно падало в пыль с сухим неприятным перестуком.

То были кости.

Десятки, сотни… может, и тысячи человеческих костей. Сходные по длине и форме, вздутые утолщеньями суставов… Кости ног. Все до единой.

Всадники сыпали, и сыпали, и сыпали из мешков. Мертвые ноги складывались в кольцо, в приземистый костяной вал вокруг послов. Некоторые ноги еще хранили форму, слепленные остатками плоти. Угадывались стопы, колени… Иные – выбеленные временем и зверьем – рассыпались на косточки от удара оземь. Чей-то палец покатился к сапогам Джемиса…

– Храните спокойствие, ваше величество, – шепнул Шаттэрхенд.

О спокойствии речь не шла. Сохранить дыхание – уже было для нее трудной задачей. Как говорил кайр – испуганный, затравленный звереныш? Не настолько… но весьма близко.

Град костей еще длился, когда дюжина всадников выделилась из отряда и подъехала прямо к Мире. Невысокая ростом, сидящая на стульчике, она казалась крохой в сравнении с ними. Центральный конник долго разглядывал ее с высоты седла. У него были пронзительные синие глаза и длинные волосы, завитые в три косицы.

– Так это и есть ее величество?..

Синеглазый обращался не к Мире, а к собственным спутникам. Один ответил:

– Вроде, да, вождь.

– И на кого она похожа?

– Суслик, – сказал один.

– Мышка-полевка, – хохотнул другой.

Мира даже не думала об ответе. Единственная мысль занимала все сознание: слава богам, что стало тише! Пусть будет тихо. Пусть всегда будет тихо!

Синеглазый встряхнул копьем, привлекая ее внимание. Древком повел вдоль костяного вала.

– Я слыхал, владычицы любят дары… – он говорил неторопливо, со вкрадчивыми паузами. – Мы привезли тебе дары. Я-то думал, ты будешь покрупнее… Если б знал, какая ты, взял бы меньше…

Спутники вождя издали смешок.

– Это все – ноги наших врагов… Они не были шаванами, и попали не в Орду Странников, а на вашу Звезду. Видишь: я сделал так, чтобы на Звезде они ползали, как черви… И вечно проклинали день, когда пошли против нас.

– Так будет со всеми врагами Степи!

Спутник вождя хлестнул кнутом по мертвому валу. Косточки чьей-то стопы разлетелись в стороны.

– Скажи, девочка… по нраву тебе наш дар?

Синеглазый сделал паузу, но, судя по лицу, особо не ждал ответа. Он полагал, что Мира сглотнула язык от страха. Он не был полностью прав. Мира не чувствовала собственных ног и судорожно дышала, и все цеплялась за рукоять Эфеса. Но с момента, как утихло гиканье и топот, начала приходить в себя. Грозные слова не особенно пугали ее. Пугал звук – а он прекратился.

– Коль по нраву, то я жду от тебя ответной… любезности.

Вождь провел тупым концом копья. На земле осталась длинная волнистая линия.

– Священный Холливел, – сказал вождь.

Четырежды пересек линию короткими черточками.

– Броды.

Отчеркнул широкий лоскут земли вдоль Холливела.

– Степная часть Литленда.

Ткнул копьем под самые ноги Миры, выскреб круглое пятнышко.

– Мелоранж.

Затем он дважды провел древком, зачеркивая все от Мелоранжа до речной волны.

– Вы там, в столице, любите писульки… – спутники вождя отозвались гоготом. – Вот и сочини указ или закон, или как оно там зовется… Все от сих до сих – теперь наше. Запиши это на бумаге… Тогда помиримся.

– Только так! – бросил левый спутник.

– Степь берет свое, – отозвался правый.

Кайр Джемис негромко хмыкнул.

Мира уже полностью восстановила дыхание. Позже, вспоминая этот день, она поняла ошибку Степного Огня: он слишком наслаждался своим голосом. Ему следовало давить вопросами ошеломленную противницу. Видишь, что ты в наших руках? Видишь, что мы возьмем все, чего хотим? Хочешь мира с нами? Да или нет? Но вождь увлекся угрожающей речью и дал Минерве собраться с духом.

– Я предлагаю вам ответный дар, сударь: эти цветы. Возьмите их, – Минерва сделала паузу, – и станьте моим вассалом.

Степной Огонь опешил, аж рот раскрыл.

Левый спутник гортанно рассмеялся.

Правый хлестнул кнутом и срезал головку крайнего ландыша в букете.

– Накорми овцу этой травой!

Мира поднесла букет к лицу, понюхала, перебрала пальцами белые колокольчики ландышей.

– Вам не нравится?.. Как жаль. А по мне, букет очень красив…

– Бабьи глупости!

– Не можешь говорить по-мужски – дай слово своему псу!

Спутники вождя выплеснули возмущение, но сам синеглазый молчал, не в силах понять игру Минервы. Это обнадежило ее.

С гримаскою грусти Мира положила цветы себе на колени и тихо заговорила:

– Жаль, что букет так расстроил вас. Я принесла его с самыми светлыми помыслами. Эти цветы – символ весны, нового витка великой спирали жизни. Зима окончена, природа пробуждается ото сна. Сходит снег, зеленеют побеги, распускаются листья. Реки сбрасывают ледяные оковы и бурлят, наполняясь свежей водою…

– Сучьи хвосты!.. – ругнулся синеглазый.

Гарцующие ордынские кони издавали достаточно шума, чтобы заглушить половину тихих слов императрицы. А вождь хотел слышать.

– Повтори громко, что сказала!

– Разлив рек, – не повышая голоса, продолжила Мира, – столь же верная примета весны, как и цветение полей.

Кажется, правый спутник вождя изо всей ее реплики разобрал одно лишь слово «цветение».

– В яму Червя твои цветы!

Он снова взмахнул кнутом, но щелчок почему-то не раздался. Вместо ландыша в пыль упал фут черного шнура. Кайр Джемис подцепил его концом клинка и швырнул в лицо шавану.

– Ты что-то обронил.

Тот зло оскалился и вновь замахнулся кнутом. Капитан Шаттэрхенд выпростал руку из-под плаща и метнул искровый нож. Лошадь рухнула под шаваном, тот еле успел убрать ноги из стремян, неуклюже шлепнулся на четвереньки в шаге от Миры.

– И конь твой упал, – покачал головой капитан. – Какая жалость! Загнал ты скотинку…

– Зато теперь, сударь, вы хорошо меня слышите, – тихо сказала Минерва. – Будьте добры, повторяйте мои слова для тех, кто слаб на ухо.

Вождь издал не то фырканье, не то смешок, и полез из седла. Оперся на древко, крепко сжал вожжи, тяжко ухнул на землю. Теперь стало заметно, как сильно повреждены его ноги. Правая, изрубленная мечом, заставляла Морана морщиться от боли. Левая, взятая в деревянные колодки, вовсе не гнулась. Опираясь на копье, Моран встал перед императрицей, двое шаванов спешились – поддержать вождя в случае нужды.

– Ладно, теперь я тебя слышу. Говори, что хотела сказать.

Минерва продолжила:

– Дымная Даль – величайшее озеро мира, пресное море – набирается сил по весне. Двенадцать рек Севера и Востока вливают в него свежие воды. А одна река берет начало из Дымной Дали и уносит воды на юг, в океан. Это – отец всех рек, священный Холливел. Я так сожалею, что не видела Холливела весною! Наверное, редко встретишь столь величавое зрелище. Река вздувается от свежей воды, покидает берега, разливается на целую милю, несется опрометью, бурля и пенясь… Все острова и пороги тонут без следа. Весною Холливел правит бал, и никто не в силах ему перечить.

– Блеянье овцы, – сплюнул левый шаван, но Моран одернул его. На лицо вождя легла тень тревоги.

– Впрочем, я не вполне права. Две переправы через Холливел сохраняются даже весной. Одна из них – Крутой Порог в Литленде, у пограничной крепости, которую сейчас держат ваши люди. Вторая – Юлианин Мост, чудо янмэйской архитектуры, арочный гигант длиною в милю, связавший Западную Альмеру и графство Холливел. Другое чудо инженерии – рельсовая дорога – ведет из Фаунтерры через Алеридан к Юлианину Мосту. Всего за трое суток можно попасть из столицы на западный берег Холливела. Искровый двигатель – великое и светлое изобретение. Не удивлюсь, если оно было сделано весною.

– Куда ты клонишь?.. – хмуро спросил вождь. Его тревога передалась спутникам. Никто уже не думал перебивать.

– Очень жаль, сударь, что вы не играете в стратемы. Партия доставила бы нам обоим много удовольствия… К тому же, вы знали бы одну особенность: большой отряд из многих фишек медленно идет по полю, но малая группа под командованьем искры может двигаться с удивительной скоростью – особенно если на поле есть рельсовая дорога. Трое суток поездами из Фаунтерры до Юлианина Моста; четверо суток ускоренного марша вдоль берегов Холливела – и вот через какую-то неделю полк искровой кавалерии уже занимает Крутой Порог. Единственную доступную вам переправу…

– Ты этого не сделала!.. – процедил синеглазый вождь, но по улыбке Миры прочел ответ. – А если и сделала, мы все равно возьмем Мелоранж! Выпоторошим и сожжем гнездо ползунов. Ты нам не помешаешь.

– Положим, возьмете. Но что станете делать дальше? Ваши семьи, дети, стада, табуны – в западных степях. Вы не сможете вернуться туда еще месяц, пока не спадет вода. Зато я с помощью рельсов и Юлианина Моста брошу на Запад столько батальонов, сколько захочу. Как полагаете, кайр Джемис, что может сделать полноценное войско Ориджинов на беззащитной земле за один месяц?

Кайр Джемис ухмыльнулся – именно так, как следовало. Слова не требовались к этому оскалу. Без слов вышло даже выразительней.

– Ты не посмеешь! – прошипел один из шаванов.

– Убьем тебя на месте! – рыкнул второй.

Мира обернулась к капитану, и он показал шаванам голубиную клетку.

– Здесь две птицы. Они умеют носить писульки. Вы правы, мы в столице любим писать… Одна писулька – генералу Серебряному Лису, чтобы он НЕ занимал Крутой Порог. Вторая – герцогу Ориджину, чтобы он НЕ отправлял войска на Запад. Если кто-нибудь из послов Короны сегодня умрет, голуби не улетят по назначению. Через месяц, судари, у вас не будет семей, домов, табунов. Будет только голодная орда на чужой земле, ненавидящей вас.

Мира добавила полушепотом, подмигнув синеглазому:

– А лично вы, вождь, не проживете и месяца. Шаваны не славятся покорностью. Вас зарежут свои же, едва узнают, что вы потеряли Великую Степь.

Она протянула ему цветы.

– Итак, я вернусь к исходному предложению: возьмите в дар этот букет – и станьте моим вассалом. Снимите осаду с Мелоранжа. Отпустите всех пленных литлендцев, отведите орду за Холливел. Тогда я прощу вам мятеж против Адриана и оставлю Степь в ваших руках.

Моран Степной Огонь прикусил губу до крови, сплюнул красную слюну.

– Мелоранж мой!..

– Не ваш. Чем бы ни обидели вас Литленды, вы уже вернули сполна. Удовольствуйтесь этим и отступите.

– Орда хочет трофеев!

– Орда сохранит Степь. Лучшего трофея нельзя и вообразить.

Правый спутник Морана взялся за меч.

– Давай убьем ее, вождь!

– А попробуйте! – с нежданным для самой себя гневом рявкнула Минерва.

Зашелестели клинки гвардейцев, покидая ножны. Пальцы Миры сами собою потянули из ножен Вечный Эфес.

– Убьете меня, янмэйскую императрицу? Начинайте! Сперва умрете вы, глупец. Потом – ваш вождь. Потом – все, кто приблизился к нам. А потом войска Ориджина придут в Степь, возьмут ваших жен и детишек и сложат такой вот вал поперек Крутого Брода.

Она швырнула букет на груду костей.

– Где же ваш пыл, лошадники? Отчего застыли?!

Пауза длилась очень долго. Огонь, бурливший в душе вождя, отражался гримасами на лице.

Он сказал:

– Литленды заплатят золотом.

– Нет. Вы взяли достаточно. Теперь вы вернетесь в Степь. Или – не вернетесь никогда.

– Пастушьи Луга – наши.

– Общие, согласно Юлианину закону. Но Литленды больше не попытаются присвоить их. Слово императрицы.

Он помедлил еще.

– Я хочу девушку. Ребекку Литленд.

– А вы думаете, она – моя собственность?

– Люблю ее, – сказал Моран.

– Ребекке решать. Сделайте предложение. Если она согласится, я благословлю ваш брак.

Он снова задумался.

– Вождь, мы же не… – начал левый спутник, и Моран ударил его по лицу древком копья. Шаван выплюнул кровь с обломком зуба.

– Я решил, – сказал вождь. – Будет мир.

– Литленд? – спросила Минерва.

– Ползуны свое получили. Мы пощадим их.

– Пленные?

– Пусть убираются на все стороны.

Мира кивнула.

– Корону это устраивает. Дайте букет.

Вождь не понял ее. Она пояснила:

– Вы не знаете вассальной присяги. Ее заменит букет – и два слова. Поднимите цветы, дайте мне и скажите то, что нужно.

Синеглазый смотрел ей в лицо. С полной ясностью Мира понимала его мысли. Заманчиво, Дух Степи, как же заманчиво: дать волю гневу, выхватить меч и зарубить девчонку на месте. А там – будь что будет! Будь на кону его голова, он бы рубанул не задумываясь. Будь ставкою головы всех его спутников – поколебался, может быть, лишнюю секунду. Но Степь… Великая Степь – под сапоги северян!..

Моран сделал три тяжелых шага, неловко нагнулся, опершись на копье, и поднял букет. Подал Минерве.

Она ждала клятвы, держа пальцы на рукояти Вечного Эфеса.

– Ваше величество, – произнес Моран.

* * *

Едва трое послов Короны зашагали к поезду, на плечи Миры навалилась безумная усталость. Все тело налилось свинцом, ноги едва не подгибались.

– Прошу, помогите мне.

Капитан и кайр одновременно подали руки. Мира оперлась на локоть Шаттэрхенда. Джемис взял у капитана неудобную клетку с голубями.

– Отправить птицу Ориджину… Герцог же понятия не имел, что должен выступить на Запад?

– Я не стала тревожить его пустяками.

– И никакого полка у Крутого Порога?

– Моран мог проверить эту часть истории: послать птицу своим людям на Пороге. Так что полк есть – стоит у Юлианина Моста, готов к маршу.

Джемис уважительно кивнул:

– Красиво сыграно.

Мира хотела пошутить о девичьей власти и силе цветочков… Но слишком устала для болтовни. Выдавить лтшнюю фразу было бы подвигом.

– Я составил мнение, – сказал кайр Джемис. – У вашего величества есть нечто общее с милордом.

И добавил после некоторого колебания:

– Сейчас не лучшее время, но я считаю, вы должны знать. Крестьянский бунт из Южного Пути перекинулся в Земли Короны. Бунтари приближаются к столице.

Перо – 7

Декабрь 1774Г. ОТ СОШЕСТВИЯ

Дорога из Флисса в Алеридан (герцогство Альмера)

Старик имел роскошные усы: залихватски подкрученные кверху, осеребренные проседью. Возможно, как раз благодаря усам он и занял самое видное место в фургоне: впереди, на высокой лавке, спиной к козлам. Когда было ему скучно – отодвигал холщовую завесу, глядел на дорогу, поучал возницу. Когда начинал замерзать – задергивал полотно, разворачивался лицом внутрь фургона и принимался чесать языком. Что-что, а поговорить он любил и умел.

– Самое обидное: пострадал-то я зазря! Пал жертвою самой мерзкой и несправедливой напраслины. Десять лет я прослужил часовщиком у одного лорда – имени называть не стану, лорды того не любят. Служил верой и правдой, честь по чести – не так, как молодежь всякая. Любые задания исполнял: и сложные, и муторные, и сумасбродные. Велел его милость починить прабабкин «Коллет» – беру и чиню, не ропщу. Даром, что часики тридцать лет в комоде пролежали без завода, все шестерни потемнели, все щели пылью забились. Неделю только чистил, вторую чинил, на третью – пошли, родимые! Приказал брат его милости смастерить часы для собаки – и это сделал. На кой, спросите, терьеру часы? Брат его милости – знатный охотник, огромную свору держал, а одна сука была в особом почете. Он ее таскал повсюду, прямо не расставался. Пристроил на ошейник часы, научил собаку по команде «Время!» подбегать и подставлять холку так, что циферблат виден. Он ей тогда чесал шейку… А однажды встали башенные часы на шпиле дворца – в сотне футов над землей! Так и тут я выручил его милость: три часа провисел на веревках, что циркач какой-то, – но исправил.

До того старик увлекался воспоминаниями, что забывал с чего начал. Но фургон полз медленно – по зимнему-то снегу, – делать так и так было нечего, потому все слушали. Одна Анна Грета прерывала его недовольным, скрипучим окликом:

– Сколько можно лить из пустого в порожнее? Не мужик, а малая девка!

Ничуть не смущаясь, старик осаживал ее:

– Ты, голуба, хоть и пожила на свете, но ума не набралась. Нельзя перебивать мужчину. Мужчина не затем говорит, чтобы его перебивали, а затем, чтобы слушали и получали опыт. Была у меня давеча воспитанница – вполовину тебя моложе, но эту истину крепко знала. Уж на что умела слушать – я диву давался. Каждое мое слово впитывала, сама лишнего звука не роняла без нужды. А если говорила что-нибудь, то непременно со смыслом. Знала цену слову! Но с нее-то, воспитанницы, моя беда и началась…

Поглаживая себя по животу, в напряженные моменты теребя усы, старик излагал свою историю. Лорд с женою захватили благородную девицу – заложницу. Приставили к ней пару солдат охраны, да еще его, часовщика. Для душевности: чтобы развлекал барышню беседами, присматривал по-отечески. Очень ею дорожили лорд и леди. Потом лорд уехал куда-то, а его брат – у которого собака с часами, – решил взять пленную девицу на охоту. Узнав об этом, часовщик предупредил подопечную: «Не соглашайся. Не охотиться тебя зовут». Но брат лорда увез девицу силой, а леди узнала об этом и напустилась – на кого бы вы думали?.. На старого часовщика! Нашла крайнего! «Ты, старик, не берег девушку, а помог развратнику с похищением!» И поди ей докажи, что ошиблась. Она же дворянка! Если что втемяшила в голову – не выбьешь. Вот и пришлось бедняге-часовщику бежать со двора, иначе светили ему полста плетей, или еще похуже. Несправедливо!..

Вряд ли он мог удивить кого-нибудь своим рассказом. Каждый в фургоне хлебнул несправедливости полной ложкой. Взять Мэтта и Рину – молодоженов из деревеньки на Мудрой Реке. В октябре они отыграли свадьбу, а неделей позже налетели воины барона, пожгли все амбары и угнали всю скотину – чтобы северянам не досталось. Ничего на зиму не оставили – такой вот подарочек ко свадьбе. Мэтт и Рина бросили родной дом и пошли на юг, надеясь наняться на работу где-то, куда не добралась война. Под Лабелином перехватил их конный разъезд герцога:

– Как звать, здоровяк?

– Мэттом.

– Оружие держать умеешь?

– Я крестьянин…

– Значит, дадим вилы, с ними управишься. Мобилизуем тебя в пехоту!

Мэтт не понял, что значит «мобилизуем». Смекнул одно: велят сражаться за лордов – тех самых, что бросили их с Риной голодать. При первом случае удрал он из армии герцога – и сделался преступником, дезертиром. Теперь влюбленные бежали за тридевять земель без гроша в кармане, не надеясь когда-нибудь вернуться на родину.

Или вот Анна Грета со своим мужем-подкаблучником и приемной дочуркой Джи. Эти были процентщиками в городе Дойле, имели большой дом, хороший доход. Когда северяне ворвались в город, все трое попали в плен. Вместе с тысячей других бедолаг ждали смерти на площади. Мятежники хотели порешить всех без разбору, но потом передумали, отпустили. Анна Грета с мужем и Джи пришли домой – а дома-то нет, одно пепелище! И не северяне сожгли, а свои же соседи – должники. Выпустили злость, утолили зависть…

Словом, старый часовщик никак не мог считаться самым несчастным. Но таков был талант рассказчика, что все в фургоне сочувствовали ему, скорбно кивали головами. А малютка Джи дергала за палец и спрашивала:

– Деда, скажи еще разок: как тебя зовут?

Очень она любила, каким важным и вкрадчивым тоном часовщик произносил:

– Имя мое – Инжи Прайс, а прозвище – Парочка. Иные обижаются на клички, но я не таков. Скажи: Инжи Парочка – я только улыбнусь!

А фургон тем временем все полз и полз по свежему снегу на юг. От порта Флисса, что на берегу Дымной Дали, Графскою дорогой вглубь герцогства Альмера. Подальше от сумрачных лордов, от Южного Пути и северного мятежа.

* * *

– Давайте заночуем в гостинице, а?.. – проныл муж Анны Греты. Он всегда говорил таким тоном, будто подумывал заплакать.

Кол огрызнулся:

– А что, у тебя в карманах звенит?

Кол был худой, как палка, но жилистый и жесткий, будто дубленый. Носил на поясе тесак такого размера, что впору барану расколоть череп, да еще кинжал, и второй – в сапоге. С Колом ехали два приятеля ему под стать. Фургон с лошадьми принадлежал этой троице.

Муж Анны Греты жалостно развел руками и запричитал, что денег-то нет, откуда они у бедных беженцев, но очень уж холодно в фургоне, даже днем холодно, а ночью-то вовсе околеть можно.

– И куда ж тебя пустят, нищего? – ухмыльнулся Джон – колов дружок.

Муж Анны Греты сказал: вон впереди какая-то деревенька, давайте попросимся – авось примут. В Альмере народ зажиточный, а войны не было, люди не озверели. Может, кто и сглянется на наши бедствия… Сама Анна Грета помалкивала – не хотела канючить да унижаться, в их семье для этой роли служил муж – но вид имела вполне согласный. Мэтт и Рина тоже согласились: попробуем напроситься на ночлег, авось примут. Мы бы приняли…

Странно: Кол с дружками, кажется, не обрадовались грядущей ночи в тепле. Но спорить с большинством не стали. Въехали в деревню – она звалась Дорожным Столбом. Остановили фургон у одной, второй, третьей избы. Женщины ходили просить о ночлеге, взяв с собой для убедительности малютку Джи. Всюду ответ был один: понимаем ваши бедствия и сочувствуем, но помочь никак не можем. Это ж дорога с севера на юг, тут беженцы сотнями проходят, каждая койка, каждый тюфяк уже заняты, даже в сарае места не нет. Без толку наведавшись в десяток дворов, женщины стали впадать в уныние. Кол с дружками, напротив, почему-то веселели. Что до часовщика Инжи Прайса, то он питал смешанные чувства. С одной стороны, заманчиво отоспаться в тепле, на мягкой постели. Разменяв пятый десяток, начинаешь ценить уют… С другой же стороны, в фургоне можно сменяться: по очереди то спать, то править. Ночь тихого хода лошади выдержат, а целая ночь – это лишние двадцать миль между Инжи Прайсом и теми, кто, возможно, скачет по его душу. Встреча с ними – это нечто похуже ночи на морозе… По правде, даже сравнить нельзя, насколько хуже.

– Ладно, не улыбнулась нам удача – значит, едем дальше, – сказал Парочка, но тут над дорогой повеял запах пирожков.

Никто не смог устоять перед соблазном. Фургон остановили у дверей харчевни. «Лучшие пирожки от Леридана до Флисса», – значилось на вывеске в форме кренделя. Лучшие или нет, но они были горячими, да еще и с мясом, да к тому же с чашкой лонка впридачу – горького альмерского чаю из ячменя. Хозяйка харчевни окинула путников опытным взглядом: «Беженцы с Южного?» – и скинула десятую часть цены. Половина агатки нашлась у каждого путника, а большего и не требовалось. Все размякли, отяжелели в тепле. После ужина выйти назад, на мороз, казалось теперь совсем уж невыносимо. Подпустив жалобы в голос, муж Анны Греты спросил:

– Скажи, добрейшая хозяйка, не найдется ли в вашем поселке местечка, чтобы…

– Заночевать? Где там! Все забито! А станет еще хуже. Слыхали: герцог нетопырей побил искровиков при Лабелине! Теперь вторая волна побежит – пуще первой…

Вдруг хозяйка спохватилась:

– Постойте-ка. В Дорожном Столбе мест нету, но есть же «Джек Баклер»! Это трактир такой. В трех милях отсюда, в леске за старым карьером. Его мало кто знает – поди, найдутся для вас койки!

– Трактир в лесу? – удивился Кол.

– А что такого? Летом туда охотники захаживают, зимой порожним стоит.

– Мало кто знает?

– Ага. Только наши знают, да монастырские, да графские ловчие. Больше, пожалуй, никто.

Теперь уж вся группа была единодушна. Даже Кол с дружками попросили: покажи дорогу, хозяйка. Она показала.

Инжи сказал ей на прощанье:

– Ты – добрая женщина. Хочу отблагодарить тебя. Знай: я – часовщик, каких мало. Скоро открою в Алеридане свое дело – ты заезжай, состряпаю тебе самые лучшие часы за бесценок! Или даже парочку по цене одних! Так меня и запомни: Инжи Прайс по прозвищу Парочка. Спросишь мастерскую Парочки – тебе покажут.

Стояли поздние угрюмые сумерки, когда фургон свернул на проселочную дорогу и двинул в объезд старого карьера.

У Инжи Прайса не имелось детей. Не успел он озадачиться семейным вопросом, все находились дела понасущней… Но в последний год – а особо в последний месяц – угнездилась в голове неспокойная мыслишка: отчего у меня нет детей? Как бы хорошо, если б были… Имелась причина, по которой именно сейчас Инжи так часто думал о потомстве. И даже не о детях вообще, а конкретно – о дочери.

Была бы у Инжи Прайса дочура, она была бы умничкой. Иначе и представить невозможно. А он научил бы ее всему, что сам умел и знал. Главное – научил бы жить. Сам-то эту науку постигал годами, через пот и кровь… а доче отдал бы на блюдечке, готовое.

Была бы у Инжи Прайса дочь, он сказал бы ей: всегда следуй плану. Коли захотелось отойти от плана, крепко взвесь: нужны тебе лишние проблемы? Вся чертовщина начинается именно тогда, когда шел по плану – а потом из-за глупости свернул. План-то был чертовски прост. Он представился хозяйке трактира, чтобы она запомнила имя. Когда примчатся те, кто скачет по его следу, они, конечно, зайдут расспросить. Хозяйка скажет: «Инжи Парочка? Помню-помню, он подался в трактир «Джек Баклер». Туда и поскачут преследователи… а Инжи бросит фургон беженцев и уйдет пешком совсем в другую сторону. Прямо сейчас спрыгнет и зашагает на юг, к Алеридану. Проведет сутки на ногах – трудно, конечно, но зато надежно. Те, кто рыщет за его головой, умчатся по следам фургона, а когда поймут ошибку – уже и след Инжи простынет. Так что он запахнул жупан, надвинул пониже шапку и сказал:

– Спасибо за компанию, друзья, но пора с вами расстаться. Удачи вам в дороге. Прощавайте.

Все удивились. Мэтт и Рина – добрые души – стали уговаривать заночевать с ними в тепле. Анна Грета назвала дураком. Кол и дружки равнодушно пробурчали: «Ступай, ступай, без тебя больше места». А крошка Джи ухватила его за палец и уставилась в лицо – глаза у нее были большие-большие.

– Дядя Инжи, куда ты идешь? Останься, а то замерзнешь!

– Тебе то что? – осадила ее Анна Грета. – Решил старик помереть дураком – ну и пусть. Не твое дело.

– Я вырасту и стану пираткой, – ответила Джи. – А пираты своих зимой не бросают! Дядя Инжи, пожалуйста, едь с нами…

– Девочка, со мной все будет хорошо, – ласково сказал Инжи, как сказал бы дочери.

– А со мной? – спросила кроха.

– Вали уже, – бросил Кол. – Хватит телячьих нежностей!

Парочка не знал, что его убедило: колова грубость или глазища девчонки… Он расстегнул жупан и сделал то, чего не следовало: остался в фургоне.

Сумерки уже сгустились в непроглядную смоляну. Кол на козлах зажег фонарь, чтобы разбирать дорогу. Однако в фургоне царило оживление: всех согревала мысль о теплом ночлеге. Дружки Кола обменивались грубыми шутками и гоготали. Рина жалась к груди здоровяка Мэтта, тот поглаживал ее по волосам, приговаривая: «Звездочка моя, солнышко…» Вместе кутались в тулуп Мэтта, простодушные молодые лица светились тихой радостью.

Муж Анны Греты мечтал вслух:

– Вот остановимся в доме, под крышей, согреемся – сразу жизнь на лад пойдет. Потом еще денька два-три – и будем в Алеридане. Это большой-большой город, милая! Там откроем дело, разживемся деньгами. В таком городе много людей, вот и у нас будет много-много заказчиков. Не успеем оглянуться, как снова встанем на ноги, купим дом…

– Это ты-то начнешь дело? – съязвила Анна-Грета. – Хоть мелкой не ври. Отродясь ты не умел ничего начинать, мозги не так скроены. Что от отца получил, на том и жил.

Муж улыбался жалко и заискивающе:

– Да я что… Я только говорю: Алеридан – большой город. Там много возможностей…

– Много, да не для тебя! Есть люди, что умеют взять от жизни. А ты из других.

Малютка Джи вдруг спросила:

– В Алеридане будут пираты?

– Не мели чепухи! Сиди и молчи.

– Тетя Анна Грета, ну скажите, где бывают пираты? Очень хочу увидеть!..

– Я тебе что велела?!

Женщина замахнулась костлявой ладонью, и малютка умолкла. Даже не обиделась, как должное приняла желание Анны Греты ни с того ни с сего ударить. Малютка Джи никогда не унывала. Было холодно – стучала зубками, голодно – терла животик, но и не думала ныть. «Когда вырасту, стану пираткой!» – заявляла Джи. Пиратки не ноют попусту.

Парочка отодвинул завесу, выбрался на козлы и сел рядом с Колом. Заговорил негромко:

– Эх, парень, беда с этой войною. Много добрых людей согнала она с мест. Во Флиссе я видал сотни бедолаг, что приплыли с севера и ищут пристанища. Последние агатки готовы отдать, лишь бы уехать подальше на юг. Извозчики, подлецы, нещадно на них наживаются.

– Угу, ты прав, – скрипнул Кол.

– Но вы с друзьями – хорошие люди. Взяли нас в фургон, назначили умеренную цену. Глория-Заступница улыбается таким, как вы.

– Угу.

Парочка склонился к нему поближе и снизил до шепота:

– У Анны-Греты с муженьком припрятаны векселя. Сумму я не различил, но всяко не пара агаток. А скулят, будто последние нищие в городе. Видал таких негодяев?

– Угу, – Кол толкнул Парочку в плечо. – Ты сядь на место.

– Беженцы – люди особые, – ровно продолжил Инжи. – Вроде, бедные, но у каждого найдется что-то ценное, этакий остаточек былой жизни. У меня вот сапоги на меху и новый жупан. У Анны Греты – векселя за пазухой, у мужа – очки на серебряной цепочке. У Мэтта – Рина, а у Рины нет сисек, но присутствует задница… Вы тогда, во Флиссе, оглядели нас этак – быстро, но хватко. Приметили все, что нужно, и согласились взять в телегу. А ночь отчего-то очень уж хотели провести на дороге, подальше от людей… Впрочем, трактир на отшибе среди леса вас тоже устроил…

Кол сощурился, покосился на Инжи. Никакого лишнего движения не сделал, только рука напряглась.

– Повремени, соколик, – сказал Парочка. – Имею к тебе предложение. Делайте, что хотите, но оставьте малютку Джи и кого-то из ее предков. Да меня не троньте, понятное дело.

– Имеешь чем заплатить?

Парочка вытянул руку так, чтобы сполз рукав, и показал Колу свое запястье. Там белел жженый шрам в виде буквы W. У Кола расширились зрачки.

– Это же пожизненная!..

– Ага, – пожал плечами Инжи.

– Так ты не часовщик?

– Отчасти часовщик.

Вдруг Кол осознал, что Инжи еще не стар. Седина да размеренная речь добавляют десяток лет видимости, но движения точны, выверены, в пальцах ни следа дрожи.

– Сам подумай, – сказал Парочка, подкрутив ус, – хочешь ссоры или нет. Взвесь, прикинь хорошенько. Я не тороплю.

Кол взвесил.

– Решено: ты с нами. Про остальных в трактире подумаем.

* * *

Доча, берегись странных мест, – сказал бы Инжи Прайс, если б было кому. А главное: сразу примечай, в чем именно странность. Заметишь нужное – свою шею спасешь.

Хозяева трактира не любили гостей – вот что странно. Ни один фонарь не заманивал путников, цепной пес злобно лаял у ворот. Трактир напоминал форт: хмурый двухэтажный сруб за высоким частоколом, окна забраны решетками, еще и закрыты ставнями. Однако, противореча всему остальному, ворота были распахнуты. Фургон вкатил во двор и встал посередине. Слева – конюшня и колодец, справа – сарай с поленницей, за спиной – ворота и пес, что никак не уймется. Впереди – крыльцо, на которое сразу, без стука вышел куцый мужичонка в здоровенном тулупе. Сказал доброжелательно:

– Здравия вам!..

Поднял фонарь, осветил путников, и добавил тоном ниже:

– Вы кто такие? Зачем явились?

Путники высыпали из фургона. По разномастной их внешности было ясно и кто, и зачем.

– Добрый хозяин, стоит ли спрашивать, коль сам видишь ответ? – обратился Парочка к куцему. – Мы – несчастные беженцы в поисках ночлега.

– Нету ночлега, нет! – замахал руками хозяин. – Все места заняты!

– Боюсь проявить невежливость, но все же усомнюсь в твоих словах. На дворе свежий нетронутый снег, фургонов нет, кроме нашего, в окнах не светится. Как же ты разместил полный трактир постояльцев, ничем не выдав их присутствия?

– Не в-ваше дело! – куцый аж начал заикаться от раздражения. – Есть места или нету – все равно трактир закрыт!

– Но ворота-то были открыты, вот мы и въехали в них. А развернуть фургон назад – это ж целая история. Не позволишь ли нам, добрый хозяин, в порядке исключения заночевать в твоем закрытом трактире?

– Н-не позволю! Уезжайте!

Кол с дружками поднялся на крыльцо и приобнял куцего жестом, одинаково развязным и угрожающим.

– Проводи-ка нас в дом, милок. Там в тепле и побеседуем.

Хозяин попытался возразить, но без толку. Кол просто пихнул его в раскрытые двери, следом вошли дружки, а за ними и Парочка.

Сени были просторны и добротны – прям не сени, а господская прихожая. Большие окна в решетках, лосиная голова с шапками на рогах, разлапистые медные вешалки, на одной из которых – громадный тулуп, брат того, что на куцем. Слева дубовая дверь – судя по запаху сырости, ведущая в подвал. Вход дальше в трактир сделан в виде резной арки и занавешен шторой, под нею пляшут заманчивые отсветы камина.

– Уютно у тебя, – отметил Кол. – А сам жмешься, гостей на морозе держишь. Ай-ай-ай, нехорошо!

Штора отдернулась, выпустив в сени человека. Лицом он напоминал первого, был выше ростом, но какой-то невзрачный, плюгавый.

– Что происходит, господа?

Дружок Джон подступил к нему с неприятным оскалом:

– Это мы тебя спрашиваем: что происходит? Честным путникам не дают заночевать! У тебя там над воротами написано: «Трактир Джек Баклер». Что ж ты людей обманываешь, сволочь?

– Никакого обмана. Это и есть трактир «Джек Баклер», а мы – братья Баклеры, хозяева. И нам, хозяевам, виднее, открыт трактир или закрыт. Сейчас он закрыт! Извольте покинуть помещение!

– Ладно, ладно, поедем, – Кол примирительно развел ладони. – Только мы продрогли в пути, а лошаденки выбились из сил. Кликни кухарку, чтобы сделала чаю, позови конюха, пускай даст хворосту лошадкам. Мы согреемся, они поедят, тогда и поедем дальше. Много времени не займем, монету заплатим – все чин по чину…

Если перед тобой стоят три мордоворота, – посоветовал бы Инжи дочуре, – ни за что не говори слов вроде таких:

– Нет тут ни конюха, ни кухарки! Трактир закрыт, черт возьми! Мы одни с братом!

Дружок Джон врезал плюгавому кулаком, и тот свалился, запутавшись в шторе. Куцый закричал и дернулся, но Кол поймал его за шкирку и приставил к пузу тесак.

– Давай, показывай жилище.

Следующий час в трактире было шумно. Кол с дружками обшаривали дом. Братьев Баклеров водили за собой. Кол распахивал двери каждой комнаты и требовал: «А ну, тычьте пальцем». Куцый попытался вывернуться и убежать – его избили. Плюгавый делал вид, что не понимает. Его тоже избили, затем у него глазах перевернули и растрощили топорами всю мебель в комнате. Откуда-то выпала агатка, забытая прежними гостями. Джон ткнул ею в нос плюгавому Баклеру: «Вот». Схватил плюгавого за ухо, переволок в следующее помещение: «Ткни пальцем». После трех разгромленных комнат и трех кругов побоев хозяин трактира смирился. «Там, в шухляде… И в щели за шкафом… И…»

Все найденные ценности стаскивались вниз, в каминный зал. Кол с дружками не брезговали ничем. Столовые приборы, часы, канделябры, кубки, монетки любого достоинства сваливались в груду возле камина. Путники растерянно смотрели, не веря глазам. Мэтт и Рина попытались вмешаться:

– Кол, Джон, прекратите! Что вы делаете?.. Так нельзя!

Второй дружок Кола показал им топор. Инжи придержал молодых за плечи:

– Не встревайте, ребята. Пускай парни пограбят немного, душу отведут. Они ведь тоже, как вы, – дезертиры. Ничего, поди, хорошего не видели от самого начала войны. А тут хоть какая-то радость.

– Нельзя так! – возмутилась Рина. – Это же разбой, преступление! Мы должны их остановить!

Кто-кто, а Инжи Прайс не собирался ничего останавливать. Во-первых, с божьей помощью Кол насытится добычей из трактира и не позарится на самих беженцев. Во-вторых, чем больше свершится разгрома, тем скорее дезертиры захотят покинуть трактир. Это тоже на руку: кому-кому, а Инжи Прайсу никак нельзя засиживаться на месте.

– Спокойнее, милые мои, – увещевал Парочка молодоженов. – Считайте, что это бескорыстная помощь Альмеры вашему родному Южному Пути. Путевцы пострадали от войны, альмерцы – нет. Так отчего же не взять чуток альмерских денег и не переложить в путевские карманы?

– Верно говоришь, дед! – ухмыльнулся Джон и мимоходом пнул под ребра лежащего куцего.

– Чертовская правда! – воскликнула Анна Грета. – Чего это все только нас грабят? Пускай теперь наш черед!

– Что ты говоришь, голубка?.. – ужаснулся муж.

– Хочешь быть нищим – так и сиди. А мне надоело!

Она присоединилась к дезертирам, шарящим по дому. Кол хотел ее прогнать. Ростовщица дала пару ценных советов: «Возьмите зеркало – денег стоит! Ножи эти бросьте, в них серебра на слезу… Снимите часы с маятником. Ничего, что большие – выньте механизм!» И Кол расположился к ней: «Молодца, детка. С тебя есть толк».

Парочка наблюдал за крошкой Джи. К его радости, девчушка выказывала меньше испуга, чем интереса.

– Почему дядя Кол бьет и грабит? Он что, пират?

– Дезертир. Ну, это похоже на пирата.

– А он хороший пират или плохой?

– Средний, – покачал рукой Инжи.

– А хозяева трактира – они плохие? Наверное, плохие, раз их так побили!

– Очень мудрая вера. Держись ее, детка.

Инжи потрепал волосы девчушки. Она улыбнулась от удовольствия. Поди, нечасто перепадали нежности на ее долю.

Наконец, разгром подошел к концу. Все три дезертира вернулись в зал, притащив с собой чуть живого Баклера. Расселись у огня, наслаждаясь видом кучи трофеев. Кол вытащил из груды арбалет и «козью ножку». Взвел и зарядил оружие, прицелился, всадил болт в ноздрю кабаньей головы над окном.

– Метко бьет. Хорошо, что ты не взял его, когда вышел нас встречать, – Кол потрепал куцего по опухшей щеке. – Теперь давай-ка, позаботься о гостях. Иди, налей нам винца и сообрази чего-нибудь поесть.

Куцый послушно засеменил в угол зала, открыл дубовый бар, чудом не подвергшийся опустошению.

– В-вам… какого винца?

– Видали: он спрашивает, какого винца? Правильно, так служить! Самого крепкого давай.

– Есть х-ханти…

– П-подойдет, – перекривлял его Кол.

Похлебывая нортвудскую настойку, грабители взялись за дележ добычи. Джон, второй дружок и Анна Грета стали рыться в груде, выбирая вещички поценнее. Кол остановил их:

– Сделаем иначе. Анна Грета, ты ж, вроде, ростовщица? Знаешь, что почем? Вот ты и продашь все вещи подороже, когда будем в Алеридане. А деньги уже поделим.

Кол открыто назвал пункт назначения, это было очень скверным знаком для братьев Баклеров. Однако они не уловили истинного смысла. Кол повернулся к Инжи:

– Ты, каторжник, что-то не очень помогал нам.

– Ка-аторжник? – разинула рот кроха.

– Не поспел за вами, – пожал плечами Инжи.

– Останешься без добычи.

– Я не в обиде.

– Ишь…

Кол вперил взгляд в Рину с Мэттом:

– А вы, вроде, что-то там тявкали?

Прежде, чем крестьяне дали ответ, Анна Грета привлекла внимание Кола:

– Посмотри-ка: в этой куче не хватает кой-чего. Вещей много и денег тоже, но все – мелкие. Серьезный хозяин хранит средства в монетах покрупнее. Или в векселях…

– Благодарю, голуба.

Кол кивнул Джону, и тот взял за грудки плюгавого:

– Где остальное?

– Нехорошо, – выдавил Баклер, – не надо.

Его подтащили к камину, сунули голову чуть не в самое пламя.

– Деньги, сука!

Плюгавый хлопнул себя по груди. Сунув пятерню ему за шиворот, Джон вытащил конверт. Передал Колу, тот раскрыл, бестолково порылся в бумажках, отдал их Анне Грете.

– Это векселя! – вскричала ростовщица. – Три штуки по десять эфесов!

– Святые боги!..

Секунду спустя векселя уже легли в карманы дезертиров – по одному на брата. Анна Грета возмутилась, Кол осадил:

– Возьмешь свое с продажи добра.

Она принялась разглядывать трофеи, на глазок прикидывая, за что сколько выручит. Куцый принес хлеб, сыр и колбасу. Дезертиры принялись жрать, Инжи сообразил перекус себе и крохе, девчушка все норовила заглянуть ему под манжет – рассмотреть клеймо на руке. Мэтт и Рина так и стояли в стороне, вконец потерянные.

– Плохо вы сделали, – промямлил плюгавый Баклер. – Не стоило…

– Тебе плохо, а нам хорошо! Га-га-га!

– Скверно это кончится. Мы с братом работаем на одних людей…

– Хоть не на зверей! Гы-гы!

– Они – очень серьезные люди… Когда узнают, не простят вам…

– И откуда же они узнают?

– Как – откуда? – Баклер ткнул в себя пальцем. – От нас же и узнают! Мы им скажем!

– Вы скажете?.. – прищурился Кол.

– Да! – подпрягся куцый брат. – Верните деньги и уезжайте, или все расскажем! Вам тогда не сдобровать!

Какие идиоты! Инжи так и хлопнул себя по лбу. Подумал с грустью: будь у меня дочка – она бы точно не была дурой…

– Очень страшно, – Кол поманил куцего пальцем: – Подойди-ка, браток.

Инжи сказал крохе:

– Отвернись к стене и закрой ладошками уши.

До чего же хорошая девочка: не стала ни спорить, ни переспрашивать – просто сделала. Кол погладил рукоять тесака, но не успел занести оружие. На улице раздался собачий лай.

Все затихли, прислушались. Сквозь лай проступил цокот копыт, звон подков. Скрип сапог по снегу.

Спина Инжи покрылась испариной. Боги, как рано! Он-то думал, что имеет еще целые сутки форы!

– Они нам тут не нужны, – выдохнул Парочка, силясь звучать убедительно.

– А то я сам не знаю! – фыркнул Кол. – Джон, иди глянь, кто это.

Джон подбежал ко входной двери и выглянул в скважину.

Отчетливо – дун! дун! дун! – раздался стук дверного молотка.

– Кто там?! – рыкнул Кол.

– Двое конных.

– Только двое?

– Погодь… да.

– При оружии?

Дун! Дун! – гремел молоток.

– Не разобрать… Они в плащах…

– Двуцветных? – не выдержал Инжи.

– Вроде, нет…

От сердца слегка отлегло.

Стук повторился вновь – настойчиво, властно. Дун! Дун!

Кол поднял арбалет, прежде отнятый у куцего. Острием болта указал дружкам:

– Ты – налево, ты – направо. Спрячьтесь.

Два головореза юркнули в прихожую, Джон встал за полуприкрытой дверью подвала, а второй – за вешалкой с тулупами и шубами. Оба вытащили ножи.

– Ты, – арбалет ткнулся в ребра куцему, – открой дверь. Впусти и запри за ними.

Куцый нерешительно шагнул в прихожую. Кол тряхнул оружием, целясь ему в спину, и куцый прибавил ходу.

– Тихо, – бросил Кол остальным и задернул штору между залом и прихожей.

Он встал у крохотной щелки, оставшейся между шторами, следя за каждым движением куцего. Парочка подошел ближе. Не имея возможности выглянуть, он обратился в слух.

Учись ориентироваться по звукам, – сказал бы Инжи дочке. Слух никогда не обманет, если привыкнешь ему доверять. Лови каждый звук.

Шаги куцего проскрипели по половицам – трусливые, поспешные. Лязгнула щеколда, скрипнули дверные петли. Легонько присвистнул ветер, из-под шторы повеяло холодом.

– Это вы… – промямлил куцый. – Здравствуйте…

– А кого ты ждал?

Голос гостя был низок и груб, с хрипотцой, как от легкой простуды. Голос крепкого парня, замерзшего в долгой дороге. Говор не северный. Слава Праматерям!

– Я это… За-заходите, гости… С-согрейтесь…

Куцый попятился, скрипя половицами. Не ровно назад, а чуть в сторону. Арбалет Кола теперь глядел не в спину куцему, а в грудь чужаку. Звякая шпорами, чужак вошел в дом. Тяжелый твердый шаг, добротные кавалерийские сапоги. Военный, стало быть. Скверно, доча, – сказал бы Инжи. Военные опасны хотя бы тем, что никогда не ходят поодиночке.

Вслед за первым солдатом вошел второй. Этот сделал только шаг, и тут же скрипнули дверные петли. Он встал прямо в дверях, притворив за собою, но не задвинув щеколду.

– Позвольте, я запру… – дернулся куцый. Реакции не последовало.

– Чего так темно? – грубый голос первого.

– Я это… так спешил, что не успел зажечь…

– Спроси его, – сказал второй, – чей фургон во дворе.

Этот голос был тих, но отчетлив, как лезвие.

– Чей там фургон? – повторил грубый голос.

– Да ничей… наш.

– Ваш? И стоит среди ночи запряженный?

– Ну, то есть, – куцый издал дурной смешок, – не наш, а гостей. Пришли тут одни…

– Что за гости? Сколько? Оружие есть?

– Да простые себе… Какие-то беженцы, ничего особого…

– Я не спрашиваю, особые или нет!

Раздалась какая-то возня. Кажется, чужак ухватил куцего за грудки.

– Я спрашиваю: сколько их и чем вооружены?

– Ме-меньше дюжины… – забормотал куцый. – Там же-женщины, одна д-девочка… У мужиков ножи, д-да и все… Ничего особого…

– Спроси его, – тихо сказал тот, у двери.

Он сделал паузу. Секунда тишины: все ждали, что он скажет, а он знал, что все будут ждать, и растягивал свою власть.

– Спроси его, – с презрительной насмешкою продолжил чужак, – кто это там прячется за шторой.

– Возьми да сам погляди! – рявкнул Кол и откинул завесу.

Едва свет упал на чужака, Кол дернул спусковую скобу. Чужак дернул рукой, будто пытаясь закрыться. Болт ударил его в грудь и бросил назад, в незапертую дверь. Чужак вылетел из дома, рухнул на спину. В ту же секунду оба дружка Кола накинулись на второго.

Тот среагировал с завидной быстротой. Как держал куцего, так и швырнул – прямо на нож головореза. Сам же прыгнул в сторону, увернулся от атаки, поймал Джона за руку и всадил колено в пах. Ударил еще раз, вышиб дух и бросил на пол, как мокрую тряпку.

– Сдохни, гад! – взревел Кол.

Плохая идея: орать при атаке. Чужак обернулся на крик и парировал удар. В его руке откуда-то возник клинок. Искровый. Око сияло каплей крови.

– Помоги! – рыкнул Кол, увертываясь от удара.

Кто – помоги? Инжи не стал спешить. А вот колов дружок выдернул нож из задницы куцего и ринулся в атаку. Резким выпадом чужак заставил Кола отпрыгнуть, получил секунду передышки – и выбросил клинок навстречу дружку. Даже не глядя, просто на звук шагов – хорош! Дружок сам напоролся на лезвие, обмяк и рухнул под сухой щелчок разряда.

– Сука!

Кол осыпал чужака градом ударов, потеснил, прижал к стене. Оба на вдох замерли, приноравливаясь друг к другу, прицеливаясь. Инжи имел время, чтобы выбрать сторону. Будь на чужаке двуцветный плащ, вопроса бы не возникло. Но плащ был вишневым. Помогай слабому, – учил бы Инжи дочку. Если победит сильный – как с ним потом совладаешь?

Парочка метнул нож. Чужак вскрикнул и выронил оружие. Кол сшиб его на пол, свирепо пнул – раз, другой, третий. Присел, замахнулся кинжалом – вспороть горло.

– Стой, Кол, – сказал Инжи. – Не делай этого.

– Кончу гада! – рыкнул Кол.

– Я сказал: не делай.

Инжи уронил ножик из рукава себе в ладонь.

– Почему?!

– Потому, что он – вояка. Погляди на плащ, оружие, гербы. Вояки не ходят поодиночке. Прежде, чем сдохнуть, он должен сказать, где его рота. Ты же не хочешь, чтобы сотня солдат неожиданно ввалилась сюда?

– А, сука, – бросил Кол и спрятал кинжал. Отступив на шаг, с размаху пнул лежащего в голову. Тот отключился.

Очень умно, – язительно подумал Инжи, но предпочел промолчать.

– Плохо, плохо, – бормотал себе под нос плюгавый хозяин трактира.

Вопреки его словам, последствия схватки оказались терпимы. Оба коловых дружка выжили – даже тот, что напоролся на искровый нож. Выжил и куцый брат хозяина. Он истекал кровью и верещал, как свинья. Коль есть силы на крик, то до смерти еще далеко.

– Перевяжите раненых, – распорядился Кол.

Плюгавый и без команды пытался помочь брату, но лучшее, на что хватило его талантов, – это зажимать раненый зад ладонью и бормотать: «Плохо…»

– Чертовы бабы! – взревел Кол. – Возьмите чертовы тряпки и заткните чертовы дырки в шкурах!

Анна Грета с Риной пришли на помощь Баклеру.

– А вы двое – свяжите этого гада!

Двое – Мэтт и муж Анны Греты – уставились на лежащего чужака.

– У нас это, веревок нет… – сказал муж.

– Он похож на офицера, – сказал Мэтт.

– Да хоть на Вильгельма Великого! Свяжи его, балбес!

– Оно, поди, неправильно – вязать офицеров…

Инжи успокоил Мэтта:

– Этот – просто солдат. Офицер – тот, что лежит за дверью.

– Кстати, – бросил Кол Джону, – втащи его в дом. У офицерика найдется что-то ценное.

Джон встал, но тут же застонал от боли в паху, принялся тереть свои причиндалы.

– Сейчас, Кол… Переболит – втащу…

– Бабы, – буркнул Кол.

Наконец, дела пошли на лад. Обоих раненых перевязали, внесли в зал и уложили на одеяла. Чужаку стянули ремнями руки и ноги, отволокли поближе к камину – на свет. Рина хотела обработать его рану, но Кол запретил: смысла возиться с тем, кому так и так конец. Только выдернул метательный нож из тела чужака.

– А ты, старик, снова не спешил помочь, – буркнул Кол, возвращая нож Парочке.

– Я выбирал момент, – сказал Инжи.

– Долго выбирал. Снова лишаю добычи.

Дезертир забрал искровый кинжал чужака, погладил пальцем очи, сунул за пояс – и принялся методично обшаривать лежащего. Вывернул карманы один за другим, порылся за пазухой, ругнулся, выпачкав руку в крови.

– Дядя мертвый? – подала голос малютка Джи. Она пряталась за спинкой кресла, опасливо выглядывала, блестя глазищами.

– Нет, девочка, живой, – Инжи погладил ее по затылку. То ли слова, то ли ласка придали крохе уверенности. Она спросила смелее:

– Дядя солдат?

– Сама что ль не видишь?! – напустилась Анна Грета. – Меч, гербы, красный плащ – конечно, солдат!

– Искровик императора, – уточнил раненый дружок.

– Очень плохо… Не нужно было… – проблеял плюгавый, качая головой, как болванчик.

– Лучше бы вы это, не трогали солдат, – поддакнул муж Анны Греты. – Тем более – императорских.

Кол огрызнулся:

– Да не солдат он уже! Что солдату делать посреди Альмеры, когда война в Южном Пути?! Вы же слыхали: мятежник всыпал перцу искровикам. Вот эти двое и сбежали!

– Просто дезертиры… – сказал ростовщик, пытаясь успокоить себя этим вот «просто». – Все равно опасненько…

– А по-моему, очень даже ничего!

Кол подбросил на ладони кошелек пленника – приятный увесистый звон. Развязал тесемки, высыпал монеты – несколько эфесов серебром. Все, даже раненые, прилипли глазами к деньгам. Оба дружка потребовали сейчас же разделить добычу. Анна Грета потребовала все себе, раз уж в прошлый раз ее обделили. Кол огрызнулся: молчи, баба, пока цела. И на своих прикрикнул: ты, колотый, радуйся, что жив; а ты, битое яйцо, коль очухался, иди во двор и притащи чертов труп офицера! У него в карманах еще поболе найдется! Раненый притих, побитый без особого желания побрел к выходу.

Инжи склонился над пленником.

– Гляди-ка, кроха, – сказал он малютке Джи, как сказал бы дочке. – Странный это солдат, а странности всегда нужно подмечать. Все, что нашлось у него, – оружие да кошель с монетами. А где медальончик – подарочек любимой? Где оберег на счастье, щепотка зелья от дурной крови? Где мамкино письмецо, иконка Заступницы, дорожная грамота с подписью полковника? Где фляга с косухой, наконец?.. Воины таскают в карманах кучу вещей – мало ли, что пригодится. А у этого – лишь монеты да оружие.

– Он пират?.. – с надеждой спросила Джи.

– Он оставил барахло в седельных сумках, – фыркнул Кол. – Эй, Джон, проверь лошадок!

Побитый дружок Джон долго не отвечал – только веяло холодом от раскрытой двери, да шаркали шаги по крыльцу. Наконец, раздался голос:

– Кол, послушай… Труп исчез.

– Как исчез?

– Нет его. Ни на крыльце, ни рядом.

– Я всадил болт меж его ребер! По-твоему, он мог встать и уйти?!

– Тьма знает… Может, кольчуга спасла…

– От арбалетного болта?! Баран, найди труп, пока я не разозлился! Глянь под крыльцом – вдруг туда заполз.

Кто-то сказал:

– Послушайте меня…

Голос – грубый, слегка охрипший – шел от самого пола. Пленник лежал с открытыми глазами.

– Ах, очнулся! – Кол подсел к нему. – Тогда говори: ты дезертир? Из какого полка? Сколько вас – двое? Есть что ценное, кроме оружья да монет?

Пленник ухмыльнулся – снисходительно, насмешливо, будто это не он лежал связанный, и не у него из-под ключицы толчками выплевывалась кровь.

– Глупые вопросы, бандит.

Кол наступил каблуком ему на рану.

– Глупые, говоришь?

Пленник скрипнул зубами, но не застонал. Ухмылка стала кривой, но не исчезла.

– Вопросы тупого барана.

– Тупого, говоришь?

Кол занес сапог над лицом пленника. Тот все еще ухмылялся. Инжи крепко не нравилась эта ухмылка.

– Погоди, Кол.

Парочка отодвинул бандита и присел возле пленника:

– Будь другом, скажи: какой вопрос – не глупый?

Пленник хрипло хохотнул:

– Куда бежать.

– От кого бежать? Твой напарник мертв, а ты ранен и связан…

– Совсем не мертв. Сейчас он скачет к нашим. За пару часов вернется. Если вы не кретины, то бросите все – трактир, фургон, припасы, – прыгнете на коней и помчитесь, что есть духу. А заботить вас должно одно: в какую сторону скакать, чтоб не навстречу нашим? Развяжите меня – отвечу.

Кол загоготал. Раненый дружок заржал в унисон. Анна Грета издевательски фыркнула.

Но Инжи не чувствовал веселья.

– Кто такие «ваши»? Имперская гвардия?

– Развяжите меня. Дайте уйти и сами бегите. Каждая минута на счету, дурачье!

– Возможно, мы последуем совету, но только после того, как ты скажешь: кого нам бояться?

Пленник оскалился:

– Смерти.

– Ну, хватит! – не выдержал Кол. – Никто никуда не скачет! Твой дружок давно сдох! Джон, ты нашел труп?.. Джо-он!

Снаружи не донеслось ни звука.

– Джо-он?.. – повторил Кол.

Ответом раздался глухой стук – в ставень окна, выходящего на задний двор. Рина вздрогнула от неожиданности, крошка юркнула за кресло.

– Джон, какого черта ты там делаешь!

Кол поднял фрамугу и распахнул ставни. Морозная ночь ворвалась в комнату, затрепетал огонь в камине.

– Ты где, яйцо битое?!

Что-то длинное, влажное влетело в окно и ляпнуло Кола прямо по лбу. Он отшатнулся, и второй предмет залетел в комнату, шлепнулся на пол. Женщины завизжали, плюгавый посинел и зажал рот ладонью. То была человеческая рука, отрубленная у локтя. Настолько свежая, что пальцы еще дергались в судороге.

В следующий миг Инжи сидел за креслом, рядом с Крохой, но, в отличие от нее, сжимал арбалет, взводя тетиву. Все прятались по углам, выпучив глаза от ужаса. Кол с ножом наготове глядел в черную дыру окна, не решаясь высунуть руку и захлопнуть ставни.

– Дай мне болт, – прошипел Инжи.

Кол бросил ему подсумок, Парочка вложил болт в паз, прицелился в окно.

– Закрывай.

Дезертир осторожно шагнул к проему. Рванулся – захлопнул ставень. Рванулся – второй. Задвинул шпингалеты, грохнул фрамугой. Выдохнул. Сделал шаг – и чуть не поскользнулся, наступив на руку Джона.

– Чертова тьма!..

Плюгавого хозяина трактира громко, муторно вырвало. Едкий запах блевотины отрезвил людей и развеял панику. Все понемногу приходили в себя.

– Он это… не поскакал за подмогой, – сказал муж Анны Греты. – Значит, бояться нечего…

– Он всего один! – воскликнула Анна Грета. – Парни, вас тут семеро. Выйдите и прикончите его!

Мужчины переглянулись.

– Убейте! – повторила ростовщица.

– Не хочу… – пролепетал муж.

Хозяин трактира сглотнул, вытирая губы.

– Они придут. Он не поехал за подмогой потому, что они придут сами.

– Кто – они?

– Эти…

Плюгавый взял кувшин. Налил воды, шумно выпил, плеснул себе на лицо. Упал в кресло и, глядя в пол, заговорил.

Эти люди останавливались здесь в конце лета. Их было три десятка, они носили мундиры имперской алой гвардии и самое отменное оружие, какое когда-либо видел хозяин трактира. Тогда, как и сейчас, они прислали вперед себя двоих. Передали хозяину десять эфесов, чтобы тот разогнал остальных постояльцев и ждал. Он так и сделал. Отряд занял весь трактир на одни-единственные сутки и заплатил еще тридцать золотых монет – больше, чем хозяин зарабатывал за год. «У тебя хорошо. Мы еще вернемся», – сказали ему, уезжая.

А в декабре – неделю назад – прискакал посыльный, сунул плюгавому письмо. «Будем через неделю», – значилось в записке. Кроме нее в конверте лежал вексель на десять эфесов – один из трех, что теперь у дезертиров. Неделя миновала, и явились эти двое – убедиться, что трактир пуст. Если все пойдет, как тогда, в августе, то к рассвету прибудет весь отряд.

– Уходите отсюда, – закончил плюгавый, – спасайтесь, пока не поздно.

И обернулся к пленнику:

– Ты же видел, что мы с братом не при чем? Мы вас не трогали, это все – они! А у нас не было выбора, они заставили…

Пока хозяин говорил, в пленнике произошли перемены. Во-первых, рана перестала кровоточить. Сама собой, без повязок. Во-вторых, что было не менее странно, вся бравада чужака улетучилась. Прежде – одинокий, истекающий кровью – он веселился. Теперь его друг оказался жив, а рана закрылась – но пленник был мрачен, как ворон.

– Тебя не пощадят, – сказал он хозяину трактира. – Никого не пощадят. У вас один шанс: убейте Льда и бегите.

– Нет! – вскричал муж-ростовщик. – Нет-нет-нет! Может, хозяева и провинились перед вами, но мы-то причем? Мы с женой просто заехали на ночлег! Никого не грабили, никому не вредили! Мы ничего не знаем!..

Пленник поманил его пальцем и тихо шепнул:

– Выйди во двор, дружок. Расскажи это Льду.

Кол грохнул кулаком по столу:

– Прикончим его!

Он прошелся по трактиру, собирая все оружие. Два арбалета с болтами, десяток кинжалов, два топора, меч, копье, булаву, щит. Бранью и пинками поставил на ноги всех мужчин, кроме пленника, – даже двух раненых. Раздал амуницию: себе – топор, щит и трофейный искровый кинжал; Инжи – меч и пару ножей; копье – ростовщику, топор – плюгавому Баклеру, булаву – здоровяку Мэтту, арбалеты – раненым. Инжи отложил меч и взял взамен еще пару кинжалов. Ростовщик с ужасом уставился на копье, будто ему дали в руки змею. Мэтт заартачился:

– Я не стану биться за вас.

– Почему это? – грозно вскинулся Кол.

Крестьянин набычился, прикрыл собой Рину, перехватил булаву поудобней.

– Вы хотели нас ограбить. Я сразу не понял, но потом взял в толк. Вы трое всех нас сюда заманили, чтобы раздеть до нитки. Начали с хозяев, а потом и наша очередь пришла бы.

– С чего ты взял? Ты бредишь, парень!

– Я тоже вижу, – сказала Рина из-за спины любимого. – Вы плохие люди, грабители, разбойники. Вы напали на солдат – теперь сами выпутывайтесь!

Кол подмигнул Мэтту.

– Раз не хочешь биться, то ты и не очень-то нужен, верно?

– Совсем не нужен, – кивнул дружок Кола, нацеливая арбалет.

Мэтт стоял, как был, только еще ниже наклонил голову, выставив широкий лоб.

– Кретины! – кашлянул пленник. – Дверь не заперта! Затеете драку – Лед войдет и порешит всех. Он же слышит, что здесь творится!

Кол с дружком убавили пылу. Пленник обратился к Мэтту:

– Ты, парень, любишь свою бабенку? Сильно любишь, да? Хочешь увидеть, что с ней будет утром, когда придут наши?.. Нет? Тогда закрой пасть и дерись!

Мэтт потратил минуту, чтобы осознать ситуацию. Наконец, сообразил. Кивнул головой и пошел к двери.

Двое раненых встали у парадных окон, взведя арбалеты. Остальные четверо построились у выхода: Кол с Мэттом впереди, Инжи с ростовщиком – сзади. Анна Грета и Рина зажгли несколько факелов и расположились у окон.

– Готовы, парни?

Никто не был готов. Повисло хмурое молчание.

– Тьма вас сожри! Он один, раненый в пузо! Нас – семеро! Мы выйдем и выпустим его потроха! Да или нет?

– Да… Да…

– Заколем, как свинью! Увидим цвет его кишок! Это он, сука, должен нас бояться! Да или нет?!

– Да.

– Не слышу!

– Даааа!

– Тогда марш!

Кол стукнул по щиту.

Раненые распахнули ставни и присели, положив арбалеты на подоконники. Женщины швырнули в двор факела. Мэтт распахнул дверь и ринулся наружу. С ним – Кол, следом – Инжи и муж Анны Греты. Четверка высыпала на крыльцо и остановилась, оглядывая двор.

Два факела погасли в снегу, другие два еще горели. Багряный свет плясал на борту фургона, на кладке колодца, поленнице у сарая. Отражался в глазищах все еще запряженных лошадей, озарял кусок подъездной дороги, но до ворот не доставал. Ворота, частокол, собачья будка, конюшня терялись во мраке. Освещалось лишь пятно земли между крыльцом, сараем и фургоном. В пределах этого пятна врага не было.

– У него есть арбалет?.. – прошептал ростовщик.

– Нету, – рыкнул Кол.

– Точно?

– Точно нет, баран! Наступаем! Обходим фургон – заглядываем внутрь. Обходим сарай – заглядываем внутрь. Держимся вместе. Только высунется – порвем!

Прислушиваясь к каждом шороху, они спустились с крыльца. За их спинами хозяин трактира занял позицию в дверях, держа топор наготове. Вместе с двумя арбалетчиками он должен был остановить врага, если тот сунется в трактир.

Четверка сошла с крыльца и приблизилась к фургону. Прикрываясь щитом, Кол выглянул: за фургоном никого. Дал знак ростовщику, и тот копьем откинул полог. Кол вскинул топор, Мэтт – булаву. Внутри тоже никого, лишь тени пляшут по матерчатым бортам.

– Сарай.

Держась группой, они двинулись к сараю. На удивление, четверка вполне терпимо держала строй, только Мэтта заносило вправо, а ростовщик норовил уколоть копьем задницу Кола. Дико озираясь, пересекли дорогу, проверили поленницу, заглянули за сарай. Никого.

Распахнули дверь и озадаченно застыли. В сарае царила непроглядная тьма.

– Неси факел.

– Кто?

– Да ты неси, ты! Шустро!

Согнувшись чуть не до земли, ростовщик сбегал за факелом, принес, сунул в двери сарая. Все пригляделись, прислушались: ни тени, ни звука.

– Может, он того… совсем сбежал?.. – предположил Мэтт.

– Может. Крышу проверь.

– Что проверить?

– Крышу сарая! Лезь на поленницу и глянь!

Мэтт полез. Инжи держал наготове пару метательных ножей, муж Анны Греты выставлял копье, а Кол оглядывался по сторонам. Было тихо. Ни звука, кроме шороха ног о поленья.

– Тихо как… – прошептал ростовщик. – Аж говорить страшно…

– Так и заткнись!

Парочке тоже не нравилась тишина. Он не мог понять, в чем опасность, но чувствовал: так не должно быть.

– Я залез, – шепнул сверху Мэтт.

– Глянь на крышу.

– Просто глянуть?

– Нет, башку булавой прикрой! Баран…

Мэтт грозно поднял булаву, из-под руки зыркнул на крышу.

– Никого… вроде…

Пригляделся.

– Точно никого.

– Слезай.

И снова тишина. Только Мэтт сопит, да громко дышит ростовщик. Да у ворот звякнула цепью собака… Вдруг Парочка понял, что не так. Собака не лает! Должна бы – но нет!

Он не успел ничего сказать. Раздался звук, от которого кровь застыла в жилах. Истошно, кошмарно заржала лошадь.

– Конюшня! – заорал Кол.

Он ринулся туда. Мэтт сиганул с поленницы и побежал следом, а Инжи – за ним, забыв о собаке. А ростовщик вопил: «Куда?.. Куда?!», а лошадь все ржала, надрываясь от ужаса, и остальные вторили ей. Упряжная пара рванула с места, дернув фургон. Инжи едва не попал под колеса, отпрыгнул, налетел на Мэтта.

– Конюшня горит!..

Верно: в щелях плясали огоньки, отовсюду валил дым.

– Он там! Хочет сжечь лошадей, чтобы мы не сбежали!

Кол первым подлетел к дверям конюшни. Ему хватило ума откинуть засов и сразу прыгнуть в сторону. Створка распахнулась под ударом копыта. Обезумевшие кони вырвались во двор, понеслись, не разбирая дороги. У одного пылала грива – он унесся во мрак, заходясь воплем от ужаса…

Но Кол сумел сохранить хладнокровие среди этого хаоса. Едва последняя лошадь умчалась из конюшни, он поднял щит и встал перед дверью.

– Теперь выйдет этот гад – или сгорит заживо! Мэтт, ко мне!

Крестьянин встал возле дезертира. Им в лица дышало пламя, бушующее в конюшне. У врага не оставалось иного пути, кроме как выйти им навстречу.

– Что тут случилось?! – испуганно спросил кто-то.

Парочка оглянулся, ожидая увидеть мужа Анны Греты. Но то был плюгавый хозяин трактира.

– О, боги! Кони живы?!

– Да живы, но почему ты здесь? Ты должен стеречь вход!

Возможно, плюгавый смог бы объяснить свой поступок, но не успел. От колодца отделилась тень, за секунду преодолела десять футов и встала в полный рост за спиной хозяина.

– Обернись!.. – крикнул Инжи.

– Куда?.. – удивился хозяин.

Враг дал ему целый лишний вдох – видимо, счел это забавным. Хозяин трактира разглядел лицо Инжи, прочел испуг в его глазах. Наконец, понял, и начал оборачиваться… Вот тогда острие меча выросло из его груди. Исчезло, выросло снова. Исчезло. Плюгавый рухнул на колени. Враг – черный силуэт в отблесках пламени – занес клинок и одним ударом снес голову хозяина.

Прежде, чем тело упало на землю, Парочка метнул нож. И второй. И третий.

Враг отбил мечом первый и второй. Ножи искрами разлетелись в стороны. Отшатнулся от третьего. Бросил руку на пояс…

Инжи прыгнул в сторону, и кинжал свистнул у самой щеки.

Нога подвернулась, он едва устоял. Враг зашагал к нему, небрежным движеньем поднимая меч.

Инжи взвесил на ладони четвертый нож – последний. Взмахнул рукой – обманка! Враг вскинул меч для защиты, Инжи метнул нож левой, снизу, от колена, целя под нижний краг кольчуги.

Враг споткнулся, ухватил рукоять кинжала, засевшего в бедре.

– Ааааа! Сдохни, сука!

Мэтт и Кол налетели на него с дикими воплями. Атаковали с двух сторон, обрушили град ударов булавы, топора, щита. Он попятился, согнулся, неуклюже поднял меч, спасая голову. Получил свирепый удар, упал в снег.

Инжи позволил себе выдохнуть, усмехнулся в усы. Хорош был боец, да отвоевал свое. Как там его звали – Лед?..

Кол нагнулся над врагом, чтобы взмахом топора довершить дело. Но вдруг как-то странно дернулся, выронил оружие. Неуклюже побрел в сторону, шатаясь на каждом шагу. Руки он прижимал к животу.

– Ой… – сказал Кол. – Ой…

Заметив Инжи, Кол двинулся к нему. Парочка попятился.

– Ой… Мама… Ой.

Дезертир разжал ладони. Внутренности высыпались из распоротого брюха.

Не зрелище привело Парочку в ужас – человечьей требухой Инжи Прайса не напугать. Скорость – вот что было жутко. Он даже не заметил удара, вспоровшего Колу живот! Смотрел прямо туда – и не заметил! Боги, никто не может так быстро!..

Парочка побежал. У конюшни еще длилась схватка. Мэтт замахнулся булавой, лежащий враг пнул его по коленям, отбросил, встал. Пошел на крестьянина, тесня назад – прямо в бушующее пламя. Но Парочке не было дела. Он мчался к спасительным дверям трактира, моля богов дать ему добежать до цели. На подъездной дороге поскользнулся, упал в пятно теплого и мягкого чего-то… Каша из плоти, ткани, костей. Все, что конские копыта оставили от мужа Анны Греты. Парочка завопил, оттолкнулся, взрыл ногами кровавый снег. Взбежал на крыльцо, спотыкаясь о каждую ступень, влетел в дом, захлопнул дверь, навалился всем телом. Задвинул щеколду – и сполз на пол.

– Что там? Что там?! – закричала Рина, тормоша его за плечи.

– Всем конец.

– Что с Мэттом? Скажи, где Мэтт?!

– Ты глухая, что ли? – подтащив Рину к себе, Инжи проорал ей на ухо: – Всееем конееец!

Крестьянка потемнела лицом, отпрянула, задохнулась. Лишь тогда Инжи заметил, что Рина в прихожей одна.

– Где арбалетчики? Почему не стреляли?

Рина не ответила. За секунду Инжи сам понял. Из-за шторы, отделяющей зал, донеслись весьма выразительные звуки: удары ног о человеческую плоть.

* * *

Одного дружка Кола звали Джоном. Имени второго Парочка не запомнил и все не удосуживался спросить. Теперь, очевидно, можно было уже не заботиться об этом. Второй дружок Кола лежал перед камином, его лицо имело цвет сливы, зрачки закатились, а огромный язык – размером с кулак – вывалился изо рта.

Куцый брат хозяина и ростовщица Анна Грета занимались избиением пленника. Били самозабвенно, вкладывая душу в каждый удар. Били носками и каблуками, подпрыгивали от усердия. Охаживали по ребрам, животу, голове; по скрещенным рукам, которыми пленник прикрывал лицо. С размаху лупили прикладами арбалетов. Переводили дух, утирали пот со лба – и возвращались к делу. Их лица румянились, глаза горели. Видимо, ни куцему, ни Анне Грете прежде не доводилось вымещать чувства насилием – и новое занятие пришлось обоим по душе.

Крошка Джи вжималась в половицу за креслом, белая от ужаса.

Заложив пальцы в рот, Парочка пронзительно свистнул. Когда экзекуторы заметили его, спросил:

– Какого черта вы делаете?

– Он убил того парня! – куцый ткнул в колова дружка.

– Как убил?

– Застонал, будто подыхает. Тот пошел посмотреть – а этот гад накинул ремень ему на шею и задушил!

– И вы решили запинать его до смерти?

– Он – это – заслужил! – раздельно произнесла Анна Грета, при каждом слове опуская каблук на ребра пленника.

– Пусть подохнет, гад! – куцый огрел его прикладом.

– Вы должны были стоять с арбалетами у окон и стрелять во Льда, если тот появится. Представь себе, он таки появился.

– Брат пошел к вам на помощь! – огрызнулся куцый. – Уж впятером вы как-нибудь…

Осекся. Заметил, наконец, что Инжи вернулся один, а Рина плачет навзрыд.

– Что случилось?

– Твой брат на Звезде, – сказал Парочка. – Там же, где и муж Анны Греты.

– Как – на Звезде?..

Они уставились на Инжи, забыв про избиение.

– Так, – отрезал Парочка.

До смерти хотелось пить. Он открыл бар, взял ханти – самое крепкое пойло, что здесь имелось, – налил в стакан. Опустился в кресло, сделал большой глоток. Люди по-прежнему таращились на него.

– Ну, чего смотрите? Я неясно выразился? Все померли. Так яснее?

Куцый ляпнулся задницей на пол, обхватил голову руками и завыл. Анна Грета зло прошипела:

– Вы впятером не смогли?!

– Выйди и сама попробуй, коль такая умная… – Инжи хлебнул еще.

– Не мужики, а тряпки!

– Ты, смотрю, не больно убиваешься по мужу.

– Не твое дело, старый козел!

Парочка потерял к ней интерес. Придвинулся к пленнику, что корчился на ковре. Ему крепко досталось: лицо разбито в кровь, руки опухли от синяков, ножевая рана вновь открылась.

– Хочешь?.. – Инжи показал стакан.

– Угу.

Он приподнял голову пленника и помог выпить.

– Зачем ты убил его?

– Хотел забрать нож, что у него на поясе.

– Резонно, – согласился Инжи и взял себе кинжал мертвеца. – Ты думал, мы убьем Льда?

– Вы?.. Льда?.. – беззубая усмешка пленника была весьма красноречива.

– Тогда зачем ты рисковал? Мог просто подождать, пока Лед разделается с нами и освободит тебя.

– Ты не понимаешь…

– Объясни, я уж постараюсь понять.

– Зачем оно тебе?

– Хотя бы затем, чтоб не помирать в неведении.

– Думаешь, лучше сдохнуть умным, чем дураком? – ухмыльнулся пленник.

– Обидно быть мертвым, согласись. А уж мертвым дураком – вдвойне обидно.

Пленник хмыкнул.

– Дай еще.

Парочка влил в него несколько глотков.

На крыльце за входной дверью послышались шаги. Шорох, скрип, стук. Все оцепенели, с дрожью ожидая продолжения. Инжи вознес себе хвалу за то, что задвинул засов. И хозяевам трактира – что снабдили решетками окна первого этажа.

Звуки утихли. Лед оставил дверь в покое.

Анна Грета подошла к Инжи, уперла руки в бока.

– Чего расселся, старик? Ишь, сопли развел! Давай думай: что нам делать?

– Я должен думать? – уточнил Инжи.

– А кто? Ты остался один здоровый мужчина!

Отчего-то Парочке стало весело. Он подмигнул пленнику:

– Слышишь: дамочка желает знать, что нам делать.

– Гы-гы. Мой совет ей не понравится.

– Мой тоже.

Анна Грета рассвирепела:

– Идите в задницу, козлы душные! Хотите – подыхайте! Но от меня не дождетесь!

Она схватила за плечи Рину, стала тормошить, тормошить до тех пор, пока крестьянка не подняла голову.

– Ты женщина или нет? Кончай рюмсать! Мы должны спастись! Мужики пускай все передохнут, а мы найдем выход!

Пленник глядел с мрачным любопытством: какой еще выход? Парочка тоже заинтересовался: какой?

Анна Грета заметалась взглядом по залу, дверям, окнам, потолку. Остановилась на пленнике.

– Значит, так. У нас есть он – заложник. И деньги есть. Запрем двери и ставни, все замуруем, чтобы мышь не пролезла. Все ценное стащим сюда. Дождемся утра. Как придут они – кем бы они ни были – предложим обмен! Этот парень плюс деньги – за нашу свободу!

Рина смотрела тупо, ничего не видя от горя. Анна Грета вздернула ее на ноги.

– Только послушай! Мы – бабы – ни в чем не виноваты! Хотят мстить – пускай мстят мужикам. А мы невинные, и у нас заложник! Отдадим ихнего парня – и пойдем себе! Главное – не попасться этому Льду. Он совсем свихнутый. А придет их командир – с ним договоримся!

– Договоритесь? – хохотнул пленник.

– Заткнись! Заткнись, урод!

Пленник умолк. Анна Грета ухватила Рину за руку и поволокла наверх. Зачем?.. Баррикадировать окна, наверное. Зачем еще?..

– Мама… – шепнула крошка Джи. – Мне страшно!

– Сиди и терпи! Не до тебя сейчас.

– Мама, где папа!

– Он тебе не папа. Я тебе не мама.

Обе женщины исчезли. Крошка осталась среди трех мужчин. Все моргала, моргала, силясь выбрать: разрыдаться или стерпеть?.. Парочка подозвал ее и обнял. Сказал то, что сказал бы дочке:

– Все будет хорошо.

«Ни черта не будет хорошо», – мог бы ответить пленник, но почему-то смолчал. Долго смотрел на Инжи, утешающего девчушку. Потом спросил:

– Как тебя зовут?

– Инжи Прайс, – ответил Инжи. – А прозвище мое – Парочка. Иные обижаются на прозвище, но я свое люблю.

– Я – Ребро, – сказал пленник. – Зачем ты здесь, Парочка?

– Да вроде, затем же, что и остальные.

– Ты не такой, как они. Они – сброд, мусор. А в тебе есть опыт. Мог бы быть с нами, сложись судьба иначе.

– Сказать тебе правду?

– Мы оба подохнем на рассвете. Чего уж темнить-то?

– А поверишь?

– Поверю.

– Из-за нее, – Инжи погладил девчушку по волосам.

– Такой, как ты, готов помереть из-за чужой дочки?

– Я не думал, что помру. Просто видел, что этот, – указал на мертвого дезертира, – и остальные двое… Они хотели всех прикончить. Я остался с ними, чтобы защитить ее. А дальше покатилось…

Пленник долго молчал.

– Хорошо тебе.

– Что помру?

– Что помрешь ради малой дитяти. Хоть что-то светлое напоследок.

Парочка хмыкнул. Лично он не замечал в себе ничего светлого – ни проблеска. Вот если б родил дочь, если б успел – тогда осталось бы от него что-нибудь…

– А ты? – спросил Инжи.

– Что – я?

– Ты-то ради чего?

Пленник покосился на куцего. Тот тупо качал головой, как деревянный болванчик, и без конца шмыгал носом, однако слышал разговор.

– Ладно, – кивнул Парочка. – Скажи другое: что за парень этот Лед?

– Лучший из нас, – ответил Ребро. – Точнее, второй после командира.

– А вы кто такие?

Ребро промолчал.

– Если он ворвется сюда, то прикончит тебя?

– Да.

– Почему?

– Он скажет командиру, что я хотел сбежать. Но на самом деле Лед просто презирает слабых. Там, откуда он, слабость не прощают.

– Разве ты слаб?

– Вы взяли меня.

– Вчетвером, из засады.

Ребро пожал плечами.

На втором этаже скрипели доски, что-то стучало, хлопало. Женщины всерьез занялись барикадированьем окон. Совершенно бесполезное дело, но на душе спокойнее, когда делаешь хоть что-то, а не сидишь и ждешь худшего. Парочка подумал: не найти ли и себе занятие? Как тут услышал особенный стук – не со второго этажа, а из глубины первого. Прислушался: точно, первый этаж, ритмичные удары железа по дереву. Инжи растормошил куцего, спросил:

– Где это?

Брат хозяина прислушался.

– Черный ход… Святые боги! Он рубит дверь!

Инжи схватился, машинально поправил ножи.

– Нужно подпереть ее! – визжал куцый. – Задвинуть чем-нибудь, чтоб не ворвался!

Инжи недолго поразмыслил. Взял куцего за подбородок и поднял на ноги.

– Так иди и подопри ее. Задвинь чем-нибудь, чтобы Лед не ворвался.

Глаза куцего полезли из орбит:

– Почему я?!

– Потому, что ты знаешь дом. И потому, что пленника нельзя оставить одного.

– Я… я боюсь… не пойду!

– И еще потому, – вкрадчиво добавил Инжи, – что я прирежу тебя, если останешься.

Он развернул куцего и пнул в коридор. Тот побежал, вопя на ходу: «Бабы, на помощь! Сзади дверь ломают!» Заскрипели шаги по лестнице, взвились голоса женщин.

Удары с черного хода звучали ритмично, размеренно. Лед никуда не торопился.

– Наслаждается делом, – отметил Инжи.

Присел рядом с пленником. Поймал за шкирки малютку, рванувшуюся было на голос Анны Греты. Погладил по головке:

– Не бойся, малютка. У нас все будет хорошо. Дядя Ребро нам поможет.

Он вперил в пленника долгий выжидающий взгляд.

– Развяжи меня, – попросил Ребро.

– Не знаю, сможешь ли ты убить Льда… – с сомнением протянул Инжи. – Но ты можешь попытаться. В этом твой последний шанс. А мы с крохой можем сбежать – в этом наш шанс. Поможем друг другу?

– Развяжи! – повторил пленник.

– Не так просто, дружок, – сказал Инжи, слушая ритмичные удары топора. – Ты знаешь мою слабость, но я не знаю твоей. Скажи мне такое, чтобы я начал тебе доверять.

– И что же?

– Тебе виднее. Мне кажется, дружок, что ты надеялся отделаться ото Льда. Ты веселился, когда он ускакал, и приуныл, когда вернулся. Ты так и подговаривал нас прикончить его, хотя он – твой напарник. Зачем тебе его смерть?

– Ненавижу его, – буркнул пленник.

– Врешь.

– Он – кровожадный гад.

– Ты тоже.

– Я боюсь его.

– Мы его боимся, а тебе-то с чего?

– Он убьет меня, если узнает.

– Узнает что?

Пленник запнулся.

В глубине дома слышался скрип и скрежет. Бранилась Анна Грета, что-то увесистое падало на пол, кто-то кряхтел, сдвигая мебель. Поверх всего монотонно выстукивал топор. Удары из глухих стали трескучими – доски разлетались щепой.

– Что узнает? – повторил Инжи.

Пленник жевал губы.

– Прощай, – сказал Парочка и поднял на руки девчушку. – Приятной встречи с другом.

– Стой! Лед убьет меня, когда узнает, что я сделал.

– И что ты сделал?

– Взял кое-что. У командира.

– Ту горстку монет? Не смеши! Больше у тебя ничего не было.

– Вы плохо искали.

Раздался громкий треск. Истошный вопль куцего. Крик Анны Греты: «Навались!»

Пленник вывернул ладонь правой руки и дотянулся пальцами до предплечья левой. Оттянул рукав. Парочка увидел темный шрам по форме подковы.

– Смотри, – сказал Ребро и вогнал ноготь в край шрама.

Скривившись, скрипя зубами, он повел ногтем вдоль шрама, вспарывая по всей длине. Сунул пальцы в открывшуюся рану, ухватил и дернул.

Инжи зажал глаза девчушке. Зрелище было муторным до боли в зубах. Лоскут кожи откинулся и повис, как кровавая шелуха. На внутренней его стороне проступил узор синих линий. В первый миг Инжи принял их за жилы, но, приглядевшись, понял ошибку. Линии складывались в схему. Хитросплетение кругов, квадратов, линий, звезд. Часовой механизм, вычерченный на изнанке человеческой кожи.

– Твою Праматерь!.. Что это такое?

– Абсолют, – одними губами прошептал пленник.

– Абсолют?..

У черного хода раздалась возня, лязгнул спущенный арбалет. Пленник прижал лоскут кожи обратно к предплечью, и кровь почти сразу перестала течь.

– Ты видел. Теперь развяжи меня.

– Я ни черта не понял, приятель. Что на этой схеме? Кому она нужна?

– Абсолют, – повторил Ребро так, будто одно это слово все объясняло. Горько усмехнулся. – Чертовски досадно – биться за него и подохнуть, не дойдя двух шагов. Не представляешь, как обидно.

– Что такое абсолют?

– Скажу, если доживем до рассвета.

– Ты украл абсолют у своего командира? Хотел сбежать с ним и продать кому-то?

– Только схему. Но она – главное.

В глубине дома раздался свирепый удар, грохот падения. Женщины заорали, звякнула сталь.

– Мама!.. – вскрикнула крошка Джи, сорвалась с места. Инжи удержал ее. Встряхнул пленника:

– Что такое абсолют?

– Сказал: на рассвете.

Инжи наклонился к нему и прошептал одно слово. Ребро не ответил, но Инжи увидел, как расширились зрачки. Тогда он расстегнул ремни на руках и ногах пленника.

Пока Ребро растирал затекшие ладони, Инжи встал, отступил на пару шагов, спрятал девчушку себе за спину. Указал пленнику на коридор, в конце которого все громче слышались вопли.

– Иди. Испытай удачу.

– Дай кинжал. Не думаешь же, что я убью его голыми руками!

Нож будто сам собою оказался в ладони Парочки. Лег удобно – идеально для броска.

– Ножа я тебе не обещал, только свободу.

Ребро покосился на штору, за которой – прихожая и выход из дома. Инжи стоял ровно между нею и пленником.

– Мы можем сбежать, – сказал Ребро.

– Это я с крохой могу, – возразил Инжи. – А ты обещал убить Льда.

– Не больно хочется, – сказал Ребро и двинулся к шторе, обходя Парочку.

Инжи прочистил горло и выкрикнул во всю силу:

– Эй, Лед! Ребро украл схему абсолюта!

Пленник побагровел, как свекла, стиснул кулаки, выпучил глаза.

– Какой же ты гад!

– Видишь, крошка: теперь дяде Ребру точно придется убить Льда. Иначе дядя Лед его из-под земли достанет.

Долгую секунду пленник взвешивал: броситься на Инжи, задушить голыми руками? При этом рискнуть получить в шею нож, и точно потерять время. А время безумно дорого. Истошный крик боли донесся от черного хода. Топот женских ног. Тяжелые шаги преследователя. Лед был уже в доме!

Избитое лицо пленника перекосилось от страха и злобы. Он схватил кочергу – единственное оружие, какое попалось под руку, – и ринулся к двери заднего коридора. В ту же секунду ему навстречу вылетела Рина. Она держала арбалет и сумку с болтами. От пупка до бровей ее покрывала чужая свежая кровь. Ребро шатнулся в сторону, пропустив Рину – она будто и не заметила его, – а сам прижался к стене сбоку от двери. Рина встала по центру комнаты, развернулась и голой рукой потянула тетиву арбалета.

– Идем, детка, – Инжи поволок крошку Джи к выходу. Она заартачилась:

– Где мама?

– Мама нас догонит на улице…

– Нет же! Вот она!

Анна Грета вбежала в зал, и кроха, вывернувшись из рук Инжи, кинулась ей навстречу. А за спиной Анны Греты, в проеме коридора возник Лед.

Сейчас, в свете ламп, Инжи впервые смог рассмотреть его. Лед был высок, молод – не старше тридцати, и красив, если не считать слишком острых скул и холодных волчьих глаз. Губы кривились от насмешливого презрения. Верхнюю пересекал тонкий шрам.

При его появлении все замерли на вдох. Ребро, стоявший всего в шаге, не обрушил кочергу на голову Льда. Анна Грета застыла, прижимая к себе девчушку. Инжи перестал пятиться к выходу, оцепенел, касаясь шторы спиной. Только Рина продолжала взводить арбалет. Может, в суматохе она потеряла «козью ножку», а может, и вовсе забыла о ее существовании. Так или иначе, Рина взводила арбалет голой ладонью. Уперла его в половицу, согнулась и упрямо тянула, тянула тетиву на себя. Из пальцев вовсю лилась кровь, но крестьянка все боролась с тетивой, исподлобья глядя на врага. Лед изучал ее с нескрываемым любопытством. Он остановился на расстоянии атаки, воткнул меч в половицу и сказал Рине:

– Давай-давай. Я подожду.

Ребро отлепился от стены и стал подкрадываться к нему сзади.

Скрипя зубами и кромсая ладонь, Рина завершила дело. Тетива встала в зажим, болт лег в желобок.

– Залп, – приказал Лед.

Она вскинула оружие и выстрелила ему в живот.

Как и тогда, во дворе, Инжи не смог отследить движение. До выстрела руки Льда были подняты, а теперь – опущены к животу. Болт, сбитый с пути, ударился в угол стены.

Рина схватила сумку, выдернула новый болт, рассыпав по полу остальные. Бросила в желобок, взялась за тетиву. Лед шагнул к ней и ударил в грудь с такой силой, что Рина отлетела за штору, грохнулась на пол уже в прихожей. А меч Льда так и торчал в полу, слегка покачиваясь. Лед бросил взгляд на клинок, и вдруг Инжи понял: он видит в стали отражение Ребра!

Ребро взмахнул кочергой. Лед присел, прут свистнул над макушкой. Мгновенно выдернул меч из пола и ударил прямо назад, пропустив клинок под локтем. Ребро ахнул, пошатнулся. Лед сделал быстрый шаг назад и снова ударил, так и не обернувшись. Ребро упал, заливая кровью ковер.

– Кто следующий? – осведомился Лед. Чиркнул взглядом по Инжи с его метательными ножами, перевел на Анну Грету.

Ростовщица подняла крошку перед собою, как щит. Закрылась детским тельцем и закричала из-за плеча девчушки:

– Ты не убьешь ребенка! Ты же мужчина! Воин! Кем ты будешь, если тронешь дитя?!

Лед описал клинком несколько восьмерок в воздухе. Изящно присел, будто выплясывая бальный танец. Клинок сверкнул дугой ровно под пятками крошки Джи и одним ударом отсек обе ступни Анны Греты. Выронив девчушку, она рухнула набок, как срубленное дерево.

Боги, как же она орала! Инжи думал, глаза лопнут от звука! Визжала крошка, стонал Ребро, но вопль Анны Греты перекрывал все. Брезгливо морщась, Лед подошел к ней и вогнал клинок в сердце. Крик утих, наконец, а Инжи поймал момент, когда меч Льда застрял меж ребер Анны Греты, – и метнул кинжал.

Этот бросок был из тех, какими в пору гордиться до конца жизни. Инжи всегда был скор на руку, но в этот раз превзошел себя настолько же, как мастер превосходит зеленого юнца. Возможно, во дворе Лед и оценил его быстроту – но сейчас нож сорвался с руки втрое, впятеро быстрее! Железная молния, а не клинок!

Враг упал. Инжи опустил взгляд, ожидая увидеть стальное перо в глазнице Льда. Но Лед был жив и барахтался на полу, а Ребро, навалившись на него, колотил затылком об пол. Чертов недобитый идиот! Надо же было сшибить Льда с ног именно в секунду броска!!

– Тьма с вами обоими! – выругался Инжи.

Схватил полуживую от ужаса крошку, отбросил штору, выбежал в прихожую. Накинул на плечи жупан – возня в зале дала ему время. Взял с вешалки одежонку крохи, отодвинул щеколду, пнул входную дверь.

Она не поддалась.

Парочка пнул сильнее – дверь шатнулась, но не открылась. Ударил плечом, вложив вес всего тела. Дверь открылась на мизинец – и уперлась.

Парочку прошиб озноб. Лед устроил западню: прежде, чем идти к задней двери, подпер снаружи переднюю! А на окнах – решетки. Деваться некуда, кроме как обратно в зал!

Он провел рукой по поясу – ни одного ножа! И во всей прихожей – никакого оружия! Куда только делась Рина со своим арбалетом?!

Из зала донесся крик боли. Взлетел под потолок, на миг утих, когда кричавшему не хватило дыхания. Тут же завыл вновь – надрывно, взахлеб.

Инжи не сомневался в том, кто кричал: кто угодно, но не Лед. Таща за собой крошку, он бросился ко входу в подвал – тому самому, что некогда послужил засадой коловым дружкам. Распахнул дверь, прошипел: «Рина, если ты здесь – не стреляй!». Нырнул в кромешную тьму и закрыл за собою.

Каков был план?

В первый миг Инжи не думал, действовал по чувству, как звери. Но крики боли утихли, и в возникшей тишине он услышал собственные мысли: что делать, а? Лед выйдет в прихожую и сразу поймет, где беглецы – ведь наружная дверь заперта! Он проверит подвал!

Инжи обшарил дверь – засова на ней не было. Конечно: не крысам же запираться в подвале!

Инжи позвал шепотом:

– Рина!.. Рина!..

Крестьянка не отзывалась. Значит, арбалета ему не видать.

Найти оружие? А какое в подвале оружие?

Он пошел вниз наощупь, обшаривая стены, полки. Был крюк для фонаря. Инжи рванул – не поддается. Были мешки с репой и луком. То еще оружие! Бочки с вином. Плеснуть в лицо?.. Поджечь?.. Если это ордж, то загорится… но чем поджечь-то? Да и как открыть бочку?!

– Ищи вороток, – приказал он крошке.

– Вороток?..

– Такую стальную змейку, ею бочки открывают.

Девчушка стала шарить ладошками вокруг бочек. Быстро, методично. Умничка!..

Инжи распахнул очередной мешок. Бобы. Высыпать и спрятаться в мешке?.. И ждать, что Лед не проверит их все?.. Тогда лестница. Что если…

Инжи зачерпнул бобов ладонями и стал швырять на ступени. Бобы шуршали, раскатываясь по лестнице.

– Нашла! – шепнула Джи и сунула гнутый пруток ему в руку.

Дверь подвала распахнулась, по лестнице разлился свет.

– Крыски и мыши от страха не дышат. Котик идет, кот вас найдет…

Лед вошел в подвал, держа фонарь в вытянутой левой руке и искровый кинжал – в правой. Инжи сжался за мешком с бобами. Крошка прильнула к его спине.

– Ты давеча говорил об Абсолюте. Благодарю за предупреждение. Проблема с Ребром решена. Но, как сам понимаешь, ты теперь тоже являешься проблемой.

Лед шагнул на ступень. Осторожно, носком сапога, проверил опору. Почувствовал бобы, шаркнул подошвой, сметая их, лишь тогда сделал шаг.

– Забавно, – признал он. – Но отчего было просто не выстрелить? Мужичка с арбалетом, ты уснула?..

Проверяя ступень за ступенью, он шел вниз. Инжи и кроха старались не дышать.

– Любопытно, в чем состоит ваш план? Прятаться, пока я не умру от скуки?

Инжи отметил, как чисто он говорит. Красивый выговор, правильная речь.

– Довольно, мышки. Не позорьтесь, я же вас вижу. Пятки девчонки за мешком с бобами.

Парочка поднялся. Их разделяли три шага. Лед оглядел его с ног до головы, искривил губы в усмешке.

– Думаешь убить меня воротком для бочек? Ты – подлинный мастер клинка.

Инжи спросил, сам не понимая зачем:

– Скажи, Лед, как ты обхитрил нас на конюшне?

Тот выпучил глаза.

– Серьезно? Именно это тебя заботит?

– Ну, остальное-то я понял, а это – не до конца. Стоя в дверях, ты поймал болт. Задержал рукой, и он не пробил кольчугу, а только сильно ударил. Потом ты прикончил Джона и поджег сено в конюшне. Не ждал, пока разгорится, а убежал к частоколу и спрятался в тени за собачьей конурой. Смотрел оттуда, как мы обшариваем двор. Когда вспыхнул пожар, и мы кинулись на конюшню, тогда-то ты и вжарил…

– Видишь – сам все понял.

– Кроме одного: почему пес не залаял? Ты убил его без единого звука – как?

– Я убил пса?.. – удивился Лед. – О чем ты, старик! Я люблю собак. Не убил, а прикормил мясцом.

– Мясцом?

– Именно.

– А Льдом тебя почему зовут? Говоришь, любишь собак. Значит, не такой уж и Лед, верно? Теплится в душе огонек… Я-то знаю, приятель: каким бы ни был человек, а все ж найдется в нем оттепель. Не бывает таких, чтобы совсем без любви…

– Я Лед потому, что родом с Севера, – отрезал враг. – Довольно болтовни. Скажи, в каком мешке мужичка. Избавь меня от лишнего труда.

– Отпусти крошку, – попросил Инжи.

– Развлечешь – отпущу.

– Песенку спеть, что ли?

– Убей себя. Этим вот воротком.

Инжи поднял к глазам заостренную спираль.

– Вот этим?

– Именно.

– Себя?

– Не меня же.

– Не надо!.. – крошка Джи сорвалась с места и, к ужасу Парочки, подбежала ко Льду, схватила ручонками за манжету. – Пожалуйста, не надо! Отпустите нас!

Лед удивился не меньше, чем Парочка.

– Ты просишь меня?

– Очень прошу!

– Я убил твоих родителей. На случай, если ты не поняла.

– Я знаю. Пожалуйста, не убивай дядю Инжи!

– Тебе-то что до него?

– Он… хороший!

Лед поднял глаза на Парочку:

– И что же в нем… Аааа!

Едва он отвел взгляд от крохи, она впилась в его ладонь. Повисла на плоти, сцепив челюсти, как бойцовый пес. Лед выронил кинжал, а Парочка кинулся на него. Пнул в голень, сбил с ног, швырнул спиной на ступени. Врезал кулаком под челюсть, голова откинулась – Парочка ударил воротком в кадык. Острие вошло в ступень – Лед успел оттолкнуть руку Инжи. Фонарем, который все еще сжимал в кулаке, огрел Парочку по затылку. Горящее масло брызнуло на шею, Инжи взвыл от боли, а Лед отбросил лампу и схватил его за шею. Разогнул руку, отодвинул от себя. Резким движением стряхнул девчушку. Инжи дотянулся и ткнул Льда воротком в щеку – на этот раз попал, острие вошло прямо в рот, оскаленные зубы залились кровью. В тот же миг Лед приложил его о стену.

В глазах померкло, Инжи упал на лестницу. Попытался подняться, но сумел лишь встать на четвереньки. Неуклюже, как черепаха, пополз вверх, к открытой двери… Лед поставил сапог ему на спину.

– Я согласен с тобой: воротком можно убить. Смотри, как это делается.

Он взял Парочку за волосы, запрокинул голову. Глаза невольно закатились, и вверху, в открытом проеме двери Инжи увидал нечто неожиданное: силуэт коренастого парня. Парень хватался рукой за дверной косяк, а в другой руке держал…

Арбалет тявкнул, выпустив болт. Льда швырнуло кубарем по лестнице. Он упал на спину, болт торчал в боку, краснея от крови. Пару вдохов Инжи смотрел на него, надеясь увидеть, как тело обмякнет. Но Лед напрягся, дернулся, перекатился на живот, подобрал под себя руки…

Инжи не ждал, пока он встанет. Вместе с крошкой Джи взлетел по лестнице, выбежал в прихожую, захлопнул дверь подвала, задвинул засов.

– Спасибо, друг, – сказал стрелку и лишь теперь разглядел его лицо.

То был Мэтт. Он выглядел жутко: щеки и шея, и кисти рук распухли от ожогов, одежда висела черными лохмотьями. Однако парень держался на ногах. За его спиной стояла Рина. Входная дверь была распахнута, ветер нес в прихожую снежную крошку.

– Кто-то еще остался?.. – спросил Мэтт.

– Мы остались. Знаешь, приятель, это больше, чем я надеялся.

– Что теперь делать?

– Уходить, конечно. Только… Подождите во дворе.

Инжи Прайс зашел в зал. Тело Ребра было приколочено к полу пятью болтами: руки, ноги, живот. Обойдя его, Инжи зачерпнул углей в камине и щедро рассыпал по ковру. Сорвал штору, бросил у двери подвала. Облил маслом и тоже сыпанул углей. Подобрал пару кинжалов, сунул за пояс, а метательный нож – в рукав. Когда вышел во двор, трактир уже полыхал ярким пламенем.

Они раздобыли лишь двух лошадей – выпрягли из фургона. Лошади с конюшни разбежались, жеребец Льда бы слишком свиреп – страшно подступиться. Инжи с крошкой сел на одну, вторая досталась Мэтту и Рине. Молча скакали пару часов, пока над лесом не забрезжил рассвет.

– Дальше вместе нельзя, – сказал Инжи.

– Вместе легче, – ответила Рина.

– Ты думаешь, Лед погиб?

– Нет.

– Он расскажет своим, что спаслось четверо. Они станут искать. У четверки вовсе не будет шансов, а порознь – хоть какая-то надежда.

– Поехали с нами, – сказала Рина крохе.

– Я хочу с дядей Инжи.

– Мы позаботимся о тебе, малютка.

– У вас только один конь, он троих не вынесет, – рассудительно молвила Джи, а когда Парочка улыбнулся, добавила: – Ты хороший. Хочу с тобой.

Он не показал, что обрадовался ее словам.

Дальше скакали вдвоем – на юг, пока Мэтт и Рина свернули на запад. Несколько часов кроха молчала и всхлипывала, а Инжи болтал без умолку о том, о сем – старался заставить ее забыть ужасы ночи. Потом понял свою глупость: разве забудешь такое!..

– Ладно, – сказал крошке, – сегодня все было плохо. Очень плохо, спору нет. Как ни крути, все равно дрянь. Но поверь мне: дальше будет лучше. Все у нас наладится, клянусь усами.

Кроха утерла нос и сказала:

– Ты не часовщик.

– А кто?

– Наверное, ты пират.

– Можно и так назвать.

– Ты научишь меня быть пираткой?

– Умничка моя.

Инжи Прайс погладил ее по голове, как собственную дочку.

Спутники – 6

Графство Блэкмор (герцогство Альмера)

Не ешь того, что жрет шакал. Не езди с тем, кого не знаешь.

Эту мудрость всякий сын Степи впитывает раньше, чем садится в седло. Дели путь только с тем, кому доверяешь. Иначе твой путь выйдет коротким.

Не кодекс чести порождает доверие (Запад беден честью, как и золотом), не твердость принципов и не правдивость. Доверие идет от знания. Можно полагаться на лжеца, вора или труса – если знаешь, в какой момент он солжет, украдет или сбежит. Нельзя полагаться на того, кого не знаешь.

Спутники Ней и Чара презирали шаванов Бирая: те зазря хвастливы, малодушны и гнут шеи перед мерзавцем-Колдуном. Шаваны Бирая недолюбливали Спутников: Ней хитер и скользок, как змея; Чара зла и когтиста, как рысь. Но Спутники и шаваны хорошо знали друг друга, потому могли делить один путь. О Новичке этого не скажешь.

– Ты повидал все земли и народы, – говорил Неймиру ганта Бирай, вытянув ноги к огню. – Вот и ответь мне: что за зверь этот Новичок? Откуда он? Какое мясо жрет? Какого цвета изнанка его шкуры?

Миновало пять дней. Изломав свой путь, чтобы сбить со следа ищеек, отряд пришел к Лаксетту, что в графстве Блэкмор. Колдун вышел из лесу поглядеть на город и взял с собой лишь одного парня – Новичка. Прочие остались ждать у костра, и ганта Бирай усадил Неймира справа от себя – как человека, с которым хотел крепко посоветоваться. Неймир же хотел поднять цену своим словам, потому сперва не ответил, а спросил сам:

– А ты-то как думаешь, ганта? Имеешь догадки?

Бирай покрутил длинный ус, прочистил ногтем щель меж зубов, сплюнул в костер – тоже выдержал паузу перед ответом. Наконец, сказал:

– Это очень странный тип: как будто сшили полкозы и полкоровы. Бьется он ловко и движется плавно – значит, воин. Но меч короткий, кинжал поганый, а брони нет совсем – значит, не воин. В седле держится как влитой, дороги знает, земли видел – значит, всадник. Но если нужно встать на ночлег, развести огонь, сжарить мяса, то два часа провозится, будто копыта вместо рук. Значит, не всадник. За деньги может все – значит, бандит или наемник. Но морда гладкая, без единого шрама, и все зубы целы – значит, не бандит и не наемник.

Ганта покачал головой, недоумевая. Гурлах сказал:

– Еще он много слов говорит. Будто малец или баба.

Чара повела бровью, и Гурлах уточнил:

– Не как ты. У ползунов бабы – коль раскроют пасть, то уже не заткнешь. Вот он на них смахивает.

Косматый добавил:

– И еще сильно борзый. Как козлик, которому рогов не обломали. Лезет по-наглому, силу не уважает.

Косматый потер колено. Оно почти уже не досаждало, но шаван все припоминал Новичку внезапный и подлый пинок.

– Вот потому, – сказал ганта Бирай, – я и спрашиваю тебя, Неймир-Оборотень: что ты понял про Новичка?

Ней заговорил с видом превосходства:

– Понял я поболе вас, уж не обижайтесь. Значит, так. Новичок говорит витиевато, но не потому, что баба, а потому, что так научен. Рос он, стало быть, в замке, а грамоте учился в пансионе, или где там богаческие детки учатся. В седле и с мечом хорош – значит, и этому его научили, выходит, сын не просто богача, а вояки, лорда. Но меч, одежда, лошаденка – все худое. Спросите – почему? Я отвечу: потому, что он – бастард. Богатство родным сыновьям лорда ушло, а ублюдку – шиш. Потому он и денег жаждет: с детства привык к роскоши, теперь мечтает все вернуть. И дерзкий по той же причине: все лорденыши дерзкие, пока жизнь их не накажет.

– То бишь, он – благородный?

– Наполовину.

Ганта подергал ус.

– А почему нас не боится? И Колдуна тоже? И почему вообще грабить пошел, если такой благородный? Нанялся бы к какому-то лорду этим… оруженосцем. Жил бы на молоке с белым хлебом.

– Потому, – сказал Неймир, – что Новичок – изгой. Если кто из лордов нарушит ихние правила – кодекс чести – то нигде ему потом житья нет, ни в одном замке не примут. Вот он – нарушил. Теперь и вынужден грабить, поскольку благородной службы не найдет. И связался с нами потому, что выбора иного не имеет. Его дорога лежит вдоль нашей.

– Стало быть, он – гнилой лорд?.. – уточнил ганта Бирай.

– Выходит, да.

Гурлах и Косматый хохотнули: гнилой лорд – забавное прозвище. Но Бирай все хмурился:

– Тогда скажи мне главное, Неймир. Как с ним быть?

– С Новичком-то?

– Нет, с Духом Червя!.. С Новичком, конечно.

– А в чем вопрос?

– Ты знаешь, в чем. Вопрос в Хагготе.

Пять дней назад Колдун объявил, что если Новичок подойдет для дела, то займет в отряде место Хаггота, которого сам же и убьет. Завтра отряд возьмет банк в Лаксетте, и станет ясно, на что годится Новичок. Если Колдун сочтет его годным, то прикажет зарезать Хаггота. А тот еще не до конца окреп после ранения, не сможет постоять за себя.

– Убей Новичка сегодня, – посоветовал Ней.

– Колдун озлится. Он же не затем взял Новичка, чтоб его прикончили. Хотел бы убить – сразу бы убил.

– Тогда не убивай, – развел руками Ней.

– Он зарежет Хаггота. И я буду не ганта, а коровье дерьмо, если не отомщу!

– Так отомстишь.

– Колдун озлится.

Ней усмехнулся:

– Сложно быть тобой. Хорошо, что я – не ты.

Ганта фыркнул и стал грызть окорок, отвернувшись от Нея. А Спутник промолвил:

– Впрочем, есть еще идея.

– У?..

– Колдун сказал: возьмем Новичка, если он проявит себя в деле. Вот и сделай так, чтобы не проявил. Дай задание, с которым он не справится.

– Х-ха, – только и успел сказать ганта, как на тропинке раздались шаги.

Колдун с Новичком шли так, словно всю дорогу болтали о чем-то. Колдун выпячивал губу в ухмылке – видать, Новичок удачно сострил.

– Третья вода на молоке, ага, точно! – повторил Колдун, посмеиваясь. Уселся на шкуру у костра, раздвинув шаванов. – Что, парни, соскучились? Изныли от тоски?

Всадники раздались в стороны, образовав почтительный зазор между собой и Колдуном.

– Мы обсудили завтрашнее дело, – изрек ганта.

– Вот как? По совпадению, мы тоже. Этот городишко, Лаксетт, показался нам… каким, Новичок?

– Совершенно обычным, что и вызвало тревогу. Время-то ныне отнюдь не обычное: сменилась власть и в герцогстве, и в Империи. Феодалы бурлят, воины точат копья, богачи прячут золото… Лаксетт же выглядит со стороны до крайности будничным, чем навевает скверные мысли.

– Червь сточи твои скверные мысли, – буркнул ганта Бирай, уязвленный тем, как Колдун прислушался к Новичку. – Прошлые взяли и этот возьмем.

– Возьмем вне сомнений, – подмигнул Колдун, – но сперва проведем разведку. Найдем все капканы, чтобы ловко их обойти. Пускай двое пойдут в город и там заночуют, а утром доложат, чем пахнет.

Ганта кивнул на Спутников, а те только пожали плечами. Ходить в разведку для обоих – столь же привычно, как жечь огонь зимой.

Рожа Колдуна стала неприятно хитрой, аж слащавой от предвкушения будущей проделки.

– Пойдут двое, но я не сказал, что вы. Одним из двух станет Новичок, а вторым… – он побегал глазами меж Неем и Чарой, вынул агатку. – Перышко – значит, Ней. Дамочка – хе-хе, значит, дамочка.

Он швырнул монетку в воздух.

* * *

Чара Без Страха никогда не была мастаком говорить. Слова стоят мало. Кто много болтает, тот мало делает. Чара молча делала много и презирала болтунов, в особенности тех, кто обожает звук своего голоса.

Чара не любила чужеземцев. Всадник Степи, будь он даже лютым врагом Чары, все же смотрит на жизнь как она, бьется как она, скачет как она, чувствует так же. А чужеземец – даже самый лучший – отделен пропастью. В его сердце никогда не заглянуть… но можно всадить стрелу.

Чара опасалась добряков. Злой и корыстный поступок всегда понятен, а вот доброта – признак слабости или обмана. Если добряк не лжет тебе, то он – тряпка.

Чара Без Страха не спешила доверять людям. Узнать человека и поверить ему – занимало у нее несколько лет, быстрее никак не выходило. За это время кто-то умирал, кто-то предавал, кто-то менял путь и скакал своею дорогой… Лишь два человека пробыли с Чарой так долго, чтобы заслужить ее доверие: Неймир-Оборотень и ганта Корт. Но второму из них она недавно чуть не выпустила дух. Так что, говоря по правде, лишь один.

Как вдруг, неделю назад…

Новичок был чужеземцем и, наверное, никогда носа не совал в Степь. Новичок говорил без устали и от каждого удачного словца лучился самодовольством. Новичок рискнул жизнью и отдал кучу монет, чтобы спасти незнакомую девчушку. Он был лукав, хитер, непонятен. Он был последним, кому стоило бы доверять.

Если сказать, что он понравился Чаре, то выйдет ложь. Она отлично видела все его недостатки. Чувствовала фальшь, когда Новичок говорил неродные ему слова: «ганта», «ползуны», «делить путь», «течет река – скачет конь». Фыркала, когда он называл ее «миледи». Смеялась вместе со всеми, когда проявлял неуклюжесть. А Новичок был неуклюж во всем, что не касалось фехтования и речи. Отбил себе палец огнивом, лег спать в ложбине и проснулся в луже, сжарил индюка так, что все давились углями… И Чара до сих пор не поняла, какого хвоста он вступился за девчонку – и за нее, лучницу. Словом, не нравился он ей и понимания не вызывал.

Но Чаре хотелось быть рядом с этим человеком. Возле него было как-то… особенно. Интересно. Он говорил – многословно, чуждо – но хотелось слушать. Красота была в словах, прежде Чарой неизведанная. Ней тоже умел говорить красноречиво, но не искренне, с игрой; Новичок же – от чистого сердца. Он звал ее «миледи», и было смешно… но и приятно тоже, ведь Новичок не смеялся над нею. Он скакал – и хотелось бок о бок. Смотреть краем глаза, как он держится в седле, как горячит коня, натягивает поводья. Все манеры, вся школа езды – чужая, неправильная… но по-своему очень изящная. Он делал глупости – ронял угли на сапоги, путался в узлах, ломал ногти, пытаясь их подстричь, – и тут тоже хотелось быть рядом. Смотреть, добродушно посмеиваться, зная, что эта неловкость – оборот великого мастерства в чем-то другом.

Наконец, эта девчонка – дочь лекаря… Если бы ганта не согласился отпустить ее, то Новичок, наверное, махнул бы рукой: «Ну, и ладно. Хвост с нею…» Любой шаван сделал бы так. Но из его несходства с шаванами вытекала надежда: а что, если б не махнул? Что, если б выхватил меч и глупо бросил на кон собственную жизнь? Как парой минут раньше мечтала сама Чара – но рассудительно удержалась.

Словом, всю последнюю неделю она искала поводов побыть рядом с Новичком и свирепела от тщеты усилий. Просто так, без предлога, интересоваться чужаком было не с руки, а предлогов находилось мало. Поболтать? Так она не умелец. Предложить помощь? Без его просьбы унизительно, а он не просил. Попросить помощи? Глупо, ведь все бытовые штуки она умеет лучше него. Вот если бы дошло до схватки, Новичок показал бы мастерство, а Чара – свое. Но боев не было… Порой Чара подходила к нему и спрашивала что-то, лишь бы завязать разговор.

– Ты какое любишь мясо?

– Употребляю всякое, но предпочитаю курятину: она легка и не утомляет мозг.

Или:

– Умеешь стрелять?

– Да, но много хуже вас, миледи.

– Откуда знаешь?

– Вижу по вашему разрезу глаз и силе в ваших пальцах.

Или:

– Бывал на Севере?

– Доводилось.

– Видал медведей? А кайров?..

– Да, миледи, но вынужден вас разочаровать: и медведи, и кайры – редкость. Овцы с пастухами – вот истинные северяне.

Всякий раз до того веско звучал его ответ, что Чара терялась, о чем еще спросить. Хмурилась и уходила, а чего действительно хотелось – так это толкнуть его в бок или дать подзатыльник, чтобы не умничал и поговорил по-человечески. А еще мог бы сам спросить ее о чем-то! Или просто взять и рассказать что-нибудь длинное, чтобы она послушала. С другими-то болтает без умолку, даже с Колдуном!.. А с лучницей – нет. Чем она так ему плоха?!

Зорко присматривая за Новичком, Чара открыла то, чего пока не заметили другие: он обладал умением располагать к себе людей. Гурлах и Косматый злились на Новичка за унизительные ушибы, но уважали: превосходя их в мастерстве, он сохранял вежливость. Гирдану нравилась его посадка в седле, Колдуну – остроумие, ганте Бираю – наглость и жажда наживы. Пожалуй, не от страха перед Колдуном ганта до сих пор щадил Новичка. Скорее, видел в нем ценность, возможно – будущего лучшего своего всадника.

Кто явно недолюбливал Новичка, так это Хаггот и Неймир. Хаггот имел на то очевидную причину, а вот Ней… Его Чара не могла понять. Ведь Новичок – такой же хитрый сорвиголова, как сам Неймир! Тоже отличный мечник и знаток земель, и смельчак. Лишь одна разница: Новичок – чужеземец. Ну, и что такого? Чужеземец – зато хороший человек.

* * *

Монетка крутанулась в полете: перо – лицо – перо – лицо – перо, – и упала ликом Праматери кверху. Колдун сказал:

– Дамочка и Новичок – добро пожаловать в Лаксетт.

Новичок кивнул, Чара поднялась на ноги. Ней тоже вскочил.

– Она никуда не пойдет. Я вместо нее.

Колдун уставился на Нея:

– Это как? Светлая Агата выбрала Чару. Ты же не станешь спорить с Праматерью!

– Чара не пойдет в разведку… с этим.

– Почему? – спросила Чара.

– Почему? – спросил Колдун.

– Я ему не доверяю.

– Ты имеешь право не доверять кому угодно, – согласился Колдун. – А я имею право ссать толстой струей на твое недоверие. Те, кого я выбрал, пойдут или в разведку, или на Звезду.

– Меня прельщает первый вариант, – сказал Новичок.

– И меня, – сказала Чара.

Ней глубоко вздохнул, раздувая ноздри, мотнул головой – и сел на место.

– Ладно, лысый хвост. Пусть будет так.

Лаксетт торчал на холме, островерхий и многозубый, как гребень. В отличие от прочих городов, где побывал отряд, Лаксетт целиком опоясывала внушительная стена, усыпанная башнями. Выше городских стен краснела цитадель, на шпилях которой белели лоскуты флагов.

Дорога шла от леса вниз, а после снова вверх – к городским воротам. До них оставалось меньше мили. Солнце клонилось к горизонту, размазывало по дороге длиннющие тени двух всадников, заливало багрянцем громаду цитадели.

Чара спросила Новичка, с обычной неловкостью пытаясь завязать разговор:

– Почему он красный, этот замок?

– Мы в герцогстве Альмера, миледи. Оно недаром прозвано Красной Землей: излюбленный материал здешних зодчих – кирпич из красной глины.

– Значит, замок – из кирпича?

– В Альмере и Короне такие часто встречаются.

– Постой, откуда вообще замок? Мы брали банки только в вольных городах. Теперь уже нет?

– Некоторые вольные города располагают замками, оставшимися от прежних лордов. Но в случае с Лаксеттом миледи права: этим городом владеет феодал. Наш Колдун поступил мудро: изменил тактику выбора целей, чтобы запутать возможных преследователей.

– Угу…

Чара мучительно не находила, что сказать еще. Рядом с Новичком будто язык отнимался: его слова звучали как-то… исчерпывающе, вот как. К ним ни прибавить, ни отнять. Но он, как на зло, искоса глядел на нее и словно ждал ответа. Никогда прежде Чара не думала, что разговор может представлять столько трудностей.

Вдруг на ум пришел вопрос, который давно хотелось задать:

– Новичок, почему ты все время говоришь мне «вы»?

– Это знак уважения. В центральных землях на «ты» обращаются к самым близким, либо к тем, кого не уважают.

– Я уважаю тебя! – воскликнула Чара.

– Знаю, – кивнул Новичок. – А Колдуна?

Она придержала коня.

– Ты это о чем?

– Вы говорили, что не можете уйти от него. Я спрашиваю: почему? Какая веревка держит?

– Много хочешь знать! – возмутилась Чара.

– Верно, много, – не моргнул глазом Новичок. – Собственно, миледи, я желаю знать о вас все.

– И думаешь, я тебе отвечу?

– Думаю, вы не купите половину коня.

Чара умолкла от удивления. Новичок сказал:

– Доверие, как и лошадь, продается только целиком. Нельзя доверять наполовину.

Она вперила в него взгляд:

– Решил, что я тебе доверяю?! Ты чужеземец, и я знаю тебя всего пять дней!

– Вы поверили мне с первой минуты в доме лекаря. Так верьте до конца – либо не верьте вовсе.

Есть люди, склонные лгать самим себе. Есть люди, готовые свернуть с половины пути. Чара никогда не входила в их число.

– Мы с Неймиром были с разведкой в Мелоранже. Принц Гектор Шиммерийский поймал нас и приказал казнить. Колдун спас. Так мы ему задолжали.

– Выходит, вы должны ему жизнь?

– Да.

– Если однажды спасете его, то будете в расчете?

– Да.

– Благодарю, миледи.

Он умолк с задумчивым видом.

– Какого хвоста?! – вот теперь Чара действительно разозлилась. – Запомни: я не люблю тех, кто темнит! Хочешь быть моим другом – выкладывай, что имеешь на уме!

– Вы правы, миледи, я хочу видеть вас своим другом. А ум мой занят тем фактом, что мы с вами… – он бросил взгляд на город, до ворот оставалась четверть мили, – …едем в ловушку.

– Дух Червя!.. В какую еще ловушку?

– Я кое-что слышал о бароне Лаксетте, здешнем лорде. Имеется у него премилая страстишка: вешать людей. Под это действо отводится лучшая площадь, строится роскошный эшефот, воздвигаются зрительские трибуны. В полдень трубят фанфары, бьют барабаны, милорд Лаксетт занимает почетное место и собственной рукою дает отмашку. Он заключает с вассалами пари о том, как долго будет дергаться казнимый, и сломается ли его шея. Говорят, ставки барона всегда выигрывают – ему довольно одного взгляда на человека, чтобы понять, насколько крепки шейные позвонки. Что доказывает, миледи, давнюю истину: опыт – великая сила.

– Но он же не повесит нас просто так.

– Конечно, нет. Барон уважает законы: сперва ждет какого-нибудь преступления, потом хватает кого-нибудь, годного в подозреваемые, и лишь тогда затевает действо. Поскольку собственные жители платят ему налоги, а приезжие – нет, то предпочтение отдается приезжим. Заведен такой порядок: всякому, кто вступает в город, на руке делается чернильная пометка – дата въезда. А когда выезжаешь, стражники сверяют пометку со списком последних преступлений. Если во время твоего присутствия в Лаксетте совершено злодеяние, ты попадаешь в каземат и шагу не ступишь, пока не докажешь невиновность.

– Выходит, Колдун выбрал скверный город для грабежа.

– В этом – самая соль моей мысли.

– Почему сразу не сказал Колдуну?

Новичок глянул на Чару с лукавым огоньком:

– Я хочу воплотить одну задумку. И вы, миледи, мне поможете.

* * *

Новичок вернулся в лагерь спустя пару часов. Один, без Чары. В ответ на общее недоумение сказал:

– Лаксетт – скверный город для грабежа. Здешний лорд обожает вешать людей, причем предпочитает приезжих. В полдень воздвигают эшефот…

Он повторил всю историю и показал руку. На запястье темнели чернильные цифры.

– Видите: нынешняя дата повторена дважды – в час въезда и выезда. Если бы в означенном промежутке времени в городе случилось преступление, меня бы задержали до прояснения ситуации.

Шаваны ворчливо зашептались. Ней спросил:

– Где Чара?

– Она осталась в городе, чтобы довести разведку до конца.

– А почему ты вернулся?

– Предупредить вас об опасности. Если бы я остался на ночь, а ночью в городе кого-нибудь убили, то нас с Чарой задержали бы до конца следствия, а вы остались в неведении.

Шаваны задумались, ганта Бирай проворчал:

– Дерьмо шакала. Нельзя в этот город. Войдем – не выйдем.

– Утром дождемся Чару и поскачем прочь, – сказал Гурлах. – Другую цель возьмем.

– Не очень-то хочется болтаться в петле, – добавил Косматый. – Паскудная смерть для всадника.

– Поедем отсюда, братья, – с надеждой выронил Хаггот.

Колдун оттопырил губу:

– У меня иное мнение, хе-хе. Говоришь, в Лаксетте вешают в полдень?

– Точно так.

– А завтра будет действо?

– Стражники только о том и говорят. Вздернут ведьму, насильника и воровку.

– Значит, завтра около полудня вся полиция будет на центральной площади и все горожане без дела – тоже. А если так, кто расскажет про ограбление стражникам на воротах? Налетим – и ускачем раньше, чем стражники узнает о нашем дельце!

– Должен заметить, план представляется весьма рискованным, – сказал Новичок.

– Я с ним согласен, – буркнул Бирай. – Хвосты нам прийдут.

– Советую, Колдун, избрать иную цель для атаки. Это будет проявлением ума.

Колдун опустил руки на чародейский пояс, усыпанный разноцветными бляшками.

– Ты, никак, хотел назвать меня глупцом?

– Пока еще нет. Я лишь сказал, что ты проявишь ум, если поведешь отряд в другой город.

– А если не поведу?

– Тогда не проявишь, – пожал плечами Новичок. – Логично, не правда ли?

Шаваны шарахнулись в стороны от Новичка, когда Колдун поднял руку и растопырил пальцы когтями ворона. Между большим и указательным вспыхнула синяя искра.

– Шуты живут лишь до тех пор, пока их шутки смешны. Твои перестали меня забавлять.

– А я и не шучу. Я спасаю жизни тебе и твоим бойцам.

– О своей жизни подумай!

Колдун протянул к нему руку, и Новичок поднял ладони:

– Прости, я сказал глупость. Тебе виднее. Скажешь брать Лаксетт – возьмем.

– Так и скажу, – процедил Колдун, опуская руку на пояс. – Кто-нибудь еще имеет возражения?

Ганта Бирай покорно склонил голову, за ним и Гурлах, и Косматый, и остальные. Лишь Хаггот тихо выронил:

– Колдун, прошу, не нужно…

Его чувства были ясны. До следующего города рана Хаггота совсем зажила бы, и он сумел бы защитить себя. Но завтра в Лаксетте ему конец: либо на виселице, либо от меча Новичка.

Колдун даже не глянул в его сторону:

– Спать. Утром идем в город.

И вдруг нахмурился:

– А где Неймир?

Оборотень исчез. Только что возился у своего шатра, а уже нету.

– Он туда пошел, – ответил Гирдан. – Сказал, за Чарой.

– Вернуть, – приказал Колдун.

– Позволь мне, – вызвался Новичок.

Он нагнал Нея на опушке леса. Едва Оборотень вышел из-под деревьев в лучи луны, как Новичок окликнул его:

– Сударь, вы совершаете ошибку. Ночью ворота города заперты, вам в них не войти. Но если попадетесь на глаза стражникам, то насторожите их. Вы рискуете арестом.

– Ты говоришь мне о риске? – прошипел Ней. – Бросил Чару одну в капкане!

– А вы предпочли бы, сударь, чтобы я остался с нею? На ночь вдвоем в гостиничной комнатушке… Согласен, в этом имелась бы доля романтики.

Ней шагнул к нему, играя желваками.

– Чего ты хочешь, чужак? Что тебе нужно от Чары?!

– Не от нее, сударь, а от вас. Я хочу, чтобы вы извлекли из ножен клинок и проявили доступный вам уровень мастерства.

Ней на миг замер от удивления. Встряхнул головой, заговорил совершенно другим тоном – снисходительным, ласковым:

– Послушай, приятель. Я планировал просто свалить тебя на землю, выбить пару зубов и избавить от лишней наглости. Я не собирался убивать. Ты не настолько плох, чтобы ложиться в пыль. Но если настаиваешь…

Новичок положил ладонь на эфес.

– В вас копится ревность, сударь. Она, беспричинная и мало осознанная, все же будет находить себе ежедневную пищу, пока не переполнит вас и вынудит схватиться за меч. Однако я тороплюсь, сударь, и не имею времени на подобные глупости. Если имеете ко мне претензии – разрешим их прямо сейчас.

Он выдернул сталь из ножен.

Великая Степь рождает много отменных всадников и метких стрелков, но мало мастеров клинка. Возможно, на это надеялся гнилой рыцарь, нарываясь на поединок. К его несчастью, Неймир был исключением. Он служил наемным воином в Шиммери и Дарквотере, в Надежде и Закатном Берегу. Он рубился с копьеносцами Львиных Скал и рыцарями джунглей, с ветер-всадниками Холливела и здоровенными нортвудскими медведями. Рубился даже с кайрами и нескольких положил в пыль. Неймир видел все стили фехтования Запада, Юга и Центра, пятью из них владел в совершенстве. Вынимая меч из ножен, он уже знал, как нанесет первый – обманный – удар, и второй – уводящий, – и как третьим ударом вспорет правый бицепс Новичка. Этот чужак – наглец, но все же не заслуживает смерти.

Меч взлетел, и первый удар пошел чуть-чуть не так, второй – совсем не так, а вместо третьего Неймиру пришлось поставить блок: выпад чужака опередил его! Ней отбил клинок врага, отскочил, увернулся, красиво обошел слева – и ударил со скоростью молнии. Вместо чавканья рубленого мяса услышал звон. Не поверил ушам: чужак не мог так быстро!.. Спустя секунду Ней уже отступал, отводя лихие жалящие удары. Один чуть не проткнул ему легкое – не достал буквально на дюйм. Новичок подмигнул Нею.

Оборотень сменил стиль. Закрутил клинок косой восьмеркой, как делают в Закатном Берегу. Стальным вихрем протаранил защиту Новичка, заставил отступить, сбиться с шага, пошатнуться. Нажал еще, смел остатки защиты, атаковал наверняка – и разрубил воздух. Новичок – змея! – выскользнул из-под вихря, ударил сбоку. Холод просвистел возле уха Неймира. Когда обернулся, наглец вновь подмигивал.

О пощаде речь больше не шла. Вопрос не в том, щадить или нет. Он или я – вот выбор! Хорошо, что Ней уже понял стиль Новичка: имперская классика, школа столичных мастеров. Он снова сменил стиль – стал чередовать верхние атаки с нижними, как в западной Альмере. Провел несколько пробных выпадов, дал Новичку прочувствовать стиль, настроиться. По усмешке врага увидел миг, когда тот понял манеру боя. И обрушил на Новичка тройную атаку: верхняя, косая, нижняя. Классический прием – против него есть традиционная защита: верхний блок, уход вправо, нижний блок. Это и сделает гнилой рыцарь – что ж еще? Так учил его мастер фехтования!

Ней ударил поверху – Новичок блокировал. Ней ударил наискось через грудь – Новичок ушел вправо. Теперь по классике – удар по ногам. Но Ней ударил на фут выше классики. Клинок вошел бы в живот, если б Новичок тупо следовал уроку… Но он был умен и прыгнул назад, крутанулся вокруг себя, обогнул клинок шавана. Вдох – и Новичок уже возле Нея, в левой руке – кинжал, занесенный для ближнего удара в грудь. Но и Ней не дитя: приготовил запасной план. Едва Новичок подошел слишком близко, Ней ошарашил его пинком в голень и опрокинул кулаком в лицо.

Новичок очутился на земле, а Ней занес над ним клинок:

– Бросай оружие!

Чужак послушно разжал руки. Несколько секунд оба молча дышали. Наконец, Ней сказал:

– Ты ловкий змей. Но ты же не думаешь, что я не заметил. Дважды ты промедлил на полвдоха, хотя мог успеть. Ты не хотел убивать меня.

– Как и вы меня, сударь. Кроме последней атаки, вы целились только по рукам.

Ней встал, подал руку противнику, помог подняться.

– Я вижу, что ты – честный парень. Слова могут врать, клинок – нет. Ты мне не враг.

– Рад, что вы это признали.

– Уясни кое-что. Чара – свободная женщина. С кем и как развлекаться решает сама, я ей не пастух. Но если вздумаешь обидеть ее – берегись, никакой стиль боя тебе не поможет.

– Сударь, Чара – весьма достойный человек. Она последняя, кого я бы хотел обидеть.

– Тогда зачем ты оставил ее одну в городе?

– Это она решила остаться. Мне требуется помощь в одном деле, и я попросил Чару об услуге. Она не отказала.

Ней вдруг смекнул кое-что.

– Ты сразился со мной, чтобы заслужить мое доверие. Выходит, меня тоже хотел просить о чем-то?

– Совершенно верно, сударь. Ваша помощь мне тоже требуется.

– И что это за дело, с которым ловкач вроде тебя не справится в одиночку?

Новичок подмигнул, убирая меч в ножны.

– Охота.

Нищий Новичок не имел шатра. Он спал на краю лагеря, завернувшись в две старые овечьи шкуры.

Вечером Хаггот невзначай дважды прошел мимо, чтобы притоптать снег. Когда костер угас и дыханье спящих сменилось храпом, Хаггот выждал еще с полчаса, поднялся и взял нож. Заблаговременно вынул клинок из ножен, чтобы не скрипнула сталь; оставил сапоги, чтобы не звякнули шпоры. Ступая по вмятым в снег следам, подошел к Новичку. Присел рядом, рассмотрел безмятежное лицо – Новичку, видно, снился отцовский замок или наследство, или еще что хорошее. Занес нож, шепнул одними губами: «Тирья тон тирья», – и ударил.

Рука встретила нежданное препятствие: теплое, шершавое, цепкое. Ладонь Новичка перехватила запястье шавана. Тот положил вторую руку поверх рукояти, чтобы продавить защиту. Новичок выставил колено из-под шкуры и пнул Хаггота прямо в шов на боку. От боли шаван ослабил хватку – и секунду спустя лежал на спине, а в руке Новичка блестел отнятый нож.

Хаггот не стал унижаться мольбами. Сказал с горечью:

– Ладно… Видать, судьба мне сдохнуть из-за этой раны. Так решил Дух Степи…

– Что я должен сказать? – уточнил Новичок.

– Тирья тон тирья.

– И что это означает?

– Нельзя было иначе.

– Ложь, – сказал Новичок. – Можно иначе.

И вернул Хагготу кинжал.

* * *

Они въехали в Лаксетт за час до полудня. Только впятером: Ней, Новичок, Колдун и ганта с Гурлахом. Даже в таком числе они вызвали опасное любопытство привратников.

– Куда направляетесь и не многовато ли несете железа?

– Железа ровно столько, чтобы чувствовать себя безопасно в нынешнее шумное время, – Новичок дружелюбно откинул плащ и показал свой простой короткий меч. – А движемся мы прямо на центральную площадь, чтобы увидеть славное действо. Нечасто случается день, когда вешают разом троих негодяев, а если уж случился, то никак нельзя пропустить!

Начальник стражи криво ухмыльнулся, встопорщив седой ус:

– Да уж… Я бы сам глядел, коли б не вахта… Меточный порядок знаете?

– Не первый день на свете живем.

– Тогда давайте руки.

Они обнажили запястья, а стражник взял крохотные печатки-цифры и проставил на коже путников дату и время. Новичок подал другую руку, чтобы не возбуждать подозрений видом вчерашней метки. Засим они въехали в Лаксетт.

– Всего трое на страже, – пренебрежительно буркнул Ней.

– Шестеро, – поправил Новичок. – Еще трое в надвратной башне.

За воротами лежала небольшая площадь, от которой расходились три улицы. Правая тянулась вдоль стены, сумрачная и заросшая худыми лачужками. Центральная, украшенная аркой, шла вверх, вглубь города. Левая упиралась в тупик с лошадиной поилкой и пирамидой бочек.

– Бочки, – сказал Новичок.

– Какие еще бочки?

– Хорошие. Ничего дурного не могу о них сказать.

– Гы-гы, – осклабился Колдун. – Побереги шуточки для банкиров: ты первым войдешь, развлечешь их беседой, поглядишь, что да как. А ты, Неймир, – на площадь. Когда там начнется забава, лети к нам.

Ней пришпорил коня. На площади должна ждать Чара – так она условилась с Новичком. Проблема в том, что Чара там вовсе не одна. Похоже, добрую четверть города барон Лаксетт заразил своей любовью к висельникам. Гомон толпы стал слышен уже за несколько кварталов, а за квартал поток прохожих стал таким густым, что Нею пришлось оставить лошадь у ближайшей коновязи и шагать пешком.

Выйдя на площадь, Неймир поднял взгляд выше голов и увидел сооружение. Виселица отнюдь не сводилась к простой перекладине с веревкой. Над толпою вздымались три деревянные башни разной высоты. Самая скромная имела двадцать футов росту, а самая значительная оставляла в тени все дома на площади, кроме церкви. На каждой башне висели здоровенные – больше человека – щиты с выведенными мелом именами преступников. Над каждым щитом полоскались флаги: желтый, красный в горошек и черный с крестом. Они, видимо, обозначали преступления казнимых, а высота башен отвечала тяжести злодеяний. Черный крест – знак ведьмы – темнел выше остальных. На верхушках башен толпилось немало народу, как стрелков при осаде: трубачи с фанфарами, охранники, судебные приставы, палач в маске – свой для каждой башни! А почетную середину занимали, конечно, сами виселицы. Они опирались на столбы, испещренные мелкой резьбою, а перекладины были обвиты праздничными лентами. Неймир смотрел на высшую – ведьминскую – башню, когда трубачи на ней подняли фанфары и исторгли надрывно бравый вой. Открылся люк, и, понукаемая копьями в спину, на крышу вышла преступница.

– Добрые горожане Лаксетта!.. – завопил судебный пристав, и толпа притихла. – Сегодня мы празднуем час великого торжества правосудия! День побеждает ночь, добро сокрушает зло, а закон берет верх над преступлением!

– Слава Лаксетту!.. – крикнул кто-то, и толпа отдалась эхом: «Слава, слава!» Видимо, это входило в церемонию – пристав вовремя сделал паузу и дал людям всласть поорать.

Неймир стал искать глазами Чару. В таком сборище высмотреть ее невозможно, но Чара-то понимает это и не стоит в толпе. Она должна быть на какой-то возвышенности, где Ней сможет ее углядеть. Возвышенностей, кроме виселиц, имелось две. Одна – украшенная вымпелами трибуна, где блестели мехом две дюжины богачей в шубах. Сам барон Лаксетт вольготно располагался в кресле, чашник наполнял его кубок, вассалы гомонили вокруг, как цыплята около наседки. Чары там, конечно же, не было.

– Добрые горожане!.. Всякое зло, как ядовитая змея, норовит скрыться впотьмах и выбирает самые глубокие норы. Дело служителей правосудия – вытащить его на солнечный свет и представить ясным взорам, чтобы добрые люди знали мерзкое лицо зла. И сегодня пред нами стоит поистине отвратное отродье змеиного племени…

– Смерть ей! Смееерть!.. – заорала толпа, поторопившись на полтакта. Имя змеиного отродья утонуло в криках.

Ней обратил взгляд ко второй возвышенности – паперти церкви. Она была переполнена людом, крайние с трудом удерживались, чтобы не скатиться по ступеням. Но Чара занимала место на самом углу, и Ней сразу заметил ее. Распихивая горожан, он двинулся к паперти.

– Жареные колбаски! – рявкнул прямо на ухо уличный торговец. – Желаете жареную колбаску, господин?..

Пристав же продолжал вещать:

– Сейчас вашему слуху предстанет полный список злодеяний преступницы. Да приведет он в дрожь всех добрых людей и на всю оставшуюся жизнь отвратит от скользкой тропы беззакония. Да послужит он воспитанию детей и юношей, да поможет он опомниться тем, кто допустил тень злодейства в свои помыслы. Итак, первой строкой…

– Смееерть!.. – крикнул кто-то невпопад, и вокруг него яростно зашипели.

– …гадание по ладони! Это исчадье зла брало с честных людей деньги за предсказание судьбы – но ее предсказания не сбывались! Так она нарушила заповедь Светлой Агаты: «Пускай говорит лишь тот, кому ведомо». Мошенница!..

Ней протиснулся сквозь группу парней, державших на плечах своих подружек. Одна махала руками над головой и радостно повизгивала.

– Вторая строка! Ведьма распутно обнажалась и показывала свои прелести в окно трем господам мужского пола, а позже оскорбительно высмеяла их знаки внимания. Она плюнула на заповедь Янмэй Милосердной: «Не обещай того, чего не дашь». Бесстыдная лгунья!..

Ней прошел под балконом особняка, сверху донеслось:

– Ищешь хорошего вида? За полтинку продам место на балконе! Ладно, за пару звездочек…

– Третье! Она продавала молодым матерям ложные обереги для младенцев и так наживалась на их доверии. Но сказано Глорией-Заступницей: «Честно трудись, и не ищи обманного пути». Злодейка!..

Неймир добрался до ступеней и начал взбираться на паперть. Теперь он смог разглядеть ведьму: та была худа, темноглаза, большерота и чертовски некрасива – будто скелет, одетый в девичью кожу. Вместо кандалов ее сдерживала петля на шее, привязанная к шесту в руках стражника. Очень умно: если ведьма решит покончить с собой, прыгнув с башни, она все равно повесится на этой петле – и барон Лаксетт так или иначе получит удовольствие.

– Четвертая и главная строка, – возопил, надсаживаясь, пристав, – откровенное колдовство! Сия дщерь Темного Идо брала с честных мужей и жен деньги за то, чтобы «выведать тайное». А после нашептывала им на ухо, и от минуты такого шепота распадались лучшие семьи! Что же это, как не чародейство?! Что, как не отворотное заклятие?! Она растоптала первую заповедь Мириам Темноокой – заповедь искренней любви! Она – ведьмааа!..

Пристав сделал долгожданную паузу, и толпа выплеснула накопившееся:

– Сдохни, тварь!.. Повисни, гадина!.. Смеееерть!..

Неймир криво усмехнулся:

– Против нашего Колдуна эта ведьма – сущее дитя. Если ее вешают, что бы они сделали с нашим?

– Повесили бы, – ответила шепотом Чара. – Здесь всех вешают.

Она похлопала Нея тремя пальцами по плечу – их тайное приветствие, знак нежности для случаев, когда нельзя обнять и поцеловать. Ней ощутил, как сладко теплеет на сердце. Но заговорил о деле, ведь дело всегда идет первым:

– Много имеем времени?

– Я расспросила людей. Ведьму заставят глядеть на смерть остальных двух, и лишь потом казнят. Сейчас выведут воровку, прочтут обвинение, повесят. Выведут насильника – все то же самое. Потом вздернут ведьму. Один удар часов у нас есть.

– Тогда не медлим!

Народ зароптал, когда они стали протискиваться к выходу с площади. Ней присвистнул:

– Угловое место на паперти! Отличный вид! Налетайте!

Их оставили в покое, на ступенях паперти забурлило…

Когда свернули в переулок, чтобы забрать коней, Ней спросил Чару:

– Зачем ты осталась на ночь?

– Ради разведки.

– А Новичок?

– Что – Новичок?

– О чем тебя просил?

– Он не просил, а только спрашивал.

– О чем?

– Дух Степи! Ней, ты прицепился, как южанин к альтессе!

– Ты – лучшая альтесса на Юге! Так о чем?

– Почему мы с Колдуном? Как он колдует? Каков нутром ганта Бирай? Кто в отряде умеет перевязывать раны?

– И что ты ответила?

– Новичок – честный парень. Я тоже не лгунья.

Они вспрыгнули в седла и поскакали к банку. Улица была восхитительно пуста: не глазели на висельников лишь те, кто имел по горло домашних забот.

– Тогда ответь честно, нелгунья. Мне есть причины ревновать?

Она фыркнула – как лошадь всхрапнула.

– Новичок – самый интересный человек изо всех, кого я встречала восточней Холливела. Но если ревнуешь к чужеземцу, то ты глупее ишака!

Ганта и Гурлах ждали в сквере напротив банка. Экий важный городишко этот Лаксетт – тут даже сквер имеется! Голые деревья по кругу, фонтан из трех чаш, доверху засыпанных снегом, памятник бронзовому лорду верхом на коне. Лицо всадника до странности напоминало конское. Гурлах озадаченно глядел то на одно, то на второе – искал отличия. Ганта Бирай обратился к Чаре:

– Что разведала?

– В банке пятеро охраны, как всегда. Никакой засады – не ждут нас в Лаксетте. До конца казни еще с полчаса. Справимся за полчаса – уйдем легко.

– Тогда вперед.

Ганта повернулся было к банку, Чара задержала его:

– Где Колдун с Новичком?

– Уже внутри. Заговаривают зубы ползунам.

– Они подали знак, чтоб мы входили?

Ответил Гурлах:

– Колдун сказал: если Чара даст добро – входите. Ты даешь добро?

Ней заметил короткое колебание на лице спутницы – буквально миг.

– Да, входим.

Оставив коней в сквере, они зашагали к банку. Отделение занимало двухэтажный дом из серого камня – на первый взгляд, неказистый. Однако, подойдя ближе, замечаешь и золоченый герб над входом, и окна цветного стекла, и витиеватые решетки, кованые в виде побегов плюща. В прошлых отделениях было то же: этакая скромная, малоприметная роскошь. Хозяева банка будто и хотели прихвастнуть богатством, и опасались.

Привратник, блестящий латунными пуговицами, молодцевато распахнул двери. Вошли ганта, Чара, Ней. Гурлах – последний – ткнул привратника ножом, подхватил тело и втащил внутрь здания. Здесь, в холле, торчала привычная пара стражников.

– Добро пожа… Твою Праматерь!

Увидев тело привратника, они схватились за оружие – и два вдоха спустя лежали. Ганта Бирай пнул дверь в главный зал. Там было жарко натоплено, квадратом стояли тяжелые столы на резных ногах, сияли искровые лампы. Из трех служителей двое были заняты беседой с Колдуном и Новичком, но третий поднял голову от книги и увидел вошедших. Он завопил.

– Ииииииии!..

О, Дух Степи! Ней никогда не слышал столь пронзительного визга! Будто железом по стеклу! Все застыли, пораженные, а служитель все визжал и визжал – хуже резаной свиньи! Чара опомнилась первой и метнула нож. Служитель даже не пытался уклониться, просто глядел на Чару и вопил так, будто крик должен был спасти ему жизнь. И нож пролетел мимо! Тогда Новичок поднялся с места, подошел к служителю и врезал по челюсти. Тот свалился за стол. Визг, наконец, утих. В звенящей тишине ясно прозвучал скрип арбалетной тетивы.

В секунду Чара, Ней, Гурлах очутились на полу, прячась за столами. Отдать должное Новичку – он тоже не промедлил. А Колдун так и остался сидеть, только провел рукой по поясу с бляшками – на пальцах остался зеленый блеск. Стражник с арбалетом, возникший в дальних дверях, пустил в него болт. Колдун вскинул раскрытую ладонь, болт отлетел в сторону. Стражник моргнул и прицелился снова. У него был особый арбалет – с тремя дугами одна под другой. Второй болт помчался в живот Колдуну, ниже раскрытой ладони – но тоже ударил в невидимую стену, отскочил. Охранник в ужасе шарахнулся назад. Чара, привстав из-за стола, метнула нож – и на этот раз попала.

Колдун проворчал:

– Не терплю лишнего шума. Вы что, не могли убить их быстро? Степные бездари…

– Еще один обычно сидит в кассе, – сказал ганта Бирай. – Новичок, ступай, убей его.

В кассе обычно сидят двое, причем второй – в тайнике. Ганте хорошо это известно, в отличие от Новичка. Ней засомневался: по-хорошему, надо предупредить. С другой стороны, это дело – проверка Новичку. Пусть покажет, умеет ли справляться с засадами…

Но Новичок не спешил идти в кассу. Он вытащил меч и стал пробовать пальцем лезвие.

– Чего замер? – рявкнул ганта. – Иди, кончи последнего!

– Колдун скажет – пойду, – спокойно ответил Новичок.

Меж тем Колдун присел у ближайшего трупа, развел пальцами веки. Постанывая от удовольствия, выпил душу. Шаваны и Спутники отвели глаза. Новичок смотрел на Колдуна: без ужаса или брезгливости, с живым любопытством.

– На что уставился? – спросил его Колдун, покончив с душой мертвеца.

– Жду твоих приказов. Мне идти в кассу или кому-либо еще?

– Тебе! Тебя же проверяем.

– Я бы не рекомендовал никому тратить время на кассу. Мне думается, наш план нуждается в коррекции.

Новичок поднял взгляд к потолку, и лишь тогда Ней обратил внимание на звук. Ритмичные гулкие удары на крыше – сперва глуше, теперь звонче. Гонг!

– Что за хвосты?!

– Изволите видеть, звуковая сигнальная система, – пояснил Новичок. – Банк оповещает об ограблении все заинтересованные стороны, в частности, городского шерифа, стражу на воротах…

– Гнойный Дух Червя! Отступаем!!!

Ганта Бирай продолжал сквернословить все время, пока отряд выбегал из банка, прыгал в седла, грохотал подковами по пустынным улицам. Он призывал проклятья на головы хитрюг-банкиров, мерзких городских стражников, осла-Новичка. Досталось даже Чаре – ночью не узнала про этот чертов гонг! Ней полагал, что ганта зря тратит дыхание на ругань. Ней пока еще не видел случая, чтобы даже самые забористые проклятья заставили городские ворота отпереться.

Когда ворота показались впереди, последние надежды развеялись: где раньше был выезд из города, сомкнулись дубовые створки, окованные железом. Трое стражников стояли перед ними, выставив готовые к бою алебарды. Всего трое – час назад Ней смеялся над их числом. Однако еще трое заперлись в башне, откуда их крайне сложно достать, и под руками у них арбалеты.

– Стоять! – крикнул начальник стражи.

Всадники не думали подчиняться, но стражники и не ждали этого. Сразу за окриком раздался звон тетивы. Болт снес дурацкую шляпу с головы Колдуна. Его волосы – длинные, но редкие, как у плешивого пса, – затрепыхались на ветру.

– Лысый хвост! – заорал ганта Бирай, когда второй болт свистнул возле его уха. – Что делаем?!

Вопрос отнюдь не праздный. Взять ворота наскоком не выйдет: алебардщики удержат всадников хотя бы пару минут, а стрелки из башни нашпигуют болтами. А остановиться и обдумать план осады – значит, отдать себя в руки констеблей, что уже бегут сюда со всех ног.

– Что делать, Колдун?!

– Бейтесь!

До ворот оставалось ярдов десять, когда болт продырявил голову коня Гурлаха. Вошел в череп, как спица в шерсть, и конь рухнул на всем скаку. Гурлах вылетел из седла, чудом успел сгруппироваться, перекатился по земле – и очутился прямо перед носом стражников. Один тут же замахнулся алебардой.

Ганта метнул кинжал, но тот лишь звякнул по кольчуге стражника. Неймир подлетел и принял на свой меч удар, предназначенный Гурлаху. Вот рядом оказался и ганта, вдвоем они атаковали стражников – лишь для того, чтобы через минуту отступить. Алебарда сильна против меча, вдвойне сильна – против всадника, который утратил скорость. Стражник нагло ухмылялся, отбивая атаку Нея. Он на том конце шестифутового древка – все равно, что за стеной: недостижим для короткого меча.

Тем временем стрелки вновь перезарядились, высунули арбалеты в бойницы башни. Шаваны завертелись на открытой площадке, отчаянно пытаясь увернуться от прицела. И как на зло – ни единого укрытия! Площадь гладкая, как блюдце!

– Поджарь их, Колдун!.. – заорал ганта.

Колдун подхватил на пальцы искру с пояса, воздел раскрытую ладонь… Но то была не атака, а защита! Болт, нацеленный в него, сломался о невидимый щит, Колдун остался невредим. Но шаванам от этого не легче!

– Чара, стреляй в них!.. – крикнул Ней, выплясывая под прицелом арбалетчиков. – Чара, стреляй!..

Он понимал, что просит невозможного. Чтобы выстрелить, Чаре придется хоть на миг замереть. Тогда ей самой конец. Неймир и кричал-то не для Чары, а для стражников: авось немного присмиреют, испугавшись стрел… Но, крикнув, он поискал спутницу глазами – и весь похолодел, будто льда проглотил. Где Чара?!

На площади ее нет. На улице – тоже! Спряталась? Но негде тут прятаться! Всех преград – только мертвый конь, да и тот лежит так, что за ним не укрыться!

– Чара!!! – в панике заорал Ней.

Она отстала – вот единственный ответ! Отстала, и завтра окажется в петле!

Ней отчаянно вертел головой, все еще надеясь высмотреть ее где-нибудь. Он – растерянный, испуганный – был прекрасной мишенью. Арбалетчик нахально высунулся в бойницу, не спеша прицелился в голову шавана…

И вдруг Новичок рявкнул:

– Цель на башне! Залп!

Зычно, четко, будто офицер перед строем. На долю секунды даже поверилось, что за его спиной стоит рота лучников с натянутыми тетивами.

– Гы-гы! – гоготнул арбалетчик.

Хрипло булькнул, когда стрела пробила ему шею, выронил оружие и повис мешком в бойнице.

– Ты что?.. – ахнул другой.

– Залп! – повторил команду Новичок.

Стрела свистнула над площадью, влетела в темень бойницы и, судя по сдавленному стону, нашла свою цель. Лишь теперь Ней увидел Чару: она стояла в боковом тупике, на груде бочек (хороших бочек, ничего дурного не скажешь!) и накладывала на тетиву новую стрелу. Арбалетчики не заметили ее, увлекшись охотой на шаванов. А вот она с возвышения видела их отлично!..

– Спешиться, – приказал Новичок. – Окружить.

Никто не стал спорить. Все подчинились – это действительно был лучший маневр. Пешие стражники махали алебардами во все стороны, чтобы не дать шаванам приблизиться. Но их было трое, а шаванов – пятеро, сложно уследить за всеми. Вот Ней улучил миг, нырнул под алебарду и срубил мечом древко, а вторым ударом – и руку стражника. Тот рухнул, обливаясь кровью. Двое остальных вжались спинами в створку ворот и стали отбиваться с той яростью, какую придает отчаяние. Один выбил меч из руки ганты, другой чуть не снес голову Нею.

– Гурлах, на землю! – рявкнул Новичок. – Стрелок – цель у ворот!

Гурлах присел, но Колдун попался на линию, и стрела вспорола ему бедро. Вторым выстрелом Чара исправила ошибку. Стражник выронил алебарду, получив стрелу в плечо. Ганта схватил раненого и толкнул прямо на второго стражника. Тот невольно опустил алебарду, и ганта заколол его кинжалом. Гурлах издал победный клич и потянул засов. Чара спрыгнула с бочек, зашагала к воротам. Каждые пару шагов она пускала стрелу в бойницу башни, чтобы не дать последнему арбалетчику высунуться. Конь Чары шел следом, без слов понимая волю наездницы.

Ней бросился ей навстречу, а ганта и Гурлах уже отперли ворота и взбирались в седла.

– Отставить! – хлестнул окриком Новичок. – Колдун и Гурлах, вскройте башню, добейте последнего стрелка.

– Какого черта?

Это спросил Колдун, и Новичок глянул на него в упор, и на миг показалось, что сейчас он скажет: «Приказы не обсуждаются». Неймир не удивился бы, случись оно так. Но Новичок пояснил:

– Из башни он будет успешно стрелять нам в спины.

Колдун помедлил. Он не хотел выполнять приказ Новичка, все нутро его восставало. Но все же признал разумность довода. Припадая на раненую ногу, доковылял до двери, провел рукой по поясу, а затем приложил ладонь к замку. По железу пробежали искры, что-то хрустнуло, затрещало. Колдун кивнул Гурлаху, и тот саданул в дверь ногой – она легко распахнулась. Гурлах вбежал в башню и вскоре выбежал, стряхивая кровь с клинка.

– Теперь уходим, – сказал Колдун поспешно, пока Новичок не отдал этот же приказ.

* * *

Когда отряд прискакал на место встречи, Хаггот, Косматый и прочие выпучили глаза. Было чему удивиться: Колдун залит кровью, Гурлах едет на одном коне с гантой, и главное – ни к чьему седлу не приторочен мешок золота!

– Я оторву башку любому, кто спросит, что случилось! – прошипел Колдун. – И всех зажарю живьем, если мне сейчас же не обработают рану!

– Но, Колдун, – осторожно сказал ганта, – в моем отряде нет знахаря. Бейдар умел врачевать, да только остался в пыли под Мелоранжем.

– Сточи вас Червь, кретины! Хоть перевязать вы можете?!

– Я могу, – Хаггот выступил вперед.

Он помог Колдуну слезть с коня, бережно усадил на землю. Осмотрел рану.

– Вроде, нестрашная… Только надо перевязать хорошенько…

– Я о том и прошу, осел!

– Тогда нужно снять штаны…

– А, чтоб вам!..

Колдун выл от боли, пока Хаггот сдирал ткань с распоротого бедра. Потом шаван откинул штаны, положил ногу Колдуна на свернутое одеяло, промыл вином и принялся бинтовать. Когда повязка прикрыла рану, боль поутихла и стала слабее злобы. Колдун свистящим шепотом подозвал Новичка.

– А ну, иди с-сюда! Ответь-ка мне, с-сволочь, что это было?

– Прошу тебя конкретизировать вопрос. Какие события имеешь в виду? Чем я заслужил нелестный титул сволочи?

– Ты командовал Чарой так, будто сразу знал, что она на бочках.

– Верно, знал.

– Уж не потому ли, что сам посоветовал ей встать там?

– Это тоже верно. Я нашел эту позицию весьма выгодной для обстрела и предложил ее нашему единственному и лучшему стрелку.

– Но ты заметил чертовы бочки еще при въезде в город! Может быть, уже тогда знал, что все обернется дерьмом?

– От тебя, Колдун, ничего не утаишь. Я предвидел дерьмо с той минуты, как увидел Лаксетт, поскольку бывал в нем и знаю тамошние порядки. Всякий уважающий себя богач держит на крыше гонг. Стоит кому-то подвергнуться ограблению, как поднимается тревога, и ворота запираются. Наша миссия имела большие шансы кончиться провалом, о чем я и предупредил тебя вчера.

– Но ты не сказал про гонги! Почему?

– Все прошлые твои вопросы имели свойство риторических. Быть может, и теперь у тебя есть готовый ответ?

Хаггот как раз завязал бинт узлом. Колдун злобно оттолкнул шавана и привстал на локте:

– Ты, тварь, нарочно завел нас в ловушку! Знал, что она будет, но не предупредил, а сам готовился! Хотел показать, какой ты крутой командир? Какой, значит, находчивый в трудный момент?! Хотел занять место ганты Бирая?! Так запомни: мне срать на то, кем ты был раньше! Командовал ты вонючей ротой, гребаным полком или всей, Праматерь ее за ногу, императорской армией! Здесь ты – мой солдат, и выполняешь мой приказ, и делаешь то, что нужно мне! Прикажу лизать мой зад – будешь лизать, иначе сдохнешь!

Колдун сплюнул и перевел дух. Сказал ровнее, отчего прозвучало гораздо более грозно:

– А теперь приведи мне хоть один довод за то, чтобы оставить тебя в живых. И молись своим богам, чтобы довод оказался убедительным.

Новичок огладил бородку и ответил своим красивым, бархатным голосом:

– Полагаю, ты найдешь мой довод крайне убедительным. Ты прав: я – хороший командир, и легко ориентируюсь в трудной ситуации. Но я подверг отряд опасности вовсе не затем, чтобы доказать это. Моей целью было, – он понизил голос до лукавого шепотка, – заставить тебя снять штаны и отложить их в сторону.

Колдун исказился в лице. Рванулся, попытался схватить штаны с блестящим поясом, но Новичок шагнул к нему и ударил сапогом прямо в челюсть. Колдун рухнул, лишившись чувств.

Новичок огляделся. Все до единого рты были раскрыты, глаза – выпучены. Он сказал Хагготу:

– Будьте добры, свяжите Колдуна.

Хаггот замер в нерешительности. Новичок поднял штаны Колдуна и выдернул пояс.

– Вам нет причин бояться. Субъект лежащий на земле – не маг и не демон. Он – всего лишь удачливый подонок, которому повезло украсть весьма дорогую вещь. Теперь он лишился ее, а с нею – и силы.

Новичок пинком опрокинул Колдуна навзничь и вытер подошву сапога о его спину.

– Видите, Хаггот: бояться нечего. Вяжите его!

Шаван взялся за дело.

– Кто ты такой?.. – выдохнул Бирай.

– Верно, ганта, я задолжал всем вам пояснения. Вы ошибочно определили меня как лордского бастарда и опозоренного рыцаря, подавшегося в бандиты. Я же до поры позволил вам остаться в заблуждении. Ныне пришло время его развеять. Я не был посвящен в рыцарское звание, не имел сомнительной чести быть бастардом феодала, и никогда не промышлял грабежом. Я – мастер крайне редкого ремесла: охотник на колдунов.

Ней и Чара переглянулись, и оба подумали одно. Новичок не хвастает, он – действительно мастер. Выследил отряд Колдуна, вошел в доверие, провел разведку, прощупал людей, оценил, кто чего стоит. Затем нанес один удар – меткий и разящий. И что особенно ценно, все это время Новичок играл честно. Не убивал без нужды, не лгал, не делал подлостей, а пришло время рисковать – рисковал вместе со всеми. Охотник вызывал много больше симпатии, чем его жертва.

– Ты что же, ловишь колдунов? – спросил ганта Бирай.

– Как видите, да, – Новичок носком сапога пошевелил бесчувственное тело.

– И тебе за это платят?

– Заплатят, – флегматично, как о решенном деле, сказал Новичок.

– Кто?

– Я устрою торги. За право мне заплатить поспорят пара-тройка графов, несколько герцогов, одна императрица.

Ганта спросил с насмешкой, подыгрывая шутке:

– И сколько же они тебе заплатят?

Новичок прикинул в уме:

– Пожалуй, так. Я оценю, какую сумму могу вообразить в самых безумных мечтах, и помножу на десять.

– Ха-ха-ха. И столько тебе заплатят?

– Нет, много больше. Десятикратные мечты – это только начало аукциона.

– Га-га-га!

Ганта Бирай утих, когда заметил, что больше никто не смеется. Внимательней пригляделся к Новичку и увидел: а он-то серьезен. Даже близко не думал шутить. Если вообразить самую забавную и невинную шутку, то слова Новичка – ее прямая противоположность.

– Дух Степи!.. – ганта обернулся. – Ней, ты ему веришь?

– Все ему верят, – ответил Ней, – потому, что он говорит правду.

– Откуда знаешь?

Ней хмыкнул:

– Уж такой бывалый лжец, как я, сумеет отличить вранье.

Ганта Бирай пошевелил тело Колдуна.

– Но лысый хвост!.. Неужели герцоги с графами отвалят столько золота за… этого?! Почему? Они хотят научиться колдовать? Хотят, как он, пить чужие души?!

Новичок громко рассмеялся.

– Вы до сих пор не поняли? О, боги! Он не пьет души и магией не владеет! Все это – игра. Страшилка, чтобы вы боялись и слушались! Ему просто повезло где-то украсть говорящий Предмет. Все его колдовство – один только пояс.

Новичок потряс ремнем, разноцветные бляшки мелодично зазвенели.

– Но ценность мерзавца в том, что он знает, у кого взял Предмет. И у тех людей есть еще.

Глаза Новичка азартно заблестели.

– Вы знаете, что такое Персты Вильгельма? Слышали о бригаде с говорящими Предметами? Полсотни дерзких парней, вроде вас, с полусотней божественных мечей в руках! Или божественных луков, если угодно. Это они сожгли Эвергард и испепелили Дом Альмера. Это они стравили Ориджинов с янмэйцами, это их шалости стоили владыке Адриану престола и жизни. Это они вершат нынешнюю политику Империи и заставляют Великие Дома трепетать от ужаса. Владычица думает, что правит Империей. Герцог Ориджин думает, что управляет владычицей. А на самом деле, все складывается так, как повернут парни из бригады.

Новичок сделал паузу, во время которой Колдун открыл глаза и бессильно дернулся в путах.

– Вот к этим парням и приведет нас так называемый Колдун, – завершил речь Новичок.

– Нас?.. – спросила Чара.

– Мне нужна помощь, – веско сказал Новичок. – А вам нужно, тьма сожри, подумать о жизни! Прислуживаете проходимцу, грабите ползунов, прячетесь от констеблей – неужто не видите, как это мелко? Ради чего вы сражаетесь, убиваете, рискуете собою? Ради десятка золотых? Ради сотни?.. Пфф! Найдите большую цель. Бейтесь за то, что стоит битвы. Рискуйте за то, за что не жалко умереть!

В эту минуту и Ней, и Чара вспомнили осень. Поход в Литленд, война за правду, битва за великую цель. Как ни наивно звучит, как ни смешно признаться самим себе, а тогда было хорошо. Лучше, чем теперь.

– Постой-ка, – возразил Ней, – но ты же тоже предлагаешь деньги, пускай и много.

– О, нет. Я предлагаю возможность решать. Мы найдем тех, кого до сих пор не нашел никто. Мы отдадим их тому, кого выберем, и повернем историю туда, куда сами захотим. А деньги – только милый довесок.

Прошла минута тишины.

Чара с Неем кивнули друг другу и оба встали рядом с Новичком. Потом кивнул Хаггот, за ним Гурлах, Косматый, Гирдан…

– Эй, жеребчики, потише! Разогнались! – прикрикнул ганта Бирай. – Я еще не принял решения!..

– Воля твоя, – сказал Новичок, и прозвучало так, словно он оказал милость ганте, позволив ему выбрать путь.

– И ты ждешь, что мы будем тебе подчиняться?

– Разумеется, – ответил Новичок с удивлением. Так, будто его власть никогда и не ставилась под вопрос.

Искра – 10

Фаунтерра, Дворцовый Остров

Крестьяне, крестьяне…

Боги, каким счастьем было бы думать лишь одну мысль одновременно!

За пять дней, что Мира провела в поезде, столица преобразилась: началась летняя ярмарка. Мире следовало радоваться. Дважды радоваться. Трижды.

– Долгих лет ее величеству!.. Слава Минерве, Несущей Мир!..

Столица бурлила. Вокзал встречал владычицу дождем из цветов. Улицы задыхались от человеческих толп. Лепестки ландышей, бумажное конфетти летели под ноги коням.

– Слава Янмэй! Да здравствует Минерва!..

Мира думала о лжи.

– Кайр Джемис, почему они радуются? Будь мы в Мелоранже, я бы поняла. Но столичникам есть ли дело до Литленда?..

Когда северянин считал нужным говорить – он говорил правду.

– Милорд прикормил их. Дал денег и велел радоваться. Они радуются.

– Почему кричат мое имя, а не его?

– Кричат о том, кого видят.

– Слава Янмэ-ээээй! – надрывалась толпа.

Мире следовало бы радоваться. Знают люди или нет, но она-то знает: переговоры с Мораном – ее триумф. Спасенный Мелоранж – груз, упавший с души.

Мира думала об интригах.

– Почему никто раньше не сказал мне о восстании?

Северянин не всегда считал нужным отвечать. Он молчал, а карета въезжала на Дворцовый Остров. Мост был так запружен людьми, что, казалось, войско Бэкфилда снова штурмует Дворец. Они даже не сразу заметили эскорт императрицы, до того были заняты единственной целью – прорываться к воротам. Гвардейцы потеснили людей, те прижались к перилам, давя друг друга, и с руганью сомкнулись, едва экипаж проехал. «Это мое место! Я был перед тобой, баран!..»

Мира думала о восставших крестьянах. Похожи они на эту толпу? Или еще хуже – голодней, озлобленней? А если и да, то что же? Они – простые маленькие люди. Ориджин прошел сквозь них к своей власти, как сейчас я проехала экипажем. Им ли стыдится – или нам?..

За воротами толпа перетекала в многохвостую очередь. Десять обменных будок плотно окружала стража, пропуская людей по одному. Остальные бранились, упираясь в скрещенные копья. За кордонами копейщиков Мира увидела шерифа Фаунтерры, а с ним и леди-бургомистр. Велела остановить.

– Ваше величество, поздравляю с блестящим успехом! – леди Аланис сделала изящный реверанс. – Столица празднует ваш бескровный триумф. Надеюсь, вы довольны встречей?

Мира пожалела, что послала волну из поезда. Лучше бы вернулась без предупреждений – не пришлось бы захлебываться в волнах лицемерия.

– Встреча прекрасна, благодарю вас. Я вижу, и ваши успехи заслуживают восторга. Ярмарка весьма оживленна, не так ли?

– Мои успехи – плод находок вашего величества. Горожан влечет возможность повидать Дворцовый Остров и шанс купить бумажную елену за семь глорий серебром. Посетителей больше, чем во все прошлые годы. Доходы огромны – сорок тысяч золотом за один первый день.

– Глядите, как бы остров не затонул под грузом монет! – сострил шериф. – Готовьте лодку, ваше величество!

Мира поморщилась:

– Непременно… Леди Аланис, ответьте мне… вы знали о крестьянском восстании?

– Да, ваше величество.

– Почему не сказали мне?

Аланис Альмера последней стала бы откровенничать с Мирой. Вопрос был глуп и преследовал единственную цель: выплеснуть горечь. Аланис ответила:

– Ваше величество, зачем оно вам?! Мужики-бунтари – забота солдат и констеблей, а не вельможных дам! Я сама предпочла бы не знать, лишь по случаю услыхала.

Раскланявшись с нею, Мира двинулась по ярмарке.

Всюду бурило и кипело. Продавалось все и отовсюду, со всех концов света, из лесов и городов, болот и гор. Примерялись сапоги и кафтаны, развертывались платки, блистали зеркала, смотрелся на просвет фарфор, пробовались на мозолях клинки, раскрывались луковицы часов, напяливались на нос очки, шумно с причмокиванием пилось наперстками вино, столь же шумно вдыхались запахи чаев и кофейных зерен… Голова раскалывалась от шума, вспоминался топот ордынских коней.

– Ваше величество, я скажу лишь одно слово: поздравляю! – банкир Конто протиснулся меж солдат эскорта. – Нет, простите, одним никак не обойтись! Ярмарка во дворце – гениальный ход; бумажные деньги со скидкой – полнейший триумф! Люди тратят их намного охотней: и из-за скидки, и потому, что не чувствуют цены бумажек. Умом понимают, но на чувствах – нет. Расстаться с золотом намного трудней, чем с бумагой!

– Я не предвидела этого, – устало выронила Мира. – Просто хотела ввести в оборот ассигнации.

– Притворюсь, что не расслышал. Больше не говорите этих слов! Ваше величество – мастер финансов. Никому не нужно слышать обратного!

Триумф… Вопрос латания дыр в казне, над которым она столько билась, теперь, похоже, решен. Хватит денег на ремонт рельсовых дорог, на выпуск ассигнаций, на восстановление полков Серебряного Лиса… Даже на налоговую реформу, о которой Мира до сих пор боялась думать всерьез.

Мире следовало радоваться. Пусть хотя бы устало, вполсилы. Она не спала прошлую ночь. Весь день в поезде мечтала уснуть, но ночью вместо сна явились мысли… Кайр Джемис рассказал о восстании все, что знал. Как путевские лорды потрошили закрома своих крестьян. Как фуражиры Алексиса довершали дело. Как сборщики налогов выжимали все соки по приказу Дрейфуса Борна…

– Говорят, бунтари зовут себя Подснежниками. Я не видел, но слыхал, что они привязывают цветы к древкам копий.

– Зачем?

– Показать мирные намерения. Доказать, что хотят не боя, а переговоров… Ваше величество, поверьте моем опыту: если полста тысяч вооруженных парней выходят на поле – что бы они ни говорили, бой наверняка состоится.

Слова вертелись у нее в голове, звучали вновь и вновь, по кругу. Следовало бы радоваться… Да-да.

– Фашше феличшестфо! Какое шчастье!

Министр двора, а с ним министр путей и глава торговой гильдии.

– Вы фернулись со фстречи с этими дикарями, чудовищами. Вы совершенно жифая! Праздник, праздник для фсех!

– Поздравляю ваше величество, – скинул шапку глава торговцев.

– Слава Янмэй, – поклонился министр путей.

Министр двора приплясывал на месте от радости.

– Глядите: ярмарка – подлинная феерия жизни! Фсе еще лучше, чем я обещал вам! Не хватает лишь оркестра, но он будет уше очшень скоро! Минутка – и зазвучит музыка!

– Ярмарка крайне прибыльна, – басил торговец. – По нашим прикидкам, общий доход за все дни составит…

– Ах, зачшем! Не мучайте ее величшестфо финансофой ерундой! Она – девушка. Жшизнь девушки – красота и праздник, а не арифметика!

– Вы слыхали о восстании Подснежников? – спросила Мира. Поочередно поймала взгляд каждого.

– Ремонтные бригады из Южного Пути докладывали о крестьянских волнениях, – сказал министр путей.

– Купцы в Южном Пути испытывали трудности с приобретением продовольствия, – сказал глава гильдии.

– Почему никто из вас не сказал мне?

– Вам было так трудно… – шепнул министр путей. – Я боялся лишний раз потревожить…

– Боги, фаше феличшестфо, зачем это нушно! Крестьянский бунт – не праздник, а скука. Жшизнь девушки не долшна быть скукой!..

Мира думала о невидимом. На нее смотрят сотни человек – праздник, слава Янмэй, здравие величеству! Никто не видит, как она зла, расстроена, измучена… И у нее нет даже права возмущаться этому: она сама, как и весь ее двор, не заметила страданий сотни тысяч подданных. Можно ли после этого ждать хоть какого-то внимания к себе?

– Мы слыхали, что ваше величество открыли счет в банке Конто, – господа Фергюссон и Дей выхватились из толпы. – Для нас было бы честью и радостью, если бы вы соблаговолили открыть счет и у нас. Если только ваше величество подпишет контракт об открытии счета, мы немедленно предоставим вам кредит в пятьдесят тысяч эфесов для беспроцентного использования.

Сегодня ей совсем не хотелось лицемерить. Аж до отвращения.

– В чем причина вашей щедрости? Зависть к конкуренту? Надежда разбогатеть от моего успеха?

– Ваше величество печатает денежные знаки с гербом Короны и вензелем банка Конто. Мы хотели бы, чтобы поток ассигнаций обслуживался двумя банками – его и нашим. Это выгодно для нас, не скрою, но и более надежно для вашего величества.

– Я подпишу с вами контракт, и даже больший, чем вы просите. Но от потребуется реформа вашего банка. Мне нужно, чтобы ваши отделения имелись в каждом городке Земель Короны, где нет отделений Конто.

– Хотите покрыть банковской сетью все населенные пункты Короны? Простите, ваше величество, но зачем?

– Я очень устала… – честно призналась Мира. – Лейтенант Шаттэрхенд проводит вас в Престольную Цитадель к моему наставнику по налоговому делу. Он поведает подробности плана.

– Плана, ваше величество?.. Да, конечно! Мы счастливы быть посвященными в ваш план.

– Последний вопрос: вы знали о крестьянском восстании?

– Вне сферы наших интересов, ваше величество. Крестьяне не пользуются банками.

Каким счастьем было бы держать в голове лишь одну мысль – сколь угодно черную, но одну, не тысячу. Бедные крестьяне. Сколько равнодушия вокруг. Дурное празднество. Зря послала волну. Спасен ли Литленд? Сумеет ли Моран отвести орду? Почему все лгут мне? Почему все лгут себе? Деньги и власть – зачем все делают вид, что больше нет ничего ценного? Джемис честен. Лорд-канцлер мерзавец. Кто ошибается в ком? Бедные крестьяне. Мне ехать к ним? Мне ждать их послов здесь? Мне есть до них дело? Я очень хочу верить, что есть. Я очень хочу быть той, кому не все равно. Иначе какой во мне смысл?!

– Ваше величество… кайр…

Красно-черная фигура возникла перед нею. Джемис и Роберт Ориджин отсалютовали друг другу.

– Позвольте поздравить вас с дипломатическим успехом.

Голос Роберта не был праздничным, лицо – без тени улыбки. Этот человек был бы глубоко симпатичен Мире, если б не служил лорду-канцлеру.

– Кайр Роберт, вы знали о восстании Подснежников?

– Так точно.

– Отчего не сказали мне?

– Приказ сюзерена, ваше величество. Лорд Эрвин не велел вас беспокоить.

– А сейчас вы мрачны потому, что восстание оборачивается бедой?

– Никак нет. Имею просьбу к вашему величеству.

– Какую?

Роберт чеканил слова с подчеркнутой сухостью. Отец Миры тоже говорил таким тоном – когда должен был сказать нечто паскудное.

– Лорд Эрвин просит вас утвердить новое назначение. Лорда Крейга Нортвуда – на должность главнокомандующего искровых сил.

– Клыкастый Рыцарь станет искровым генералом?!

– Так точно.

– Этого хочет лорд-канцлер?

– Так точно.

– Он свихнулся?

– Не могу знать, ваше величество. По моим наблюдениям, нет.

– А почему именно вы просите меня об этом?

Роберт замялся, и вдруг Мире стало его жаль.

– Я казначей… Мне велено выделить восемьдесят тысяч золотых эфесов на ремонт рельсовых дорог. В том случае, если вы утвердите назначение.

– То бишь, лорд-канцлер подкупает меня?

– Не знаю ответа на данный вопрос, – отчеканил Роберт.

Мира кивнула:

– Я подпишу.

И Роберт, и Джемис уставились на нее.

– Разумеется, я не возьму денег. Я подпишу, кайр Роберт, из сочувствия к вам. Вы останетесь должны мне услугу.

– Только такую, что не пойдет во вред Великому Дому Ориджин.

– Конечно.

– Тогда можете рассчитывать на меня. Слово кайра.

Мира протянула ему руку. В этом не было ритуальной нужды, просто захотелось ощутить ладонь воина. Кайр пожал руку императрицы.

Она спросила, переводя взгляд с Роберта на Джемиса:

– Как вы считаете, что мне делать с Подснежниками?

– Оставьте лорду Эрвину, – сказал Джемис.

– Полностью согласен, – сказал Роберт.

– А что лорд Эрвин сделает с ними?

– Позовет на переговоры, показательно убьет зачинщика, простит и накормит остальных. Все разойдутся счастливыми, кроме одного человека.

– Мне нужно быть на переговорах.

– Вам нужно отдохнуть, – сказал Джемис. – И поспать, пока не свалились в обморок.

* * *

Поспать… О, светлые мечты.

Остатки сил ушли на встречи с теми, кому нельзя было отказать во встрече.

Леди Лейла Тальмир отчитала Миру за безрассудство, а после обняла, как младшую сестру.

Прибыли послы Литленда. Месяц назад они пробрались из осажденного города, чтобы с трудом пересечь бурный по весне Залив Мейсона и принести в столицу просьбу о помощи. Они явились ко двору как раз в тот день, когда владычица сообщила волною об успехе переговоров с Западом. В том мире, какой видели послы, случилось чудо.

Принц Гектор Шиммерийский настоятельно требовал аудиенции. Витиевато поздравил Миру и тут же предупредил о вероломстве шаванов. Он не сомневался, что Степной Огонь уведет орду от стен Мелоранжа… Но вот как Моран потом распорядится властью – это особый вопрос. По мнению принца Гектора, нельзя оставлять слишком много власти в руках дикаря. Принц Гектор готов предложить владычице весьма изящный способ рассорить Степного Огня с остальными шаванами и разобщить Запад.

Клыкастый Рыцарь принес формальную присягу как новый полководец. Полагая Миру безвольной марионеткой Ориджина, он не питал к ней никакой благодарности – ни за назначение, ни за помилование для леди Сибил. А вот младший из Нортвудов, Дональд, проявил больше душевности… или наивности.

– Ваше величество, я что хотел сказать… Мне жаль, что все оно вот так. Вы же выросли в наших краях, вы – почти что Нортвуд… Так сложилось, будто мы против вас подлецы… Поверьте: мы с братом не знали, что замышляла мачеха, не хотели вам зла…

Когда и день, и силы были на исходе, Минерва выпила крепкого кофе и заставила себя посетить Престольную Цитадель. Даже ее наставники в темнице уже знали о мире с шаванами.

– Мы это, как бы, поздравляем…

– Сегодня не терплю лицемерия, – сказала Мира, – в том числе и своего. Вы помогли мне больше, чем кто-либо. План, который составила под вашим руководством, превзошел все ожидания. С моей стороны подлость – держать вас взаперти. Простите меня и будьте свободны.

– Мы не можем выйти без решения суда, – возразил Альберт Виаль.

– Решение суда скоро будет. Подлинный преступник сознался, – она дала прочесть признание Дрейфуса Борна. – В связи с чем место министра налогов и сборов теперь вакантно. Господин Морлин-Мей, я предлагаю его вам.

– Для меня, как бы, огромная честь… Я очень рад, но… Лорд-канцлер?..

– Ему придется считаться с моей волей с того самого момента, как система сбора налогов окажется под нашим контролем. Вы провели расчеты, о которых я просила?

До полуночи бывшие узники излагали результаты своих вычислений и обсуждали с Минервой детали реформы.

Ей понадобилось пять чашек кофе, чтобы все понять и проверить, и еще одна – для того, чтобы своими ногами вернуться во дворец Пера и Меча, а не уснуть где-нибудь посреди Воздушного Моста.

Едва она оказалась в покоях – сонливость исчезла. Истощение осталось, сделалось неподъемным, но сомкнуть веки Мира не могла. Только ложилась на подушку – голова вскипала от мыслей и тревог. Подснежники. Надо что-то делать. Нельзя просто ждать, нельзя доверять Ориджину. Посоветоваться – но с кем? Алексис все еще на Западе, а Лейла ничего не знает о восстаниях… Реформа. Я – самонадеянная дура, что затеяла ее. Что-то обязательно сорвется, и станет только хуже. Нужно было довольствоваться ярмаркой. Получить прибыль и починить рельсы – это уже много. Финансовая реформа погубит и меня, и казну… Шаваны. Можно ли им верить? Я прижала Морана к стенке, и он принес присягу. Но что, если раздумает? Или другой шаван убьет его и займет его место? Только дура могла поверить, что Мелоранж спасен. Он будет спасен, когда орда уйдет за Холливел!.. И крестьяне. Снова-таки бедные крестьяне. Почему никто не сказал раньше?..

Прометавшись без сна битый час, Мира поняла: теперь, среди ночи, можно сделать лишь одно – встать и выпить орджа. Много. Достаточно, чтобы отключить мысли. «Никогда не пейте с горя, – советовала Лейла Тальмир. – Пейте только на радостях, тогда радостей станет больше». Что ж, скажем, сейчас я праздную успех весенней ярмарки. Или переговоров со Степным Огнем. Любой на выбор.

Мира надела халат и позвонила, сделала заказ. В ожидании орджа уселась на подоконнике, уткнувшись лбом в приятную прохладу стекла. На улице до сих пор гомонили, не унимались торговцы. Любопытно, чем это они заняты? Пересчитывают дневную выручку, повышают цены на завтра? Просто себе празднуют? Кто вообще позволил им остаться ночью на острове? Куда смотрит дворцовая стража? Вопиющее нарушение протокола!

Мира улыбнулась: как прекрасно, когда протокол нарушается. Уже ради одного этого стоило затеять ярмарку! Нужно выпить за нарушение правил.

– Ордж для вашего величества, – очень вовремя доложил слуга. Правда, голос звучал странно…

Мира обернулась. Подумала: я уснула прямо на подоконнике и вижу кошмар.

Эрвин София Джессика, герцог Ориджин, поставил серебряный поднос на столик и открыл бутылку.

– Вы же не возражаете, если я выпью с вами.

Как-то сразу во рту пересохло.

– В-возражаю… Это не по этикету!

– Да бросьте, – он только отмахнулся.

Мира спрыгнула с подоконника:

– Я не желаю…

– Зря вы встали, ваше величество. Сидите, как вам удобно, а я тоже найду себе дурацкое место: например, на каминной доске…

Она придала голосу твердость:

– Я не желаю пить с вами!

– А я с вами – желаю. Давайте искать компромиссы. Мы следовали вашему нежеланию и не пили вместе всю предыдущую жизнь. Сегодня для разнообразия последуем моему желанию.

– Непристойно – являться ночью в мою спальню!

– Напротив, я вижу в этом родство чистых душ. Мне не спалось и хотелось выпить. Спросил шпионов: что делает ее величество? Узнал: вы тоже не спите и думаете выпить. Я воспринял это как знак судьбы.

– Уходите, милорд. Я очень устала.

– А я, думаете, нет? – герцог наполнил два кубка и подал один Мире. – Скольких слуг надо подкупить, сколько писем перехватить, сколько отчетов подделать, чтобы скрыть от вас это дурацкое восстание! Знаете, как утомительно!..

Она не нашла ответа и машинально взяла кубок.

– А проболтался мой собственный вассал – подумать только.

– Надеюсь, вы ничего не сделаете кайру Джемису?

– Видят боги, язык кайра Джемиса всегда пользовался странной свободой волеизъявления. Я уже давно смирился с этим.

Герцог уселся на подоконник, и Мире не осталось ничего другого, как тоже сесть. Длина подоконника позволяла сохранить фута три дистанции.

– Зачем вы скрывали от меня?

– По двум причинам. Первую не скажу… – герцог сделал глоток, крякнул, поморщился. – А вторая такова: когда я темню, это стимулирует ваше мышление. Прелестная игра: я строю интригу, вы ее раскрываете, узнаете о проблеме и находите блестящее решение. Империя рукоплещет, вы тешите самолюбие, я развлекаюсь. Чем плохо?

Мира не находила слов, потому хлебнула орджа. Стало теплее.

– Например, возьмем Дрейфуса Борна, – продолжил герцог. – Вы выбили у него признание – разве не отличный ход? Я-то все думал: как мне избавиться от гаденыша, не нарушив свое нерушимое слово?.. А тут подоспели вы с разоблачением – роскошно!

– Вы хотели уничтожить Борна?..

– Разумеется. Он был полезен какое-то время, но не терпеть же этого подонка вечно.

– А зачем он был вам нужен?

– Конечно, затем, чтобы сымитировать пустую казну – для чего же еще! Я должен был тратиться на увеселения, казна должна была пустовать, чтобы моя праздность смотрелась особенно вопиюще… Но на кого-то нужно повесить вину. Не пятнать же светлое имя внука Светлой Агаты, уж простите мне каламбур! И тут подвернулся Борн…

Любопытство начало пересиливать и усталость, и неприязнь к герцогу.

– Для чего эта имитация, милорд?

Игнорируя вопрос, Эрвин продолжил:

– Или взять ваш личный счет в банке Конто. Альтернативная казна, укрытая от чиновничьих лап, – чудесное изобретение! Правда, для себя я реализовал эту идею еще в январе, но от вас-то скрыл. Так что вы придумали это вполне самостоятельно.

– Вы все знаете?.. – выдохнула Мира.

– В девушке должна быть загадка, потому я не знаю о вас двух вещей: где вы нашли Лейлу Тальмир, и в какой пропорции разбавляете ордж водой?

– Я пью чистый, – сказала Мира.

– Какая гадость, – поморщился герцог.

Не сговариваясь, они подняли кубки.

– Не посмею тянуться к вам через этичный простор подоконника, – герцог звякнул кубком об оконное стекло. – Ваше здоровье, императрица.

Мира не сдержалась:

– Ваше здоровье, лорд-неженка.

Они выпили, и Ориджин стал картинно сокрушаться: «Каак? Откудаа?! Моя величайшая тайна!..» Мира заверила, что величайшую тайну герцога моряки столицы узнали от северных моряков, а торгаши – от моряков столицы, а дворцовые слуги – от торгашей, а первая фрейлина – от дворцовых слуг… Ориджин схватился за сердце: «Я не смогу жить с этим позором! Осталось только насмерть отравиться чистым орджем…» Он немедленно приступил к выполнению задуманного: хватил треть кубка одним залпом и принялся задыхаться. Мира позволила себе сдержанную улыбку.

– Милорд, если в ваших планах скорая смерть, то прошу поспешить с признаниями.

– Какими, ваше величество?

– Наша беседа начиналась с череды любопытных откровений. Я жажду продолжения.

– Совершенно не возьму в толк!..

– Зачем вы просили меня пощадить отъявленных головорезов? В этом тоже был потаенный смысл?

– Я уповал на то, что в пику мне вы оставите их за решеткой. И тогда я смогу предложить им свободу в обмен на опасную службу.

– Какую службу, милорд?

– Дайте простор фантазии, ваше величество.

Она стала угадывать. Версии выходили одна глупей другой. Заключенные должны злобить собак леди Аланис? Отпугивать шиммерийцев от дворцовых запасов вина? Играть медведей и шаванов в новой пьесе о победах Агаты?.. Ориджин беззаботно смеялся. Мира чувствовала коварное очарование этого человека. Строго сказала себе: не поддавайся, отвлекись. Отрезвилась неприятным вопросом:

– Зачем вы унизили меня в театре?

– Представьте: я этого не делал. Лиам Шелье действовал по собственному почину – по душевному наитию, так сказать. Я и допустить не мог, что он напьется как свинья, а затем решит побеседовать с императрицей.

– Не вы спровоцировали его?

– Боги, конечно, нет!

– Но почему в письме высказались так, будто это ваша задумка?!

Эрвин рассмеялся.

– Я поддерживал свою репутацию. Как сказала бы матушка, следовал образу. Вы видите во мне хитрого мерзавца, половина двора видит во мне хитрого мерзавца… Мог ли я допустить, чтобы такая замечательная мерзость, как сцена в театре, случилась без моего участия?

– Вы… вы…

Вместо ответа Мира только звякнула кубком о стекло. На душе становилось все теплее и, как ни странно, спокойнее. От слов герцога жизнь начинала казаться светлой приятной забавой, а любая печаль – глупостью, высосанной из пальца.

Не поддавайся, Минерва!

– Зачем вы требовали помилования для Сибил Нортвуд?

– В данном случае я не лгал. Нортвуд превращается в обитель хаоса. Клыкастый Рыцарь способен управлять лишь двумя сущностями: конем и топором. Графство под его властью скоро станет гнездом дикарей, как западные степи.

– А вам хочется, чтобы им управляла ваша марионетка.

Он пожал плечами:

– Почему нет? Леди Сибил прекрасно подошла бы: достаточно умна, чтобы править землею, но недостаточно – чтобы обхитрить меня.

Мира могла бы сказать о своей ненависти к Сибил, о погибшем отце и желании мести. Но сейчас не хотелось впускать в душу мрак воспоминаний. Мира наслаждалась светом.

– Однако леди-медведица бесследно исчезла?

– Совершенно бесследно. Что даже странно как для такой видной леди. Я думаю, ее прихватил в качестве прощального приза майор Бэкфилд. Беда в том, что и сам Бэкфилд пропал неведомо куда… И вот плачевный результат: приходится мириться с Крейгом Нортвудом – этим громогласным дикарем, мечтою незрелых девиц.

Мира повела бровью:

– Меж тем, вы сделали его главнокомандующим. Вняли мольбам какой-нибудь незрелой девицы? Или думаете, ответственность изменит Крейга к лучшему?

– Его ничто не изменит, кроме могилы, – с досадой ответил Эрвин. – Крейг вынудил меня на это назначение.

– Вынудил?..

Улыбка герцога стала какой-то наигранной, вымученной.

– Я расскажу одну историю, вам пока неизвестную. Пусть это будет особым случаем, когда нечто важное вы узнаете лично от меня. Будучи в Запределье, кайру Джемису удалось захватить говорящий Предмет. Сам кайр не может с ним говорить, но Предмет в любом случае являет огромную ценность. Некто – он назвал себя Кукловодом – обратился к моей матушке с предложением: вылечить отца от каменной хвори в обмен на тот самый Предмет. Матушка согласилась, и Кукловод прислал во дворец свою прислужницу – Знахарку. Она имела при себе еще один говорящий Предмет: четыре наперстка, что могут ломать мечи и сжигать плоть, но – якобы – могут и исцелять хвори. Мы с отцом пришли к выводу: Знахарка втирается в доверие, чтобы убить нас. Мы приказали кайрам схватить ее живьем. К сожалению, леди Иона поверила в честность Знахарки и попыталась отвести ее к отцу. Весь план сорвался, Знахарка стала сопротивляться и погибла в бою, а ее труп вместе с Предметом достался Крейгу Нортвуду.

– И вы выкупили его ценой должности?

– Простите, ваше величество. Должность временна: рано или поздно Крейг опростоволосится, и вы его разжалуете с моею поддержкой. Предмет же так и останется…

– У вас, – подчеркнула Мира.

Герцог отмахнулся:

– Ах, ради Агаты!.. Как только вам понадобится вылечить кого-нибудь, я предоставлю Предмет. Ценность не в нем самом, а в том факте, что он доподлинно говорящий. Мы можем испытывать на нем разные способы, будучи уверены, что причина неудач – точно не в Предмете. Рано или поздно найдем верный способ, Предмет заговорит, и так мы получим ключ ко всем Предметам!

Мира ловила слова, как пустынники ловят крупицы росы.

– Вы уже многое испробовали?

– К сожалению, да. Молитвы, просьбы, приказы не работают. Вообще слова не имеют значения, мысли – тоже. Движения Знахарки мы видели и повторили в точности – они не возымели действия. Единственное наше достижение заключалось в открытии: Предмет слегка оживает в руках избранных людей. С некоторыми он как будто хочет говорить; с остальными – нет.

– Кто эти избранники?

– Подбор весьма необычен. Луис – простолюдин из центральных земель, механик, блондин, безобидный и нелепый человечек, который, впрочем, пытался меня убить. Он побывал в плену у бригады Пауля. Страшно представить, что с ним делали. Он нашел спасение души в том, что вообразил себя козленком.

– Боги…

– Далее – Гвенда, другая пленница бригады. Темноволоса и кареглаза, похожа на выходицу Нортвуда. Сохранила больше рассудка, чем Луис, но все же не в себе.

– Предметы говорят с безумцами?..

– Вполне возможно, ваше величество. Третьим, кто вызвал отклик Предмета, был я.

– Вы?!

– Так точно. Эрвин София Джессика рода Агаты. Что особенно странно, ни моя сестра, ни матушка, ни Роберт Ориджин не смогли оживить Предмет. Только я. И это поставило передо мною весьма трудный вопрос.

– Что есть у вас общего с Луисом и Гвендой, чего нет у остальных Ориджинов?

– Верно. Что объединяет меня с двумя малознакомыми простолюдинами – и не объединяет с семьей?

– И что же?!

Веселость Эрвина почему-то исчезла без следа.

– Первая версия была такова: контакт с бригадой. И я, и Гвенда, и Луис пересекались с искровиками Пауля, остальные Ориджины – нет. Но эту версию нарушали кайр Джемис и леди Аланис. Джемис вступал в схватку с людьми Пауля, Аланис была ими ранена, но оба не получили симпатий Предмета. Лишь я…

Он закатил глаза и нахмурился, вспоминая нечто неприятное.

– Однажды в Запределье я шел вдоль реки и напоролся на пару солдат из бригады. Я заговорил им зубы, заморочил головы, а затем убил. Можно сказать, мне повезло. Первый из пары лег сразу от удара в печень. Второй оказался живуч, как клыкан. Я колол и колол, и колол его, издырявил всю грудь и живот, лишь тогда он соизволил умереть… Он был особенным человеком. И Пауль – командир бригады – был таким же: голой рукою смог вытащить болт из своего плеча… Суть в том, ваше величество, что во время схватки этот живучий солдат тоже ранил меня. Кровь хлестала, мы катались по земле… И я подумал: его кровь могла попасть в мою рану. Особая кровь. Любимая Священными Предметами.

Мире перехватило дух.

– Вы убили… святого?

– О, нет, клянусь: святости в этом парне было не больше, чем в секире палача. Но его кровь давала ему исключительную жизненную силу. Что, если именно такая кровь нужна для разговора с Предметами?

– А Луис и Гвенда?

– Кхм… Не хочу травмировать ваш слух конкретикой, да и не знаю ее. Скажу так: жидкости тел солдат бригады вполне могли попасть в тела Луиса и Гвенды.

Миру передернуло от слов «жидкость тела». Ожил в памяти подвал Мартина Шейланда. Кривые медицинские ножи, трубки, склянки с номерами… Кровь, вытекающая по капле… Мира непроизвольно подалась ближе к Эрвину. Если бы в эту минуту он ее обнял, возможно, она не возразила бы.

– Тогда нужно поймать живым солдата бригады и… – она осеклась, продолжение звучало бы слишком мерзко.

– Правильно, – кивнул герцог. – Влить его кровь кому-нибудь другому и дать испытать Предмет… Но у моей версии имеется один изъян: вы, ваше величество.

– Я?..

– Перчатка Могущества Янмэй Милосердной, которая не заговорила, но ожила в вашей руке. Коли я прав в своей догадке, то… В вас должна быть особая кровь.

Мира глуповато хохотнула:

– Откуда бы ей взяться?.. Я не пила чужой крови, клянусь!

– Не пили… – герцог помедлил. – Но, если не ошибаюсь, достаточно и любовного контакта. А вы были влюблены… В свое время я почти поверил, что владыка Адриан непричастен к Перстам. Но если допустить, что он все-таки был сообщником Кукловода, то…

Она почувствовала, как горячая кровь прилила к щекам.

– Вы желаете знать, милорд, спала ли я с Адрианом?

– Да, ваше величество.

Деланно небрежная поза, напряжение скул, цепкий жадный взгляд… Внезапно Мира поняла, что весь разговор был прелюдией к этому вопросу. Дружелюбие, откровенность, доверие, флирт – только инструменты, чтобы заставить ее открыться.

– И вы явились выяснить это?

Ответ в сущности не требовался. Герцог сказал:

– Я получил много удовольствия от общения с вами. Но да, ответ мне нужен.

– Вы его не получите, лорд-канцлер. Хоть раз вы не получите желаемого.

– Ваше величество, я не вижу ничего постыдного в утвердительном ответе. Адриан – завидный мужчина, не стоит стесняться связи с ним. Признав ее, устраните подозрения. Поскольку в противном случае – если вы не спали с Адрианом – вопрос остается актуальным: откуда в ваших жилах особая кровь?

– Это пустой разговор, лорд-канцлер.

– Подумайте, ваше величество: иные варианты ответа намного хуже адриановой постели. Вы – любовница одного из солдат бригады? Вы – человек Кукловода? Вы и есть Кукловод?!

Исключительно вежливо Мира произнесла:

– Меня утомило ваше общество, лорд-канцлер. Будьте добры, оставьте меня.

– Я ненавижу вас, лорд-канцлер! – воскликнул Ориджин, и Мира опешила от удивления.

Он повторил:

– Я ненавижу вас, лорд-канцлер. Начинайте каждое утро с этих слов. Повторяйте их при каждой встрече со мною. Вы начали войну, в которой погиб мой любимый, поэтому я вас ненавижу. Сбросьте вашу этикетную маску, наберитесь честности хоть на одну фразу. Я ненавижу вас, лорд-канцлер!

– Я вас не ненавижу, – ровно ответила Мира. – Я не питаю к вам никаких чувств, милорд. Доброй ночи.

* * *

Утренний кофе принесла леди Лейла Тальмир. От нее Минерва узнала, что ночью полки Нортвудов и батальоны Ориджинов покинули Фаунтерру и выступили на север, навстречу Подснежникам.

Также леди Лейла доставила записку от Дориана Эмбера – первого секретаря и тайного информатора Миры. Кроме поздравлений, в ней было следующее.

«Ваше величество, эти Подснежники приблизились к Фаунтерре на тридцать миль и, наконец-то, смогли привлечь общее внимание. Теперь о них говорят повсюду, однако есть малоизвестный факт, которым хочу с вами поделиться.

Генерал Гор уже пытался разогнать бунтарей в то время, когда вы были заняты вопросом Мелоранжа. Он потерпел неудачу. Главари Подснежников расстреляли парламентеров генерала искровыми самострелами. Искровыми, ваше величество! Самострелов было всего несколько, но это в любом случае тревожный знак. Мужики не должны стрелять в имперских генералов. Мужики не должны носить искровое оружие!

Именно поэтому лорд-канцлер Ориджин отнесся к восстанию со всей серьезностью. С двадцатитысячным войском он выдвинулся на север, чтобы преподать бунтарям урок, сокрушить и разогнать их.

Ваше величество, прошу об одном: не вмешивайтесь. Милосердие либо желание славы может подтолкнуть вас к опрометчивым действиям, но поверьте: лорд-канцлер знает свое дело и уладит все наилучшим образом. Мужики надолго потеряют вкус к любого рода бунтам, а ваше правление будет крепким и спокойным.

С наилучшими пожеланиями,

Д.Э.»

Северная Птица – 6

Фаунтерра, Дворцовый Остров

В тот день Иона подумала о муже иначе, чем прежде. До сих пор ее мысли, часто касаясь Виттора, неизменно содержали упрек. Ему ли – за скользкую переменчивость, торгашескую выживательную хитрость; себе ли – за недоверие и недолюбовь. Осуждение меняло свою цель, но оставалось всегда. Иона не могла не оценивать: достоин ли Виттор быть ее мужем? Достойна ли она быть хоть чьей-нибудь женой, если настолько неспособна верить и подчиняться супругу?.. Отношения с мужем являлись для нее предметом беспощадного суда.

Но сегодня – иначе. Она проснулась и остро ощутила холод постели рядом с собой. Огромное ложе, заваленное одеялами и подушками, и она, неспособная согреться даже под горою пуха… Замерзшее тело жаждало человеческого тепла – никакое искусственное не годилось на замену. Замерзшая душа просила ласки и заботы. Глуповатой, умильной, живой нежности, на какую не способен ни один северянин. Влюбленного взгляда, видящего не сияние чести, а – ее, худую озябшую девчонку.

Так Иона поняла, что скучает по мужу.

Это чувство распахнуло дверь, и в нее ворвалась череда иных, столь же сильных. Ностальгия по первым месяцам в Уэймаре – безоблачной тогдашней гармонии, светлой безмятежности, никогда не изведанной в Первой Зиме. Жгучая благодарность мужу за его любовь – такую искреннюю любовь к Ионе живой, Ионе сонной, капризной, слабой, непонятной, к Ионе настоящей, без агатовских доспехов. Стыд перед Виттором – как же ужасно, непростительно мало отвечала она на его чувство!

За завтраком ей хотелось плакать от неизбывной нежности и позднего раскаяния. Эрвин, конечно, заметил состояние сестры и спросил. Она ответила:

– Я тоскую по Виттору.

Брат улыбнулся:

– Забавное совпадение.

– Грустное…

– Грустно быть в разлуке с мужем. Но совпадение все же забавно. Видишь ли, вся важная почта во дворце сперва попадает мне на глаза. Нынешним утром доставлено вот это.

Он подал ей конверт с сургучной печатью Шейланда. Внутри оказались семь страниц, исписанных мелким почерком.

Всякий агатовец начал бы письмо с самого важного: военное правило, въевшееся в родовые черты. Коль письмо о любви, первой строкою стояла бы любовь; коль о конфликте – вначале шло бы: «Миледи, нам необходимо прояснить…» Виттор же покрыл семь листов рассказом о повседневной жизни. Он расписывал зимний Уэймар: снежные шапки на крышах, гирлянды сосулек, узоры на окнах. Показывал санный путь через замерзшую Дымную Даль и грузовые пирсы, к которым вместо кораблей причаливают сани. Писал о здоровье Джейн, которую Иона оставила в лучшей из городских больниц. И о кастеляне Гарольде, сбивающемся с ног, чтобы устроить гарнизону лучшее пропитание, несмотря на заносы. И о жене кастеляна, что души не чает в зимнем саде, и о роскошных новых лошадях, что пополнили конюшню, и о веселых частушках, с которыми вторгся в Уэймар наступивший новый год… Лишь под конец, будто набравшись смелости за семь этих листов, Виттор писал: «Невыносимо скучаю по тебе, душа моя. Лишь потому до сих пор не слал известий, что не был уверен в твоем желании меня слышать. Но нынче вот, как видишь, не вытерпел…»

Иона уронила слезу на бумагу. Виттор казался ей лучшим человеком на свете.

– Хочешь к нему? – спросил Эрвин.

– Не знаю…

Она очень хотела, чтобы муж оказался здесь, рядом. Но, обидев его надменностью, не смела просить его приехать.

– Наверное, мне стоит…

Кайр Джемис не дал ей разрешить сомнения. Он шумно ворвался в комнату, предваряемый цокотом когтей Стрельца.

– Милорд, есть новости! Вернулся генерал Гор и просит встречи с вами наедине.

– Хм, странная и сомнительная просьба… Я не имею секретов от моих вассалов. Будьте добры, Джемис, соберите военный совет. Пригласите на него и братьев Нортвудов.

* * *

– Генерал Гор! – воскликнул Эрвин, стремительным шагом входя в зал. – Как я рад встрече! Ваше возвращение в столицу может означать лишь одно: восстание Подснежников благополучно развеяно!

По напряжению генеральского лица Эрвин должен был заметить, как и сестра: Гор вернулся с плохими новостями. Однако Эрвин сиял.

– Я полагаю, боевые потери ничтожны? Вероятно, повстанцы просто сдались на вашу милость! Как могли они сохранить мужество, увидев перед собою блистательные искровые полки?! Это попросту невозможно!

Он остановился над генералом, и тот рванулся встать, но Эрвин коротким жестом велел военачальнику остаться на месте.

– Герой-победитель не должен вставать, когда входит какой-то политик! Если желаете знать мое мнение, то полководец, одержавший триумф, должен по меньшей мере месяц провести исключительно лежа. Победа – чертовски утомительное дело, выматывает просто до невозможности, уж мне ли не знать!..

Он хлопнул руками, жадно потер ладони:

– Итак, генерал. Как это было?

– Мы отступили, милорд.

– Разумеется! Не торчать же вам теперь вечно в полях под Хэмптоном!

– Мы отступили и избежали боя, милорд. Возникло непредвиденное обстоятельство. Повстанцы оснащены искрой.

Брови Эрвина поползли вверх.

– Генерал, мне лучше услышать это еще раз, чтобы исключить ошибку восприятия.

– Повстанцы применили искровые самострелы и убили четверых наших парламентеров. Учитывая огромную численность их войска и возможность наличия искры у многих, вступать в бой было очень рискованно. Потери грозили стать огромными, а победа не была гарантирована. Я предпочел отступить.

– Пф!.. – весьма отчетливо фыркнул барон Стэтхем.

– Генерал, я услышал следующее, – неторопливо заговорил Эрвин, – бунтари убили парламентеров, но вы не наказали их, а предпочли отступить – на том весомом основании, что у парочки крестьян оказалось искровое оружие. Верно ли я понял вас?

– Лорд-канцлер, но…

– Герцог, – поправил Эрвин. – Сегодня я предпочитаю зваться герцогом. Как в день, когда мои кайры разбили двенадцать искровых полков генерала Алексиса Смайла.

– Герцог, если самострелы имелись у главарей бунта, то стоило опасаться их наличия у многих повстанцев.

– О, в высшей степени логично! А если бы меж бунтарей попался один толковый мечник, вы решили бы, что все они – мастера клинка?! Это крестьяне и ремесленники, генерал! Гончары, медники, сапожники, портные! Они всю жизнь занимались тем, что лепили горшки, шили штаны, вколачивали гвозди в подметки. Крохотные такие гвоздики! Если мне нужны штаны или сапоги, или, тьма его сожри, цветочный горшок – я нанимаю одного из этих парней. Но когда нужно защитить столицу от толпы обезумевшей черни – я зову искровых гвардейцев. Я наивно полагаю, что они всю жизнь учились именно этому делу: защищать чертову столицу!

Лицо генерала покрылось румянцем – скорей, от гнева, чем от стыда.

– Герцог, вы же сами приказали подавить восстание малой кровью, сберечь жизни и гвардейцев, и крестьян. Это никак не представлялось возможным из-за искры…

– Я велел подавить восстание! С этого глагола начинался мой приказ! «Подавить» и «сбежать» – замечаете грамматическую разницу? Разные префиксы, разные суффиксы, и уж точно разные смысловые корни! Бежать или давить – диаметральная противоположность, как у хищника с травоядным!

– Герцог, я отступил лишь затем, чтобы взять подкрепление. Дайте мне дополнительные войска – и я завершу дело!

До сей минуты Крейг Нортвуд хранил молчание. Он был очень рад приглашению на высший военный совет и напряженно скрывал радость от Эрвина, на которого все еще злился за ненайденную леди Сибил. Сокрытие чувств отнимало часть его умственных сил, потому он отставал от хода беседы. Но теперь, наконец, ухватил суть и взревел, стукнув кулаком по столу:

– И ты смеешь звать себя полководцем?! Ты солдат или овца?! Просишь подкрепление, чтобы разогнать стаю лаптей! Позорище!

Генерал Гор, к коему была обращена тирада, ледяным тоном процедил:

– Вы не смеете так говорить со мной. Я требую сатисфакции.

– Чего?.. – не понял Крейг Нортвуд.

– Я вызываю вас на поединок!

Клыкастый Рыцарь пошел на него, набычась и выпятив лоб.

– Ты испугался парочки смердов, а меня вызываешь? Меня, значит, не боишься, да?

Нортвуд надвигался слишком быстро. Генерал сообразил, что поединок грозит состояться в ближайшую минуту и схватился за шпагу. Один из офицеров, сопровождавших его, преградил путь Крейгу:

– Милорд, согласно кодексу, дуэль должна…

Клыкастый взял офицера за грудки и швырнул на генерала. Столкновение помешало последнему вынуть шпагу из ножен. Он едва восстановил равновесие и вновь взялся за эфес, когда Крейг подошел вплотную и отвесил генералу могучий удар в челюсть. Бедный Гор свалился, как подкошенный, зажав руками разбитый рот.

– Мне стыдно скрещивать с тобой клинки! – проревел Клыкастый. – Мой меч никогда не пачкался в овечьей крови! Но коли хочешь драки – вставай, побьемся кулаками.

В подтверждение своих намерений Крейг стиснул ладони. Его кулаки имели размер кружек для эля. Рядом с Крейгом встал и младший брат – Дональд. Генерал Гор не спешил подниматься на ноги. Оба его офицера отступили от Нортвудов на безопасное расстояние, обнажили шпаги и заняли защитные позиции. Крейг поманил их пальцем. Офицеры взвесили перспективы и, кажется, пришли к неприятным для себя выводам. Один скривил губы и побледнел, второй выдавил севшим голосом:

– Лорд-канцлер, на ваших глазах творится беззаконие! Вы обязаны вмешаться!

Все взгляды обратились к Эрвину. Тот небрежно раскинулся в кресле и, видимо, наслаждался зрелищем. На его устах играла улыбка, а в руке он держал раскрытый черный блокнот – будто готовясь зарисовать особенно забавные моменты. Теперь улыбка покинула лицо Эрвина, сменившись выражением досады. Он-то надеялся полюбоваться дракой, а теперь придется положить ей конец…

– Генерал Гор, я прошу вас, встаньте. Полководцу не место на паркетном полу. По крайней мере, я никогда не видал полотен такого содержания… Лорд Нортвуд, я всей душой понимаю и разделяю ваше возмущение, но согласитесь: глупо бить генерала, когда виноваты бунтари-крестьяне.

– Они тоже свое получат! – с готовностью рыкнул Крейг. – Ориджин, дай мне разобраться с ними. Я преподам урок и нахальным лаптям, и трусливым солдафонам!

– Мы покажем, как надо драться! – радостно поддакнул Дональд.

Эрвин прижал к губам кончик карандаша, будто обдумывая предложение. Ионе было ясно: он заранее принял решение, а теперь лишь ломает комедию. Злость на брата закипала в ее душе.

Эрвин же мечтательно протянул: «Нортвуды разгоняют крестьянский бунт… занятно…» – и принялся что-то рисовать в блокноте. Оба брата-медведя и генерал Гор, наконец поднявшийся на ноги, с удивлением наблюдали за ним. Северные полководцы – Стэтхем, Лиллидей, Блэкберри – хранили безмятежное спокойствие. Конфликт меж искровиками и Нортвудами трогал их не больше, чем волка волнует ссора ежика с сурком.

– А что же, мне нравится эта идея, – к ужасу Ионы произнес брат. – Пускай Нортвуд займется Подснежниками!

– Дааа! – вскричал Дональд.

Крейг поднял руку:

– Но мне нужны полномочия. Я выступлю в поход, как главнокомандующий искровой армии!

– Что?.. – Гор чуть не поперхнулся, его офицеры разинули рты.

И снова Эрвин помедлил, водя карандашом по странице.

– Я согласен. Властью Короны Крейг Нортвуд временно назначается главнокомандующим. Соответствующий приказ будет подписан владычицей.

– Дааа! – шумно порадовался Дональд.

– Эй, почему временно?! – нахмурился Крейг.

– Потому, милорд, что вы должны хорошо проявить себя в данной операции. Если вы тоже испугаетесь четырех искровых стрел, то…

– Ты шутишь, Ориджин?! Мы порвем на куски этих бунтарей! Втопчем в грязь! Размажем по щитам!

Иона не узнавала Эрвина. Жестокий чужак в шкуре ее родного брата! Вместо того, чтобы возмутиться, умерить пыл Крейга, воззвать к милосердию – этот чужак радостно хлопнул в ладони:

– Отлично! Сделайте это – и «временно» превратится в «постоянно».

– Х-ха!

Крейг Нортвуд стукнул себя кулаком в грудь.

– Лорд-канцлер, творится безумие… – тихо подал голос генерал Гор. Ионе было очень жаль его. – Выходец Великого Дома не может быть искровым генералом. Традиция не допустит этого!

– Это мы творим традиции, генерал, – ответил Эрвин. – Агата не шла против Янмэй. Янмэй не применяла Предметы во зло. Один батальон смельчаков никогда не брал столицу… Мы живем в эпоху перемен!

Помедлив, Эрвин примирительно добавил:

– К тому же, я ведь не разжаловал вас. Вы сохраните чин и командованье корпусом… Просто верховным военачальником станет увитый славою и закаленный в боях выходец Севера.

Генерал покачал головой:

– Лорд-канцлер, я пекусь не о себе. Поймите: нельзя вот так бросать в бой… – он покосился на Крейга и прикусил на языке слово «дикарей», – нортвудцев. С этими Подснежниками требуется осторожность. У них есть искровое оружие!..

Эрвин расхохотался.

– О, боги! Горстку самострелов вы называете «искровым оружием»? Они ограбили богача в каком-нибудь городке и отняли парочку искр у его стражи. Вот и все! Четыре человечка с самострелами – а остальные пятьдесят тысяч с вилами, косами, серпами… чем там еще владеют крестьяне?

– Лопатами, милорд, – подсказал барон Стэтхем.

– Мотыгами, – добавил полковник Блэкберри.

– Вот видите, – развел руками Эрвин. – Самым серьезным оружием, которое противопоставят нам бунтари, будет плуг с парой волов. Нам придется маневрировать так, чтобы не дать распахать себя насмерть!

Северяне разразились смешками. Генерал Гор вновь покачал головой, но на этот раз промолчал. Он отчаялся пробудить рассудок лорда-канцлера.

– Ступайте, генерал, – сказал Эрвин. – Дайте отдых вашему корпусу. Координация меж вами и новым командующим пока еще не отработана. Сегодня будет лучше, если лорд Нортвуд выведет на поле собственные войска, а не искровые. Вы не возражаете, милорд?

Клыкастый Рыцарь не возражал. Напротив, он обозвал искровиков Короны пугливыми овцами и отказался вести их в серьезную схватку, покуда не убедится в их надежности.

– Воины Нортвуда сделают дело!

– Дааа! – потряс кулаками Дональд.

Деревянно откланявшись, генерал Гор ушел. Иона хотела бы последовать за ним. Она ужасно устала от непонимания и разочарования. Всей душою надеялась, что сей театр кровавого абсурда уже подошел к концу, но и в этой надежде была обманута.

Со странным азартом Эрвин заявил:

– С вашего позволения, лорд Крейг, войска Первой Зимы окажут вам помощь.

– В этом никакого смысла. Нортвуд справится сам!

– Смысл таков. У вас меньше десяти тысяч воинов, у бунтарей – почти восемьдесят. Конечно, они дрогнут и разбегутся. Но вы не сможете эффективно организовать преследование при таком соотношении чисел. Я пошлю с вами кайров не для помощи в бою, а лишь затем, чтобы изловить и наказать всех преступников.

Ионе хотелось выть. Нортвуд поразмыслил и признал аргумент:

– Да, ты прав, нужно всех переловить. Но пусть кайры идут арьергардом.

– Согласен, – кивнул Эрвин. – Ударный кулак войска составят воины Нортвуда. Мы же пойдем следом.

На глазах у Ионы, опрокинутой и раздавленной, мужчины перешли к обсуждению того, каким способом лучше извести восемьдесят тысяч невинных бедняков. Все согласились, что наилучшим местом для сражения будет Святое Поле. Оно представляет собой низину меж двух холмистых кряжей, и бунтари не смогут разбежаться веером во все стороны, а вынуждены будут отступать строго назад. Одного кавалерийского батальона хватит, чтобы обойти их с тылу и отсечь единственный путь к бегству. По части же тактики возникли противоречия. Крейг Нортвуд настаивал на лобовой атаке тяжелых конников, которая сразу сомнет Подснежников и решит исход боя. Стэтхем предлагал сперва нанести дезориентирующий удар с тыла, а когда крестьяне смешаются, бить по фронту. Лиллидей советовал просто вывести лучников на холмы по флангам и расстреливать бунтарей до тех пор, пока они не бросят оружие и не падут на колени. Эрвин поддержал – Иона уже потеряла способность удивляться – Эрвин поддержал Крейга Нортвуда: и вывод лучников на фланги, и тыловая атака требуют затрат времени. Гораздо лучше – быстро и триумфально покончить с бунтом.

– Дааа! – взревел младший Нортвуд.

– Верно говоришь, Ориджин, – покивал старший.

Полководцы Эрвина не были согласны, но и особой опасности не видели: голодные крестьяне вкупе с бедным городским отребьем – стоит ли спорить о тактике боя, если исход в любом случае решен? Расчертив маневры на картах, мужчины покончили с обсуждением.

Эрвин постановил:

– Господа, готовьте батальоны к маршу. Выступаем завтрашним утром. И еще… позвольте оговорить один неловкий момент.

– Милорд?..

– Я не намерен сам возглавлять войска Ориджинов. Будет унизительно для внука Агаты – лично выйти на бой против мужиков.

– Совершенно правильно, милорд. Всецело поддерживаем ваше решение.

– Однако я не смею унижать вас приказом идти в атаку, которую для себя самого я счел позорной. Любой из вас, кто пожелает, может передать командование батальоном офицерам из вассалов, а сам остаться со мною в штабе.

– Благодарим вас, милорд.

– Прекрасно! Я найду для штаба место, откуда сможем наблюдать наш триумф во всей красе. Позаботьтесь о достаточных запасах орджа для празднования.

– Милорд, род графов Лиллидей славится лучшими винодельнями на всем Севере.

– Прошу прощения, граф, но род Блэкберри никогда не согласится с вашим заявлением.

– Судари, немедленно после победы мы разрешим ваш спор путем дегустации! А теперь, коль все решено…

Иона поднялась и тихо кашлянула.

– Да, милая сестричка?

Глаза Эрвина блестели азартным огнем, улыбка сияла предвкушением. Именно радость брата – такая неуместная, абсурдная, жестокая – придала Ионе решимости.

– Господа, вы идете убивать людей…

– Мы же кайры, миледи, – ответил Стэтхем.

– Вы идете убивать несчастных людей, доведенных до отчаянья бедностью, поборами, голодом. Вы идете убивать тех, кто пришел умолять вашего лорда о справедливости.

– Сестра, ты неправильно…

Она нашла в себе силы перебить брата:

– Скажите, кайры, нашли бы вы радость в победе над безоружным? Стали бы рубить хворого, лежащего в постели? Вышли бы на поединок против слепца?.. Те люди, что зовут себя Подснежниками, слабее безоружного кайра. Они несчастней, чем любой из нас в день самой тяжелой хвори. Они настолько темны и наивны, что видят мир хуже слепого. Почему же убийство этих людей радует вас? Те из вас, кому случалось топить котят, – радовались ли этому?! Господа, умоляю: остановитесь, задумайтесь! Что же вы творите?!

На полминуты она заморозила их. Ионе представилось громадное колесо: наскочив на камешек, оно выпрыгнуло из колеи… но теперь неумолимо сползает обратно.

– Миледи, жизнь мужика не имеет особой ценности. Не стоит мерить их вашими высокими мерками.

– Не забывайте, леди Иона: крепость государства порою требует жертв.

– Вспомните: подлые ничтожества убили парламентеров, они сами поставили себя вне законов войны.

Иона всплеснула руками:

– Да не знают они никаких законов войны! Они бесчестны не от подлости, а от невежества! Несколько крестьян по глупости сделали выстрел – а вы обрекаете на смерть всех! Поймайте и казните убийц, но выслушайте остальных! Если щенок от голода укусит вас за палец – вы накормите его или утопите весь выводок?!

– Миледи, грязное тупое отребье не заслуживает сравнения со щенками. Собака – благородное существо, чего не скажешь о мужике.

Иона заметалась взглядом в тщетных поисках поддержки.

– Эрвин!.. Джемис!.. Хоть вы же понимаете меня?!

– Я служу герцогу, миледи, – угрюмо сказал младший Лиллидей. А герцог лучезарно улыбнулся:

– Сестричка, не представляю, как столь огромное сердце помещается в девичьей груди. Твои чувства сделали бы честь и Праматери Глории.

– Забудь о моих чувствах, забудь обо мне! Подумай о тех, кого обрекаешь на смерть! Эрвин, любимый мой, когда же ты научился быть безжалостным?

Тень скользнула по лицу брата, но лишь на секунду затмила радость. Когда он отвернулся от Ионы, уже снова сиял:

– Милорды, вы свободны, приступайте к подготовке. Не волнуйтесь о моей леди-сестре – как всякой женщине, ей порою нужны волнения. Вскоре она насытится состраданием и придет в покой.

Военачальники покинули зал. Последними – Роберт и Джемис. Кузен сказал напоследок:

– Иона, бывает так, что приходится. На то и жизнь.

А Джемис обратился к Эрвину:

– Милорд, в Запределье вы давали мне совсем иные уроки.

– Как и вы мне, – прищурился герцог. – Помните безрукого паренька из Спота?

Кайр не нашелся с ответом. Когда он вышел, брат с сестрою остались наедине.

* * *

Два стремления боролись в душе Ионы. Слабое, почти безнадежное – поговорить с братом начистоту, развеять недоразумения, понять друг друга. Сильное, обоснованное – сдаться. Смолчать и уйти. Поступить разумно, как подобает леди и вассалу. Не совершать очередную ошибку – и без того их вдоволь сделано… А затем – уехать в Уэймар. Любить мужа, быть той женою, какой он заслуживает. Порвать, наконец, последнюю нить, связывающую с Первой Зимою. Убить в себе Север, отмежеваться от ледяной его жестокости – и так обрести целость и покой.

Она молчала, а Эрвин – этот чужак, глухой ко всему, – пялился на нее лучистым от радости взглядом.

– Ну же, милая, превратись из сосульки в человека! Мы на пороге новой победы, порадуйся со мною!

Она смогла ответить:

– Я еще не насытилась страданием. Будь добр, оставь меня.

– Оставить тебя? В такой счастливый день?! Ты, конечно, обидела меня своим кислым видом, но не настолько же!

– Тогда уйду сама. Только скажу напоследок: я была неправа, приехав в столицу. Я – не та, кто тебе нужен. Я – не та, кто может тебя понять. Ты очень изменился, брат… Кажется, передо мною стоит Рихард, а Эрвин пропал без вести.

– Даже так! – он выглядел удивленным. – И позволь узнать, сестрица, в чем именно я изменился?

– Ты знаешь. А если нет, то и слышать не захочешь.

Полный самодовольства Эрвин уселся на стол перед нею.

– О, именно сейчас я очень хочу слышать именно тебя! Поведай о переменах во мне. Все они к лучшему, я угадал?

Иона выронила слова осколками льда:

– Жестокость. Бездушие. Надменность. Все в добрых традициях Первой Зимы. Ты прав, перемены только к лучшему.

Она зашагала к двери, не дав ему времени на ответ.

Брат догнал ее, поймал за локоть. Рука была настолько горячей, что обжигала сквозь ткань. Эрвин весь пылал от лихорадочного возбуждения. Впервые в жизни Ионе было неприятно его касание. Она отдернулась:

– Оставь же меня!

– Прежде я покажу тебе кое-что.

Эрвин поволок ее к камину. В просторном зале советов камин был огромен, словно кратер вулкана или пасть морского чудища. На миг Ионе показалось, что брат с разгону швырнет ее в огонь…

Он остановился у самого жерла. Жар пронизывал ткани платья, царапал кожу, вливался в кровь. Глаза Эрвина пылали отсветом огня.

– Сестра, скажи мне, как поймать зверя?!

– Я ненавижу охоту, – процедила она.

– Как и я! Тем сложнее задача: как мне, плохому охотнику, поймать идовски осторожного зверя? Подколодную змею или лисицу, что при первом звуке прячется в нору? Как выманить из логова?!

– Говори кратко. Я не вытерплю твоего красноречия.

– Скажу, сколько захочу. Но не здесь!

Он взял кочергу и ткнул в один из кирпичей внутри очага. Тот вдавился на полдюйма, и стенная панель справа от камина с тихим скрипом шатнулась. Эрвин налег на нее плечом – она повернулась на петлях, как дверь, открыв проход в стену.

– За мною, сестричка! Тайный ход – что может лучше отвлечь от разочарований?

Ионе не хотелось ни лезть в тайный ход, ни даже знать, куда он ведет. Хотелось сесть в темном углу и замкнуться в себе, попытаться заморозить свою душу, чтобы досада не жгла так сильно.

– Идем же!

Эрвин за руку втащил ее в черную пасть двери. Нажав стенную панель, поставил ее на место.

– Теперь ты в моей власти. Никуда не исчезнешь, не выслушав меня.

Он пошел по коридору, вынуждая Иону двигаться следом. На удивление, здесь было не совсем темно: в потолке мерцали крохотные фонарики, тусклого света хватало, чтобы не спотыкаться и не биться о стены.

– Оцени, дорогая: новинка строительного ремесла – тайный ход с подсветкой! Больше никакого свечного воска, обожженных пальцев и паутины, прилипшей к волосам!

– Говори, Эрвин. Скажи, что хотел, и отпусти.

Коридор расширился, они очутились в комнатенке со скамьей. Эрвин усадил сестру и сунул ей в руки свой черный блокнот.

– Я хотел не только сказать, но и показать. Раскрой.

Она раскрыла первую страницу. Небрежными но меткими штрихами на ней был изображен мертвец. Мужчина лежал навзничь, корона скатилась с головы. Меж лопаток торчала длинная стрела.

– Это владыка Адриан, – сказал Эрвин. – А это я.

Он погладил пальцем стрелу.

– Меня отправили в полет. Как в легенде, я пролетел сквозь обручальный браслет, пару скрещенных мечей, горло кувшина и раскрытый кошель – и угодил прямиком в цель. Династия рухнула, Фаунтерра пала, владыка Адриан погиб.

Брат выдержал паузу. Когда заговорил вновь, голос был совсем иным – без тени усмешки.

– И ты, упрекающая меня, и мать, и кайр Джемис… как странно, что вы, говоря со стрелою, забыли о существовании стрелка.

Он перевернул страницу, и глаза Ионы поползли на лоб.

Следующий лист, и следующий, и следующий, и еще дюжина были испещрены словами и рисунками. Портреты и их кусочки, имена людей и Домов, стрелки, знаки вопроса, малопонятные символы, города и замки…

– Я понял это в самые черные дни меж смертью Деймона и нашей победой. Последним безумным, безнадежным напряжением сил я держал этот чертов дворец. Просыпаясь каждым новым утром и выползая на стены, и видя над собой нашего нетопыря на флаге, я все вернее понимал: мы воюем не с тем злодеем. Что бы ни сотворил Адриан, Персты Вильгельма – не в его руках. Тому есть одно доказательство, иных и не нужно: мы все еще держим дворец. Мы все еще на ногах, и нетопырь полощется над стеною. Одного Перста хватило бы, чтобы выбить нас. У Адриана нет Перстов. Меня заставили думать, будто есть. Мною выстрелили, чтобы сбросить владыку с трона. Я должен найти стрелка.

Иона оттолкнула блокнот.

– Прости, но это не оправдывает и не объясняет. Ты сам запретил говорить о невиновности Адриана. И то, что ты делал потом, не поддается…

Эрвин прижал палец к ее губам.

– Я ничего еще не сказал. Я думал о стрелке. Ты можешь видеть, как много думал, – страницы вновь зашелестели под пальцами Эрвина, пестрящие бисером лиц, имен, названий, символов. – Я думал каждую ночь после примирения, каждый час, оставаясь наедине с собою или посещая очередное пустое празднество. Я понял одно: не в моих силах его вычислить. Не найти его следов, не узнать его имя. Он слишком хитер, а след давно остыл. Но…

На следующей странице чернел страшными зубцами медвежий капкан.

– …но я могу поставить ему ловушку. Он, оставшийся в тени, полагал Адриана дичью, меня – стрелою, а себя – охотником. Охотникам же свойственно пагубное высокомерие: они не думают, что сами могут стать дичью. Я решил отзеркалить ситуацию и превратить ловчего в зверя, и поймать в капкан.

– Эрвин, не о нем речь, а о тебе…

– Напротив, милая Иона! Речь о нем и только о нем! Вспомни основы стратегии: сперва пойми врага, и лишь потом выбирай образ действия. Вы с матерью не желали думать о Кукловоде, старались вовсе позабыть о его существовании… Я же думал только о нем. Что я о нем знал?

На новой страничке блокнота столбцом шли слова, которые Эрвин повторил не глядя, наизусть.

Жесток.

Хитер, как змей.

Чертовски терпелив.

Мастер лжи и обмана.

Дальновиден.

Жаден до власти.

Осторожен.

Трижды осторожен.

Медлителен.

– Последнее нуждается в пояснении, – сказал брат. – Пока я был в осаде с горсткой воинов, Хозяину Перстов представился случай разделаться со мною и захватить престол. Но он упустил возможность. Может, просто опоздал, не успел подвести бригаду. Может, ждал, пока Адриан умрет, а трон унаследует слабая Минерва… Так или иначе, змей промедлил и лишился шанса: в столицу подошли мои войска. Змей уполз в свое логово, не решившись на открытый бой. И это было очень печально для меня. Ведь я знал, насколько терпелив Кукловод. Он годами – возможно, десятилетиями! – искал Персты Вильгельма, учился говорить с ними, выстраивал план интриги, и лишь затем начал действовать… Если он снова затаился – пройдут годы прежде, чем он покажет себя. И его появление станет внезапным и смертоносным. Нет, этого я допустить не мог.

Эрвин перевернул страницу. Там был почему-то изображен шут в колпаке с бубенцами. Не Менсон Луиза, а просто скоморох, каких порой увидишь на рыночной площади.

– Чтобы поймать зверя, сестрица, нужна приманка. Животное ловят на пищу, человека – на чувства. Это к слову о моих изречениях, достойных цитаты… Я допустил следующее: раз Кукловод так жаждет власти, то он крайне тщеславен. А я отнял у тщеславного человека его мечту. Он построил лесенку к трону – я взошел на нее. Он привязал ниточки к конечностям куклы – я дергаю за них. Меня зовут лучшим на свете полководцем и политиком… Меня, не Кукловода! Это должно быть очень обидно! А что может быть еще обиднее?

Эрвин заглянул в лицо Ионе. Глаза горели, как светлячки.

– Ну же! Подумай, ответь!

– Обиднее, чем проиграть великому полководцу? Наверное, проиграть ничтожеству…

– Да! Именно! А теперь опиши мне ничтожество. Такое, какому ты ни за что не захотела бы уступить.

– Глупый, упрямый, жестокий человек, при этом крайне самовлюбленный и надменный…

Иона ахнула, зажав рот ладонью.

– Продолжай же!

– …тщеславный, праздный, пустой, любящий только себя… Эрвин, о боги!..

– Именно таким я и выглядел со стороны, верно? Было нелегко убедительно сыграть. Но если даже ты поверила – значит, я отлично справился с ролью! Сказалась кровь матери – богини театра!

– Эрвин…

– Листай дальше! – приказал брат. – Наслаждайся масштабом постановки.

Новая страница раскрылась под ее пальцами. Дрейфус Борн сидел верхом на горе золотых эфесов.

– Чтобы разыграть праздность, требовались деньги. Тратить собственные деньги – и жалко, и – главное – далеко не так вопиюще, как средства имперской казны. Мне нужен был доступ к главному источнику финансов Короны – сбору налогов. А заодно и козел отпущения, которого впоследствии можно обвинить в растратах. Прекрасный Дрейфус Борн дал мне и то, и другое, причем по собственному почину! Он предложил сговор, который я с великой радостью принял. Теперь я имел вдосталь золота, чтобы швырять его направо и налево, как самый праздный болван на свете.

– Эрвин!..

– Листай.

Новая страница. На ней – министр двора, выделывающий коленца.

– Прекрасный актер для моего спектакля. Любимый исполнитель! Он с радостью воплощал каждую мою затею, и чем меньше в ней было смысла – тем больше радости. Собачьи бега – пожалуйста. Праздник виноделия – сию минуту. Тортовая катапульта – отличная идея! Новый театр – да как можно без нового театра!.. Двор Эрвина Победителя превратился в сцену безудержных празднеств, слухи о которых неслись в самые дальние уголки Империи.

Страница. Собор Светлой Агаты тянется в небо туманными шпилями.

– Я задолжал Агате этот храм. Но я спросил позволения, и она разрешила использовать собор также и как часть игры. Видишь ли, сестрица, я должен был показать, что почил на лаврах и уверовал в бесконечность своей власти. Заложить новый собор, а заодно затеять реконструкцию дворца – поступки человека, который планирует провести у власти много, много лет. Представляю, как бесился Кукловод, глядя на это! Впрочем, реконструкция дворца имела и другую цель – построить вот этот самый ход, что мы озаряем своим присутствием.

Страница. Императорская корона, надетая на череп.

– Владыка Адриан… бедный самоуверенный диктатор. Он погиб как раз тогда, когда верил, что мчится к своему триумфу. Мне стало даже жаль его, когда я понял, что Кукловод – совсем другой человек… Что до убийцы Адриана, у меня имеется две вполне обоснованных версии. Возможно, даже обе верны: один убийца разрушил мост, второй – натравил шута. Однако пока Кукловод на свободе, я не собирался давать быстрый ход расследованию. Умнее было изобразить, что мне плевать на убийц и на справедливость, и вообще на все, кроме увеселений.

– Ты отлично справился! – Иона услышала улыбку в собственных словах.

Новая страница блокнота. Минерва Стагфорт верхом на собаке… она же в театральном фойе – обиженная, растрепанная, смешная.

– А вот с этой леди я испытал немалые трудности. Она могла быть слепой серпушкой в игре Кукловода, и как таковая заслуживала бы сочувствия. Но могла оказаться и искрой – осознанной помощницей злодея, посвященной в его замыслы. В пользу первого говорил ее юный возраст и роль жертвы в интриге Сибил Нортвуд. В пользу второго – не зря же именно ее Кукловод прочил на трон; не случайно же поезд Адриана погиб, но поезд Минервы доехал! Да и Перчатка Могущества на руке… почти говорящая…

– Ты же не подозревал Минерву всерьез?

– Сестричка, если уж кого-нибудь подозревать, то только всерьез – иначе смысл подозрения теряется. Минерву я подозревал – было бы глупо этого не делать. Для начала, я стал перехватывать все ее письма. Ни в одном не нашлось ничего похожего на тайное послание от Кукловода.

– Так вот для чего…

– Наивная моя!.. – Эрвин погладил ее по волосам. – Дальше, я нашел способы кормить Минерву ложными сведениями… Точнее, правдивыми, но не слишком ценными, лишенными стратегической значимости. Потому об осаде Мелоранжа и восстании Подснежников ее величество узнала последней. Наконец, я устроил ей череду проверок. Зная с твоих слов, что леди Мими не чужда импульсивности, я стал провоцировать ее на проявления чувств. Устраивал досадные для нее выходки и наблюдал реакцию. Будь Минерва агентом Кукловода, она считала бы, что я – лишь инструмент в руках ее хозяина, и не злилась бы, а только усмехалась. Если же она – невинная серпушка, то мои проделки должны были всерьез задевать ее.

– И что же?!

– Результаты оказались противоречивы. Больше доводов в пользу невиновности Минервы, но есть и обратные… Инцидент в театре и перехват писем, и мой отказ идти в Литленд всерьез задели ее. А вот помилование для леди Сибил и двадцати головорезов-северян она восприняла неожиданно спокойно.

– Каких головорезов?..

– Тех, что режут головы… Семантическая нелепица, если разобраться: как можно разрезать голову? Я понимаю – шею или горло, или живот…

– Эрвин!

– Забудь ты про этих парней! Они – всего лишь преступники, которые должны сыграть офицеров моего штаба.

– О, боги! Зачем?!

– Конечно же, для кульминации моей пьесы! …Идем, сестрица.

Он повел Иону вдоль тайного хода. Теперь она не сопротивлялась, наоборот – спешила, чуть не наступая брату на пятки. Любопытство было так сильно – Ионе казалось, она погибнет от жажды, если не узнает все в ближайшие минуты!

Эрвин остановился у ниши в стене. Отодвинул деревянную планку – открылась узкая щель наподобие бойницы. С той стороны щель закрывал гобелен на стене, однако сквозь ткань хорошо виделась ярко освещенная комната. То был музыкальный салон. Роскошное кресло, которое занимал обычно император, находилось прямо напротив щели. Арбалет, укрепленный на стенке ниши, смотрел сквозь бойницу в подголовник кресла. Эрвин потеребил рукоять орудия.

– Вернемся от леди Мими к намного более опасной персоне – нашему Кукловоду. Как ты поняла, я вел игру с намерением разозлить его, довести до бешенства, заставить потерять самоконтроль.

– Кукловод хитер – я играю глупца. Он дальновиден – я не вижу и кончика носа. Он расчетлив, как черт, – я не сложу и дважды два. Он жесток, я – тоже жесток, но совершенно по-дурацки. И при всем этом я пользуюсь его властью, пожираю плоды его многолетнего плана! Я – то существо, которое он возненавидел всем сердцем. Ненависть заставила его покинуть нору.

Эрвин плотоядно усмехнулся.

– Змей не вытерпел и пошел в ожидаемую мною атаку. Сперва – как я и думал – он подослал асассина. Благо, матушка дала ему удачный предлог. Убийца-Знахарка не достигла цели, но Кукловод и не делал на нее главную ставку. Ведь даже если Знахарка справилась бы, и я умер, батальоны кайров, ведомые тобою или Робертом, остались бы угрозой. Чтобы победить, Кукловод должен уничтожить всех Ориджинов до единого. А для этого нужно, чтобы северное войско покинуло столицу, оставив без защиты дворец… И вот началась череда военных конфликтов, каждый из которых побуждал меня покинуть Фаунтерру. Победа шаванов над шиммерийцами и осада Мелоранжа. Идиотское предательство графа Флемминга. Упертость Галларда Альмера и истерики Аланис: «Милый Эрвин, верни мне герцогство!..» Все провоцировали меня пойти на кого-нибудь войной: на Степного Огня, на Флемминга, на приарха… И, естественно, все попадали под подозрение. Который из конфликтов – проделка Кукловода? Может быть, Кукловод – Степной Огонь? Нет, он слишком горяч и порывист, не похож на осторожного змея. Да и выживание его при визите к Литлендам было делом случая. Не мог же он всерьез полагаться на то, что Бекка-Лошадница его спасет!.. Тогда Флемминг? Сколько его знаю, он был добровером-фанатиком. А Кукловод – не фанатик, нечто прямо противоположное! Вера для него – только инструмент, вроде молотка… Возможно, Галлард? Этот лишь корчит из себя фанатика, а на деле жаждет власти. Он оказался первым на руинах Эвергарда и получил целое герцогство благодаря атаке бригады…

Рассуждая вслух, Эрвин шагал все дальше сквозь толщу дворцовых стен. Упершись в тупик, он пошарил носком туфли, нащупал углубление в полу, нажал. Невидимый глазу механизм издал низкое утробное урчание. Квадрат пола, на котором стояли брат и сестра, пополз вниз по вертикальной шахте. Иона невольно прижалась к Эрвину.

Платформа вздрогнула и скрипнула, натолкнувшись на препятствие. Из двери, открывшейся за спиной Эрвина, дохнуло прохладой.

– У версии о виновности Галларда есть неприятное следствие. Сам он не выманит кайров из Фаунтерры, лишь законные претензии Аланис мотивируют меня на поход против приарха. Тогда нужно допустить, что Аланис – его сообщница. Единственное ее оправдание – этот шрам на лице. Но мы уже знаем, что Кукловод умеет лечить шрамы… Не нарочно ли он был оставлен? Не специально ли стрелок, метивший в лицо, всего лишь обжег щеку?..

– Нет, – Иона покачала головой. – Я знаю Аланис. Не верю, что она…

– Я тоже не верю. Аланис – пантера, не змея. Не верю, что она опустилась бы так низко. Не верю, что пожертвовала бы отцом ради своих амбиций! К тому же, этот путевец, что вечно спасал ее… этот Джоакин Ив Ханна… Неужели сей глуповатый бедолага – тоже сообщник Кукловода? Боги, не могу поверить!

– Кто же тогда?

– Оставался еще один вариант: принц Гектор Шиммерийский. Он проиграл битву Степному Огню – намеренно ли? Он прибыл в столицу одновременно со Знахаркой – случай?.. Но и тут странность: он сам явился во дворец, прямо в наши руки. Я не верю, что Кукловод рискнул бы…

Иона кивнула:

– Да, согласна. Все они чем-то подозрительны, но – не те…

– А значит, их проделки – не ловушка Кукловода. Я не видел смысла идти ни в Беломорье к Флемингу, ни в Алеридан к Галларду, ни в Литленд к шаванам – поскольку нигде не встретил бы главного врага.

– Но тут началось восстание Подснежников!

– Именно! Да!

Эрвин повел Иону по коридору. Он был уже и ниже прежних, стены сдавливали его, казалось, брат с сестрой пробираются сквозь самую сокровенную утробу дворца, сквозь канал внутри его хребта. Да в сущности, так оно и было.

– Сперва я не придал значения бунту. Крестьяне казались честными бедняками, их требования – не такими уж абсурдными. Я даже всерьез подумывал принять их – ведь фиксированный налог подарил бы нам симпатии народа, упорядочил казну и избавил двор от кровопийц вроде Дрейфуса Борна… Но этот излишне умный шаг нарушил бы мою роль идиота. Потому я поручил крестьян генералу Гору – с надеждой, что он о чем-нибудь толковом договорится с ними, или хотя бы приведет их послов. Но вместо этого…

– Искра!

– Искра! Сестрица, вообрази мою радость, когда я нащупал настоящую ловушку врага! Тысячи безобидных пареньков идут в столицу молить ее величество о справедливости… Боги, это как в детских сказках – заплакать можно от умиления… И вдруг у них – искра! Нечто наивное, как упомянутый тобою щенок, вдруг превращается в змеиное жало! Вот она – подлинная атака Кукловода! Вот его почерк!

– Но у них лишь дюжина самострелов…

Эрвин рассмеялся.

– Разумеется, нет! Несчастный генерал Гор, конечно, был прав: искра есть у тысяч Подснежников! Никто не может и вообразить такое – поэтому оно сбудется. Мы бросимся в атаку и напоремся на искровые копья. Какова драма – только вообрази! Крестьяне крушат батальоны кайров! Кукловод обожает подобные эффекты!

– Он всерьез рассчитывает, что Подснежники разобьют кайров?.. Но это же…

– Конечно, невозможно. Но по его плану кайры вступят в бой, вонзятся в порядки повстанцев и на время увязнут в них, как топор в древесине. Вот тогда идовская бригада с Предметами ударит нам в тыл. Убьет меня и полководцев в штабе, расстреляет всех офицеров, кто подвернется, уничтожит столько кайров, сколько успеет. Затем бригада ринется в Фаунтерру – сюда, в беззащитный дворец, чтобы добить оставшихся Ориджинов. С непобедимыми внуками Агаты будет покончено, войско Севера развалится, наши вассалы сцепятся друг с другом за власть над Первой Зимой… Вот тогда Кукловод придет в Фаунтерру и займет долгожданный трон.

Эрвин распахнул дверь, и впереди показался широкий коридор. Одна из его стен была усеяна амбразурами, сквозь которые проникал мертвенный свет. Перед бойницами чернели жутковатые силуэты самострелов – словно обугленные ребра, подвешенные к потолку. Десяток орудий целился сквозь стену в невидимые мишени. Стрелков не было. Казалось, оружие предназначалось для призраков.

– За стеной – тронный зал?.. – догадалась Иона.

– Да. Бойницы скрыты драпировкой, но ткань, конечно, не помеха болтам.

– Ты хочешь убить Кукловода?!

– Очень хочу. С того самого дня в Запределье хочу постоянно, все сильнее. Если Кукловод будет настолько глуп, что сам явится во дворец, то моя мечта… – Эрвин погладил ложе арбалета, – исполнится с великой легкостью.

– Он умен, – возразила Иона.

– Да. Поэтому, скорее всего, он не покажется до тех пор, пока бригада не покончит с Ориджинами. Что ж, на это и рассчитан мой главный план: захватить бригаду в плен. Полным составом.

Эрвин звучно хлопнул ладоши – будто закрыл капкан.

– Ты абсолютно права, дорогая сестрица: предстоящая битва на Святом Поле – кромешный идиотизм. Но Кукловод не удивится и не заподозрит подвоха, ведь целых три месяца я приучал его считать меня идиотом. Череду моих глупостей завтра увенчает подлинная жемчужина: я размещу штаб не на возвышенности, а в самой низине. Наблюдая за полем боя из своих укрытий, парни бригады увидят, как медведи ринутся в атаку на крестьян, а офицеры и генералы Первой Зимы раскупорят бутылки и примутся хлебать ордж вокруг идиотически расположенной штабной палатки. Штаб будет лишен прикрытия: все батальоны кайров двинут в наступление, следом за нортвудцами. Когда медведи напорются на искровый залп, они растеряются, оторопеют, откатятся – и кавалерия Первой Зимы влетит сзади в их ряды. Под взглядами торжествующих Подснежников полки медведей и кайров смешаются, боевые порядки обратятся в хаос, оба войска лишатся управления. Возможно, крестьянам хватит смелости ринуться в отчаянную и безнадежную атаку… Важно другое: именно в эту минуту хаоса бригада атакует штаб. Молниеносно и беспощадно – как всегда. Убийцы с Перстами Вильгельма придут за головами двух Ориджинов – Эрвина и Роберта… Но к своему удивлению найдут в штабном шатре только каторжников, переодетых в парадные доспехи северян. Прежде, чем бригада опомнится, мой лучший батальон выйдет из укрытий на холмах и накроет ее тысячей стрел. Мы не приблизимся, пока хоть кто-либо остается на ногах. А когда лягут все – мы возьмем их, заштопаем дырки в шкуре и отдадим палачам. Через неделю я узнаю подлинное имя Кукловода, а он лишится своего огненного меча.

Эрвин перевел дух.

Иона обняла его за плечи, заглянув в глаза.

– Ты играл все время…

– Еще как! Мать гордилась бы мною.

– Почему ты не сказал мне?..

– Сказал отцу и Роберту. Тебе же я отвел особенно важную роль – роль критика. Твоя реакция показывала, работают ли мои уловки. Когда ты сомневалась во мне, я ликовал: значит, игра хороша. Когда ты меня хвалила, я понимал: нужно сгустить краски, играть выразительнее. Прости мне этот обман. Но если я смог обмануть тебя, то Кукловода – и подавно!

Голова шла кругом от услышанного. Иона пошатнулась, брат подхватил ее.

– Прости меня, Эрвин… Если только сможешь, прости за то, что так ужасно не верила тебе…

– О, нет! Ты была совершенно права! Ты не боялась иметь свое мнение и отстаивать его – на это я и надеялся. Ты была лучом милосердия в царстве холодного расчета, живой душой среди мертвых стратемных фигур… Иона, это счастье, что ты есть на свете!

Тогда она поцеловала брата.

И он ответил на поцелуй.

Секунду или час, или день в мире не было ничего иного, кроме губ мужчины и женщины.

Но вот Эрвин отстранил сестру… Или она вырвалась из объятий… Или обоих толкнула в разные стороны одна и та же мысль: мы не станем счастливей. Мы можем сделать несчастными Виттора, Аланис, отца и мать, но сами не сделаемся ближе… Поскольку это просто невозможно.

Тяжело дыша, Иона отвернулась к бойнице. Сквозь ткань драпировки виднелся зал, громоздкий силуэт трона на постаменте… Там никого не было: пустое кресло, молчаливые люстры, сумеречный простор, свободный от суеты… Буря в душе Ионы медленно угасала.

– Знаешь, дворец очень красив, когда нет людей…

– Как и весь город… Люблю гулять в дождь. Все спрятались – и улицы только мои.

– Тогда и видишь настоящее лицо города… Мы поняли Первую Зиму, когда убежали из замка в майский ливень. Помнишь?

– Еще бы! Меня угораздило простудиться, я провалялся неделю… Но час прогулки того стоил.

– Она была чудесна!.. Пригласи меня гулять по Фаунтерре. Когда будет дождь… или война, или пожар… Когда улицы будут пусты.

– Довольно пожаров и войн. Эта – последняя. Пойдем гулять, когда случится самый красивый ливень на свете!

– А когда он случится?

Иона обернулась к брату, заранее почувствовав ответ:

– Когда ты вернешься из Уэймара.

– Ты считаешь, мне нужно уехать? – спросила она без тени обиды.

– Да. Меньшая причина в том, что Кукловод таки может сглупить и заявиться во дворец. Тебя не должно быть здесь, когда это случится. А большая причина – Виттор.

– Он нужен тебе, как финансовый советник?..

– Плевать на финансы! С ними как-то образуется… Мне нужно видеть тебя счастливой. Два месяца муж не писал тебе, и ты о нем не говорила. Казалось, вы равнодушны друг к другу. Но теперь пришло письмо, а ты заговорила об Уэймаре еще прежде, чем получила его. Вы скучаете друг по другу, меж вами остались недомолвки. Вы расстались в конфликте, он гложет обоих. Поезжай – и выясни все. Вернись, когда будешь любить Виттора, или не любить… Когда выберешь что-то одно.

– Ты прав…

Иона улыбнулась, полная тихой светлой радости. Теперь ясно, как солнечный луч: ее любят в Уэймаре и любят в столице. И она будет любить Уэймар, Фаунтерру, даже Первую Зиму. Теперь в ней хватит любви на весь мир!

– Я уеду с очень спокойным сердцем. Мне давно-давно не было так светло… Но прошу тебя, сделай для меня одно. Пощади Подснежников!

Он улыбнулся в ответ:

– Как только бригада попадется в капкан, я остановлю битву. Подснежники получат помилование и столько хлеба, что хватит на половину Южного Пути. Все, что от них требуется – один-единственный раз отбить атаку медведей.

Сегодня Иона верила в лучшее: и в то, что крестьяне устоят, и в то, что Эрвин поймает Кукловода, и в то, что она, Иона, научится говорить с Предметами, наденет Руку Знахарки и исцелит отца. И даже в то, что ее любовь к Виттору разгорится с новой силой.

Она взяла брата за руку и тихо произнесла:

– Эрвин… только не вздумай умереть!

Он рассмеялся:

– Еще чего придумала!

Перо – 8

Е.И.В. рельсовые дороги герцогства Альмера, ветка Алеридан – Оруэлл

Один паренек жил на окраине Империи. Однажды отправился в долгое и опасное путешествие, и за ним увязался черт. Черт был особый, какие только на окраинах водятся, а в центре их не встретишь. Звался он Хеном и умел управлять удачей. Паренек же, что пустился в странствие, был добрый и неунывающий. Понравился он черту. Не стал Хен пареньку вредить, а даже напротив, начал помогать. Провалился паренек в трясину – вылез; подобрал змею – не ужалила; рассердил лорда – лорд простил. Это все Хен так подстраивал удачу, что пареньку всегда везло. Однако тот не замечал черта. Проделал громадный путь – туда двести миль и столько же обратно, и Хен все время шел следом, а парень его так и не заметил! Пришел в родное село и стал похваляться: «Какой я молодец-удалец: и из болота сам вылез, и змею изловил, и лорда задобрил!» Черт услышал это и не выдержал: щелкнул пальцами – парень тут же яблоком подавился. И сразу все вокруг закричали: «Аааа! Ему черт напакостил!» Тут-то заметили черта и кинулись ловить. Насилу Хен копыта унес. Вот как бывает.

– Послушай, Дед… Я не хочу обидеть тебя вопросом, но все же… К чему ты это рассказал? Тебе что, спокойней становится от болтовни?

Северянин уселся в кресло, развязал кожаные тесемки чехольчика, вынул и приложил к губам излюбленную дудку. Мелодия забавной моряцкой песенки «Чаячий скандал» заполнила купе.

– Ваш багаж, господа, – сообщил лакей в красной фуражке имперских рельсовых дорог.

Он уложил две худых котомочки в багажные сундуки, поклонился и вышел. Лишь тогда Дед дал ответ:

– Поскольку мост через Бэк все еще разрушен, то вагон пойдет в объезд через Маренго, и путь до столицы займет целых четыре дня. А у тебя, Ворон, как я заметил, нет с собою хорошей книги, так что ты рискуешь заскучать в дороге. Вот я и дал тебе пищу для размышлений, ибо она – лучшее средство от скуки.

– Ха. Ха. Благодарю, Дед. Спас. Без тебя мне совсем не о чем подумать было.

– А желаешь знать, о чем я думаю?

Марк поперхнулся.

– Ты?.. Скажешь мне, о чем думаешь? Это больше не чертов секрет?!

– Никогда не было секретом, а тем паче – чертовым. Не желаю иметь с чертями ничего общего, особенно – секретов.

– Ну и о чем же ты думаешь?

Дед приложил к губам чимбук и затянул «Скитания Якова» – могучую балладу, за много веков существования так и не встретившую того, кто сумел бы дослушать ее до конца. Марк ухмыльнулся и со словами: «Люди не меняются», – откинулся на спинку кресла.

Лакей принес приветственный кувшин вина – подарок имперских рельсовых дорог пассажирам первого класса. Принес нижайшие извинения за прохладу в вагоне (хотя, по мнению Марка, тут царила шиммерийская весна). Пообещал, что отопление разожгут сильнее, едва поезд отправится, а случится это с минуты на минуту. Спросил, желают ли господа пассажиры сделать заказ в купе или отобедать в трапезном вагоне. Получив и запомнив заказ, ушел. Его место тут же занял собрат по ремеслу. Первый лакей был рыжим шейландцем, а второй – курчавым брюнетом из Короны, но одинаковые форменные фуражки делали их почти неотличимыми. Марк подумал, что, пожелай он ограбить поезд, непременно надел бы такую вот красную фуражку с бляхой да жилетик с латунными пуговицами – и стал бы незаметен, как стоячий воздух. Лакей тем временем проверил размещение вещей – не упадет ли что-нибудь при начале движения? Предупредил господ пассажиров, что нижнее багажное отделение и конский вагон будут недоступны вплоть до следующей станции, и если что-нибудь, хранимое там, может понадобиться, то лучше приказать извлечь его прямо сейчас. Вопреки тревоге, Марк не удержался от шутки: для каких нужд в купе может понадобиться конь? И поместится ли он сюда? Ставились ли опыты? Лакей заверил без тени усмешки, что размещение лошадей в купе недопустимо, однако встречаются люди, настолько привыкшие путешествовать верхом, что начинают мучительно скучать по коню, едва только состав приходит в движение. Потому на крышах вагонов сделаны сообщающиеся балкончики, по которым можно дойти до подвижной конюшни и сверху поглядеть на своего любимца, убедиться в его благополучии.

– Перекинуться парой слов… – поддержал Марк.

– Совершенно верно, сударь. И коню, и хозяину так спокойнее.

Не запятнав свою репутацию ничем, похожим на юмор, лакей откланялся. Несколько минут спустя еще один прошествовал по коридору, позванивая в колокольчик и декламируя: «Миледи и милорды! Будьте осторожны, поезд отправляется!» С перрона ему вторили станционные глашатаи: «Столичный экспресс выходит в дорогу! Желаем счастливого пути!» Провожающие прижимали ладони к груди несколько усталыми жестами: за прошедшие полчаса все успели напрощаться вдоволь. Барышни помахивали платочками, соревнуюсь в живописности движений. Несколько мальчишек перемигивались, готовясь бежать наперегонки с составом. Чья-то собачка обрывала поводок, тщась прыгнуть под колеса…

Наконец, вагоны содрогнулись, скрипнули рессорами, вдоль поезда пробежал низкий гулкий перестук чугунных сцепок, состав издал гудок – и тронулся с места. Перрон с мальчишками, собачками, барышнями, носильщиками, сторожами, тележками поплыл назад мимо окон.

Лишь тогда Дед прервал игру и сказал:

– Я думаю о том, почему мы едем в Фаунтерру.

Марк опешил.

– Зачем ты думаешь об этом, коли знаешь ответ? Мы едем с докладом к герцогу Эрвину!

– С докладом – о чем?

– Что это значит – о чем?! – Марк выпучил глаза. – У вас на Севере «о чем» значит что-то другое, чем в Короне? Ведь если это наше обычное столичное «о чем», то ответ тьма сожри, очевиден!

Дедовы кустистые брови сошлись как-то по-особому хмуро.

– Может, и очевидность на Севере иная. Опиши-ка, Ворон, что тебе очевидно.

– Что очевидно?! – Марк растопырил пятерню перед дедовым носом и принялся загибать пальцы. – Ну, хорошо. Вот что мне ясно, как день. Банда, которая похитила Предметы, не затаилась в темной норе, а орудует в Альмере, как у себя дома. Это раз. Персты Вильгельма у подонков при себе: превратить человека в горстку пепла – им раз плюнуть. Это два. А вот и три: главная цель банды – какой-то Абсолют. Что оно такое – несложно догадаться: идово оружие! Один из Предметов Династии, ради которого и затеяно было все похищение. И судя по тому, с какой помпой об этом Аюсолюте говорится, это тебе не просто Перст Вильгельма. Абсолют, по всему, – такая штука, что может спалить целую армию или город! Соображаешь, Дед? Один выстрел – нет войска! И Абсолют этот, может статься, уже в руках банды! Скажи теперь сам: захочет герцог Эрвин узнать о таком?

Марка передернуло от собственных слов. Положа руку на сердце, он был очень рад, что прямо в данную минуту удаляется от центра Альмеры со скоростью мчащейся галопом лошади.

Однако Деда упоминание Абсолюта не лишило спокойствия.

– Чужая душа – потемки, – отметил северянин. – Сложно судить наверняка, чего захочет либо не захочет герцог. Но будь я на его месте, наверняка пожелал бы узнать, чьи руки держат идово оружие. А также – что изображено на схеме, которую видел Инжи Прайс.

Марк отмахнулся.

– На схеме, наверное, был способ говорить с Предметом. Либо – место, в котором Абсолют спрятан. Но какая к чертям разница, если схема сгорела?! Нет от нее толку!

– А кто владеет синей бандой и Перстами, и Абсолютом? Сможешь ли ответить?

– Да какая разница! Ты вообще не понимаешь ситуации! Есть смысл искать преступника, если потом сможешь арестовать его и отдать под суд. Но этого злодея не победить никак! Дед, я видел в Запределье, как целый форт исчез в никуда! Понимаешь, что такое форт? Стены, башни, казармы! Был – и не стало, только яма на том месте! И это сделал еще не Абсолют! И форт, и Предмет, который его уничтожил, были для злодея разменной монетой. Абсолют же – подлинная ценность. На что он тогда будет способен с Абсолютом? Какая армия, какие кайры его остановят?! Неважно, кто Хозяин Перстов. Лучшее, что может сделать герцог, – это приготовиться стать его вассалом. И как можно быстрее убраться из столицы.

– Как ты из Алеридана? – уточнил Дед.

– Не вижу ничего плохого в нашем бегстве. Лично мне спокойней с каждой милей пути, прямо дышится легче. А тебе – нет?

– Думаешь, он испытает свой Абсолют именно здесь, в Альмере?

– Отчего нет? Когда сожгли Эвергард, вышло очень эффектно: испугались все, кто должен был. А грохнуть прямо столицу – скверная идея: где же потом править? Я думаю так. Едва Хозяин Перстов изучит Абсолют и научится с ним говорить, как выберет какой-нибудь заметный город и сровняет с землей. После этого в Поларисе воцарится новый император… Или Праотец, или бог – уж не знаю, какой титул он выберет. А у герцога будет выбор: сбежать на Север и не показывать носа, либо преклонить колено перед богом-императором. Ну, или принять героическую, но идиотскую смерть.

– Хм…

Дед поскреб щетину на шее, минутку поразмыслил.

– Припомни, Ворон: рассказывал ли я тебе историю про глухого слугу?

– Мне кажется, ты уже все истории на свете рассказал.

– А была ли среди них та, что про глухого слугу?

– Ну-уу… Как шиммерийский богач нанял тугоухого парня. Велел ему подмести двор, а слуга вместо этого покрасил дом. Вышло очень здорово, и хозяин его наградил… Ты об этой истории?

– Да, Ворон. Я тогда забыл сказать, но теперь обращу твое внимание: такая история могла случиться лишь на Юге. В Первой Зиме, коль тебе велят мести двор, – ты метешь, пока не станет чистым, как зеркало у барышни. Велят покрасить дом в полоску – красишь, и именно в полоску. Велят отобрать кость у здоровущего голодного пса – идешь и отбираешь. А ноешь и жалуешься только в одном случае: если твой лорд приказал тебе ныть и жаловаться.

Марк поморгал, навел резкость, присмотрелся к Деду повнимательней – не шутит ли? Отнюдь. Старик выглядел предельно серьезным.

– Ты хочешь сказать, нам следовало остаться, разыскать синюю банду и отнять Абсолют?

– Я хочу сказать, северяне не прощают невыполнения приказов. А изо всех причин невыполнения суровей прочих карается трусость.

– Если твой дом загорится, ты останешься внутри, чтоб доказать смелость, или выбежишь из огня?

– Я попробую его потушить.

– Ну, и туши, коль умеешь! – вызверился Марк. – Останься и туши, сколько угодно! Вот только я не заметил с твоей стороны возражений, когда покупал билеты на поезд.

Северянин ткнул чимбуком Марку в нос.

– Послушай-ка, Ворон. Не люблю говорить о себе, но будет польза, если ты кое-что узнаешь. Есть у меня правило: не возражать и не спорить. Спор – дело пустое. Нет толку переубеждать кого-нибудь. Гораздо полезнее – согласиться и поддержать человека, дать ему раскрыть характер, проявить свои черты в полной мере. Общаясь с тобой, Ворон, я так и поступал: позволял делать то, что свойственно твоей натуре.

– И что же ей свойственно, позволь узнать?

Дед пожал плечами:

– Трусость.

– Я – трус?! Из-за того, что остерегаюсь Абсолюта?!

– Ты был трусом всегда, сколько тебя знаю. Что бы ты ни делал, всегда поступал с оглядкой на кого-нибудь, кто сильней тебя. На владыку, на герцога Эрвина, на банду… Делая что-нибудь, ты думаешь сперва: «Понравится ли это герцогу?», а уж потом: «Правильно ли это?» Ты не верил, что сможешь вернуть Предметы, но все же взялся за дело – поскольку герцог настаивал. Ты хотел искать убийцу Адриана – и, возможно, нашел бы, если б рискнул пойти своим путем. Но ты прогнулся перед герцогом – и взялся за поиск Предметов.

Марк хотел возразить, но Дед не дал ему слова.

– Затем какое-то время ты думал, что достояние украл сам герцог. Но отказался от версии, когда я напугал тебя. Скажешь, что услышал мои аргументы – может, и услышал. Но не они тебя убедили, а страх передо мною и герцогом. Потом мы встретили синюю банду – и снова испуг определил твое поведение. Именно тогда, когда мы впервые так близко подобрались к врагу, ты отказался от преследования – потому лишь, что враг страшен. И наконец, теперь ты принял решение ехать в столицу – от ужаса пред словом «Абсолют» и схемой на человеческой коже. Страх, Ворон, – вот кто руководит тобою.

– Не ждал от тебя, – с обидой выронил Марк.

– Ты – простолюдин, – продолжил Дед. – Тебе нужен хозяин, такова природа черни. Адриан обидел и унизил – но ты все же выполнил его приказ. Жизнь без хозяина страшила больше, чем самый сильный господский гнев. Герцог Эрвин – враг Адриана, косвенно повинный в его смерти. Однако теперь ты служишь ему – поскольку не можешь обойтись без господина. Твой самый главный страх – не сильный и опасный человек, а свобода. Любого лорда, сколь угодно грозного, ты сумеешь задобрить и расположить к себе. Но что делать, когда задабривать некого? Вот где кроется настоящий ужас.

Ворон молчал, не находя слов от обиды.

– Не строй иллюзий, будто я раскрыл тайну, – сказал Дед. – Мужики всегда таковы, и это не секрет ни для кого, кроме самих мужиков. Я долго наблюдал за тобою, пытаясь понять: за что так ценил тебя Адриан, а теперь ценит герцог Эрвин? Думается, я нашел ответ. В отличие от прочих мужиков, ты сделал страх шпорами для разума. Сумел так организовать свою душу, что ужас не парализует тебя, а заставляет мыслить быстрее, тоньше, гибче. Твой ум отчаянно мечется в поисках спасения – и всегда находит его. Где дворянин гордо принял бы свою судьбу, там ты, мужик, будешь хитрить до последнего, лишь бы вывернуться из когтей страха. Вот потому ты способен на многое.

– Если ты хотел унизить меня, – выдохнул Марк, – то, тьма сожри, достиг цели. А если надеялся таким вот особым способом похвалить, то благодарю покорно, но что-то я не оценил.

– Ни то и ни другое, Ворон. Я хотел прижать тебя к стенке – то бишь, поставить в те условия, в которых ты эффективней всего думаешь. Мы с тобою пережили ряд приключений, общались по душам – это создает впечатление дружбы. Герцог Эрвин говорил с тобою вежливо, ты знаком со всеми членами его семьи, у многих вызвал симпатию – это питает твою веру, что все будет хорошо, любые ошибки простятся. Ты разыскал банду, заполучил ценного свидетеля, услышал громкое слово «Абсолют» и упоминание о некой схеме – это немного похоже на успешно проведенное следствие. Прости, я должен избавить тебя от иллюзий. Герцог захочет ответов на три вопроса. Твоя ценность зависит от способности найти их. Кто похитил Предметы Династии? Где они сейчас? Что было изображено на схеме? Ты имеешь время, пока поезд идет в столицу. Думай, Ворон. Размышления – лучшее средство от скуки.

* * *

Надо сказать, Ворона сильно задели слова Деда. Марк не считал себя, конечно, первым смельчаком столицы, но и трусом – тоже. Всегда верил, что занимает золотую середину между героем-идиотом и трусливым цыпленком. Годы службы в протекции, за которые он не только сохранил голову на плечах, но и сделал карьеру, подтверждали разумность его позиции. А россказни о «собаках из черни, что никак не могут без хозяина» Марк не раз слыхал от высокородных ублюдков – излюбленный ими способ возвыситься, хотя бы на словах. Беда в том, что Дед не был ни высокородным, ни ублюдком. До сего дня он виделся Ворону весьма умным мужиком, а то и больше – мудрым. Но если так оно и есть, то, может, и слова Деда о Марке содержат частицу правды. А это уже и досадно, и горько.

Не имея малейшего желания сидеть рядом с Дедом, Ворон подался на прогулку. Надел плащ, вышел по ступеням на балкон на крыше. Поглядел на пейзаж. Алеридан остался уже позади, мимо поезда тянулись холмы, тут и там запятнанные присутствием человека: гончарная мастерская, хуторок, дорога с подводами, церковка, кладбище… Прошагал вдоль всего состава, по гибким мостикам переходя с вагона на вагон. Добрался и до конского: действительно, в крыше имелись оконца, какой-то пассажир заглядывал в стойло, говорил своей кобыле что-то ласковое. Марк поздоровался с ним и повернул обратно. Теперь ветер лупил в лицо, разметывал полы плаща. Ветер нес крупинки града.

Ладно, – со внезапным остервенением подумал Ворон, – хотите злодея – будет вам злодей! Он-то и сам объявится со дня на день – не для того он раздобыл сверхоружие, чтобы теперь прятаться. Придет в Фаунтерру и даст такое выступление, что ни одному северянину мало не покажется! Моя помощь для этого совершенно не нужна. Но коль так уж хотите – я вычислю его, пожалуйста. Посмотрим, поможет ли вам это знание!

Быстрым шагом он вернулся в вагон, вошел во второе купе, занятое Парочкой и Крошкой. Внучок торчал здесь же – стерег.

– Пошел вон, – бросил Марк.

Внучок не посмел ослушаться. Ворон уселся на его место. Подпер подбородок кулаком, вперил в Инжи взгляд исподлобья. Парочка играл с Крошкой: сложив ладони вместе, прятал один палец. Девчонка считала оставшиеся и недоумевала:

– Девять!.. Где же десятый?

– Я его съел. Хочешь, выплюну?

Парочка имитировал отрыжку и зажимал рот руками – палец возвращался на место, Крошка смеялась от восторга.

Под пристальным взглядом Марка игра быстро угасла.

– Что тебе нужно, Ворон?

– Ответ на вопрос, Инжи. В твоих вчерашних показаниях имеется странность. Не в самом рассказе, а в условии, которое ты поставил. «Не отдавайте меня императрице и герцогу с сестрой», – так ты сказал. А почему?

Парочка скромно улыбнулся:

– Стесняюсь тревожить столь видных персон по пустякам.

– Лжешь. Ты их боишься. Но с чего бы? Никто из трех не славится жестокостью. Минерва, Несущая Мир. Леди Иона – душа Севера. Герцог Эрвин, тысячами отпускающий пленных. Любой из них – милосерднее Деда. Отчего ты боишься их суда?

– Ты сам сказал: они милосердны. А я… с каждым ведь случаются досадные ошибки – вот и я оступился по глупости, угробил пару человек… Смогут ли столь добрые души простить убийство?

Марк качнул головой.

– Снова лжешь. Ты боишься их потому, что перед ними провинился. Причем недавно – иначе не думал бы, что великие люди все еще помнят какого-то каторжника. В недалеком прошлом ты насолил кому-то одному из них… Или двоим… Или всем трем… – Марк не сводил глаз с лица Инжи. – Вижу, что двоим.

– Ладно тебе, Ворон! Ну как простой часовщик, еще и каторжник, может насолить великому герцогу? И не одному, а целым двум!

– Ты сказал: герцогу, – а о владычице промолчал. Значит, ей ты насолил пуще, чем северянам. Итак, виноват лично перед ее величеством, и вдобавок – перед одним из Ориджинов.

Марк посмеялся бы, не будь на душе так паскудно.

– Как ты умудрился, Парочка?

– Выдумщик ты, Ворон! Как я мог насолить императрице? Где бы я ее встретил? Да и зачем нужно ей вредить? – Инжи потрепал Крошку по головке. – Видишь: я даже простых девочек не обижаю. Был бы последним дураком, если б задел императрицу!

– Императрица, императрица – повторяешь, как заведенный… Ты встретил Минерву, когда она еще не была владычицей. В Стагфорте?.. В Клыке Медведя?.. В Фаунтерре?.. В монастыре?..

Инжи отвернулся – якобы затем, чтобы подмигнуть Крошке.

– В Уэймаре?.. – докончил ряд Марк, не видя лица Инжи, но зная, что попал в цель. – В Уэймаре, конечно. Там была и Минерва, и леди Иона. Там ты и прогневил обеих. Как сумел? Они были по разные стороны фронта. Задев одну, ты бы порадовал вторую.

– Дай мне покой, Ворон! Ничего я не делал. Просто родовитым барышням не по нутру такие, как я.

– Сменил стратегию лжи: с полного отрицания на частичную правду. Плохой маневр, ибо запоздалый. Итак, ты был в Уэймарском замке, виделся и с леди Минервой, и с леди Ионой. Но расстроил их не своими лживыми повадками, сделал кое-что серьезное. Да, Парочка?

– Раз не хочешь верить, то больше ни слова от меня не услышишь.

– С чего бы я верил, когда ты врешь? Говори правду – тогда поверю. Ты в замке работал? Делал свое дело?

Инжи глядел в окно.

– Пожалуй, да. Но которое дело? Уж точно не служил часовщиком – эту легенду ты выдал беженцам, значит, она лжива. Тебя наняли как асассина? Ты должен был убить Минерву?

Инжи не шелохнулся, но лицо одеревенело.

– Тебя наняли убрать Минерву Стагфорт? Ты прокололся и выдал себя, но сумел сбежать. Так?

Та мышца на скуле Парочки как будто размякла.

– Ага, ложная тропинка. Дело связано со смертью, но не так, как я думаю. А как? Ты стерег Минерву, но плохо? Получил взятку за то, чтобы впустить к ней убийц?

Инжи провожал взглядом мельницу за окном.

– Дядя Ворон, отстань от Парочки! – сказала Крошка Джи. – Он не сделал ничего плохого! Он любит маленьких девочек и никогда не обидит!

– Любит маленьких девочек? То бишь, не только тебя? Так вот в чем дело! – Марк дернул Прайса за плечо. – Ты стерег Минерву и положил на нее глаз. Еще бы – умненькая, с характером, недурна собою. Однажды ты решил, что можешь поразвлечься с пленницей. Тишком, чтобы никто не пронюхал… Но вышла ошибочка – леди Иона узнала! Ты, старый похотливый козел…

Парочка встал так резко, что Марк отпрянул. Грохнул свободным кулаком по столу – вазочка с цветком упала набок, разлилась вода.

– Слушай меня, Ворон! Засунь себе в глотку свой нечистый язык, раскрой уши и слушай! Да, я стерег Минерву. Может, на моем месте ты бы и думал о каких-то пошлостях, но не я! Она – хорошая девчонка, и я никогда ничем не обидел бы ее! Учил ее, как родную. Все рассказывал, что знаю, ото всех бед берег. Она мне была почти что дочка! Пропади ты пропадом с грязными своими домыслами!

– Хорошо, прости, ты ее не трогал. Однако… Ты сказал, что не обидел бы ее. Откуда это «бы»? Будь твоя воля, не обидел бы. Но вышло не по твоей воле, правда?

Инжи Прайс долго, люто смотрел в глаза Марку. Ворон порадовался тому, сколь тщательно они с Внучком обыскали арестанта, а также и тому, что не забыли приковать его цепью к подлокотнику кресла.

– Коль хочешь смотреть и пыхтеть от злости – ладно, смотри и пыхти. Я все равно узнаю правду: спрошу у леди Ионы. Или у самой Минервы…

Парочка бессильно плюхнулся в кресло.

– Мне заплатили… Я не хотел – только не ее… Но северяне проигрывали войну, Шейландам вот-вот настал бы конец вкупе с Ориджинами… Пора было убираться из Уэймара, потому деньги – позарез.

– Тебе заплатили – за что?

– За нее, черт. За кого же еще?!

– У тебя купили Минерву? И ты продал?

– Иди во тьму, раз понять не можешь!

– Купили с какой целью?.. Связано со смертью… Купили, чтобы убить?

Инжи еле заметно кивнул.

– И ты, значит, продал ее на убой, что овцу? «Она мне была, как родная»… Ага, очень трогательно.

– Думаешь, я не жалел об этом? Еще как жалел, тьма сожри! Думаешь, почему…

Он осекся, заметив, как внимательно слушает Крошка.

– Почему ты спас малютку в «Джеке Баклере»? Конечно, я задумывался над этой загадкой. Теперь-то понял: ты, значит, хотел перед богами оправдаться… Кому продал Минерву?

– А то он мне представился.

– Сколько денег взял?

– Посмотри в своем деле. Сколько взял – все отняли альмерские ищейки.

– Как вышло, что Минерва осталась жива?

– Они не успели. Прилетела леди Иона с кайрами и спасла. И отпустила на свободу.

– Отпустила? Пленницу мужа?!

Ворон озадачился. За недели путешествия в обществе леди Ионы, он ни слова не слыхал об этом эпизоде.

– Да, выпустила птичку из клетки. И правильно сделала. Коли хочешь знать, Минерва с Ионой стали под конец навроде подруг. Вместе завтракали и обедали, вместе гадали на картах. Правда, Минерва осерчала, когда Иона нагадала смерть владыки. Минерва-то была за Адриана, а Иона – за брата…

– Нагадала смерть владыки?.. – об этом Марк тоже ни сном, ни духом.

– Ага. Они гадали на крови, потому и вышло очень точно. Минерва угадала, что мятежников окружат и разобьют при Пикси. Иона же увидела, что шут угробит Адриана. И то, и другое сбылось!

– Погоди-ка… А ты откуда знаешь?

– Как же мне не знать, коли Минерва перестаралась с косухой, а я ее отпаивал рассолом, как миленькую. Вот она и рассказала всякого, что ее тревожило. Очень ей в душу запал этот шут: говорила, Иона вытащила из колоды джокера – и хлоп поперек адриановой карты. Больно встревожило это мою подопечную…

– То бишь, Иона знала наперед, что Адриана убьет шут Менсон?

– Мудрено ли знать, коль она – внучка Светлой Агаты!

– Конечно. Про шута ей Агата подсказала, а про твою выходку с пленницей – ни словечка. Оплошала Светлая Праматерь…

– Послушай, Ворон, – буркнул Инжи, – какой еще тьмы ты от меня хочешь? Все ведь уже вытащил! И что касалось твоей синей банды, и что вовсе не при чем – все уже вытряс, как монетки из мешка. Дай покоя, наконец!

Ворон покачал головой.

– Изо всего, мной услышанного, вытекает, что ты был не до конца откровенен. А коль так, то, может, и о синей банде не все сказал. Приберег что-нибудь на черный день – для финального торга… А уговор был иной. Уговор был – сказать все до последнего, иначе – прямиком в ручки владычицы, дочурки твоей любимой.

– Я все сказал, что знал!

– А мы проверим. Пройдемся по пунктам. Ты встретил парней из синей банды в трактире «Джек Баклер». Верно?

– Я не говорил, что из синей. Может, сейчас они в синем щеголяют, но тогда были в красном, как искры владыки.

– Ладно. Так и так, на гвардейцев похожи. Их было двое?

– Да.

– Шли впереди банды, как бы вестовыми?

– Да.

– Ты ехал из Уэймара, а они – тебе навстречу?

– Не факт, что навстречу. Просто остановились в том же трактире.

– Говорили, куда едут?

– Ясно, нет. Ты бы стал на их месте?

– Возможно ли, что в Уэймар?

– Возможно. От «Баклера» до Флисса день пути, а оттуда в Уэймар – прямое плаванье.

– Схему имел один из них?

– Да, Ребро. Тот, которого мы сцапали. Второй – Лед – потом разделался с ним.

– Почему он показал тебе схему?

– В оплату за то, чтобы я его отпустил.

– И что?

– Он показал. Я отпустил, но вынудил сразиться со Льдом. Лед его прикончил.

– Что за человек был этот Ребро?

– Простой головорез. То бишь, не простой, а очень умелый – троих за две секунды раскидал. Но кроме опыта, парень как парень. Кажись, из Закатного Берега, но это не точно. Одна в нем была странность: рана быстро затягивалась, причем сама собою, без перевязки.

– Ага, занятно. А второй?

– Что второй?

– Второй убийца – Лед – на что похож?

Инжи передернул плечами.

– Лед – особый зверь. Не приведи тебя Глория повстречаться с ним.

– Бился, как Идо, и ловил болты на лету – это я помню. А особые приметы?

– Шрам на верхней губе – слева, тонкий. Теперь еще и на щеке – я ему морду воротком продырявил.

– Чем?..

– Ну, воротком, чтобы бочки вскрывать.

– Ага. Какие еще приметы вспомнишь?

– Он с Севера. Сам так сказал. По говору похоже, что из богатой семьи. Может быть, дворянин. И потом… Я думаю, он военный. Не переодетый в мундир, а взаправдешний.

– Почему так думаешь?

– Когда издевался над Риной и хотел, чтоб она в него стрельнула, то крикнул: «Залп». Не «стреляй», не «бей», а именно – «залп», будто командовал ротой. Тогда я и подумал, что он – офицер.

– Очень хорошо, – Марк довольно потер ладони. – А теперь вернемся к схеме. Ребро сказал, что на ней – Абсолют?

– Я понял так, что схема связана с Абсолютом. Как связана – спроси кого поумнее.

– Что Ребро сказал про Абсолют?

Инжи мрачно ухмыльнулся:

– Что он сдохнет из-за Абсолюта. И что от этого вдвойне обидно.

– А ты спросил, что такое Абсолют?

– Ясно, спросил. Он сказал: на рассвете отвечу, если доживем. Но не дожил.

– Какова была схема?

– Да ты спрашивал уже! Как шестеренки в часах, или, может, как детали в искровой машине… Похоже на механизм какой-то.

– А на карту местности не похоже?

– Не особо. Не было там гор или рек. Все странное, чудное, таких форм, что и не разберешь. Да и больно неточная карта – на лоскуте кожи-то! С такой картой на десять миль промахнешься – не заметишь.

– А может, то была схема действия?

– Это как?

– Ну, вроде, что надо сделать, чтоб запустить механизм.

– Говорю же: ни черта понятно не было! Как ты его запустишь, коль ничего не ясно?

– Ладно… А может, боевая схема? Вроде как план сражения?

– Я что тебе, похож на полководца? Думаешь, хоть раз видал те планы сражений?

– Ну, должны быть квадратики, по-разному штрихованные, и стрелочки, и фрагменты местности.

– Не припомню такого. Пара стрелочек, вроде, была. Указывали, как бы, это сюда, а то – туда. Но местностей – не видать, линии фронта – тоже…

– Хорошо. Потом, значит, он прилепил лоскут на место.

– Ну, как сумел. Кровь, конечно, текла, но не очень сильно. Быстро на нем заживало – на глазах кровотечение унялось. Да только не помогло оно. Так его убили, что уже не зажило.

– А дальше?

– Да отстань наконец, тьма тебя! Что дальше – все рассказал вчера, ни словечка не упустил!

– Отстань, дядя Ворон! – добавила Крошка Джи и толкнула Марка ручонкой.

Он откинулся на спинку кресла, помял подбородок, поразмыслил. Машинально поднял вазочку с ландышем, расправил мокрую скатерть…

– Знаешь, Инжи, я был не прав, что все время тебя пугал. Только кнутом да кнутом, а мог и о прянике вспомнить…

– Еще не поздно, – обронил Инжи.

– Этим самым Абсолютом, я думаю, можно сжечь целое войско. Персты Вильгельма – оружие Праотца, а Абсолют – клинок самого Темного Идо. Как думаешь, сколько заплатит за него лорд-канцлер?

Инжи прищурился с хитрецой:

– Лорд-канцлер – это герцог Ориджин, да?

– Ага, он самый. Первый вояка в мире. Сколько он даст за лучшее на свете оружие?

– Наверное, немало, – протянул Инжи с нотой сомнения. – Ты разбогатеешь, коль найдешь Абсолют. А мне-то что?

– Я с тобой поделюсь. Для начала, спасу от петли. А потом, глядишь, и на старость заработаешь. Подумай хорошенько. Посиди, подумай – и вспомни что-нибудь, за что зацепиться. Кто эти бандиты? Из какого города? Кому служат? Хоть имечко. Хоть названьице!

Инжи хмыкнул, покрутил ус.

– Знаешь, Ворон, дело ведь не в том, что я тебе не верю… Конечно, веры обещанию – меньше, чем на полтинку. С чего бы тебе делить навар с каторжанином?.. Но дело в другом: не слыхал я ни имечка, ни названьица. А если б и слыхал – все было бы ложью. Те двое парней – самые опытные волки, каких я встречал на веку, а повидал-то я многих. Ни за что они не сболтнули бы такое, что их выдало! Вот только Лед сболтнул про Север… но по нему и без слов видно, что он – мерзлая задница. А больше ничего.

– Жаль, – сказал Марк. – Очень жаль.

– И мне жаль… – необычно вкрадчиво ответил Инжи.

Подергал правой рукой, прикованной к подлокотнику. Цепь издала тихий лязг.

– Хорошее кресло… – проворковал Парочка. – Поручень бархатный, но под бархатом – железный прут. Прикручен к ножкам тут и тут, а ножки – тоже железные, не сломаешь… И прикручен-то как хорошо: я уж все ногти обломал, а винты не поддались. Посылал Крошку за ножом – Внучок проверил, отнял. А если винтик-то провернуть хоть на оборотик, то дальше легче пойдет, дальше уж и голыми пальцами можно, притом незаметненько… В нужный момент дернуть как следует – и прут уже в руке. Хряпнуть Внучка по темени, чтобы лег отдохнуть, а вторым движением – в стеклышко. Оно хорошее, большое… А вагон хоть и быстрый, но кто прыгал из дилижансов на ходу – тому не привыкать… Пока дедок опомнится, пока придумает, как застопорить поезд, – уже и след простынет… Не нужно мне тогда ничьих обещаний. Взял свободу – моя, больше не выпущу…

Он наклонился ближе к Марку и шепнул:

– Так вот, очень мне жаль, что нет под рукою монетки – провернуть винтик.

Ворон сунул руку в карман, вытащил на свет агатку. Тень придорожного столба пробежала по серебру.

– И ты мне скажешь, как найти Абсолют?

– Этого я не знаю. Но… Я понял, Ворон, ты считаешь Абсолют оружием.

– Чем же еще?

Парочка подкрутил ус.

– Я догадался, что оно такое. Не спрашивай, как. Просто угадал. Едва Ребро сказал, что вдвойне обидно помирать за Абсолют, так его и не получив, – сразу я смекнул, о чем речь. Шепнул тихонько одно слово – и по глазам парня увидел, что понял я верно. Может, Абсолют и есть Священный Предмет, как ты говоришь. Может, он таки украден из дворца. Но он – точно не оружие.

– А что?

Инжи выразительно глянул на монетку.

* * *

И вот что забавно: перехитрил себя Дед! Не пошел бы Марк на сговор с преступником – если б не кипела в душе обида. Не просто узнать правду – а так узнать, чтобы только для себя, чтоб ни Деду, ни герцогу не досталось.

– Мое условие такое, – сказал Ворон. – Ты не бьешь ни Внучка, ни кого-то еще. Я кладу монету вот на этот стол. Ты говоришь мне, что должен, и я выхожу в коридор.

– Дельный план, – согласился Инжи. – Но кое-что добавлю. Сначала ты закажешь сюда, в купе, пристойной жратвы. Отобедаем, как в дворянском вагоне полагается: из трех блюд, с винцом и десертом, чаю-кофию выпьем. Торопиться не станем – побеседуем за трапезой, в окошко поглядим. А как стемнеет – тогда-то и устроим дельце.

– Какое дельце? – спросила Крошка Джи, проявив кромешную наивность.

– Отличное дельце, малютка, – подмигнул Инжи, – пиратское.

Марк согласился и дернул за шнурок. Явился лакей, обстоятельно перечислил блюда, предлагаемые господам пассажирам, по просьбе Инжи дал пару советов. Получив заказ, лакей убрался. Ворону и Парочке не оставалось ничего, кроме ожидания. Они и ждали, а поезд шел, на окрестные холмы ложились сумерки.

– Инжи, – спросил Марк, – вот если по-человечески: что ты дальше будешь делать?

– Как и раньше: часы починять, – без колебаний ответил Парочка.

– Я вот о чем. Ты вроде как прыгнул через голову. Познакомился с императрицей, с Северной Принцессой, одну из них даже чуть не угробил. Столкнулся с двумя парнями из бригады – считай, приспешниками Темного Идо. От них ушел живым, еще и узнал про Абсолют, идову схему повидал. Теперь вот лично глава протекции отпустит тебя на свободу… После этого не скучно ли будет – назад к ремеслу? Резать каких-нибудь купчишек на заказ конкурентов – не уныло ли?..

Инжи прищурился:

– А ты не для себя ли спрашиваешь? Коль найдешь Абсолют и поймаешь бригаду – это выйдет твоя сыщицкая вершина. Любая тропинка вниз поведет – это тебя беспокоит?

Ворон пожал плечами.

– Я вот что скажу, – Парочка погладил Крошку, будто обращался к ней, – вершина пиратского дела, да и сыщицкого тоже, не в том, чтобы сотворить нечто этакое. Вершина – помереть от старости в собственной теплой постельке. Кому удастся – вот тот настоящий мастер. Запомни это, Крошка, и ты запомни, Ворон.

– Планируешь жить долго? – ухмыльнулся Марк. – При твоем-то ремесле?

– Наши с тобой ремесла не сильно-то отличаются: оба кушаем хлеб за то, что кому-нибудь делаем плохо. И уж кому, как не нам, знать цену жизни. Каждый лишний год, каждый денек нужно ценить. По большому счету, что еще ценить-то?

– Философ… – буркнул Марк. – Мне Деда хватает.

– Сам спросил, – обиделся Инжи и переключил внимание на Крошку.

Подали обед: лакей прикатил целую тележку с серебряными блюдами. Крошка Джи, которой прежде не случалось так обедать, засыпала Инжи вопросами: а что это? А это что? Зачем такая вилка, зачем сякая? Что за маленький кувшинчик с носиком? Почему хлеб с травой? Почему мяско чем-то синим облито? На большинство вопросов Инжи отвечал: не забивай себе голову – просто так у дворян принято.

Приступили к трапезе. Марк обратил внимание, как умно ест Парочка: не набивает живот тяжелыми харчами, вроде хлеба да мяса, а выбирает легкое да питательное – сыры, орехи, рыбу. Он воздержался и от вина, и от десерта, вместо чаю выпил крепкого кофе. Сделал запас: переложил лепешками кусочки свинины, обернул в салфетку, спрятал в карман, а в другой карман – булочку с шоколадом. Крошка Джи, наевшись до отвала, свернулась калачиком и уснула.

– Так оно и лучше, – сказал Парочка. – Еще бы следом увязалась… Ты же помнишь обещание, Ворон: устрой мою Крошку в хороший пансион, чтобы выросла почти как благородной девицей.

– Помню, – кивнул Марк. – Давай уже, говори.

– Экий прыткий. Сначала, будь добр, зайди-ка туда.

Инжи указал на дверь каморки для слуг. Вагон первого класса, как никак: он для тех, кто ездит с прислугой…

– Зачем? – усомнился Ворон.

– Чтобы не передумал.

Марк заметил защелку на двери. Оставив агатку на столе, вошел в каморку, но подпер дверь ногой.

– Говори. Что такое Абсолют?

– Мог бы и сам догадаться. Что ценнее любого оружия, а? Что вообще ценней всего на свете? Вдвойне обидно умирать, когда мог получить – что?..

– Кончай загадки! Говорю же, мне Деда…

«…хватает» – Марк не сказал.

Без предупреждений вагон резко затормозил. Завизжали колеса, яростно громыхнули сцепки. Марк полетел через каморку, успев подумать: не по-дворянски тормозим! – и больно стукнулся плечом о стену. Инжи устоял – удержала цепь на руке. Не теряя ни вдоха, он захлопнул дверь за Марком, щелкнул задвижкой.

– Ах ты!..

В каморке прислуги было темно: окно крохотное, на улице сумрак. Ворон ринулся наощупь, больно стукнулся о столик, выругался. Нашел дверь, ударил кулаком – конечно, заперта.

– Открой, гад!

Еще чего! По ту сторону двери Инжи Прайс уже крутил винты ребром монетки.

С улицы – от входа в вагон – донеслись странные звуки. Удар, звон стекла. Испуганный вскрик, обрывчатый приказ, еще удар. «Что происходит? – громко возмутился кто-то из господ пассажиров. – Непотребство! Дикость!» Марк с размаху саданул в дверь – только отбил плечо. Добротная дверь, зараза! Тьма, должна быть еще одна – не через хозяйское ж купе слуги ходят в уборную! Он ринулся к стене напротив окна, пошарил, нащупал ручку. Дернул – заперто. Где защелка?

У входа в вагон брань утихла. Раздался скрип и металлический стук – звук опускаемой лестнички! И тут же – звон шпор по железным ступеням. Марк похолодел. Но прежде, чем успел задуматься – не лучше ли сидеть тихо? – дернул защелку и распахнул дверь в коридор.

Он еще успел бы заскочить обратно в каморку и запереться – если б страх не сковал все мышцы. По коридору прямо к нему шагали двое парней. В руках короткие клинки – искровые. На лицах черные повязки – видны только глаза. На плечах – плащи. Синие!

Марк издал бульканье, как тонущий котенок. Ни на что большее его не хватило.

– Вот он, – сказал синий плащ, указав клинком прямо ему в грудь.

– Где остальные? – спросил второй.

Марк не ответил. Не от упрямства – язык задубел и застрял во рту.

Дзинь! – зазвенело стекло, выбитое Парочкой. Завизжала Крошка Джи.

– Там.

Синий плащ рванул дверь купе. В вагон влетел холодный ветер.

– Сбежал. Держите! – крикнул плащ.

Снаружи послышался топот, крик, глухой удар, стон. Шаги утихли.

– Есть, – донеслось сквозь окно.

– Еще двое, – сказал синий плащ. – Северяне. Где?

Марк хлопал глазами. Он застрял в той первой секунде, когда увидел в вагоне бойцов бригады, – и все никак не мог дожить ее до конца. Синий плащ ударил его. Марк даже не понял, больно ли.

– Где северяне?

Не дожидаясь ответа, второй бандит саданул ногой в дверь соседнего купе. Мелькнула дубинка. Внучок целил синему в нос, но тот легко подсел и всадил искру в бедро юноши. Внучок повалился мешком.

– Старик, сюда.

Дед вышел в коридор. Не мысль, но звериная надежда мелькнула у Марка: сейчас он их всех. Он с Севера. Он кайр. Он любого!..

Бандит вывернул руку Деда, заставив его согнуться от боли. Прижал клинок к горлу старика.

– Все понял?

Да, Дед понял все.

– Выходим.

Никто не потрудился крутить руки Марку. Синий плащ только кивнул в сторону выхода – и Марк заковылял по коридору на негнущихся ногах. Миновал двух лакеев, прилипших спинами к стене, будто портреты. Получил пинок и вылетел головой вперед из вагона. Прежде, чем грянулся оземь, был пойман сильными руками.

– Отпускай, – крикнул кто-то.

Щелкнул хлыст, заржали кони, что-то заскрипело, тяжко волочась по земле. Вдоль состава прогремел перестук сцепок, скрипнули рессоры, пришли в движение колеса. Поезд тронулся, оставив на обочине Марка и Деда, и две дюжины синих плащей.

Только теперь Марк сумел сказать нечто внятное.

Он выдавил:

– Нет…

* * *

В одном Дед ошибся. Страх помогает искать выход? Только до тех пор, пока страху не слишком много. То есть, не сегодня.

Банда неслась по тропе меж холмами, без факелов, довольствуясь светом луны. Марк терся спиной о спину кого-то из бандитов, смотрел назад – на огоньки поезда, что меркли у горизонта. Искать выход… Он делал все, что мог: пытался вспомнить людей, ушедших живыми из рук бригады. Кайры Эрвина – нет. Сам Эрвин – он и не был в плену. Кайры Флеминга – сгинули с фортом. Гарнизон Эвергарда – горстка пепла. Инжи Прайс – повидал лишь двоих, не всю бригаду… Ворон смог вспомнить только Луиса и Гвенду. Хорошо ли выжить такой ценою? Стоит оно того?.. Вот сейчас Марк почти верил, что стоит.

Банда двигалась в грозном молчании. Казалось, она – единое существо. Частям тела не нужны разговоры, чтобы понять друг друга. Миля, две, три – ни слова, только гул копыт.

Как они догнали поезд? – подумал было Марк. Ответ казался ясным: это же ОНИ. Что им поезд!..

Куда нас везут? – пришел вопрос. Марк сжался от очевидной мысли: везут в укромное место – допросить и сжечь. Смерть от Перста, наверное, быстра. Но то, что будет перед смертью…

Луис и Гвенда, – повторял себе Ворон. Гвенда и Луис. И Эрвин Ориджин. И Аланис Альмера. Луис и Гвенда теперь не очень-то люди. Эрвин не был в плену. Аланис защищал целый гарнизон. Но все же, от повторения имен становилось на волосок легче.

Без единого слова банда сменила порядок: перестроилась в колонну по три. Марк заметил: выехали на дорогу. Куда ведет? Через плечо бандита он глянул вперед. Дорога входила в ворота поместья. Каменный забор, аллея – шеренга деревьев-скелетов, черный дом в глубине. Сердце Ворона упало. Почему так быстро?..

Отряд пронесся под аркой ворот, под перекрестьями голых ветвей. Спешился у крыльца – как и прежде, бессловесно. Марка сдернули с лошади, поставили на ноги, толкнули ко входу.

– Господа, послушайте. Я не имею отношения… – подал голос Инжи и тут же заткнулся от удара кулаком.

Под присмотром бандитов Марк поднялся на крыльцо и вошел в дом. Дверь открыл пожилой слуга – его обугленный труп найдут здесь завтра утром. Поднялись по лестнице: широкие каменные ступени, бронзовые канделябры. Когда сгорит поместье, лестница устоит, заваленная обломками стропил. Холл второго этажа загудел эхом от тяжелых шагов. Сквозь парадное окно пялилась луна. В щели под дальней дверью плясали свечные огоньки.

Бандит постучал в дверь – звук оглушил Марка.

– Да, – донеслось изнутри.

Его втолкнули в кабинет.

Горел огонь в очаге и несколько свечей на каминной полке. Неровный свет заливал правую половину комнаты, левая тонула в тени. На дрожащей границе света стояло кресло, в котором спиной к двери сидел человек. Марк видел лишь его плечи и затылок, но с первой секунды понял: это не Хозяин Перстов. Не игрок и стратег, а беспощадный хищный зверь – командир бригады, тот, кто носит имя Пауль. В комнате был и еще один – сидел в сумраке слева. Возможно, хозяин поместья – будущий обугленный труп…

Взмахом руки Пауль велел подвести пленников ближе. Они остановились в трех шагах от его спины. Бандит, что вел Марка, отрапортовал:

– Столичник, старик северянин, арестант – все здесь, сир.

– А девчонка? – рыкнул Пауль.

– Осталась в поезде, сир. От нее нет толку.

– Мне решать, есть ли толк!

– Виноват, сир.

Ладонь Пауля сжалась. Марк представил, как шар огня вылетает из кулака и на месте сжигает виновника. Однако Пауль сдержался.

– Поезд ушел?

– Как только убрали бревна с путей.

– Никто не следовал за вами?

– Никак нет, сир.

– Покажите их мне.

Пленников толкнули мимо командирского кресла, развернули лицом к Паулю. Марк опустил глаза. Глянуть на Пауля было страшно. Все сказки про слуг Темного Идо промчались в воображении. Пауль – демон. Или ходячий мертвец. Или каменный истукан, оживленная темной магией.

Марк заставил себя посмотреть ему в лицо. Пауль был человеком. И, кажется, Марк видел его прежде.

– Этот мне знаком… – сказал Пауль, приглядываясь к Ворону. – Как твое имя?

И вдруг человек, сидящий в тени, хлопнул в ладоши. Марк вздрогнул от неожиданности, а человек ядовито расхохотался.

– Ворон Короны – вот как его имя! Владыка сделал услугу всей столице, когда слал его на Север. Но прохвост оказался живуч, как крыса!

И голос, и смех этого парня были чертовски знакомы.

– Кто ты?.. – выдохнул Марк.

Тот вышел на свет, и Ворон подавился словами.

– Майор Бэкфилд по прозвищу Красный Серп, – насмешливо отрекомендовался человек. – Правильный глава протекции и гроза чертовых мятежников!

– Ты… ты… – Ворон с трудом выкашливал звуки. – Ты – Хозяин Перстов?.. Быть не может! Как?..

Бэкфилд согнулся от хохота.

– О, боги! Я же говорил!.. Я всегда говорил: ты – самый никудышный сыщик! Я – Хозяин Перстов? Ну-ка, повтори! Я – Хозяин?..

– Довольно, сир, – сказал Пауль сухо.

– Не довольно! Коль смешно – я смеюсь. А это, тьма сожри, очень смешно! Птенец владыки по приказу мерзлых задниц ловит Хозяина Перстов! И думает, что Хозяин – я!.. Боги! Знал бы он, кто на самом деле…

– Майор, вы, как и прежде, заблуждаетесь, – отрезал Пауль. – Ситуация далека от комичной. Мы ищем его, он – нас, а подлинный злодей процветает.

– Вот это правда, капитан. Цветет и пахнет, пьет вино, тискает баб, спит во дворце. В нашем дворце, тьма! Мне не хватило одного денька! Если б ее величество…

– Довольно! – рявкнул Пауль.

– Не указывать мне! – огрызнулся Бэкфилд, но затих.

Ворон, наконец, восстановил дыхание.

– Так вы… не они?..

Пауль поднялся.

– Развеем это дурное недоразумение. Капитан Уитмор, род Янмэй, лазурная гвардия ее величества.

Он протянул руку Ворону Короны. Ладонь капитана была сухой и жесткой.

– Марк Фрида Стенли…

– Вы ищете Хозяина Перстов, – констатировал капитан. – Видимо, по приказу лорда-канцлера.

– Мне приказали найти Предметы Династии… Но, похоже, похититель Предметов и Хозяин Перстов – одно лицо.

– Вы шли по следу из сожженных гостиниц, он привел вас к «Джеку Баклеру», где вы и попались нам на глаза.

– Да, сир.

– Вы, как и мы, усомнились в смерти Инжи Прайса и попытались разыскать единственного свидетеля, чье имя известно. В отличие от нас, вы смогли поладить с полицией приарха. Видимо, помогла верительная грамота от лорда-канцлера.

– Да, сир.

– Видите, майор: мы потратили неделю на слежку и ловлю людей, не имеющих отношения к бригаде. Это вовсе не смешно!

Бэкфилд не нашелся с ответом. Уитмор приказал своим людям:

– Дайте им стулья. И принесите поесть.

– Нельзя ли чашечку кофе?.. – попросил Марк.

– Каков наглец! – хохотнул Бэкфилд. – Только что чуть не помирал от страху – а теперь, видите ли, кофе! Не прикажете ли шиммерийского винца, господин пленник?

– Мы с ними делаем общее дело, майор. Они – наши союзники.

– Да он же служит злодею!..

– Вы ошибаетесь, – отрезал Уитмор. – Присаживайтесь, господа.

Марк сел, расслабил ноющие мышцы. С каждой минутой способность мыслить возвращалась к нему.

– Капитан, коль вы считаете нас союзниками, позвольте задать несколько вопросов.

– Разумеется.

– Какого черта… – буркнул Бэкфилд, но спорить не стал.

– Вы тоже ищете похитителей Предметов?

– Так точно.

– По заданию ее величества?

– Никак нет. По собственной инициативе.

– Поскольку вы командовали неудачной охраной Предметов, то считаете делом чести найти их?

– Да.

– А вы, майор Бэкфилд, надеетесь доказать свою успешность как главы протекции?

– Нечего доказывать! – огрызнулся майор. – Успешность очевидна!

– Синяя банда, никого не убившая, но напугавшая пол-Альмеры, – это ваш отряд?

– Альмерские мужики – чертовы паникеры!

– Как вышло, что ее величество не заметила вашего отсутствия? Пропала целая лазурная рота!

– Только три дюжины бойцов, – возразил Уитмор. – Со мною те, кто пережил отравление в поезде. Мы все в отпуске для поправки здоровья.

– Кроме меня, – добавил Бэкфилд. – Мне не рады во дворце потому, что я таки залил сала за северную шкуру Ориджина! Герцог уверен, что я прячусь от него в глухой норе. Но я не прячусь, а готовлю новый удар! Разве я мышь, чтобы прятаться? Похож ли я на мышонка, сударь?!

Марк заверил, что не видит ни малейшего сходства, и продолжил опрос.

– Вы, как и я, поняли, что поезд в Надежду – обманка. Вы нашли кровавый след банды и по нему пришли к трактиру «Джек Баклер». Узнали о сожженном трупе и поняли, что Предметы украл Хозяин Перстов.

– Верно. Мы разыскали свидетелей того, что банда останавливалась в «Джеке Баклере» не только в декабре, а и в августе. О чем это говорит? Они базировались в этом же трактире перед атакой на Эвергард! А это значит, банда – та самая, вооруженная Перстами Вильгельма!

– Вы имеете догадки о личности Хозяина Перстов?

Уитмор хмуро глянул на Деда и Парочку.

– Уведите этих двоих. Ни к чему им слышать.

Майор рассмеялся:

– Экая тайна! Через месяц весь Поларис будет знать: Предметы украл герцог Ориджин!

Инжи и Деда вывели из комнаты, Бэкфилд крикнул им вслед:

– О-ри-джин! Гер-цог!

– Это чушь, – тихо сказал капитан.

– Позвольте уточнить, – вмешался Марк. – Вы, майор, считаете похитителем лорда-канцлера?

– Кого же еще! Только темный мужик, как ты, мог не понять: нельзя устроить такое дело за ночь! Мы ставили опыты, проверяли, считали – нельзя никак! Значит, похититель заранее знал про атаку Ориджина. А кто знал, если не он сам?! Стрельбы в Запределье, сожженный Эвергард – все провокация северян! Если б я не держал дворец в железном кольце, люди Ориджина принесли бы ему Персты, и он спалил бы всю столицу!

– И вы ищете доказательств виновности герцога?

– Конечно!

– А если найдете их, то…

– Когда, а не если! Когда найду, оповещу все Великие Дома! Тогда Ориджину конец. Сколько бы не имел войск, он не сможет биться со всем миром!

Ворон повернулся к Уитмору.

– А вы, капитан, не считаете Ориджина виновным?

– Разумеется. Владей он Перстами – использовал бы их в решающем бою: при осаде дворца.

Майор фыркнул:

– Да такой хитрец, как он!..

Ворон продолжил опрос:

– Кого вы подозреваете, капитан?

– Бургомистр Эшер точно невиновен. Мы с ним совещались половину ночи. Когда я покинул ратушу, аптеки уже горели.

– А кто же?

Капитан мотнул головой:

– Я человек чести, и не смею говорить бездоказательно. Не Эшер, не Ориджин – в этом уверен. Остальное – пока домыслы.

– Куда ведут следы бригады после «Джека Баклера»?

– Мы их не нашли. Оттуда три дороги: назад в замок Бэк, на север к Дымной Дали, на юг в Алеридан. Ни по одной из них не совершалось преступлений, похожих на почерк бригады. Мы тайком опросили крестьян: никто не помнит отряда в красных мундирах. Впрочем, бригаде ничего не стоило снова сменить форму.

– Но от «Джека Баклера» отряд ушел в Алеридан либо на Дымную Даль?

– Это вполне вероятно.

– О-ри-джин! – пропел Бэкфилд. – Вылазка в «Джек Баклер» – обманка! Отряд не пошел дальше Бэка. Граф Эрроубэк – песик Ориджина. Предметы – в его замке!

– Вряд ли, – возразил Уитмор.

Принесли кофе. Хлебнув бодрящего напитка, Марк ожил настолько, что смог оценить иронию.

– То бишь, господа, вы вдвоем ищете злодея, но злодей у каждого свой?

– Капитан Уитмор не искушен в сыскном деле, – проворчал Бэкфилд. – Рано или поздно он признает мою правоту.

– Это не игры, – сказал капитан. – Мы не делаем ставок. Мы ищем истину, а на чьей стороне она окажется – не так уж важно.

– А ваши головы, случайно, не посещала мысль, что вас самих могут принять за злодейскую бригаду? Три дюжины всадников, вооруженных до зубов, в плащах имперской гвардии… Кое-кого напоминают, не так ли?

Уитмор и Бэкфилд удивленно переглянулись.

– Никакого сходства! Бригада маскировалась под алую гвардию, а мы носим синие плащи. Только мужик-ротозей, вроде вас, мог перепутать.

Марк усмехнулся. Ну, конечно! С точки зрения самих вояк, лазурная гвардия отличается от алой так же сильно, как лев от быка.

– Коль не секрет, чье это поместье?

– Мой кузен родом из Альмеры. Он позволил нам использовать свое имение как базу.

– И агенты приарха не нашли вас тут?

– Агенты приарха узнали, что здесь остановился майор Бэкфилд в компании нескольких боевых товарищей, но не сопоставили его с «ужасной синей бандой».

– Я нашел чем отвлечь их внимание, хе-хе! – майор довольно похлопал себя по груди. – У меня есть одно дельце к приарху, одно презанятное предложеньице… Его преосвященство уверен, что я прибыл исключительно за этим.

– Что за дельце?

– Э, Ворон! Кого-кого, а тебя оно точно не касается!

– Каковы ваши дальнейшие планы?

Капитан Уитмор развел руками:

– Зависит от результатов допроса. Мы искали Инжи Прайса – теперь он у нас. Узнаем то, что знает он, – тогда решим.

– Заодно вытрясем песок из старика! – рыкнул майор.

– Послушайте… Дед – отставной судья с Севера, честный человек. Судья и честный человек – редкое сочетание. Не нужно трясти из него песок… А что до Инжи Прайса, я уже допросил его и кое-что пообещал взамен.

– Свободу? Свободу беглому каторжнику? Ха-ха! Отличные методы работы!

Марк огрызнулся:

– Не вы ли, майор, вооружили всю столичную шваль, когда вам не хватало солдат?

– Нужда военного времени, а не прихоть!

– Нужда следствия, а не моя прихоть: отпустите Инжи, он уже все сказал.

Уитмор постановил:

– Обещаю лишь одно: в ходе допросов мы не нанесем ему непоправимого ущерба. Однако допросить обязаны. Вы все узнали, Марк, но вы мне не вассал, а только союзник. Вы не давали присяги говорить мне одну лишь правду.

Ворон отметил: хотя Бэкфилд старше по чину, но крайнее слово всегда остается за Уитмором. Видимо, потому, что их отряд состоит из лазурных гвардейцев Уитмора, а не алых – Бэкфилда. Либо потому, что Уитмор – янмэец, а Бэкфилд – рода Люсии. Если будет нужда, на этом можно сыграть и рассорить офицеров. Но сеять вражду между гвардейцами императрицы чтобы защитить шкуру каторжника – вот уж точно сомнительное действие.

– Ладно, допрашивайте, – сказал Ворон так, будто на самом деле последнее слово осталось за ним. – Только еще один вопрос. Капитан Уитмор, если вы узнаете личность Хозяина Перстов – кому доложите?

– Лазурная гвардия – щит и меч Короны! – отчеканил капитан. – Ее величество Минерва первой узнает обо всем.

– И вы знаете способ передать сведения именно ей, а не шпионам лорда-канцлера?

– Харви Шаттэрхенд, бывший мой адъютант, всюду сопровождает ее величество. Сказать слово ему – все равно, что самой владычице.

– Благодарю, отрадно слышать.

– Тьма сожри, что иное вы ожидали услышать от капитана гвардии?!

Марк смущенно опустил взгляд.

– Капитан, в поместье вашего кузена найдется для нас спальня?

Бэкфилд закатил глаза:

– Нахальный мужик! Спаленку ему, кофеек, винишко! Может, еще девочку в постельку?..

– Буду признателен, господин майор.

– Убирайся к чертям! Мы отлично справлялись без тебя! Беги к своему новому господину и доложи: «Майор Бэкфилд знает, что вы сделали!» Так и скажи, тьма сожри: «Майор Бэкфилд все знает!»

– А капитан Уитмор знает иное, – невинно заметил Марк.

– Вы получите спальню и завтрак, – сказал капитан. – Завтра мои люди сопроводят вас, куда пожелаете.

– Благодарствую. Позвольте вопрос напоследок.

– Проныра! – буркнул Бэкфилд, на этот раз с уважением. – Все-таки что-то умеешь.

Марк отвесил майору шутливый поклон.

– Скажите, капитан, о чем вы совещались с бургомистром в злополучную ночь?

– Разумеется, о том, как организовать вывоз Предметов.

– Можно ли точный список вопросов?

– Извольте. Какой состав использовать. Каким маршрутом везти. Вернуться ли мне в столицу после перевозки, или остаться в Маренго при достоянии. Каким способом известить владыку Адриана и генерала Алексиса.

– Как я понял, сама идея вывоза Предметов не подлежала обсуждению?

– Так точно. Существует особая директива Короны: в случае любой опасности Престольной Цитадели, немедленно вывезти достояние силами отборной роты лазурной гвардии.

– В Маренго?

– Так точно. В Летний дворец.

– Силами вашей роты, верно?

– Да, сударь.

– То бишь, директивой предполагалось, что в случае штурма столицы Предметы следует вывезти именно в Маренго, руководить операцией будете вы, а замещать вас – юный и милосердный лейтенант Август Мейс?

– Он – мой позор, сударь. Мне следовало заменить мягкотелого юнца. Я надеялся воспитать из него офицера, но допустил прискорбную ошибку.

– Кто знал об этой директиве?

– Бургомистр Фаунтерры. Комендант Цитадели. Генералы Смайл, Гор и Дейви. Советники императора.

– Стало быть, и военный советник – лорд Десмонд Ориджин – в их числе?

– Так точно.

– Он рассказал сыну! – вскричал Бэкфилд. – Я говорю вам: Ориджин! О-ри-джин!

Марк поднялся и пожелал офицерам доброй ночи. Уитмор приказал адъютанту проводить его в спальню. Ворон задержался в дверях и спросил мимоходом, как о неважной мелочи:

– Капитан, я забыл сказать пару слов Инжи Прайсу… Где он сейчас?

– Ха. Ха, – раздельно произнес Бэкфилд.

– Согласен с майором, – сказал капитан. – Вы скажете Прайсу все, что угодно, но в нашем присутствии.

Меч – 6

Дорога из Фаунтерры в Лейксити на Дымной Дали

Луиза оказалась права: те два охранника, нанятые ею, – бараны. Одного звали Бад, другого – Хет. Они были крестьяне, братья, обоим около двадцати. У каждого имелось по мечте. Бад грезил рыцарством: вот послужу торговке, заработаю деньжат, куплю амуницию – и попрошусь к какому-нибудь сиру в оруженосцы. Хет мечтал жениться на мещаночке, непременно хорошенькой и с деньгами. Воодушевленные своими грезами, братья упражнялись по утрам. Один держал щит, второй лупил по нему дубиной или обухом топора. Потом боролись и тузили друг друга, распугивая воплями окрестных ворон. Бад считал: чем сильнее он будет, тем лучшего рыцаря заполучит в хозяева. Хет считал: хорошенькие мещаночки любят крепких парней.

Джоакин попытался развеять их заблуждения. Двадцатилетний селюк ни одному рыцарю даром не нужен, в оруженосцы берут благородных мальчишек лет двенадцати-четырнадцати. А хорошенькие мещаночки с приданным достаются купцам, цеховым мастерам или обедневшим лорденышам. Бад с Хетом дружно набычились, поиграли желваками, и старший – Бад – пробурчал: «Не учи ученых! Сами знаем, как лучше!» Джо больше не поучал – знаете так знаете.

Еще у Бада с Хетом имелась сестра Салли, тоже работала на Луизу – куховаркой. Салли была редкая дурнушка, прямо даже былинная – впору легенды слагать. Однако Бад с Хетом горячо, наперегонки защищали ее достоинство: «Не смей пялиться на нашу звездочку! Будешь к ней цепляться – все ребра пересчитаем!» Смех и грех…

А Джоакин теперь любил неспешные утра. Проснуться попозже, взять у Луизы чашку чаю. Сидеть, свесив ноги из фургона, завернувшись в одеяло, вдыхать приятные запахи будущего завтрака, с усмешкой глядеть, как тузятся братья-идиоты… Джо чувствовал умиротворяющее превосходство. Оно лучше всего выражалось фразой: «Я уже свое отвоевал». Сказано сильно, веско, благородно. Слышится фоном отзвук былых баталий, победные кличи триумфаторов, стоны сотен поверженных врагов. Встают за плечами тысячи миль пройденных военных дорог, падает на лицо тень давно взятых бастионов. «Навоевался – и будет. Пора отдохнуть. Пускай теперь молодежь…» Без похвальбы, без звона – но красиво. Виски тронуты инеем седины, неулыбчивое лицо вспахано морщинами, в глазах навек застыла пережитая боль утрат. Да, без лишних слов: я повидал жизнь.

Джо наслаждался ролью ветерана. Что вынес он из прошедшего года? Не громкую славу, не титул или чин, но то, что и должен был вынести мудрый человек: опыт. Право глядеть с высоты пережитого, возможность различать чужую дурость, великодушно предостерегать от ошибок. И самому, конечно же, избегать их. Не встревать в заведомо проигранные битвы; не делить дорогу с людьми, которых ждет Звезда.

Вспоминая Салема и Подснежников, Джоакин злился на них. Надо же быть такими баранами! Говоришь, что дело безнадежно, – не верят. Упираются так, словно что-то понимают в войне и политике! Вот и поглядим в итоге, кто окажется прав!

Бывало, он жалел обреченного вождя и Бродягу, и Лосося, и Билли. Но вспыхивала злость, защищала сердце от когтей печали. Они – дураки. Сами виноваты. Я не могу жалеть каждого идиота! Я сделал для них, что мог, но попусту лить слезы – это не по мне. Хотели жить – слушались бы моих советов!

Джоакин порой вспоминал и Аланис. С высоты новой своей мудрости он чувствовал к ней не любовь и не обиду, но удивление: боги, какая же дура! Как можно настолько не ценить жизнь, чтобы с тяжелым ранением скакать днями напролет? Чтобы высмеивать и унижать своего единственного – последнего – помощника?! Нужно было бросить Аланис. Она бы померла, в том была бы справедливость и польза для человечества. Если кромешные дураки так рвутся на Звезду, то пускай себе идут: земля останется умным людям.

Джо все чаще поглядывал на Луизу. Не то, чтобы особо желал ее, но сам вид Луизы – бойкой, успешной, пышущей здоровьем – наводил на мысли о прелестях семейного очага. А что, может, и вправду пора жениться? Повоевал уже, мир повидал, деньжат заработал. Не обзавестись ли домом да семьею? С женщиной всяко теплее, чем одному. Дети, говорят, тоже со временем становятся в радость. А дальше бродить по миру, искать – чего? Любви? Дважды находил уже – оба раза кончилось слезами. Славы? Да есть ли она вообще?! Ведь глянешь издали: непобедимый Ориджин, прекрасная герцогиня Альмера, великодушный вождь Салем. А подойдешь ближе – увидишь хилого болезненного мерзляка, злобную уродину, безголового придурка-самоубийцу…

Если бы все шло и дальше своим чередом, то за время пути до Уэймара Джо утвердился бы в своем новом мировоззрении. Принял бы решение остепениться, женился на Луизе либо на какой-нибудь уэймарской мещаночке, или на доброй девушке, какую подыскала бы его мать. Спустя несколько лет рассказывал бы детишкам о том, как «отвоевался», в каких великих событиях поучаствовал, с какими людьми послужил под одними знаменами. Джо делился бы с сыновьями своей выстраданной мудростью: не лезь, мол, на рожон, слава того не стоит, да и вообще нет ее, все славное на свете – мишура… Дети слышали бы сквозь словесную обманку истинный смысл отцовской речи: с опытом приходит надменность. Они страстно хотели бы стать такими же циничными ветеранами, как папа, и с юных лет рвались бы в бой, и может, выслужили бы себе рыцарское звание, лейтенантский чин. А может – как знать – сложили бы головы в сваре каких-нибудь феодалов…

Но, видимо, боги еще имели планы на Джоакина Ив Ханну. Ленивый циничный дезертир не отвечал их задумке. Богам требовался герой.

* * *

Дорога из Фаунтерры в Лейксити слыла позором Земель Короны. Не секрет, что по весне все дороги плохи: земля раскисает, колеи наполняются водой, тракт превращается в болото. Инженеры и строители борются с этим, как могут: усыпают дорожное полотно щебнем, выстилают половинками бревен, поднимают на утрамбованные насыпи, на которых не задерживается вода. Дорога в Лейксити, однако, не поддавалась никаким ухищрениям. Проходящая по низинам, она собирала в себя все сточные воды. Насыпи размокали, как замки из песка, щебень тонул в грязи, а на бревенчатый настил не хватало денег из-за большой протяженности тракта. Дорога оставалась пыточным инструментом Темного Идо. Лошади увязали в болоте и выбивались из сил. Телеги застревали так, что приходилось сутками торчать на одном месте, дожидаясь солнечного дня. Пешие даже думать не могли, чтобы весной пройти эту дорогу. В деревнях тех мест бытует даже пословица: «Решил дойти до Дымной Дали» – это значит, затеял что-то безнадежно неподъемное.

Время от времени тот или иной император высочайше повелевал министерству путей уладить проблему. Министерство поручало Университету разработать новый способ настила дорог. Университет, потратив уйму средств, предлагал проект. Министерство ужасалось, но бралось за воплощение (императорский указ, как никак). По ходу обнаруживалось, что денег требуется еще больше той горы, какая предполагалась проектом. Строительство замирало. Министр, дальновидно ожидая владыческого гнева, выбирал среди подчиненных козла отпущения. Владыка гневался, козел отпущения лишался места, остатки средств разворовывались… а дорога так и оставалась болотом.

Стоит заметить, по здешним меркам, Луизе и ее фургонам повезло. Зима была не слишком снежной, март – не особенно сырым, телеги увязали всего на полфута, а не по ступицы, и делали милю в час, но все ж ползли, не стояли. Джоакин в своем самосозерцании даже радовался малой скорости хода. Приятно было не торопиться: пусть молодые дурачки скачут, сломя голову, а мудрые люди знают цену покою… Но вышло так, что фургоны Луизы-торговки нагнал отряд всадников, не принадлежащих к породе мудрецов. Всадники спешили.

– Дайте дорогу! – крикнул первый из них.

Фургоны и так ехали по краю тракта, оставив свободным ярд или два. Построившись гуськом, конники легко обогнали бы повозки.

– Езжай, не шуми! – сказал им Бад, сидевший на козлах крайнего фургона.

– Дорогу ее светлости, дурачье! – рыкнул всадник.

За спинами конных обнаружилась карета. Большая, запряженная шестеркой и везущая, видимо, важную леди. Кто, кроме важной леди, может иметь при себе сорок человек эскорта и зваться «ее светлостью»?

Луиза и Джо вели головной фургон, а Бад с Хетом – последний, вот им и пришлось принять решение. Вариантов было, по сути, два. Спокойней и мудрее – съехать на обочину, застрять, пропустить карету, полдня пробарахтаться в грязи, выталкивая фургоны, но не связываться с воинами миледи. Хитрее и ленивей – вступить в диалог, начать лебезить: «Простите, добрый сир, но обочина такая унылая, что никак не съедешь. А впереди вон развилочка, там и пропустим. Всего полмили доехать, ее светлость как раз отдохнет, быстрая езда по такой дороге – одно мучение. Вынужденная задержечка только на пользу здоровьицу барышни…» Но Бад с Хетом выбрали третий путь: отмолчаться. Авось как-нибудь само уладится, авось отряд устанет ползти за телегами и обгонит по обочине…

Головной всадник дал братьям пару минут на размышления. Не получив внятного ответа, подъехал к передку фургона и ожег Бада нагайкой. Охранник сгоряча схватился за дубинку и попытался ударить в ответ. Всадник хлестнул его по руке, выбив оружие, потом ухватил за ухо и скинул Бада с козел на землю. Хет, видя унижение брата, поднял топор и взревел:

– Ах ты ж гад!..

Дубинка и топор не обидели всадника – не усмотрел он в них сколько-нибудь значимой угрозы. Но при слове «гад» как-то изменился в лице, по-особому сощурился.

– Слезай, – сказал негромко.

Хет помялся на козлах, неловко теребя топор. Пожалуй, лишь теперь под слоем дорожной пыли он разглядел истинные цвета воинского плаща: алый и черный.

– Слезай, – повторил всадник.

Он не прикасался к мечу, но Хет бросил топор и неловко сполз на землю – стек, будто сырое тесто. Промямлил:

– Добрый сир, простите…

– На колени, – оборвал всадник.

Он все еще не делал ничего угрожающего, только смотрел. Однако Хет плюхнулся в грязь. Бад, начавший было подниматься, тоже замер на коленях рядом с братом.

Из фургона высунулась дурнушка Салли:

– Пожалуйста, сир, не троньте их!

– Вылезай, – тихо сказал ей воин. – На колени.

Не смея ни возразить, ни промедлить, она поползла из фургона.

Джоакин наблюдал сцену с двадцати ярдов и увидел в ней нечто странно притягательное. Джо-прежний, еще не ставший ветераном, вскипел бы и ринулся на защиту. Не смог бы глядеть, как наказывают невинных парней за одно лишь желание ехать по дороге. Но Джо-нынешний, охлажденный собственным цинизмом, рассмотрел кое-что более глубокое: власть. Власть жестокого человека над людьми мягкосердечными. Власть, идущая не от силы или положения, а от одной лишь жестокости. Власть хищника.

Джо не вмешивался в события. Не потому, что боялся или «отвоевал свое», а от того, что был заворожен зрелищем. Глубоко в душе он хотел увидеть, как воин убьет Бада с Хетом. Не потому, что желал им смерти, а только ради кровавой красы действа.

Весельчака не было рядом: к счастью своему, он дремал в фургоне. Но была Луиза, она схватила Джо за локоть: «Пойдем же, пойдем!» – и поволокла к месту событий. Когда они подошли, оба брата и сестра стояли на четвереньках у ног спешившегося кайра. Бад с Хетом дрожали от ужаса, Салли умывалась слезами. Эскорт важной леди молча наблюдал, не вмешиваясь в расправу. Не будь здесь ни кареты, ни сорока конных воинов, а будь один только этот кайр – все шло бы точно так же.

– Вы главные? – спросил воин, обращаясь к Луизе и Джо. – Ваши охранники не уступили дорогу и оскорбили меня.

– Приносим самые глубочайшие извинения, – Луиза низко поклонилась. – Я накажу их, сир, а вам выплачу возмещение задержки. Сколько с меня причитается?

– Мы не нуждаемся в деньгах торговки. Но наказание – это правильно.

– Что ж, сейчас Джо выпорет этих дурачков… Джоакин, не откажешь мне?..

Кайр сказал:

– Убей одного из них по своему выбору.

– Простите, сир?..

– Или я – обоих.

– Я не понимаю…

– Считаю до десяти.

Салли вцепилась в сапог кайра, тот отпихнул ее. По лицу кайра Джо понял: он считает молча. Никто не услышит ни «пять», ни «семь», ни «девять с половиной». Просто в какой-то миг головы Бада и Хета шлепнутся в лужу – это и будет «десять». Джоакин не отводил глаз. Он не признался бы самому себе… но он хотел это увидеть.

– В Землях Короны так не делается, – промямлила Луиза. – Нельзя просто взять и убить…

– Мой закон – северный закон, – ответил кайр и моргнул.

Возможно, это было «четыре», а может, «семь». Все вокруг замерло в ожидании десятки. Даже ветер остановился.

– Сделай что-нибудь!.. – зашептала торговка, толкая Джоакина в бок. – Он же убьет их! Пожалуйста!

Тычок нарушил наваждение. Джоакин ужаснулся тому, чего только что хотел. Порывисто шагнул вперед, оттеснив Луизу.

– Постойте, кайр.

Тот окинул его быстрым взглядом, обмеряя своею меркой. Добыча ли? Мелкий хищник?.. Тем временем Джо разглядел гравировку на наруче воина: сокол под полной луной.

– Ваш герб кажется мне знакомым.

Воин оскалился:

– Да неужели?

– Не служил ли кто-либо вашего рода под началом герцога Эрвина Ориджина?

– Каждый достойный род Севера послал воинов милорду.

– Я уточню. Не был ли ваш родич в числе тех пяти сотен, что вместе с великим герцогом держали дворец?

Кайр побледнел. У хищников тоже есть слабые точки.

– Мой брат, лейтенант Стил, погиб в проклятом дворце. Не знаю, как ты узнал об этом, но да спасут тебя боги, если хитришь.

– Никакой хитрости, кайр. Я был в той осаде и видел смерть вашего брата. Он погиб после того, как отомстил гвардейцам за своего наставника – кайра Дерека.

Северянин долго смотрел в лицо Джоакину. Штормовая волна взметнулась и опала в его душе.

Он стянул перчатку и подал руку путевцу.

– Я – кайр Сеймур Стил. А ты, видимо, из наемных стрелков, что служили герцогу. Назови свое имя.

– Джоакин Ив Ханна с Печального Холма, – ответил Джо, но руки не пожал, а красноречиво опустил взгляд на Салли с братьями.

– Ах, они… – Сеймур поморщился. За секунду он успел забыть о своих жертвах. – Пусть уберут фургоны с дороги. А ты поколоти их потом.

Охранники еще не поняли, что спасены, но Луиза уже подняла их за шиворот и шлепком отослала. Джоакин пожал руку кайру.

– Не серчай, – сказал Сеймур. – Я не знал, что они – твои люди.

Джо не расслышал фразу. Все внимание заняло рукопожатие – и удивление: оказалось, Сеймур не сильней Джоакина.

– Почему ты ушел? – спросил кайр. – Кто выжил из тех стрелков, остался служить милорду. И почет, и деньги – все нынче при них.

– Мне не по нраву столица, – ответил Джо.

Сеймур понимающе усмехнулся:

– Столичные порядки – дрянь. Тоскую по Северу. А ты ведь не северянин?

– Я…

Он осекся. Клацнула дверца кареты, и кайр обернулся на девичий голос:

– Сеймур, что происходит?..

Девушка куталась в меха по самые щеки и хлопала глазами спросонья, и на щеке отпечатался красный след от подушечки…

Северная Принцесса. Нельзя не узнать.

– Миледи, простите, какие-то мужики заняли дорогу. Но один из них – бывший воин вашего брата.

– Воин Эрвина?.. Кайр?..

– Не кайр, миледи. Наемный стрелок из тех, что защищали дворец.

– Я в долгу перед всеми, кто служил Эрвину в осаде. Славный воин, прошу, разделите со мной чашу вина.

Иона Ориджин. Это она так унизительно распекала Джо за драку в уэймарском замке. Сказать ей, что кайр Сеймур минуту назад хотел убить двоих невинных? Пусть отчитает его тоже, или лучше снимет с командира эскорта… Впрочем, Джоакину-ветерану хватило ума промолчать.

Он поклонился и подошел к карете. Леди Иона отодвинулась, дав ему проход. Джо сел в экипаж, кайр Сеймур расположился возле Принцессы. Конечно, он не оставит миледи наедине с простолюдином, пускай даже воином герцога.

– Как ваше имя, стрелок?

– Джоакин Ив Ханна с Печального Холма.

Он был абсолютно уверен, что леди Иона не сохранила и тени памяти об их встрече. Однако она нахмурила брови:

– Имя кажется мне знакомым, как и лицо. Не встречались ли мы в столице? Давно вы покинули ее?

– В середине декабря, миледи.

– Я прибыла в Фаунтерру позже… Помогите мне, Джоакин. Я буду терзаться, пока не вспомню: где и при каких обстоятельствах мы виделись?

– Я не имел чести…

– Ваша скромность похвальна, но я же вижу по лицу: вы тоже меня узнали.

– Нельзя не узнать Принцессу Севера.

– Однако вы не робеете в моем обществе. Либо мы все же знакомы, либо вы не так просты, как хотите казаться… – Тонкая улыбка коснулась ее губ. – В вас есть тайна, Джоакин Ив Ханна.

Он не стал возражать. Кайр Сеймур открыл дорожный сундучок, в котором хранилась бутыль орджа и четыре серебряных чаши. Разлил напиток, подал кубок хозяйке и Джоакину.

– За славу Агаты, – сказал Джоакин.

– За людей, которым Эрвин обязан победой, – ответила леди Иона.

Она выпила и покраснела, смоляные глаза заискрились.

– Расскажите о себе, таинственный воин. Как вышло, что службу моему брату – великому герцогу – вы променяли на место старшего охранника торговки? Должна ли я обидеться на вас?.. Или просить прощения за обиду, нанесенную вам Эрвином?..

Принцесса говорила с оттенком игривости. Она была в прекрасном настроении духа. Вот любопытно, если б Сеймур успел совершить задуманное, как бы тогда она улыбалась?

– Миледи, мне просто не по нраву столица. Я не смог там жить.

– Он похож на путевца, – сказал Сеймур, – но презирает мишуру, как настоящий северянин. Мне по сердцу этот парень.

– А я пока не определилась в своей симпатии, – улыбчиво продолжила Иона. – Тайны вызывают интерес, но настораживают, пока не разгаданы. Вы – наемник, служивший Эрвину Ориджину в его самый темный час. Вы защищали дворец и выжили – немногие в силах этим похвастаться. С такими рекомендациями вы могли наняться к любому лорду, но выбрали торговку. Отчего?

Джоакин замялся, леди Иона погрозила пальчиком:

– Если желаете соврать, помните: я – внучка Агаты, и вижу ложь.

– Я устал от войн, миледи. Работа у торговки – лишь на время. Думал осесть и обзавестись семьей.

– Зачем вам временная и низкая служба? Так нуждаетесь в деньгах? Разве Эрвин мало заплатил вам?

Сеймур вмешался:

– Мне думается, миледи, он давно знаком с этой купчихой. Она его просила, как родного, не как наемника.

– Знакомы?.. – лицо Ионы осветилось догадкой. – Быть может, вы влюблены в нее? Потому и стесняетесь правды: думаете, я посмеюсь над вами. Напрасно. Мне понятны многие виды любви… Сознайтесь: вы давно с нею знакомы?

– Да, миледи.

– Прежде уже служили ей? Еще до того, как вступили в роту стрелков? Вы были тогда юны, а она – молода и пригожа?..

– Нет, миледи.

– Или, возможно, вы служили купцу, тайно вздыхая по его супруге? Потом ушли в роту, не в силах больше сдерживать чувств. Тяжелая осада и близость смерти научили вас ценить жизнь, и вы стали подумывать о семейном очаге. Как тут узнали, что любимая недавно овдовела. Вы разыскали ее и нанялись на службу, не решившись сразу высказать главное… Скажите, я права?

– Нет, миледи.

Под ее любопытным взглядом, под этим игривым допросом Джо все больше раздражался. От нахальства ли, с которым первородная лезет ему в душу? От несуразности любых игр сейчас, когда два человека едва избежали смерти? Или, может, Джо злился не на нее, а на себя – за свой недавний кровожадный восторг, за зависть к хищнику-Сеймуру? Он не вдумывался глубоко, просто знал, что зол и хочет уйти.

– Позвольте мне помочь моим людям, миледи. Они сами не справятся с фургонами.

– Снова лжете, – усмехнулась Принцесса. – Не ваши люди, не ваши фургоны, и вы совершенно не хотите возиться с ними. Просто наш разговор вам в тягость, и теперь я полностью убеждена: мы встречались прежде, вы унесли в сердце обиду.

Что ж, если сказать, вреда не будет. Может, тогда она отцепится.

– Мы виделись в Уэймаре прошлой весной, миледи. Я подрался с людьми вашего лорда-мужа.

– Ах, да!.. – она всплеснула ладонями. – Отчего же сразу не сказали? Вы служили купцу, он подарил мне чудесный платок… И обещал привезти птицу с Юга, но так и не вернулся… Как же его звали?

– Хармон Паула Роджер.

– Верно… – Принцесса нахмурилась. – С ним случилась беда?

– Да, – не раздумывая, ляпнул Джо.

– О, боги! Случилась беда, когда вы исполняли поручение моего мужа! И вы вините во всем мою семью, потому злитесь и не хотите говорить. Вот в чем разгадка…

Она грустно качнула головой:

– Поверьте, мы не желали вам зла. Я даже не знала, какой товар вверил вам муж… Расскажите, что произошло?

Мелькнула мысль: а не сказать ли напрямик? «Миледи, по заданию вашего мужа мы продали Священный Предмет». И она сразу забудет о пустом любопытстве!

Джо снова сдержался. Тьма, пора уже гордиться своей сдержанностью!

– Дорожные трудности, миледи. Одно неприятное столкновение.

– Мне так жаль!.. Дороги кишат ворами и разбойниками.

Тут тоже было бы забавно ответить правду: «Нас ограбили не воры, а благостные монахи. Таково было веление Праотцов…»

Джо аж подпрыгнул на месте. Озарение пронзило искрой вдоль хребта.

Святые боги!

Бродяга – брат Людвиг!

Вот где я его видел: в том проклятом монастыре! Потом он принес Хармону Светлую Сферу. Он, точно он! Округлое брюшко, спокойный низкий голос, военная сноровка, какую не ждешь от толстячка. И хромота! Он же повредил ногу, когда я сам убил под ним лошадь!

– Что с вами?! – воскликнула леди Иона.

Джо замахал рукой, требуя тишины. Нужно подумать. Нужно минутку подумать!

Это же очень плохо, что подлец Людвиг – помощник Салема. Очень, очень плохо. Чувство не врет!

Но почему? В чем именно опасность?..

– Миледи, – сухо сказал кайр Сеймур, – если Джоакин прошлой весной служил торгашу, он не мог быть стрелком в наемной роте. Нужны годы, чтобы овладеть длинным луком. Да и руки у него…

Сеймур поймал Джо за запястье, осмотрел ладонь.

– Рука мечника, а не лучника. Он нам лгал от самого начала!

Леди Иона медленно склонила голову:

– И его имя знакомо мне не из Уэймара. Моя память удерживает лица и теряет имена. Я слышала о Джоакине Ив Ханне совсем недавно, в Фаунтерре. Иначе бы не вспомнила…

Кайр напрягся, весь налился пружинистой готовностью.

– Парень, заложи руки за голову и немедленно выкладывай все.

– Миледи, может случиться беда!.. – вскричал Джоакин.

– Беда случится, если не положишь руки на затылок.

Джо повиновался.

– Теперь обо всем – с самого начала.

Он решил игнорировать кайра и говорить только с Принцессой.

– Миледи, вы знаете о восстании Подснежников?

– Конечно, как и все.

– Ими руководит Салем из Саммерсвита – добрый и честный человек, как большинство Подснежников. Но кое-кто мутит воду за спиной Салема, поворачивает восстание на скользкую дорогу, стравливает с герцогом Ориджином. Я думал, что это Зуб, но теперь понял – нет. Помощник Салема – монах из злодейского ордена по имени Людвиг. Они напали весной на Хармона, чтобы украсть… товар вашего мужа. Теперь тот же монах крутит вождем Салемом! Это не к добру, миледи. Это все – хитрый план неизвестных злодеев!

Сеймур ухмыльнулся – очень недобро, по-волчьи.

– Десять батальонов герцога выступили навстречу твоим Подснежникам. Злодею со дня на день конец. Ты не о нем переживай, а о себе. Откуда все знаешь? Как ты связан с этим темным делом?

– Миледи, я прошу помощи, – зачастил Джо, глядя в черные глаза Северной Принцессы. – Уговорите брата отозвать полки! Салем невиновен, Подснежники – честные, хорошие люди! Нужно поймать только одного – брата Людвига, Бродягу. Допросить – и он приведет к своему хозяину, главному злодею!

Леди Иона сложила ладони перед грудью и заговорила тоном тихого льда, почти как Сеймур, выносивший приговор дурачкам:

– Я вспомнила ваше имя, Джоакин Ив Ханна. Весной вы пришли в мой дом и затеяли драку, обратив на себя мое внимание. Затем устраивали сделку для мужа, и она почему-то сорвалась. Потом – вот что я вспомнила – именно вы встретили леди Аланис после падения Эвергарда. Вы водили ее по Альмере, вы явились к Эрвину просить для нее помощи. Вы были и в осажденном дворце, но отнюдь не стрелком, а неким особым помощником леди Аланис. Вы исчезли оттуда в неизвестном направлении, чтобы позднее обнаружиться в рядах крестьянского восстания. А затем – благоразумно покинуть его накануне разгрома и встретить меня посреди дороги, и оглушить внезапным открытием: «Брат Людвиг – агент Кукловода!» О, сударь, я не сомневаюсь, что Кукловод имеет агентов среди повстанцев. Но стоит ли выдумывать монахов-злодеев? Не обойтись ли нам простейшим и очевидным решением?

Джо задохнулся.

– Я?.. Вы обо мне говорите?! Боги, я даже не знаю, кто такой Кукловод! Впервые слышу о нем! У Подснежников случайно оказался – встретил их под Лоувиллем, мне понравился Салем из Саммерсвита… Я ничего не знаю! Только то, что один монах весной напал на Хармона-торговца, а сейчас вертит Салемом!

– Вы совершенно ничего не знаете… Даже того, почему оказались возле Эвергарда как раз в день атаки… Все, произошедшее с вами, – череда нелепых случайностей…

– Да, миледи! По чистому случаю я…

Она поднесла палец ко рту, а Сеймур взялся за кинжал, готовый заколоть Джоакина при первом движении.

– Будьте добры, ответьте. Кто Кукловод?

– Я не знаю, миледи. В жизни не слыхал!

– Зачем вы подвели Подснежников под мечи моего брата? Хотели заманить Эрвина в ловушку?

– Я не при чем! Людвиг и Зуб это устроили, и еще Могер Бакли!

– Кто такой Бакли?

– Не знаю. Какой-то торговец, он привез нам искровые самострелы…

– Почему вы покинули Подснежников? Не от того ли, что ваша миссия уже выполнена?

– Не было у меня никакой миссии! Ушел потому, что… поумнел, наверное.

– Поумнели? Как любопытно!.. Что за сделку вы устроили для графа Виттора?

– Не я, миледи, а прохвост Хармон. Я только охранял его.

– Зачем вы подстерегли меня на этой дороге?

– Тьма! Да это чистая случайность!

Леди Иона вздохнула, зябко потерла друг о друга узкие свои ладони.

– Сударь, я хочу объяснить вам все предельно подробно. Западня, устроенная вашим хозяином, сорвалась. Эрвин разгадал его игру и сейчас ставит ответную ловушку. С искрой или без нее, Подснежники будут развеяны…

– Миледи, нет, не допустите этого! Попросите брата…

Жестом руки леди Иона приказала ему молчать.

– …Подснежники будут развеяны, а бригада Кукловода – уничтожена. Сам же Кукловод – осторожный негодяй – вряд ли рискнет лично участвовать в сражении, и потому избежит ловушки. Но если вы назовете мне его имя… О, тогда все выйдет иначе. Я пошлю Сеймура со срочным известием к Эрвину. Брат отменит сражение – в нем больше не будет надобности. Он просто пошлет людей схватить Кукловода, а добрые и честные Подснежники останутся невредимы. Я, сударь, буду очень рада. Я буду настолько рада, что подарю вам жизнь и свободу. Вы, я, Эрвин, вождь Салем – все, кроме Кукловода, останутся счастливы. Вы услышали меня, сударь?

– Да, миледи, но я…

– Итак, попробуем еще раз. Кто Кукловод?

Джоакин обреченно помотал головой.

– Я не знаю.

– Торговец Хармон?

– Нет, миледи.

– Аланис Альмера?

– Да нет же!

– Откуда вы знали заранее день атаки на Эвергард?

– Я не знал.

– Вы оказались там волею случая?

– Да… И волею влюбленного сердца.

– Я понимаю многие виды любви, в том числе и запретные. Но не тот вид, что позволяет сжечь живьем семью любимой.

– Верьте, я к этому непричастен! Никогда в жизни не навредил бы леди Аланис!

– Значит, леди Аланис с вами в сговоре?

– Боги, как мне убедить вас! Нет никакого сговора!

– Нет? А брат Людвиг? А искра для Подснежников?

– Да, наверное, сговор есть… Но я – не заговорщик!

– Что вы продавали для графа Виттора? Или покупали?

– Спросите у него, миледи.

– Я спрашиваю вас.

– Я не знаю. Только Хармон и ваш муж.

– Вы украли товар для Кукловода?

– Не я, а брат Людвиг!

– Зачем Кукловоду товар?

– Миледи! Миледи!.. – Джо чуть не кричал от отчаяния. – Да поверьте наконец: я не знаю Кукловода! Я только видел брата Людвига – все! Все! Остальное – совпадения, случайности!

Леди Иона откинулась на спинку сиденья, устало уронила руки на колени.

– Знайте, сударь, что этой зимой я несправедливо обвинила и бросила в темницу одного хорошего человека. Ни в коем случае не хочу повторить ошибку, потому дам вам время. Вы поедете с нами. Два дня пути до Лейксити и пять дней через Дымную Даль, и еще день в Уэймаре вы будете окружены заботой и учтивостью. Я прошу: употребите это время на размышления. Думайте о том, что чем раньше вы заговорите, тем больших бед мы сможем избежать. Когда решитесь добавить что-либо к нынешним ответам, я буду к вашим услугам в любое время дня и ночи. Но если до первой полуночи в Уэймаре вы не решитесь…

И вот о хищниках. Сейчас, в данную секунду, кайр Сеймур рядом с Ионой Ориджин был волчонком возле пантеры.

– …тогда мне придется совершить ряд действий. Мне будет очень неприятно, а вам – тем более. Но совесть моя останется спокойна, ведь вы осознанно сделали выбор.

Она кивнула Сеймуру, и тот вытолкнул Джо из кареты. За минуту он был разоружен, связан и усажен на одну лошадь с каким-то греем. Спустя пару минут карета с эскортом двинулась дальше по тракту, оставив на обочине фургоны, испуганную Луизу, спящего Весельчака и чудом спасенных братьев-охранников.

Искра – 11

Фаунтерра; Святое Поле (тридцать миль к северу от столицы)

Гвардейцев было двое: лазурный капитан Шаттэрхенд и малознакомый алый офицер – Мира видела его в свите генерала Алексиса, но не запомнила имени.

– Необычная ситуация, ваше величество.

Оба офицера стояли по струнке. Шаттэрхенд держал в руке полускрученный лист. Тот криво свисал вдоль ножен, оттопыриваясь в сторону и нарушая идеальный облик гвардейца.

– Некий человек просит срочной аудиенции.

Мире подумала, что ослышалась. У нее не бывает срочных аудиенций: любая ее встреча (кроме тех, что в тайне устраивает леди Лейла) сперва одобряется секретариатом, затем – лордом-канцлером. Это никогда не занимает меньше двух суток.

– Моей аудиенции?

– Да, ваше величество.

– У кого же он ее просит?

– У меня, ваше величество, – алый гвардеец отвесил поклон. – Человек обратился в штаб генерала Алексиса, я являюсь дежурным офицером штаба.

– Кто он таков?

– Не можем знать, ваше величество, – отрапортовал Шаттэрхенд. – Человек назвал имя Бакли, оно ни о чем не говорит. Не упомянул ни своего титула, ни имени рода, из чего следует, что он – простолюдин либо дворянин самого низкого пошиба. Мы не посмели бы беспокоить ваше величество, но человек предъявил весьма внушительное рекомендательное письмо.

Он протянул Мире листок. В нем содержалась просьба принять и выслушать подателя письма, придав полную веру его словам. Листок был подписан Магдой Лабелин.

Брови Миры невольно поползли на лоб. Великий Дом Лабелин решил обратиться к ней не устами герцога Мориса, коего Мира видела ежедневно за обедом, и не голосом Валери Грейсенд, пользующейся сочувствием владычицы. Дом Лабелин выбрал представителем леди Магду – лично незнакомую с Мирой, – и даже леди Магда явилась не сама, а прислала вместо себя какого-то парня без роду и племени! В пору усомниться в письме:

– Не подделка ли?..

– Никак нет, ваше величество. Мы обратились за проверкой к секретарям герцога Мориса. Они опознали почерк леди Магды.

Что известно о Магде Лабелин? К счастью, Мира в свое время выучила наизусть ближайших родичей всех великих лордов – имена, связи, особенности характера. Леди Магда, инфанта Южного Пути, имела старшего брата и не претендовала на власть в герцогстве. Славилась внешним уродством, грубоватыми, почти мужицкими манерами и хватким умом во всех делах, что касались денег. Несмотря на молодость, именно Магда вела казну города Лабелина – до тех пор, пока его не захватили северяне. Иными словами, Магда – серьезная фигура в Южном Пути, обличенная большим доверием герцога. И представитель также умен, под стать ей самой: нашел-таки путь связаться с владычицей тайком от секретариата. Но почему не герцог или Валери?

Ответ – одно из двух. Либо Магда интригует против отца и ищет поддержки у императрицы, либо Бакли явился по делу, настолько дурно пахнущему, что герцог не мог изложить его лично. Оба варианта возбуждали любопытство.

– Приведите его, – велела Мира.

Бакли был невысоким круглолицым человечком. Держался не без достоинства, с легким даже апломбом – боязливым, но заметным. Глаза его неспокойно метались от паркета у ног к груди императрицы, словно Бакли все не мог решить: разыгрывать скромника либо дерзко нарушить этикет и глянуть в лицо. Он выбрал компромисс – уткнулся глазами в пол, но заговорил первым, не дожидаясь слов императрицы:

– Меня зовут Бакли, ваше величество, Могер Бакли. Я несказанно рад видеть вас воочию. Красота вашего величества потрясла меня до глубины души!

Угодливо улыбаясь, он метнул быстрый взгляд на шею владычицы.

– Благодарю, сударь. Как я поняла, вас привело ко мне срочное дело. Коль так, не изложите ли его без промедлений?

– О, конечно, как прикажет ваше величество! – он поклонился чуть ли не до пола. – Дело, действительно, безотлагательное. Но красота вашего величества столь прекрасна, что я никак не мог оставить ее без внимания! А теперь перехожу к делу, и оно, как вы верно заметили, исключительно срочное. К Фаунтерре приближается толпа крестьян, именующих себя Подснежниками. Их около ста тысяч, шестьдесят из которых знают, каким концом держать копье. Изволите видеть, ваше величество, эти Подснежники – весьма двоякое явление, на них можно смотреть с разных сторон. Сами крестьяне зовут себя бедными и мирными людьми, не ищущими ничего другого, кроме справедливости. Им бы только добиться внимания, поговорить с вашим величеством – больше ничего и не нужно. Это по их словам. А вот лорды и чиновники питают совсем иное мнение: Подснежники – опасные бунтари, что хотят сокрушить закон и отменить налоги. Подснежники, говорят лорды, виновны во множестве убийств…

– Это правда? – уточнила Мира.

– Эээ…

Бакли помедлил, потер затылок. Мире показалось, что размышления его наиграны, а ответ заготовлен заранее, как и пауза перед ним.

– Я уже говорил, ваше величество: вопрос двоякий. Верно то, что Подснежники убили несколько сотен человек, в числе которых барон Саммерсвита с его сыновьями и имперские сборщики налогов. Но верно и то, что Подснежники ни разу не атаковали первыми, а вступали в бои тогда, когда вынуждены были спасать свои жизни.

– То есть, они только защищались?

– Почти, ваше величество. Лорд-канцлер послал против них полк генерала Гора, и тогда Подснежники нарушили свое правило: выстрелили первыми. Только представьте: расстреляли парламентеров – благородных дворян, гвардейцев на службе Короны! Но и здесь есть двоякость: ведь если бы они не выстрелили, генерал разогнал бы их, а известно ли вашему величеству, что это значит? У-уу! Бедных мужиков топтали бы конями, кололи копьями, стегали кнутами, как скотину, безо всякой пощады… Ужасно, когда люди так истязают других людей!

Неожиданно Мира осознала, сколь неприятен ей Могер Бакли. Чувство дополнилось другим, еще более скверным: похоже, от Бакли зависит нечто очень и очень важное.

– Простите мой вопрос, сударь: что конкретно вы хотите сказать?

Он снова согнулся до пола, заговорил слащавым шепотком:

– Виноват, ваше величество. Позвольте еще полминутки пояснений! Один крохотный фактец: те Подснежники, что убили людей генерала, – они стреляли не просто так, а искровыми стрелами. Понимаете, ваше величество? Некоторые крестьяне имели искровое оружие!

– Я понимаю, сударь. Я знаю, что такое искровое оружие, и кто такие крестьяне.

– Но держу пари: ваше величество не знает, откуда у крестьян искровые самострелы! – Бакли зыркнул ей в глаза: липко, самодовольно. – Позволю себе просветить вас: они у них от меня.

– Простите?..

– Это я, – низкий поклон, – я, Могер Бакли, подарил мужикам святую дюжину искровых самострелов. И обещал привезти еще тысячу таких же, а в придачу – тысячу искровых копий. Сегодня – тот самый день, когда Подснежники ждут груза. А завтра этих несчастных бедняков встретят кайры герцога Ориджина. Получат ли Подснежники желанное оружие, окажут ли сопротивление северным волкам – зависит от меня, Могера Бакли…

Он разве руки жестом самой фальшивой скромности, какую только видел императорский двор.

– Видимо, вы желаете платы, – сухо заговорила Мира. – Но платы за что? За то, что вы снабдите Подснежников искрой, и они разобьют кайров?.. Боюсь, вы сильно ошибаетесь. Искровая армия генерала Алексиса при Пикси разбила северное войско, но ценою великих трудов. А Подснежники – крестьяне, не солдаты. Даже с искрою они потерпят поражение.

Бакли замахал руками, будто отгоняя мух.

– Нет, нет, ваше величество, вы совершенно неправильно меня поняли! Изволите видеть, мой покровитель – герцог Морис Лабелин – хотел дать крестьянам искру вовсе не затем, чтобы они победили. Боги, кому нужна победа бунтарей?! Но с помощью искровых самострелов, примененных внезапно, Подснежники нанесут Ориджинам немалые потери – две, три тысячи кайров. Три тысячи волков угодят на Звезду, избавив от себя подлунный мир. Это само по себе заманчиво, не так ли? Но главное, ваше величество: битва положит конец кайрам как таковым. Едва мир убедится, что тупой мужик с пружинной машинкой в руках может уложить опытного рыцаря, – никто не станет тратить годы на воинскую подготовку. Понимаете, ваше величество? Это вопрос прогресса! Мы покажем, что искровое око способно заменить собой все мастерство кайра. Но мастерство приходит с годами, а око можно просто купить. Красно-черные плащи канут в забытье, на смену им придут простые и честные наемники, служащие тому, у кого есть деньги. Не меч, а монета станет править миром. Вот к какому результату стремится мой высочайший покровитель – его светлость Морис Лабелин.

Мира опешила. Долгую минуту она собиралась с мыслями, силясь уложить в голове безжалостный этот расчет. Выкинуть, как хлам, целое сословие – людей чести и доблести, опору нынешнего государства – чтобы подчинить весь мир купцам?.. Как мог подумать Лабелин или Могер Бакли, что мне придется это по душе? Да и кому это может прийтись по душе, кроме отпетых негодяев? Раздать сильнейшее оружие крестьянам и наемникам – людям без воинской морали, без нужного воспитания, без твердых принципов!..

Впрочем, сию минуту следовало решать иной, более насущный вопрос.

– Что станет с Подснежниками?

Бакли просиял:

– О, ваше величество зрит самый корень проблемы! Если мужики посмеют обстрелять кайров и убьют заметное количество, то кайры рассвирепеют. Невзирая на потери, они разобьют и обратят в бегство мужицкое войско. А потом начнут жуткую расправу. На Севере мужик, поднявший руку на воина, заслуживает смерти. А здесь – не только подняли руку, но и убили, и не одного захудалого грея, а тысячи красно-черных плащей! Никто из Подснежников не сносит головы. Если они дадут искровый залп, то будут обречены. Кайры вырежут всех до единого, включая баб из обоза… Добро, если отпустят детишек.

– И вашего высочайшего покровителя, герцога Мориса, устраивает такой результат?

– Ваше величество, он смущен и расстроен, но готов принести жертву во имя прогресса. Однако премудрая леди Магда – любимая дочь моего покровителя – измыслила иной путь. Его я и хочу предложить вам. Представьте, что будет, если в назначенный час Подснежники не получат ни самострелов, ни копий. Они встанут перед грозным северным войском, вооруженные лишь вилами да цепами. Боги, даже страшно вообразить себя на их месте! Конечно, моральный дух Подснежников упадет, и они побегут с поля, едва кайры начнут атаку. Разумеется, северяне будут преследовать бегущих. Тем более, что в войске лорда-канцлера кроме кайров есть и медведи, а им только дай помахать топором. Итак, мужиков будут гнать и рубить, но только для удовольствия, а не ради мести, как в прошлом варианте. Кайры с медведями быстро насытятся кровью, ведь невелика радость – убивать такую жалкую дичь, как крестьяне. Я думаю так, что десять-двадцать тысяч Подснежников лягут, а остальные восемьдесят успешно разбегутся.

Бакли перевел дух и с видом бывалого торговца потер ладони:

– Смотрите, ваше величество: этот исход порадует решительно всех. Вы спасете восемьдесят тысяч жизней и озарите светом милосердия свое правление. Мужики будут счастливы, что сохранили шкуры… Ну, за вычетом тех, кто не сохранил. А мой покровитель будет расстроен нарушением плана, но возьмет свое иным способом. При открытии весенней Палаты он поднимет вопрос: сместить Ориджина с должности лорда-канцлера и отлучить от двора. За что? За кровавую расправу с невинными крестьянами, желавшими лишь справедливости! Мы всячески осветим тот факт, что Подснежники – жертвы голода и лишений, что ничего они не хотели, кроме крохи внимания вашего величества, и не оказали никакого сопротивления, но все равно были изрублены кайрами. Даже владыка Адриан, хотя и слыл тираном, никогда не приказывал рубить голодную чернь! Долой кровавого деспота Ориджина – убийцу невинных! А если ваше величество подчеркнет, что Ориджин затеял карательный поход самовольно, без вашего приказа, – дело обернется для него совсем плохо.

– То есть… вы предлагаете мне перекупить тысячу самострелов и тысячу копий, предназначенных для крестьян?

Он снова замахал ладонями:

– О, нет, ваше величество, отнюдь! Оружие – не предмет продажи, оно останется в собственности леди Магды… Я предлагаю вам жизни восьмидесяти тысяч крестьян. Ммм… скажем, по десять эфесов за голову.

Она моргнула, не желая понимать. Бакли разъяснил с милою улыбкой:

– Меньше, чем за миллион монет, ваше величество спасут восемьдесят тысяч невинных бедняков. Сотня деревень, ваше величество! Или один крупный город! Недурная покупка, и цена весьма приемлемая. Не забывайте и дополнительную приятность: вы избавитесь от лорда-канцлера, чья опека наверняка утомила вас. Соглашайтесь, ваше величество! Мы готовы взять векселями.

Пытаясь выиграть время, чтобы справиться с замешательством, Мира спросила:

– Могу ли я верить вам, сударь? Откуда мне знать, что самострелы действительно у вас?

– Ваше величество, я никак не мог принести самострел в тронный зал. Но имею подтверждение иного рода.

Он снял с пояса мешочек и сделал шаг к Мире. Шаттэрхенд сразу остановил его. Тогда Бакли развязал мешочек и высыпал в руку капитана горсть крупных, сияюще алых очей. Целое состояние на ладони! Шаттэрхенд раскрыл рот, глядя на камни… Опомнившись, выбрал несколько, внимательно рассмотрел.

– Подлинные, ваше величество. Оружейная огранка, класс «хризантема».

– Вы можете доверять Могеру Бакли, – посланник Лабелинов похлопал себя по животу. – Могер Бакли не обманывает!

– Где сейчас груз самострелов?

– Ах, ваше величество, я был бы счастлив, если б мог удовлетворить ваше любопытство. Но мои светлейшие хозяева строго запретили мне знать маршрут груза. Я знаю лишь то, какую птицу и с какою запиской отправить, чтобы самострелы не достались бунтарям. Если со мною случится нечто неприятное, – он покосился на офицеров, – то птица не будет послана, и оружие попадет прямиком к вождям Подснежников. Но мои хозяева верят, что ничего такого не случится. Ведь недаром говорят мудрецы: враг моего врага – мой друг. И недаром светлейшая леди Магда не просит с вас платы за унижение герцога Ориджина: это – наша общая цель, связавшая нас узами доброй дружбы. Оплата требуется лишь за жизни крестьян: десять монет за голову – весьма умеренно.

В день расправы с Дрейфусом Борном Мира испытывала колебания, угрызения совести… Сейчас – ни капли сомнений, абсолютная уверенность в том, как радостно было бы увидеть Могера Бакли болтающимся в петле.

Однако Мира уже знала, что поступить нужно иначе. Позвонила в колокольчик, и дежурный секретарь вбежал в тронный зал, сел на табуреточку, развернул писчие принадлежности.

– Будьте добры, выпишите вексель на восемьдесят тысяч эфесов от моего имени.

– Восемьдесят тысяч?.. – Бакли наморщил лоб. – Виноват, ваше величество, но…

– Воспринимайте это как задаток. Даю слово, что выплачу вам, Могеру Бакли, остальные девять десятых суммы в том случае, если события пройдут именно так, как вы описали здесь, в присутствии господ офицеров. Господа, прошу вас быть свидетелями обещаний Могера Бакли.

Оба офицера подтвердили, что слышали все от первого до последнего слова.

– Великий Дом Лабелин глубоко расстроен недоверием вашего величества, – проворчал Бакли. – Оно ранит нас в самое…

Мира возразила:

– Дом Лабелин здесь ни при чем. Я не доверяю лично вам, сударь.

Она отвернулась, отмечая конец беседы. Капитан выпроводил Бакли за двери, напоследок сунув ему вексель.

Едва Бакли исчез, в зал ворвался церемониймейстер.

– Ваше величество ждет министр двора и представители торговой гильдии!

– Отмените все встречи.

От растерянности церемониймейстер даже стукнул посохом.

– Как отменить, ваше величество?..

Мира не выдержала:

– Отмените все! Что неясного в этих двух словах?! Отмените. Все! …И приведите фрейлину.

* * *

Выслушав Миру, леди Лейла Тальмир сохранила невозмутимый вид. Стояла себе, чинно сложив руки на животе, уважительно склонив голову. Кажется, она не понимала, чего хочет императрица.

– Что мне делать? – спросила Мира.

– А что смущает ваше величество?

Брови Миры поползли вверх. Леди Лейла уточнила:

– Вы сомневаетесь, что план Бакли сработает? Полагаете, Ориджин не станет убивать крестьян?

Мира покосилась на Шаттэрхенда, переадресовав вопрос.

– Ориджин взял с собой и кайров, и медведей, – ответил капитан. – Кайры вовсе не считают мужиков за людей, а медведи злы от долгого безделия. И те, и другие будут рваться в бой наперегонки, чтобы похвалиться друг перед другом. Я уверен, ваше величество: кровь бунтарей прольется, хочет того герцог Ориджин или нет.

Леди Лейла развела руками – мол, вот видите. Спросила:

– Верит ли ваше величество, что этот инцидент настроит Палату против Ориджина?

Мира как следует обдумала ответ, прежде чем заговорить.

– Я изучила закон: карательный поход в пределах Земель Короны может совершаться лишь с личного позволения императрицы. Я его не давала, так что Ориджин нарушил закон. Лордам Палаты, конечно, до этого нет дела. Но их смутит иное: Ориджин убьет чужих крестьян, а не своих, поднимет руку на чужую собственность. Кроме того, он поставил Крейга Нортвуда во главе искрового войска – это серьезное нарушение традиций и новая ступень усиления Севера. Полагаю, Палата действительно попробует ограничить власть Ориджина, использовав расправу с крестьянами как повод. Вероятно, он кого-то подкупит, кого-то убедит, кого-то запугает, и повернет голосование в свою пользу – но часть нынешнего влияния утратит неминуемо.

Лейла Тальмир вновь развела ладони.

– Быть может, вы боитесь, что Бакли обманет вас и все-таки передаст крестьянам самострелы?

– В этом случае он потеряет львиную долю оплаты. Не зря же я выписала задатком лишь сорок тысяч.

– Тогда простите, но я вынуждена повторить вопрос: что смущает ваше величество?

– Цена!

– Согласна: восемьсот тысяч – огромные…

Мира стукнула подлокотник трона.

– Не восемьсот тысяч, а двадцать! Двадцать тысяч крестьян, которые всего лишь желали со мной поговорить! Да, я хочу избавиться от Ориджина, да, я напьюсь от радости, если Палата обернется против него. Но не такой ценою!

Лейла Тальмир трижды хлопнула в ладоши – будто аплодировала в театре.

– Благодарю, ваше величество. Я очень надеялась услышать эти слова.

– Проверяли меня?!

Игнорируя ее негодование, фрейлина продолжила:

– Коль вы признаете, что есть вещи важнее вашей вражды с Ориджином, то и план действий должен быть очевиден.

– Не понимаю, к чему вы клоните.

– Либо не хотите понять. Слишком привыкли ненавидеть «злодея»… – слово сочилось сарказмом.

– Объяснитесь, сударыня.

– Пошлите вестовых, предупредите лорда-канцлера. Лабелины поставили ему ловушку. Герцог побьет крестьян – будет кровавым деспотом хуже Адриана. Крестьяне побьют герцога – будет слабаком и тряпкой. Он может выкрутиться лишь одним способом: вообще не вступать в бой. Скажите ему об этом.

Фрейлина права: Мира даже не думала о таком варианте. А вот Лабелины просчитали наперед, включая все последствия. Ориджин вступит в капкан и опозорится как раз накануне весенней Палаты. Репутация благородного воина безнадежно рухнет. Когда речь шла о битве с серьезным противником – ордой Степного огня, – герцог отсиделся в столице, предоставил владычице решать самой. Но бить крестьян, к тому же, чужих – выступил запросто, с удовольствием. Слухи о милосердии Ориджина развеются, как дым, а ведь только хваленое его милосердие и примиряло всех с могуществом агатовца. Палата обратится против него. И Запад – примирившийся с Короной, но не с Севером. И Литленд, вовремя не получивший от Ориджина помощи. И шиммерийцы, связанные торговлей с Южным Путем, и Галлард Альмера, так и не добившийся желанной головы Аланис… Так будет, если я позволю Ориджину угодить в ловушку.

Заманчиво.

Весьма заманчиво.

Но не такой ценой.

– Прикажете составить письмо, ваше величество? – с поклоном спросила леди Лейла.

Предупредить герцога…

А почему бы и нет? От этого не станет хуже, чем теперь. Изменятся две вещи: герцог будет мне должен, и – главное – я спасу крестьян.

Спасу ли? Ориджин ведь не идиот. Как бы ни хотелось видеть в нем чудовище… Давай судить по правде, Минерва: Ориджин каков угодно, но не жесток и не глуп. Вряд ли ему по нраву избиение бедняков. Однако он все же выступил в поход – лично. Дело не в жестокости или милосердии, причина – совершенно в иной плоскости. Зачем-то ему нужно это сражение. Не ради подавления бунта – плевать ему на бунт, как и на большинство проблем державы. Какую-то свою, неизвестную мне цель он преследует, выводя кайров и медведей против Подснежников. Наверняка предвидит и ущерб для репутации, и реакцию Палаты, и, может быть, даже мучается совестью за погубленные жизни. Но все же ведет батальоны в эту несуразную экспедицию.

А значит, он не отступит, если я просто попрошу. Слова не изменят его плана.

Нужно действие.

– Благодарю, леди Тальмир, не нужно письма. Капитан, будьте добры, подготовьте карету и усиленный отряд эскорта.

* * *

– Проснитесь, ваше величество.

Фраза отзывается столь страшным воспоминанием, что шаткий тревожный сон мгновенно разлетается вдребезги. Мира вздрагивает, чуть не подпрыгивает на сиденье.

– Нет!..

– Прошу прощения, ваше величество… Мы прибываем.

Мира в карете. Напротив – сконфуженный капитан Шаттэрхенд. Сквозь шторку на окне в кабину вползает серый свет. Она выглядывает. Небо затянуто тучами крысиного цвета. Солнце встало лишь для того, чтобы тут же утонуть в облачной мешковине. Нещадно раскачиваясь на ухабах, карета огибает возвышенность, и взгляду открывается длинная низина. Вдоль нее по обеим сторонам тянутся шеренги холмов – строгих и одноликих, как часовые в мундирах. По дну низины, затопив ее от края до края, располагаются люди.

Зрелище заставляет Миру затаить дыхание. Впервые в жизни она видит войско такого размера. Отдельных воинов нельзя различить – не от расстояния, но из-за их численности. Батальоны кажутся цельными стальными плитами, уложенными поперек низины. Их окружают фигурки вестовых, адъютантов, знаменосцев, трубачей – мечутся, словно пылинки на ветру, суетятся, трепещут флагами. Батальоны стоят неподвижно – безучастные ко всему, нерушимые монолиты. Миру пробирает озноб. Даже со стороны тревожно смотреть на эту силищу. Каково же теперь крестьянам?..

– Скоро начнется атака, – говорит капитан. – Полная готовность, штурмовой порядок.

– Быстрее! Нужно ехать быстрее!

Карета и без того мчится с опасной скоростью. Шаттэрхенд стучит в стенку условным сигналом, возница хлещет лошадей. Предваряемый эскортом, экипаж несется в низину – в просвет меж двух красно-черных квадратов.

– Глядите, ваше величество. Очень странное место для штаба.

Капитан указывает назад и в сторону. Далеко за спинами последней шеренги, в самом низком месте поля багровеет огромный шатер, увешанный вымпелами. Возле него люди в блестящих одеждах… Не суетятся, сидят…

– Герцог уверен в победе.

Я бы тоже была уверена, – думает Мира. Ряды ориджинской кавалерии тянутся за окном – блестящие, бесконечные и абсолютно спокойные. Становится жутко. Это даже не три сотни степных дикарей…

Отряд верховых кайров нагоняет кортеж. Слышится отрывистая перебранка. Капитан распахивает оконце, гвардеец эскорта докладывает:

– От генерал-полковника Стэтхема. Хотят знать, здесь ли владычица и с какой целью.

– Передайте Стэтхему: я здесь, чтобы не дать его сюзерену совершить ошибку.

Вестовой отпадает от группы кайров, уносит сообщение полководцу. Остальные следуют за каретой.

– Прикажете им отстать? – спрашивает капитан.

Мира абсолютно уверена, что кайры не выполнят ее приказа. Счастье уже то, что ей позволено ехать сквозь их боевые порядки! Видимо, никто из строевых офицеров не решается ее задержать, а генералы в тыловом штабе опаздывают с приказом. Императорская карета мчится вдоль низины от тыла к фронту, сквозь просветы в шеренгах, оставленные для вестовых. Как мушка меж зубов медведя.

Ближе к фронту доспехи кайров становятся тяжелее, кони – сильнее и выше, построения – плотнее. Просвет сужается, карета вынужденно сбавляет ход. Новые кайры вклиниваются в кортеж.

– От графа Лиллидея. Нам не рекомендуется продолжать движение.

– Императрица продолжит движение, куда ей будет угодно!

Кайры вновь не решаются остановить ее. Мелькает за окном последняя – первая! – шеренга, распахивается лоскут чистой черной земли. Мира льнет к стеклу, желая разглядеть впереди пресловутых крестьян, но видит спины новых всадников – уже не красно-черных, а бурых с зеленым.

– Герцог поставил медведей на фронт?.. Ничего не понимаю, ваше величество.

А вот Мира понимает. Герцог сделал из медведей молот, который размозжит голову крестьянскому войску. Благородным кайрам, возможно, даже не придется пачкать клинки…

– Стоять! – вопит кто-то. – Придержи коней!

– Доррогу ее величеству! – надсадно кричат из эскорта.

Кортеж влетает клином меж отрядов Нортвуда. Здесь царит сила иного рода: яростная, почти необузданная. Боевые кони всхрапывают, грызут удила; всадники помахивают секирами, играют мечами, бьют оружием о щиты. Воины как на подбор – черные бородищи, широченные плечи. Почти все – выше и крупнее кайров. Богатыри Нортвуда. Медведи…

– Отряд преградил дорогу! – кричат снаружи. – Гербы Крейга Нортвуда!

– Прибавить ходу!

Капитан не говорит ни слова о безопасности, хотя, наверное, должен. Он только передает приказ владычицы – и эскорт бросает коней в галоп. Мира не видит, но представляет, как гвардейцы пригибаются, закрывшись щитами, обнажают клинки и мчат прямо в гущу нортвудского отряда.

– Доррогу императрице!

Какой-то шум, голоса, топот… Медведи раздаются в стороны, карета мчит сквозь них.

– Именем Крейга Нортвуда…

Мира не слышит продолжения – голос теряется за спиной. Боевые порядки Нортвудов откатываются назад, пропадают за краем окна. Кортеж мчит по чистому полю, разделившему две армии. Точнее, одну армию – и одну толпу обреченных бедолаг. Высунувшись в окно, Мира смотрит на тех, ради кого прибыла сюда.

Первая мысль: как же их много! Даже число северян меркнет против этого. Плотина из человеческих тел!

За полосой рвов поперек поля стоит сплошная стена копейщиков. Они одеты кто во что горазд, щиты – у каждого пятого, кольчуги – и вовсе редкость, случайные проблески металла среди шерсти и кожи. Копьишко, упертое древком в землю, – единственная защита этих людей. Но боги, до чего же их много!

А за спинами копейщиков – вторая стена из фургонов и телег, из мешков, бочек, земляных насыпей. По ней густо, как спелые ягоды, рассыпаны стрелки. Арбалетчики, лучники, пращники, метатели дротиков… На телегах, в фургонах, за бочками и мешками… Просвета не увидишь меж голов!

– Единственный шанс, – произносит Шаттэрхенд.

Мира понимает, о чем он. Северяне построились эшелонами, чтобы наступать волна за волной, сменяя усталых и раненых бойцов. Крестьяне же выставили во фронт всех, кого смогли, в надежде отбить хотя бы первую атаку…

– Стой, – говорит Мира, когда до рвов остается один полет стрелы.

Обе кареты останавливаются, гвардейцы эскорта окружают их подковой. Открыв дверцу, из экипажа выходит капитан, подает руку императрице. Когда Мира ставит ногу на рыхлую землю, выискивая место, чтобы не провалиться, – до нее долетает выкрик:

– Слава Минерве…

Она замирает и глядит на шеренги Подснежников. Вот здесь, сейчас она никак не ждала приветствия. Однако крик повторяется, и его подхватывают новые глотки.

– Слава владычице! Долгих лет Минерве!

Голоса неуверенные, смятые от волнения. Но их все больше. Сотни. Тысячи… Весь центр войска… Уже и фланги откликаются эхом:

– Слава Минерве! Слава Минерве!

Копейщики расступились, выпустив в поле группу людей. Шестеро впереди, еще две дюжины следом: «генералы» и «офицеры». Мира рассматривала их по мере приближения. Среди шестерых вожаков был один вояка в кольчуге, вооруженный мечом. И выправкой, и походкой напоминал мелкого пехотного командира – возможно, сержанта. Трое, по всему, были горожанами. Усатые, серьезные, неспешные – видимо, мастера каждый своего дела, но отнюдь не солдаты. Еще двое – жилистые путевские крестьяне: чернявый и рыжебородый. Тот, что с рыжей бородой, не носил ни оружия, ни защиты, кроме круглого кожаного шлема. Он выделялся среди остальных: все выглядели растерянно, но не он. На широком лице рыжебородого светилось счастье.

Гвардейцы остановили отряд и велели сдать оружие. Шестеро вожаков – пятеро, за вычетом рыжебородого, – сложили наземь ножи и топоры. Искровых самострелов не было – хватило ума не брать их на встречу с императрицей.

Эскорт расступился, и шестеро безоружных вождей приблизились к Минерве. Она ждала в окружении своей свиты: капитан Шаттэрхенд и налоговый секретарь Морлин-Мей, прибывший во второй карете, и маркиз Грейсенд – единственный крупный лорд Южного Пути, оказавшийся вчера во дворце. На переговорах требовался голос Южного Пути, и Мира приказала Грейсенду ехать с нею. Теперь она думала: даже к лучшему, что здесь не Морис Лабелин, а Грейсенд. Герцог утратил половину своего влияния с потерей столицы герцогства; маркиз же сохранил за собою самый прибыльный порт Южного Пути и сотни тысяч акров земель. Среди Подснежников большинство крестьян – его подданные.

Вожди восстания остановились на почтительной дистанции от Миры. Замялись, не зная, как приветствовать владычицу. Встать ли на колени или ударить челом, или сказать что-то особое?..

Рыжебородый скинул шлем – под ним оказалась пышная шапка курчавых засаленных волос. Поклонился – низко, до земли, но с неожиданным достоинством. Разогнувшись, заговорил очень просто, глядя Мире в глаза:

– Ваше величество, меня зовут Салем из Саммерсвита, а это – мои спутники, добрые крестьяне Южного Пути и горожане Короны. Мы все приветствуем вас и желаем долгих лет здравия.

Мира заметила, как один из трех горожан раскрыл было рот, чтобы вмешаться. Но не посмел, смолчал, а Салем продолжил:

– Я не знаю, ваше величество, что вы слышали о нас, потому скажу перво-наперво главное: мы никому не желаем зла. Вот вам в том моя клятва.

Он вновь поклонился и сотворил на груди священную спираль. В каждом слове и жесте рыжебородого сквозила огромная, глубокая вера. В остальных вожаках ее не было – лишь привычная Мире смесь из страха, робости, надежды… Салем же стоял перед владычицей как добровер у алтаря: с величайшим уважением к ней, но и с абсолютной убежденностью в своем праве стоять в полный рост и говорить напрямую, безо всяких посредников.

– Желаю здравия и вам, вождь Салем. Я очень рада слышать о ваших благих намерениях.

Грустная усмешка тронула губы Салема.

– Простите, ваше величество, не стоит звать меня вождем. Я не командир и не начальник, и не что-нибудь в этом роде. Ко мне беда пришла раньше, чем к остальным, потому я первым нашелся, что делать. Только и всего…

Мира ощутила сильное желание узнать, какая беда постигла Салема. Что должно случиться с человеком, чтобы он решил вести в столицу нищих крестьян… и при этом наполнился такою верой?

– Вас постиг голод?

– Да, ваше величество. Была война, лорды Южного Пути и фуражиры владыки Адриана отняли все наши запасы… Но дело не только в голоде. Мы оказались никому не нужны – вот что самое худшее. Тем лордам, кого мы встречали, было до нас меньше дела, чем до мухи на навозе… А мы – люди, ваше величество…

Тот горожанин, что пытался перебить, теперь не вытерпел и вмешался:

– Ваше величество, не принимайте к сердцу обидные речи Салема! Мы не хотим оскорбить ваш слух мерзкими сравнениями и пустым нытьем. Мы пришли не затем, чтобы жаловаться, а затем, чтоб предложить простое и законное решение всех бед!

– Простите, кто вы?..

– Меня зовут Зуб, я зубной лекарь из Лоувилля. Горожане Короны избрали меня своим представителем и своим голосом. От их имени я смею предложить следующее…

Зуб умудрялся говорить в одночасье и робко, и хватко. Миру коробило от такого сочетания.

– Погодите, Зуб. Верно ли я понимаю, что вы требуете отмены налогов?

– Ни в коем случае, ваше величество! Мы лишь просим сделать налоги честными: установленными наперед и посильными простому люду. Мы готовы платить, но чтобы и самим осталось на пропитание! Правильно я говорю?

Он повысил голос и оглянулся к остальным Подснежникам, что стояли поодаль, ловя каждое слово.

– Да, ваше величество, – ответили они нестройным хором.

– Вы просите? – уточнила Мира.

– Смиренно просим, ваше величество, – поклонился Зуб.

– Десятки тысяч копейщиков и стрелков, которых я вижу, – пришли просить?

– Ваше величество, на нас то и дело совершались внезапные и вероломные нападения. Мы вынуждены были вооружиться, хотя – видят боги! – пытались решить миром. Но без оружия мы просто не дошли бы.

Подал голос вояка в кольчуге:

– Как отставной сержант, я крепко усвоил: коль хочешь успешных переговоров – запасись железом. А иначе-то никто тебя и слушать не станет.

Мира осведомилась:

– Искру вы применили из тех же соображений? Хотели заставить генерала Гора слушать вас? Поэтому убили послов на переговорах?

Зуб ударил себя в грудь:

– Ваше величество, то была жестокая случайность! Солдаты генерала резко дернули коней – мы и подумали, что они атакуют. Простите нашу ошибку! Мы же не военные люди, немудрено нам было испугаться и сплоховать от страху!

– Итак, честный налог и прощение убийцам послов, – подытожила Мира. – Этого вы хотите?

– Да, ваше величество! Только не убийцам, а несчастным бедолагам, дрогнувшим от испуга.

– А голод в Южном Пути?

– Голод…

Зуб поморгал. Мира отметила, что среди двух дюжин «свиты», стоящей за вожаками, крестьян лишь парочка, а прочие – мастеровые из городов.

– Голод, ваше величество, – это большое бедствие… Но Земель Короны он, к счастью, почти не коснулся. А что до путевских крестьян, то во время наших странствий они получили довольно пожертвований, чтобы закупить зерно. Будет чем засеять поля…

Чем больше говорил Зуб, тем тише стоял Салем из Саммерсвита – повесил голову, глядел в землю. Притихли и считанные крестьяне из свиты, а мещане, напротив, выражали полное согласие.

– Салем, что вы скажете?

– О чем, ваше величество?

– Согласны ли вы с Зубом?

– Ну, в общем, все так почти и было, как он говорит… – Салем вдохнул поглубже. – Да только не совсем так. Пока Зуб нас не переиначил, мы шли за справедливостью, не за налогом. Шли к нашему герцогу – он не принял. Тогда к вам… Искали того, кому не все равно будет. Кто услышит нас и разберется…

– Я слушаю, – сказала Мира. – Говорите, Салем.

– Простите, ваше величество… Я не очень-то знаю, как сказать. И в справедливости тоже не мастер… У нас в Саммерсвите и судьи-то нет, когда кого судят, то везут к баронам в замок. Вот я и не видал судилищ и законы плохо знаю… Но позвольте сказать, как думаю.

Мира кивнула. Почему-то ей перехватило горло.

– Я думаю, ваше величество, кое-что мы должны, и кое-что – нам. Когда искровики шли бить нетопырей и выгребли наши закрома подчистую – это было не по правде. Ладно бы половину – но нет, все до зернышка… Когда наш кузнец убил барона Саммерсвита – это тоже не было по правде. Барон – человек черствый и злой, но не он виноват в голоде… Когда его сыновья топтали нас конями – и это не по правде. Убийца средь нас был один, а она растоптали бы всех, если б мы не защитились. Вот в тот день нам пришлось взять оружие… Хотя и это не по правде: крестьянин – не рыцарь, чтоб носить клинок. Каждому свое…

Зуб дернул Салема за локоть и попытался прервать, но рыжебородый даже не заметил. Его как прорвало: все накопившиеся беды и обиды хлынули словами.

– Мы пришли в Грейс, и тамошний маркиз не захотел нас слушать. Это же он стоял над нашим бароном, но дела ему не было… Выставил армию, чтоб нас отогнать… Будто мы – слепни назойливые…

– Как ты смеешь! – прошипел маркиз, стоявший по правую руку Миры.

– Да ничего я такого не смею… Просто не по правде это, мне кажется. Извините, если обидел… Когда мы стрельнули искрой – это тоже несправедливо. С тем генералом был мальчонка из первородных… Его особенно жаль. Он даже крякнуть не успел – хлоп и в землю… И теперь, когда пришли сюда, на Святое Поле, – снова не по правде поступили. Этот Могер Бакли…

Зуб ударил его в бок, Салем зло оттолкнул горожанина.

– Да, Могер Бакли обещал нам еще тысячу копий и тысячу самострелов. Он нас обманул и ничего не дал… Но само то, что мы надеялись, – уже скверно. Ни к чему нам искра. Мы хотели миром. Я так ему и сказал, но он не слушал…

Салем осекся, встряхнул головой, поморгал, будто очнувшись от наваждения.

– Простите, что так долго, ваше величество. Увлекся я… Скажу коротко, чтобы вас не мучить. В убийстве барона виноват кузнец. В смерти послов генеральских… пожалуй, что я. Это же я сказал: идемте в столицу. И я вывел людей на переговоры, допустил смертоубийство… Спросите с меня и кузнеца. А остальных… рассудите по справедливости.

Он вынул из-за пазухи нечто, обвязанное тряпицей. Развернул и подал Минерве пару замусоленных бумажек с гербом Короны. Угловатые канцелярские слова не сразу достигли рассудка. Возмещение за реквизированное в военных нуждах продовольствие… вексель на предъявителя, выданный капитаном фуражной роты второго батальона Бесстрашного полка Янмэй Милосердной… О, боги. Салем верил в эти безнадежные бумажки! В имя Праматери, в перо и меч на гербе, в добрую владычицу, которая поймет и рассудит…

– Да, – сказала Мира и сбилась с дыхания.

Начала:

– Да, я услышала вас… Я разработала один план, который намереваюсь…

Снова сбилась.

– Имеется проект реформы, являющейся компромиссом между…

Ее затошнило от собственных протокольных фраз. Как в день присяги полков Алексиса. Сухо, лицемерно… не по правде. Нужно совсем иначе.

– Салем… люди Южного Пути и Земель Короны… я хочу принять закон, который все изменит к лучшему. Вы первыми услышите о нем.

Она передала слово Франку Морлин-Мею. Тот прочистил горло и заговорил неторопливо, внятно, простыми фразами.

Прежний министр налогов и сборов Дрейфус Борн сознался в чудовищных хищениях и отдан под суд. Сама система сбора податей в ближайшие месяцы будет изменена. Каждому хозяйству, мастерской, ремесленному цеху в Землях Короны будет назначена фиксированная сумма годового налога. В каждом городе откроется отделение банка. Оплата налогов будет производиться только путем внесения денег на счет имперского казначейства. Суды будут рассматривать дела о неуплате и применять наказание лишь к тем хозяйствам, что просрочили оплату более чем на три месяца. Сборщики налогов как таковые будут упразднены.

– Милостью императрицы я назначен новым министром налогов, – окончил речь Морлин-Мей. – Клянусь перед Праматерями, что до конца года завершу описанную реформу.

Несколько минут горожане осмысливали сказанное. Задали пару осторожных вопросов:

– То есть, сборщики не станут больше ходить по домам?.. Мы будем знать наперед, сколько платить?.. Одна сумма, независимо от выторга?.. Она будет посильной?..

Морлин-Мей отвечал утвердительно. Да, не станут. Да, все будет ясно и предсказуемо. Да, сумма вполне посильна – на уровне десятины от среднего дохода. Но чтобы рассчитать эту среднюю десятину и открыть новые отделения банков, нужно немало времени, потому реформа вступит в силу лишь зимой.

Последнее никого уже не смутило. Горожане, коих было большинство, пришли в восторг. Несколько из них тут же умчались к шеренгам собратьев, чтобы пересказать новости. Остальные принялись кричать «славу Минерве», пока Мира не остановила их взмахом руки.

– К сожалению, реформа касается лишь Земель Короны. Я не влияю на налогообложение Южного Пути – оно в ведении Великих Домов Лабелин и Ориджин. Однако я обещаю, что вы получите тройное возмещение за изъятое армией продовольствие. Также обещаю и то, что никто не будет наказан за участие в походе Подснежников. Ни возмездие, ни новый грабеж со стороны лордов Южного Пути не постигнут вас.

Она повернулась к Грейсенду:

– Ведь мы можем пообещать это, маркиз?

Как умный политик, Грейсенд быстро и верно оценил ситуацию.

– Да, ваше величество. Мы требуем лишь суда над убийцей барона Саммерсвита и не имеем иных претензий.

– Чтобы исключить досадные недоразумения, – Мира продолжала буравить взглядом маркиза, – будущею весной я посещу Южный Путь, в частности баронство Саммерсвит. Искренне надеюсь увидеть эту землю в полном процветании.

– Иначе и быть не может, ваше величество.

Тогда Мира обернулась к Салему – и заметила слезы в его глазах.

– Спасибо, ваше величество… Никто уже и не верил…

– Вы верили, – сказала Мира, – я же вижу.

«Слава Минерве!.. Слава императрице!..» – донеслось из шеренг. Все громче, уверенней, слаженней.

– Мы теперь знаем, что правда существует, – сказал Салем. – Почти не надеялись…

– Справедливость существует, – поправила Мира деревянным голосом.

Позади нее, со стороны северного войска послышался шум, стук копыт. Ориджин опомнился и прислал своих людей… К счастью, они уже не смогут помешать. Все сказано и сделано.

Кроме одного.

– Кто держал в руках искровые самострелы?

Она увидела, как побледнели Зуб и сержант, и те двое рядом с ними.

Салем твердо произнес:

– Я виноват, ваше величество.

– Я не спрашивала, кто виноват. Это мне решать. Я спросила: чьи руки держали оружие?

Она мысленно взмолилась: молчите, Салем, теперь молчите! Не вынуждайте меня…

Салем растерялся – все еще желая взять вину, но не смея лгать императрице. Он промолчал, опустив взгляд. Молчали и остальные.

Мира повысила голос, обращаясь к «свите» Подснежников:

– Я не хочу мерить всех одной меркой. Видят боги, не хочу! Ну же, кто держал самострелы?

Кто-то выкрикнул:

– Сержант…

И закашлялся, будто сам испугался. Другие голоса повторили:

– Да, сержант, точно! И еще молодчики!

Кольчужный вояка и двое мещан побелели, ринулись бежать. Лазурные гвардейцы схватили их.

– Кто еще? – потребовала Мира. Вообще-то, она и сама уже догадывалась. – Кто?!

– Зуб… – раздалось несмело. Повторилось громче: – Зуб! Это он всегда был за войну!

Зубной лекарь залепетал что-то неразборчивое, слюнявое. На него было жалко смотреть. Мира щелкнула пальцами, и гвардейцы убрали его с глаз.

– Салем стрелял? – спросила Мира, и Подснежники ответили в один голос:

– Нет, ваше величество! Салем – нет.

Ей отлегло от сердца.

– Кто-то еще?

– Был еще Бродяга, пивовар… Но его тут нет, запропастился куда-то…

И ладно, – подумала Мира, – четверых вполне достаточно для назидательной казни. Но, конечно, сохранила грозную позу:

– Бродяга также не уйдет от наказания – он будет пойман и повешен. Ко всем остальным Корона не имеет претензий. Вы можете возвращаться домой.

– Слава Минерве! Долгих лет императрице!

Салем поклонился ей до самой земли. Он силился найти подходящие слова… Но «слава Минерве», которую орали шеренги, была слишком пафосна, а ничего иного на язык не шло.

Вокруг загудели копыта. Двумя отрядами подлетели кайры и медведи – граф Лиллидей и лорд Крейг Нортвуд. Явились как раз вовремя, чтобы услышать, как Мира говорит Салему из Саммерсвита:

– Сложите оружие и ступайте домой. Пусть Глория-Заступница всегда помогает вам. Будьте счастливы!

Так и не найдя слов, он поклонился еще раз и зашагал назад – к своему войску, что уже бросало наземь копья.

Лиллидей и Нортвуд спешились перед Мирой.

– Здравия вашему величеству, – отчеканил граф.

– Что за тьма происходит?! – проревел Крейг. – Вы отпускаете бунтарей?!

– Они не бунтари. А вам пора уводить войска.

– Это чушь! Их надо наказать!

Она понизила голос:

– Лорд Крейг, помнится, вчера вы получили грамоту полководца Короны. Пока это не стало самой короткой службой в истории, возьмите свое войско и исчезните с моих глаз! Граф Лиллидей, Корона благодарит вас и лорда-канцлера за помощь. Однако Корона справилась собственными силами.

Перо – 9

Поместье сира Генри Уитмора (герцогство Альмера)

Кузен капитана Уитмора не мог пожаловаться на бедность. При ближайшем рассмотрении поместье оказалось весьма просторным и обставленным в духе старой доброй Альмеры: дубовые панели, кожаные кресла, витрины с фарфором, кабаньи головы, родовые портреты, кровати под балдахинами. Марку досталась отдельная спальня – отлично натопленная, согласно альмерским традициям гостеприимства.

– Капитан Уитмор помнит о вашей верной службе владыке Адриану, – сообщил дворецкий. – Вы, сударь, – почетный гость в поместье. Оставайтесь столько, сколько пожелаете. Без стеснения просите обо всем, что вам потребуется.

Вечером Марк не нуждался ни в чем, кроме подушки и покоя. Крепкий сон освежил его и рассеял гнетущие остатки страха. Утром Ворон вернулся к привычной бодрости и ироничному душевному настрою. Приказал подать в спальню завтрак с двумя чашками кофе, карандаш, бумагу и карту Альмеры. Подкрепившись, он взялся за дело.

Раскрыв карту, нашел трактир «Джек Баклер» и очертил вокруг него круг радиусом в дневной переезд верхом. На севере круг достигал портового Флисса, на востоке – замка Бэк, на юге – Эвергарда, на западе – города Флетхилла. Однако в западном направлении дороги не было. От «Джека Баклера» Марк провел три стрелки: к Флиссу, Бэку и Эвергарду. Подумав, добавил еще стрелку на запад – пунктиром. Еще подумав, поставил большой вопросительный знак возле Эвергарда. «Успевал ли приарх?» – написал на чистом листе бумаги. Зачеркнул и уточнил вопрос: «А кто вообще успевал?»

Марк стал записывать вопросы. После каждого делал паузу на размышления, расхаживал по комнате (поскольку движение тела помогает току мыслей), делал малопонятные пометки на бумаге. Затем записывал следующий вопрос.

Так, строка за строкой, на листе выстроилось:

1) Все-таки почему сожгли аптеки? Что за страсть-то к пожарам?

2) О чем говорит мертвый грей в поезде?

3) Состав А: кто и зачем нанял?

4) Последний путь банды: всех убить, все сжечь. Какой тьмы?

5) «Лесной приют», кузница Джонаса, «Джек Баклер» стоят точно по маршруту… Случайно ли?

6) Куда подевались после «Джека Баклера»?

Следующие четыре вопроса шли крупными буквами, еще и подчеркнуты двойной чертой:

7) Как успели все устроить за ночь??

8) Кто вообще мог успеть??

9) Почему бригаду отозвали из Фаунтерры??

10) Что на схеме??

Итогом списка стояло одно слово, обведенное в рамку:

11) АБСОЛЮТ!!!

Затем Ворон разорвал листок. На каждом клочке оказалось по одному вопросу. Он стал раскладывать их одним, другим, третьим порядком. Ставил на первое место разные вопросы и смотрел, что выходит из этого. Одни порядки казались красивее и логичнее иных, но все же были недостаточно изящны. Ворон переставлял клочки много раз, ища идеальную цепочку, и удовлетворился лишь тогда, когда цепочка заменилась кольцом. В центре круга, как ступица в колесе, расположился «АБСОЛЮТ!!!», а от него спицами расходились остальные вопросы.

Абсолют… Марк долго смотрел на это слово. В задумчивости стал водить карандашом – один из восклицательных знаков после «АБСОЛЮТА» превратился в копье, другой – в ключ, третий – в надгробный знак. Рассеянно пририсовал корону над буквой Ю, священную спираль внутри О… Вернулся взглядом к маленькому надгробью. «Вдвойне обидно умереть, не успев получить этого». Этого – чего? Оружия? Власти? Денег? Славы?..

Марк хлопнул себя по лбу, когда понял. Пририсовал улыбающуюся рожицу рядом с надгробием – и подвинул бумажку с «Абсолютом» в сторону. Взамен оторвал новый клочок бумаги и выложил в центр вопрос: «КОГДА?»

Тут в дверь постучали.

– Хочу побеседовать с тобой, – войдя, сказал Дед.

Уселся, поставил локти на стол, скользнул взглядом по карте и мозаике вопросов.

– Смотрю, ты проводишь утро с пользой…

– Чего тебе нужно? – сухо спросил Марк. – Точнее: чего нужно Великому Дому Ориджин, чьи интересы ты настойчиво защищаешь?

– Ворон, я не хочу, чтобы ты таил обиду, ведь я вовсе не хотел тебя оскорбить.

– Значит, ты явился просить прощения. Потому, что замучила совесть? Или от страха, что я изложу свои выводы капитану Уитмору, а не тебе? Признаюсь: это заманчивая перспектива.

Дед вынул из чехольчика дудку, сыграл несколько меланхоличных созвучий.

– Послушай историю, Ворон.

Один разбойник в Кристальных Горах повадился убивать путников. Грабил до нитки, а кто сопротивлялся – тех резал. Послал на Звезду шесть человек, только потом его поймали. Оказалось, разбойник – крестьянин, чей дом сожгли кайры в ходе усобицы меж лордов. Кайры же увели его отару, оставив крестьянина с пятью голодными детьми. Ради них он и начал грабить.

Судья вынес приговор, разбойника повесили.

Вечером того дня судья пришел в трактир и стал напиваться. Трактирщик спросил:

– Отчего такой мрачный, ваша честь?

Судья ответил:

– Я поступил несправедливо.

Трактирщик удивился:

– Как так? Повесил убийцу – это ж справедливость и есть!

Судья зашел за стойку – туда, где лежали бочки с вином, – и открыл у одной кран. Вино потекло на пол, трактирщик быстро закрыл бочку.

– Зачем ты сделал это? – спросил судья. – Ради справедливости?

– Да нет, чтобы не лилось.

– Ты закрыл кран, и вино больше не льется. Я повесил убийцу, и он больше не убивает. Мы сделали то, что нужно было сделать. Но справедливо ли это?

Трактирщик не нашел ответа.

Ворон выслушал Деда.

– Я понял, о чем ты, но хочу услышать прямым текстом, без вывертов.

Дед ответил:

– Вчера в поезде я сказал то, что необходимо было сказать. Но это не делает мой поступок справедливым.

– Ладно, – кивнул Ворон, – будем считать, ты принес извинения, а я их принял.

– Благодарю тебя.

– Что до Уитмора, можешь не волноваться. Во-первых, что знает Уитмор – узнает и Бэкфилд, а этому типу я доверяю меньше, чем твоему герцогу. Во-вторых, я еще не пришел к окончательному выводу. Кое-что важное понял, но другого – пока нет.

Дед уважительно оглядел колесо вопросов.

– Если хоть на половину из них ты нашел ответы, то потрудился ты на славу.

– Почти на все, Дед, – не без гордости ответил Марк. – Кроме двух: «Когда?» и «Что на схеме?»

Северянин продудел нечто задумчивое.

– Мне нравится твой метод: расположить вместе все вопросы. То, что я вижу, напоминает саму жизнь. Все взаимосвязано, все влияет друг на друга. Будто колесики в механизме: вращаешь одно – вертятся все.

Ворон уставился на Деда.

– Что ты сказал?! Повтори!

Старик повторил, и Марк хлопнул по столу:

– Тьма сожри!

– Судя по всему, тебя посетило прозрение?

– Еще какое! Но ради Глории, не заводи сейчас сказку о прозрениях! Мне нужно подумать в тишине. Остался последний вопрос!

Дед склонил голову:

– Есть ли мелодия, что поможет тебе думать?

– Я же сказал: в тишине! Впрочем… знаешь «Странствия Елены»?

Дед заиграл, а Марк стал бродить по комнате. Рассеянно трогал предметы, похлопывал по стенам, незряче пялился в окна, беззвучно шевелил губами. В какой-то момент он воскликнул: «Твою Праматерь!», а в другой – шепнул: «Холодная тьма…»

Но вот он сел напротив северянина и заговорил.

– Скажи, Дед… Могу я побеседовать с тобою искренне? Так, чтобы ты ответил напрямую – без историй и чимбука, человеческой речью.

– По моему опыту, Ворон, музыка и сказки передают мысли лучше, чем прямая речь. Особенно – коли речь идет о сложных материях. Но я пойду навстречу твоей нужде.

Северянин уложил чимбук в чехол, аккуратно завязал кожаные ремешки.

– Благодарю… Есть и вторая сложность. Мне нужно посоветоваться не просто с умным человеком, а еще и беспристрастным. Все знакомые мне умные люди очутились или на той, или на другой стороне, а нужен тот, кто чужд всяких сторон. Кто как родинка на заднице: не слева и не справа, а сверху. Ты – судья, причем отставной. То бишь, сперва научился судить, а потом, что вдвойне ценно, – не судить. Как считаешь?..

– Желаешь спросить, считаю ли я себя объективным и непредвзятым? Эх, Ворон. Двенадцать лет судейства я задавался этим вопросом, но так и не нашел ответа. Хотя, поверь, очень старался.

Марк ответил:

– Примерно таких слов я и ждал. Полагаю, я смогу тебе довериться. Коль не тебе, то больше и некому.

Дед отстучал пальцами по столу первые ноты «Ждущего зеваки». Сказал:

– Прости, поддался привычке. Я слушаю тебя, Ворон.

– Итак, Дед, около месяца назад герцог Эрвин Ориджин поручил мне вернуть похищенное достояние Династии. Я полагал задачу невыполнимой, но герцог был весьма убедителен, а я располагал массой досужего времени, потому и взялся за дело. Надо сказать, за это дело до меня брались целые толпы парней из полиции и протекции, потому я решил не искать черта там, где смотрено уже и без меня. Я не думал о виновности бургомистра Эшера, не рылся в сомнительных связях гвардейцев, не допытывал свидетелей из Оруэлла. Я стал обращать внимание только на те детали дела, которые никто до меня не смог объяснить. Я составил список вопросов, достойных исследования. Вот они.

Марк пошевелил клочки бумаги.

– Раз. Зачем грабители сожгли аптеки в Фаунтерре? Могли ведь просто забрать яд и обойтись без огня. Два. Зачем машинисты убили грея и спрятали тело в поезде? Три. Откуда, собственно, взялся этот поезд – с прицепным укрепленным вагоном? Почему сперва герцог, а потом гвардейцы использовали именно его?

– Думалось, ты давно нашел ответы на эти вопросы, – отметил Дед.

– На некоторые – да. Самым ценным был ответ, не упомянутый в нынешнем списке: кто и зачем сходил с бандитского поезда на берегу Змейки? Мы выяснили, что вся банда сошла с поезда в лесу, отправив пустой состав в Надежду, и уведя погоню по ложному следу. Это открытие позволило нам продвинуться дальше и напасть на верный след: пунктир из мертвых тел и сожженных гостиниц. Двигаясь по нему, я задался вопросом номер четыре: зачем бандиты так старательно выжигали все за собой? И трактир Баклеров, и кузня Джонаса, и, возможно, «Лесной приют» – давно проверенные норы этой банды. Злодеи не раз пользовались их услугами – раз уж знакомы с хозяевами. Почему же теперь расправились со всеми поголовно?

– Зачем убийца убивает? – проворчал Дед. – Вопрос сродни тому: зачем корове мычать? Такова их природа…

– Возможно. Но все же, сквозь жестокость проглядывает смысл: уверенность банды в том, что теперь ее жизнь бесповоротно изменится. Не придется больше жить прежним промыслом, скрываться в старых норах. Можно смело жечь за собою мосты. Это кажется очевидным: если совершаешь величайшую кражу века, то, уж конечно, надеешься заработать деньжат на старость. Не очевидно другое. Кузница, гостиница, трактир – это старые, проверенные бандитские схроны, которые еще раз пригодились напоследок. Так?

– Так.

– Тогда вопрос номер пять: как вышло, что эти норы лежат точно вдоль нужного маршрута? Бандитов с Предметами ждал путь в Альмеру. Случайно ли именно по дороге в Альмеру у них нашлись проверенные укрытия? Если банда, скажем, столичная, то ей естественно иметь знакомства в Короне, но не в графстве Эрроубэк!..

Дед хмыкнул, как бы признавая и логику Марка, но и тот факт, что на свете случается всякое.

– Кстати, об Эрроубэке. Хотя он и не выдал своей связи с похищением, но вел себя достаточно подозрительно, чтобы я поставил его на заметку и впредь не выпускал из памяти. А след повел нас дальше на запад, прочь от замка Бэк. Мы прибыли на пепелище трактира «Джек Баклер»…

Марк поежился – пережитый испуг отдался холодком в хребте.

– И вот там, в «Джеке Баклере», все вывернулось наизнанку. Я ждал ответов – а взамен получил новые вопросы. Да еще такие, что голову сломаешь! Например, такой: каким образом бандиты сожгли мертвеца? Не просто сожгли, а испепелили начисто, в пыль! Будь они, к примеру, западниками, то по обрядам Степи удовлетворились бы обычным погребальным костром. Но нет, они уничтожили тело гораздо более тщательно! Я полагаю, и весь рассказ Инжи Прайса подтверждает догадку: труп был сожжен Перстом Вильгельма. Это – настолько важный вывод, что нам стоит сделать паузу и подумать над ним. Бандиты сожгли своего мертвеца… Перстом Вильгельма!

Оба с минуту молчали.

Марк заговорил:

– Осознай, Дед. Выходит, что герцог Эрвин был с самого начала прав, а я ошибался. Похитители Предметов – это бригада с Перстами! Та самая, что атаковала Эрвина в Запределье, та же, что сожгла Айдена Альмера. Последнее подтверждено и Уитмором: капитан нашел свидетелей того, что банда ошивалась в «Джеке Баклере» еще в августе, перед атакой на Эвергард. Дед, пойми: из этого вытекает полнейшая чушь! Вспомним предысторию. Хозяин Перстов спровоцировал войну между Янмэй и Агатой, чтобы расшатать престол и впоследствии занять его. Хозяин Перстов руками Эрвина разбил имперскую армию, усадил на трон марионетку – Минерву Стагфорт. Ему оставалось избавиться от Эрвина с кайрами – и столица упала бы в его руки, как спелое яблочко! А это было чертовски легко: Эрвин держал дворец силами единственного батальона. Что такое батальон мечников против оружия богов?!

Дед уважительно склонил голову. Впрочем, нельзя было понять, кому адресовано уважение: оружию богов либо кайрам во дворце.

– И что же сделал наш таинственный Хозяин Перстов? Он держал в Землях Короны готовую к бою бригаду. Но именно в тот день, когда Эрвин вскрыл дворец, как бочку вкусного вина, – Хозяин Перстов отозвал бригаду из столицы! Не бросил в атаку против Эрвина, не оставил в засаде – а вовсе отозвал! И с какою целью? Украсть достояние Династии. То самое достояние, которое Хозяин унаследует по закону, едва только займет трон! После череды хитрейших интриг он совершил дурацкий ляп! Хозяин упустил возможность расправиться с Эрвином, чтобы украсть Предметы, которые и так достались бы ему!

– Очень странно, – признал Дед. – Если б не твоя просьба, я сыграл бы «Песню Слепых Дев» – самую загадочную мелодию, какую знаю.

– О, Дед, с того момента я постоянно вспоминал твои истории. Хотя бы ту, где Джек-Плотник свалился в колодец и сидел в воде, пока не понял, зачем упал. Хозяин Перстов совершил ошибку – как упал в колодец. Но в этом наверняка был смысл, и разгадать его должен не Джек-Плотник, а я… Вспоминалась и сказка про девицу-пташку. Я спрашивал мысленно Хозяина Перстов: «Ты – рыбка? Тогда помаши плавниками… Ты – пташка? Тогда спой соловьем…» И всякий раз выходило криво. Он оказывался и не пташкой, и не рыбкой… В смысле, не Минервой Стагфорт и не Галлардом Альмера, и уж наверняка не бургомистром Эшером. А кем же он был? Я никак не приближался к разгадке. «Ты мой лев! Ну-ка, порычи». Это, как будто, слова Хозяина герцогу Эрвину. Хозяин подтолкнул его к мятежу, рассорил с Адрианом. Выманил владыку из столицы, спровоцировав войну шаванов с Литлендом. Позволил Эрвину занять дворец – и оставил в его руках, хотя мог отнять! Эрвину понравилось рычать, как лев. Он взял власть и остался во дворце… А Хозяин по-прежнему в тени, как та девушка из сказки. Кто она? Мы знаем лишь то, что не пташка и не рыбка.

Дед не стал скрывать гордость:

– Я рад, Ворон, что ты столько почерпнул из моих историй.

– Больше всего мне дала последняя: про черта по имени Хен. Он долго ходил за пареньком, посылал удачу, вытаскивал изо всех переделок – а тот его не замечал. Но стоило парню подавиться яблоком, как все тут же вскричали: «Черт ему вредит! Ловите черта!..» И тут я снова увидел сходство. Хозяин Перстов всегда шел за удачливым герцогом, как Хен за пареньком. И всегда оставался в тени, пока герцог не подавился яблоком… то бишь, украденными Предметами. И тут я задался главным вопросом. Вопросом под номером ноль: как давно Хозяин планировал кражу Предметов? Когда ему пришла эта дерзкая мысль?

Марк снова выдержал паузу, дав Деду поразмыслить.

– В ночь штурма Фаунтерры? Бургомистр Эшер и капитан Уитмор именно в ту ночь узнали об эвакуации Предметов и получили свой шанс. Но… Тьма сожри, такие планы не строятся за ночь! Все продумать до мельчайших деталей, найти исполнителей, выкрасть яд, раздобыть мундиры, узнать маршруты движения поездов и схемы питания искрой… Все это за ночь? Да ладно!

– Хм, – согласился Дед.

– Тогда, может быть, кража задумана в день битвы при Пикси? Кое-кто уже тогда узнал, что герцог возьмет Фаунтерру, и получил пару лишних ночей на подготовку. Кое-кто – это Деймон Ориджин со своими кайрами и генерал-полковник Стэтхем, которому герцог оставил пакет, и Галлард Альмера, чья рота охраняла пути. Но Деймон с иксами был все время на виду у герцога, а затем еще и погиб. Это печальное обстоятельство дает ему алиби. Барон Стэтхем был вовлечен в гущу боя, потом командовал спешным, едва ли не паническим отступлением, а затем – сокрушительной контратакой. Я мало понимаю в военном деле, но все же уверен: Стэтхем не спал несколько ночей кряду и едва успевал бросить в рот кусок хлеба – не то что планировать ограбления. Наконец, приарх Галлард Альмера. Помимо неподходящего склада характера, ему мешал еще и страшный дефицит времени. Ведь он-то узнал не сразу: ротный командир послал птицу, она долетела до Эвергарда, птичник переписал сообщение, передал секретарю, тот разбудил приарха… Чтобы успеть передать приказ о похищении своим агентам, ему следовало послать в столицу «волну». То бишь, доверить успех замысла новомодному детищу прогресса, еще и подконтрольному людям владыки! И это сделал свирепый ортодокс, презирающий даже печатные книги?.. Не верю.

– Ты хочешь сказать, Ворон, что похищение планировалось еще до Пикси?

– Я излагаю тебе цепочку мыслей. Коль видишь в ней изъян – скажи. Коль нет – слушай дальше.

Дед развел руками. Марк сказал:

– Хен из твоей сказки сопровождал паренька с самого начала похода в Запределье. Его просто не замечали, но он был. Шел следом, посылал удачу. Представь, что и Хозяин Перстов делал то же! Абсурдная мысль, я бы вряд ли пришел к ней, если б твои сказки не настраивали мыслить абсурдно. Что, если Хозяин Перстов спланировал похищение Предметов еще тогда, когда задумал и весь северный мятеж?

– Позволь уточнить. Ты имеешь в виду, что Хозяин Перстов запланировал не только свергнуть Адриана, но еще и похитить Предметы? То бишь, все события с того дня, когда герцог Десмонд послал сына в Запределье, были наперед просчитаны Хозяином?

Дед наморщил переносицу. Потер ее пальцем, но морщины не разошлись.

– Ворон, мудрость нередко бывает трудно отличить от ереси… Но здесь я все же склоняюсь в пользу второй.

– Не спеши с выводами. Сперва оцени общую картину – как стройно все складывается, если допустить эту ересь! Каждый вопрос обретает логичный и ясный ответ. Зачем сожгли аптеки в столице? Чтобы скрыть тот факт, что из них не крали яда! Он был давно уже подготовлен и приехал в столицу одним поездом с кайрами. Зачем убили грея? Затем, что он помешал бы машинисту отравить баки с водой. Откуда бандиты взяли военные мундиры? Привезли с собой из Запределья – ведь это те самые мундиры, в которых их видел лорд Эрвин! Как вышло, что бандитские норы так чудесно разбросаны вдоль маршрута их бегства? Почему бандиты убивали всех за собой? Да потому, что все их точки ночлега заранее планировались для этого единственного дела! Бандиты заводили знакомства в уединенных местах по пути в Альмеру – с целью один только раз использовать эти точки, получить припасы и ночлег, а после уничтожить. Они заведомо знали, каким именно путем будут увозить Предметы! Задолго до того, как герцог Эрвин пришел в столицу!

Дед взирал на Марка с растущим удивлением. Окрыленный, Ворон продолжал.

– Смотри дальше, философ. Следи за мыслью! Откуда взялся поезд, который Рыжий назвал составом А? Некто нанял и поставил его в Фэрвелл – на ближайшей к Пикси станции. Ближайшей к идеальному месту сражения, которое не мог не выбрать опытный стратег, вроде генерала Алексиса. Серебряный Лис должен был дать бой именно там – Хозяин предвидел это. Эрвин также предвидел ловушку генерала и планировал неожиданный маневр, и использовал для него поезда – что тоже можно предвидеть, если знать Эрвина: блестящего игрока в стратемы, любителя внезапных ходов. Хозяин поставил поезд в Фэрвелл для того, чтобы его взял сперва Эрвин, а затем, уже в столице, – капитан Уитмор. Подставной состав имел две особенности: в его тягаче было спрятано несколько фунтов яда, а последний вагон был укреплен для перевозки ценностей. В столице подкупленный Хозяином машинист отравил воду и сбежал, а капитан Уитмор не смог не обратить внимание на свободный поезд с подходящим для Предметов вагоном. Снова-таки, все шло согласно расчету!

Дед дышал широко раскрытым ртом. Марк расхаживал по комнате, вещая с выражением, словно лучший сказитель легенд:

– Ты спросишь меня: как бандиты успели все сделать за одну ночь штурма дворца? Легко! Они вовсе ничего не делали той ночью! Преспокойно сидели в Оруэлле и ждали, пока Предметы сами приедут к ним – в полном согласии с расчетом Хозяина! Разве что послали двух парней поджечь аптеки. Ты спросишь, как Хозяин заранее узнал о штурме столицы? Да так же, как и о мятеже, разгроме Алексиса, уходе Адриана в Литленд. Он просчитал наперед всю партию! И кое-где вмешался в нее, чтобы направить в нужное русло. Как, например, с поддельной ленной грамотой, которая рассорила Литлендов с шаванами. Наконец, ты спросишь, почему Хозяин отозвал бригаду из столицы, а не приказал ей захватить престол? Да потому, что престол не был его первичной целью! Он охотился за Предметами владыки! Это ради них он спровоцировал мятеж!

Дед крутанул ус так, что чуть не оторвал.

– Затеял войну и переворот… ради кражи?

Марк усмехнулся:

– Ты был чертовски прав в своей истории. Нужно мыслить наоборот! Рычащие львы – герцоги, императоры – живут ради власти и войн, не могут представить ничего более великого. Но Хозяин – вовсе не лев, а тот, кто крадется во львиной тени… Представь, Дед: тебе позарез нужны Предметы Династии. Тьма сожри, как их украсть?! Из надежной цитадели в самом сердце столицы, наводненной янмэйскими войсками! Да легче разобрать по кирпичикам дворец Пера и Меча, вывезти и собрать на новом месте! Но если даже похищение удастся – каковы шансы уйти от преследования и сохранить украденное? В мирное время – примерно такие же, как спрятать солнце на дневном небе. Но вот случился мятеж – и все изменилось. Войска ушли из Фаунтерры, владыка уехал. Сами Предметы покинули цитадель, едва мятежник ворвался в столицу! Под ничтожной охраной они едут прямиком в руки грабителей! А потом, после похищения, никто не устраивает погоню. Шутка ли – мятежник во дворце! Он – главная проблема, о нем все заботы. А Предметы потом поищем, когда война кончится…

Ворон сделал жест, будто скинул головной убор.

– Я, как сыщик, снимаю шляпу перед похитителем. Мятеж и свержение владыки – самый грандиозный отвлекающий ход во всей истории краж!

После долгой паузы Дед спросил:

– Какую же пользу злодей хочет извлечь из Предметов? Он не сможет ни продать их, ни показать кому-либо. Почему для него они ценнее престола?

– Не забывай: Хозяин Перстов умеет говорить с Предметами. Сперва я думал так. Он имеет в распоряжении некоторое число Перстов Вильгельма и смог вооружить одну смертоносную бригаду. Она хороша для устрашения и для убийства отдельных людей. Но в серьезной битве против целой армии – бригада погибнет. Гарнизон Эвергарда сумел убить дюжину бандитов – четверть всей бригады. Потому Хозяин решил сначала найти среди Предметов Династии некое особо мощное орудие, а уж затем атаковать столицу. Это самое орудие бандиты и называли загадочным словом «Абсолют». Правда, удивительно: Праотец Вильгельм упрятал Персты подальше от смертных, но намного более страшное оружие оставил в центре Фаунтерры. Где логика?

Марк потеребил изрисованную бумажку с «АБСОЛЮТОМ».

– А потом Инжи Прайс высказал догадку, и она показалась мне чертовски разумной. Абсолют – не оружие, то бишь, не средство для захвата власти. Он – цель. Он – сам по себе ценность.

– Что же это такое?

– Х-ха. Хозяин Перстов – не лев. Это очень важно помнить. Зубы и когти – не его ценности. Чем дорожат все, а трусы – в особенности? Что может быть ценнее оружия и власти? Что вообще ценней всего на свете?

– Мудрость?.. – предположил Дед.

– Да сама жизнь, разумеется! Абсолют – это бесконечная жизнь! То бишь, бессмертие.

У Деда отвисла челюсть.

Марк встряхнул его за плечи:

– Да так и есть, иначе быть не может! Вспоминай. Герцог Эрвин всадил болт в Пауля, но тот легко вытащил его из тела. Бандит, что умер в «Джеке Баклере», оторвал себе кусок кожи, а потом прирастил на место. Эти парни уже сильнее и здоровее простых людей – но пока еще не бессмертны. Ребро сказал Парочке: «Вдвойне обидно умереть, не получив этого». Еще бы! Вот же ирония: биться за бессмертие – и умереть в шаге от победы!

– Постой, Ворон… – Дед подергал себя за ус. – Ты говоришь умно и рассуждаешь логично… Но я потратил немало дней на изучение священного писания. Нигде не встречал упоминаний о Предмете, который дает бессмертие. Янмэй Милосердная убила Ульяну, чтобы избавить от мучений. Если бы могла спасти ее от смерти – спасла бы.

Марк подмигнул Деду:

– Один Предмет – конечно, не дает.

– Что значат твои слова? Никак не уловлю смысла.

– Инжи Прайс говорил о схеме. Парень из бригады отчаянно рискнул ради нее: срисовал схему из бумаг своего командира. Вытерпел боль и отодрал лоскут собственной кожи, чтобы ее спрятать! Когда же командир узнал об этом, он распорядился сжечь тело парня Перстом. Каковы шансы, что крестьяне разглядели бы схему на обугленной коже трупа из пожарища? Но ставки были так высоки, что Пауль не доверился пожару, а пустил в дело Перст Вильгельма. Эта схема идовски важна для бригады!

– И что же на ней изображено?

– Все взаимосвязано, – сказал Марк. – Это твои слова. Покрути одно колесико – придут в движение все… Схема – соединение Предметов. Вместе они дают такую силу, какой отдельный Предмет не имеет.

Дед крепко поразмыслил, поглаживая усы.

– Женщина не родит дитя без помощи мужчины. Телега не придет в движение без лошади. Стрела не полетит без тетивы. Зерно не даст побегов без воды… Твои слова, Ворон, сообразны законам природы. Соединение сущностей творит великую силу.

– Вот видишь! А соединение Предметов порождает великие возможности. Бессмертие – в их числе!

– Однако, Ворон, никогда прежде ни ученые, ни богословы не высказывали идей на счет соединения Предметов.

– Именно потому ученые с богословами так и не отыскали верного способа говорить с Предметами! Теперь я убежден: чтобы Предмет заговорил, нужен еще один Предмет – своего рода ключ. Искусство Хозяина Перстов – в умении подбирать ключи к Предметам!

– Возможно, ты прав, – сказал Дед. – Эта догадка также согласуется с законами жизни… Но ответь: если можно соединить несколько Предметов и обрести бессмертие – отчего Янмэй не сделала этого и не спасла Ульяну? Праматерь Янмэй была великим инженером – неужто не смогла найти верной схемы соединения?

– Ответ прост, – усмехнулся Марк. – Янмэй не собрала бессмертие, поскольку имела не все детали. Боги не дали Праматерям всех компонентов. Они не желали Прародителям вечной жизни. По задумке богов, Ульяна должна была погибнуть – и стать Сестрицей Смерти, покровительницей ушедших. Боги хотели видеть людей смертными: чтобы старики отправлялись на Звезду, а младенцы рождались. Чтобы крутилось, так сказать, колесо жизни. Тебе, философу, виднее, зачем оно нужно…

– Чередование поколений несет развитие. На смену отжившему приходит новая кровь.

– Вот-вот. Потому Янмэй не имела всех нужных для Абсолюта Предметов. Но спустя много столетий Хозяин Перстов как-то заполучил и схему Абсолюта, и недостающий Предмет-ключ.

– Каким же образом?

– Здесь снова я сошлюсь на слова герцога Эрвина: дар в Запределье был проклятым. Темный Идо послал его, а не боги. Враг человеческого рода постарался, чтобы ключ к бессмертию попал в подлунный мир и нарушил планы богов. Ключ этот оказался в руках Хозяина.

– Как Хозяин Перстов нашел проклятый дар?

– Этого я не скажу тебе. Возможно, сам Темный Идо его надоумил, а может быть, кто-то другой… Так или иначе, Хозяин разыскал проклятый дар, а в нем и ключ к Абсолюту, и его схему. Я долго не мог взять в толк: зачем Хозяин Перстов уничтожил форт с целою кучей Предметов? Коль не нужны ему – мог просто продать, деньгами разжиться… Теперь я думаю так: то были не просто Предметы, а – Предметы-схемы. Они рассказали – а может, показали – Хозяину, как стрелять из Перстов Вильгельма, как говорить на расстоянии, притворяясь богом, как получить бессмертие. Один Идо знает, какие еще секреты узнал Хозяин от тех Предметов из форта! А после уничтожил их, чтобы кайры Флеминга не раскрыли тайны.

– Тьма сожри…

– Вот именно. Тьма изрыгнула те Предметы – тьма их и сожрала. Темный Идо сделал полную ставку на Хозяина Перстов: дал не только тайные знания, но и средство их уничтожить. Предметы ведь неразрушимы ничем, кроме других Предметов… И вот, в руках Хозяина Перстов оказалась схема Абсолюта. Из схемы следовало, что кроме ключа для бессмертия нужен еще ряд Предметов – таких, что хранились в подземельях Престольной Цитадели. Тогда Хозяин и начал игру.

– Значит, Хозяин Перстов соберет все нужные Предметы…

– Возможно, уже собрал, – вставил Марк.

– И обретет бессмертие…

– Возможно, уже обрел.

– Став неуязвимым, он без страха придет в Фаунтерру и возьмет престол.

– А заодно – все, что захочет.

– Грм…

Старый судья свел кустистые брови.

– И кто этот Хозяин Перстов?

Торжествующая улыбка слетела с лица Марка.

– Здесь начинается трудная часть рассказа… План Хозяина предполагал умение просчитать события на полгода вперед, предвидев все ключевые ходы в партии Эрвина против Адриана. Любой, кому случалось строить масштабные планы, прекрасно знает: такое невозможно. Нельзя просчитать все наперед! Что-нибудь пойдет наперекосяк, кто-нибудь обязательно подведет. Любой большой план имеет склонность рушиться.

– Верно, – кивнул Дед. – План нужно менять, подстраивая под обстановку.

– А значит, – подхватил Ворон, – Кукловод должен был в любой момент хорошо понимать обстановку на игровом поле. Инициатива всегда была в руках лорда Эрвина, это он вел игру, владыка Адриан лишь отвечал на его хода. А значит, Кукловод должен был знать все планы лорда Эрвина, видеть каждый пируэт в той безумной пляске, какую представляла собой северная кампания. Отсюда возможен лишь один вывод – крайне неутешительный для нашего герцога. Либо сам Кукловод, либо его вернейший союзник входит в ближнее окружение лорда Эрвина.

– Барон Стэтхем? – предположил Дед. – Снежный Граф Лиллидей?..

Ворон качнул головой:

– Весьма показателен случай при Пикси. Лорд Эрвин передал Стэтхему свой приказ в запечатанном пакете, и тот был раскрыт лишь после бегства герцога. Лорд Эрвин не до конца доверял Стэтхему, как и другим своим генералам. Они – скорее, люди старого герцога, чем молодого. Не с ними лорд Эрвин поделился своими планами.

– С кем же, позволь спросить?

– Я вижу три варианта. По правде, один хуже другого. Если следовать букве твоей сказки, то черт шел за пареньком еще в Запределье. А в Запределье за Эрвином следовал только один черт – кайр Джемис Лиллидей. Достаточно отчаянный, чтобы решиться на любую игру. Достаточно жестокий, чтобы смести с пути любую помеху. Достаточно умный, чтобы просчитать наперед поступки сюзерена – хотя бы самые важные. По словам самого же Джемиса, он воевал по всему Северу и Западу, имеет знакомых среди наемников, пиратов, шаванов. Его семья даже владеет фортом за западном побережье – со времен, когда Запад еще был колонией северян. Для реализации плана ему не хватало лишь нескольких надежных друзей в столице – и умения говорить с Предметами.

Дед взвесил в уме слова Марка, подергал ус и ответил:

– В это можно поверить, но с большим трудом. Кайр Джемис провел в плаванье октябрь и ноябрь. Вряд ли он пустил бы на самотек всю свою игру.

– Верно. Есть и второй аргумент в защиту Джемиса. Дважды с помощью Предмета я говорил на расстоянии с самим Хозяином Перстов. Оба раза Джемис был рядом со мной и не вымолвил ни слова.

– Имеешь ли других подозреваемых?

– Да. Вторая версия такова. Существует человек, что не сопровождал Эрвина в Запределье, но был с ним рядом в самые трудные моменты: в Лабелине, при Пикси, в осажденном дворце. Этот человек из первых рук знал о каждом шаге герцога, мог повлиять на его решения, мог и посоветовать кое-что – например, идею захватить поезда и отправиться в столицу. Человек, о котором я говорю, прежде уже пересекался с бригадой. Он чудом уцелел под огнем Перстов, и не только выжил, но и унаследовал целое герцогство. Вот только чудом ли? Случайно ли промахнулся стрелок, или намеренно не убил, но ранил своего нанимателя? Эта рана, столь мучительно драматичная, с тех пор открыла не одни двери, в том числе – крепостные ворота души герцога Ориджина… Разумеется, я говорю об Аланис Альмера.

– Хм…

Дед дал себе пару минут на размышления, затем произнес:

– Помню, когда мы навещали графа Эрроубэка, он сказал, что ждет людей и герцога, и герцогини. Также справлялся о здоровье обоих. Ты сказал: граф лебезит перед герцогом потому, что тот знает его порочную тайну. Мне же подумалось: граф ждет оплаты за некую услугу. Если он действительно оказал услугу герцогине Аланис…

– То этой услугой может быть хранение Предметов! – окончил за Деда Марк. – Отсюда и войска в Бэке, и тревожное нетерпение графа, и ожидание награды.

– В это можно поверить, – сказал Дед. – Пускай с небольшим, но все же трудом. Прошлой весною леди Аланис готовилась стать императрицей. По твоей версии, она уже тогда планировала мятеж северян. Но зачем нужен мятеж будущей владычице?

– Ради бессмертия, конечно. Даже став женою Адриана, Аланис не получила бы свободного доступа ко всем Предметам. Уничтожить Адриана и украсть Предметы – единственный путь к желаемому.

После паузы Дед ответил:

– В это можно поверить, но не без труда. Бригада убила отца и брата леди Аланис. Настолько ли она безжалостна, чтобы пожертвовать собственной семьею?

– Сложно сказать, Дед. Я не замечал за ней особенной жестокости. Особой доброты, впрочем, тоже.

– Имеешь ли еще подозреваемых?

– О, да… – Марк прочистил горло. – Помнишь, Дед, я просил тебя хранить беспристрастность?

– Я учился этому двенадцать лет. Так и не овладел мастерством… но многие говорили, что у меня получается.

– Тогда слушай со всем своим умением. Кроме Джемиса Лиллидея и Аланис Альмера, есть третий персонаж, обличенный крайним доверием герцога Ориджина. Весьма примечательный персонаж. Человек этот знает Эрвина с малых лет настолько хорошо, что чувствует Эрвина на расстоянии и угадывает его поступки, без усилий может предвидеть его действия, либо даже внушить нужную мысль. Этот человек верил в Эрвина при самых отчаянных ситуациях – и всегда оказывался прав. Кроме того, наш третий подозреваемый обладает едва ли не чудесным умением вызывать восторг и преданность. Он получил от лорда Эрвина в подчинение сорок мечей – именно столько, сколько бойцов в пресловутой банде. Наш подозреваемый отпустил из плена леди Минерву – отлично просчитанный шаг, который положил конец войне именно тогда, когда она перестала быть нужна, поскольку кража свершилась. И наконец, наш третий подозреваемый за месяц предвидел смерть Адриана от рук шута Менсона!

– Леди Иона София Джессика, – выронил Дед. Хорошо взвесил следующие слова, но все же произнес: – Твою Праматерь.

– Да. От «Джека Баклера» можно свернуть на север – и за день доехать до портового Флисса. Там сесть в корабль, за неделю пересечь Дымную Даль и оказаться в Уэймаре – новом доме леди Ионы. Не туда ли направлялась бригада через земли Альмеры? Отметим: Уэймар – прекрасный опорный пункт для Хозяина Перстов. Город близок и к центральным землям, и к столице, и к Южному Пути, но сер и незаметен – о нем не сразу-то и вспомнишь. Леди Иона вступила в странный брак – не затем ли, чтобы из Первой Зимы перебраться в Уэймар и развязать себе руки? Наконец, леди Иона всегда обожала одного брата и не любила второго – так не поэтому ли Эрвин Ориджин теперь правит Империей, а Рихард почил на Звезде?

– Ворон… – сказал Дед.

Поразмыслил.

Покрутил усы.

Потер затылок.

– Леди Иона довольно молода, как и леди Аланис. Кукловод затратил годы на подготовку своей игры. Имела ли Северная Принцесса столько времени? Да и хватило ли ей опыта на подобные расчеты? Мне думалось, Кукловод хорошо знает людей и сполна повидал жизнь.

– Я согласен с тобой: леди Иона не справилась бы сама. Но нетрудно понять, кто был ее старшим союзником и наставником.

– Граф Виттор Шейланд?

– Всему есть причины. В том числе и странному браку Северной Принцессы.

Старый судья прошествовал к окну, уперся руками в подоконник, долго смотрел сквозь дождливую морось на костлявые силуэты деревьев.

– Ворон… В твою версию совершенно невозможно поверить. Она звучит как полный абсурд. Именно потому… она может оказаться правдой.

Ворон Короны набрал в грудь воздуха и подул на стол. Клочки бумаги с вопросами разлетелись, как листья на ветру. Лишь один прилип к карте как раз над Уэймарским замком. «АБСОЛЮТ» и крошечное надгробие вместо восклицательного знака.

– И вот теперь, – сказал Ворон, – мне нужен твой совет. Вернуться ли мне к герцогу Эрвину и рассказать о своих выводах? Назвать Хозяином Перстов любовницу Эрвина – или родную сестру? Как, по-твоему, он среагирует на это?.. А может быть, лучше изложить все капитану Уитмору? Он передаст владычице, и та пошлет остатки гвардии за головами Аланис и Ионы… Долго ли продлится ее правление после этого?

Марк бессильно развел руками.

– Что бы ты делал на моем месте, Дед?

Северянин развязал тесемки на чехле и вынул чимбук. Приложив к губам, сыграл мелодию – не то тревожную, не то печальную.

– Прости, Ворон. Ты задал сложный вопрос, потому я отвечу так, как умею лучше всего. Послушай историю.

В городе Тойстоуне жил-был мастер скобяных дел. Однажды во сне ему явилась Светлая Агата и предсказала: мастер сможет безнаказанно совершить убийство – но лишь одно.

Он проснулся и крепко задумался. Прежде он не замышлял душегубства, но коль пророчество говорит, что можно избегнуть наказания, – то не рискнуть ли? Надо заметить, в Тойстоуне было целых три человека, без которых мастеру дышалось бы легче. Первый – его сосед: завистник и хитрец. Когда мастеру в чем-нибудь везло, сосед непременно выдумывал штуку, чтобы отравить ему жизнь. То выльет помои перед дверью мастерской, то дерево посадит, чтобы мастеру окно затенило, то выпросит денег взаймы и не отдаст. Вторым был старейшина скобяной гильдии. Этот никогда не ценил мастера: прибыльные заказы всегда отдавал другим, а нашему мастеру – сложные да муторные. Ну, а в третью очередь он подумал о своей жене. Она вечно пилила мастера и никогда ничем не была довольна.

Долго размышлял мастер скобяных дел, расхаживая улицами Тойстоуна. Убить жену? Заманчиво: и от свар избавлюсь, и красотку помоложе найду. Но ведь было время – любил ее. Да и сейчас еще чуточку люблю. Жалко… Тогда – убить старейшину? Приятно, но опасно: авось новый еще хуже окажется? Вдруг выберут старейшиной моего худшего конкурента – тот меня вовсе из города выживет!.. Тогда – соседа? Ну, сосед – всего лишь сосед. Стоит ли на этого пса такой шанс расходовать?..

Мастер не справился с выбором – и потому выдумал особый план. В канун Дня Сошествия позвал к себе в гости и соседа, и старейшину, а с ними и жену за общий стол усадил. Взял три кубка, налил вина, в один добавил яду – и кубки меж собой перепутал, чтобы не знать, в котором вино отравлено. Налил и себе – только в другой кубок, чтобы не спутать с ядовитыми. Вынес и раздал гостям три одинаковых чаши, сам не зная, в которой из них яд. Сказал:

– В канун светлого праздника, друзья, простите мне обиды, которые нанес по случайности, и отведайте лучшего шиммерийского вина!

Поднял кубок и глядит на гостей, аж сердце замирает. Какой-то из них сейчас выпьет и рухнет замертво?

Но прежде, чем кто-либо выпил, старейшина встал и сказал:

– Ты тоже меня прости, мастер. Был я к тебе несправедлив. Давал сложные заказы потому, что никто, кроме тебя, с ними бы не справился. Но теперь понимаю, что лишал тебя прибыли, и сожалею об этом. Позволь же отдать тебе заказ, с которым обратился сам граф Дэйнайт, а уж он не знает счета деньгам!

Мастер удивился и поблагодарил. Прежде, чем кто-нибудь пригубил вина, поднялся еще и сосед.

– И меня прости, мастер. Думал я, что ты редкий скряга. Но ты позвал меня на праздник и угощаешь лучшим вином – вот и вижу, что ошибся в тебе. Давеча занимал у тебя пять елен – возвращаю их с процентом. Вот, возьми шесть монет и не держи зла!

Мастер и его поблагодарил, а на душе уже ох как неспокойно стало! Молится про себя: пускай же яд жене достанется! Как тут и она говорит:

– Послушала я, муженек, все лестные речи в твой адрес и поняла, как была к тебе несправедлива! Больше ни на что не буду жаловаться, ведь ты – мой самый лучший и любимый. А прямо сегодня устрою тебе такую ночь любви, о каких только в балладах поют!

С тем она поцеловала мужа и поднесла кубок к устам. Сосед и старейшина гильдии также подняли чаши – приготовились пить. Мастер оцепенел, как искрой пораженный. Время замерло – даже муха застыла в воздухе над чашей вина. Мастеру оставалась последняя секунда, чтобы принять решение.

Северянин оборвал рассказ и хлопнул Марка по плечу.

– Как думаешь: что сделал мастер?

Спутники – 7

Кладбище в окрестностях Лаксетта (графство Блэкмор)

Как и большинство погостов Альмеры, этот тянулся лентою вдоль тракта. Владения мертвых отделяла от дороги невысокая изгородь, густо увитая шиповником, въезд отмечала пара плакучих ив, склонившихся так низко, что косы задевали створки ворот. Под сенью ив устроились бок о бок прилавок цветочницы и будочка торговца свечами и летучими фонариками. Доски прилавка и деревянная крыша будочки потемнели от многолетних дождей до черноты ночного неба. И тот, и другая, наверное, достались нынешним торговцам в наследство. Возможно, еще полвека назад дед нынешнего свечника трудился рядом с бабкой цветочницы, зазывал покупателей голосом громким, но надтреснутым, с мастерской слезинкою: «Свечки в колодцы для светлого прощания… Летучие огоньки – привет на Звезду любимой душеньке…»

Впрочем, сейчас и будочка, и прилавок были пусты, поскольку стояла глубокая ночь. Белым огоньком сияла в небе Звезда, а Луна вторила ей, заливая дорогу костяным мерцанием. По тракту, разделившись на пары, двигался конный отряд. Мужчина, ехавший во главе, был одет в коричневый плащ и мягкие сапоги, какие носят звероловы, охотничье же имел и снаряжение – пару кинжалов, короткий меч, малый арбалет за плечами. Охотник говорил. В ночной темноте его густой низкий голос хорошо был слышен всему отряду, хотя обращался он к ближайшему соседу – длинноволосому всаднику с непокрытой головой.

– Да будет вам известно, сударь, что страх как инструмент власти изучен давно и тщательно. Еще Вильгельм Великий нередко обращался к нему, полагая надежным орудием управления. Однако Янмэй Милосердная возражала Праотцу, приводя ряд крепко обоснованных аргументов. Дальнейшая история Империи не раз доказывала ее правоту. Видите ли, сударь, когда правитель увлекается устрашением подданных, он совершенно забывает о важности второго фундаментального чувства – любви. Любовь и страх – вот две силы, что владеют нашей душою с младенчества. Именно эти два чувства мы с первых месяцев жизни питаем к родителям – тем всемогущим божествам, что абсолютно властвуют над нами. Любая последующая любовь есть некое отражение любви к родителям, как, по словам астрономов, свет Луны суть отражение света Звезды. Также и всякий страх – ни что иное, как отблеск того первородного ужаса смерти, который мы пережили в младенчестве, в час наибольшей своей уязвимости. Вы спросите: зачем я привожу эту аналогию?..

Надо полагать, последняя фраза являлась риторической фигурой. Всадник с непокрытой головой никак не мог спросить охотника о чем-либо, поскольку имел во рту тугой кляп. Не ожидая ответа, охотник продолжил:

– Правитель, вызывающий и любовь, и страх, связывается в душе подданных с образом родителя. Такому правителю подчиняются с охотою. Его боятся прогневить, как в детстве боялись отцовского гнева, но главный мотив повиновения – не страх, а сыновья любовь и благодарность за заботу. Правитель же, что запугивает вассалов, скоро отвратит их от себя, поскольку жить в постоянном страхе – противно человеческой природе. Ныне покойный владыка Адриан явился примером тому. Его попытка запугать Великие Дома настроила их против него – и в итоге стала гибельной. Еще более свежий пример явили собою вы, сударь.

При этих словах охотник сапогом подвинул воротный засов, толкнул створку и въехал на погост. За ним последовал всадник с кляпом, а потом и остальной отряд. Если бы кто-то увидел эту процессию, то предпочел бы затаиться и не показывать своего присутствия, поскольку все десять всадников были хорошо вооружены и держались в седлах с лихой небрежностью степных сорвиголов. Но кроме унылой кладбищенской собаки никто не попался им на пути.

– Да, именно вы, – продолжал охотник. – Используя трюки, из которых самым занятным было «питье душ», вы достаточно запугали людей, чтобы никто и не думал о мятеже. Но вы совершенно забыли применить любовь и заботу. Больше того, случай с Хагготом, брошенным вами на растерзание, показал крайне низкую ценность жизни подданного в ваших глазах. Но люди ценят лишь того, кто ценит их. Потому вы стали им в тягость. Как только моя маленькая хитрость принесла плоды, и вы лишились силы, никто – заметьте, ни один всадник! – не захотел вступиться за вас. И в прямом, и в переносном смысле вы опростоволосились.

Возможно, человек с кляпом хотел возразить охотнику. Но не имел возможности вынуть кляп изо рта, поскольку его запястья были привязаны к луке седла. Вожжи его лошади держал в руке охотник, тем самым лишая простоволосого любых шансов на побег.

Отряд выехал на главную аллею кладбища и двинулся вдоль нее. По обе стороны аллеи дышали подземной сыростью погребальные колодцы. Взгляду представали все их формы и размеры: нищенские ямки, накрытые соломенными шалашиками; крестьянские квадратные погребки под дощатыми навесами; каменные колодцы старейшин с иконами на крышках; мраморные беседки с винтовыми лестницами, ведущими в подземные крипты богачей. Всякий покойник располагался тем глубже в земле и тем ближе к богам, чем значительней он был при жизни. Всякий гроб накрывался только одним футом земли, а остальную длину колодца заполнял воздух и сумрак. Он развеивался лишь тогда, когда родные посещали покойного и бросали в шахты поминальные свечи. Сейчас – ночью – не горела ни одна свеча, и сотни колодцев дышали тяжелым могильным мраком.

– До чего мерзкий обычай!.. – буркнула жилистая всадница с луком за плечами. – Как можно отдавать людей червям?!

– Зловонный дух… – проворчал бритоголовый наездник с длинными усами и косицей на темени.

Остальные подавлено молчали. Охотник снизил голос до полушепота, когда вновь обратился к пленнику с кляпом:

– Впрочем, и чистый страх на кое-что годен: не для управления людьми, но для того, чтобы заставить их капитулировать. В пятнадцатом веке король Дарквотера повздорил с императором Полари и объявил ему войну. Император послал против короля своего генерала – янмэйца Альберта Крея. В те времена искровое оружие еще не было известно, генерал Крей вел в поход простое войско, к тому же немногочисленное: три тысячи конников и семь тысяч пехоты. А Дарквотер – трудная земля: полная озер и топей, покрытая густыми зарослями – прекрасная местность для засад. Желая поберечь свое войско, король избегал битвы. Он посылал крохотные отряды, которые нападали внезапно, убивали ядовитыми стрелами десяток-другой солдат – и убегали по едва заметным тропкам через болота. Имперская армия таяла, но генерал упорно вел ее вперед. Он отправил гонцов в ближайший крупный город с посланием: «Болотники, воюйте честно. За каждого солдата, убитого подлостью, вы жестоко поплатитесь». Конечно, болотники только посмеялись.

Всадники отъехали уже так далеко от ворот, что даже силуэты их не виделись с дороги. Они углубились в древнюю, ветхую часть кладбища. Многие колодцы здесь были обрушены, завалены грунтом и прогнившими досками. Иные еще держались, но хватило бы одного тычка лопаты в стенку, чтобы земля обсыпалась в могилу. Заглянув в такие, порою можно было разглядеть белесые черточки костей. Эта часть кладбища еще больше угнетала всадников. Женщина жалась поближе к своему спутнику, а тот сжимал рукою ее плечо. Бритоголовый нервно крутил кончик косицы, иные воины теребили рукояти мечей.

Охотник заглядывал в черные пасти колодцев и вел свой рассказ вкрадчивым шепотом:

– Прошел месяц – и армия генерала добралась до города, невзирая на большие потери. Она взяла город, поскольку генерал Альберт Крей был мастером штурмов. Затем подошел имперский обоз. Он отставал от войска на целую милю: солдаты не могли идти рядом с обозом из-за ужасающего смрада, который источали телеги. В них лежали непогребенные тела всех воинов, убитых отравленными стрелами, – тысяча двести разлагающихся трупов. Генерал Крей приказал взять тысячу двести горожан – подряд, без разбору – и зарыть в землю, привязав каждого к трупу солдата. Тысяча двести мертвых и столько же живых вместе достались червям. Уцелевших горожан заставили наблюдать погребение, а затем отпустили на все четыре стороны. После этого болотники больше не нападали из засад. Генерал получил прозвище Крей Могильщик. Год спустя он присоединил Дарквотер к Империи Полари.

При этих словах охотник спешился у квадратной погребальной шахты. За годы ливни размыли землю на ее дне, а жуки уничтожили крышку гроба. В грунте белели ребра и череп.

– Здесь, – сказал охотник.

Он разрезал путы пленника и стащил его с коня. Подвел к колодцу, заставил нагнуться и глянуть вниз. Затем вынул кляп изо рта.

– Сгореть тебе на месте, шакал! – зашипел пленник, оттопырив уродливую губу.

– Маловероятно, – возразил охотник и пощелкал пальцами по своему поясу. Тот был усыпан красивыми разноцветными бляшками.

– Призываю Дух Червя поглотить тебя… – забубнил пленник нараспев, как заклинание, но запнулся о насмешливый взгляд охотника.

– Поглядите в мои глаза, сударь. Попробуйте выпить душу, – он приблизился к лицу пленника, уставился прямо в зрачки.

Пленник узрел нечто в глазах охотника. Вздрогнул, отшатнулся.

– Я… я ничего не знаю. Украл пояс у одного лорда… не знаю, как звать. Встретил в гостинице в Фарвее…

Охотник покачал головой.

– Знаете, сударь, почему я ни о чем вас не спрашивал всю дорогу? Потому, что вы еще не готовы.

Он швырнул пленника в могилу. Тот заорал на дне – больше от испуга, чем от боли. Крик звучал слабо – половину силы съедала нора.

Охотник протянул руку к одному из всадников:

– Хаггот, будьте добры.

Тот вложил в его ладонь двухфутовую трубу из бамбукового стебля. Охотник швырнул ее вниз, пленнику.

– Сквозь нее сможете дышать и говорить. Гирдан, прошу…

Другой всадник спешился и концом копья ткнул в земляную стену колодца. И еще, и еще. Грунт обрушился вниз, и пленник пропал из виду. Только кончик бамбуковой трубки торчал из земли.

Лучница передернула плечами, и спутник похлопал ее по спине. Чей-то конь всхрапнул, переняв тревогу наездника. Бритоголовый громко сплюнул – как будто страх смерти можно просто взять и выплюнуть.

– Мы должны ему жизнь, Охотник, – сказала женщина. – Ты обещал, что он выживет.

– И выживет, миледи. Ему не хватит духу умереть таким образом.

Всадники ждали. Дымчатое облако наползло на Звезду. Ветер прошелся над погостом, дыры колодцев отозвались тихим завыванием. Гнилая доска оторвалась с какого-то навеса и раскачивалась на гвозде, ритмично скрипя. Шурша сухими подушечками лап, подбежала собака. Снова всхрапнул конь, другой тревожно взрыл землю копытом.

Спутник лучницы заговорил, чтобы разрушить гнетущее молчание:

– Ты много знаешь про янмэйцев, Охотник.

– О друзьях и о врагах я предпочитаю знать все.

– А много ли знаешь о бригаде с Перстами?

– Пока – мало.

– Что будем делать, когда найдем ее?

– Тогда и решим, – охотник дал Луне отразиться в его блестящих зрачках. – Я очень люблю принимать решения. Это – самое азартное дело на свете.

Какой-то звук донесся из погребального колодца, и всадники прислушались. Крик пленника еле пробирался сквозь бамбуковый стебель:

– Пощадите… Не знаю… Не из бригады…

– Подождем еще, – сказал охотник.

Вместе с лучницей и ее спутником он неспешно двинулся по аллее. Колодцы, ямки, навесы, склепы…

– Ты же родился в центральных землях? – спросила лучница.

– Да, миледи.

– Почему вы так мерзко поступаете с покойниками? Если мы презираем врага, то отдаем его на съедение шакалам. Но даже шакал благороднее червя!

– Смысл не в червях, миледи, а в памяти. Видите, – он обвел жестом зевы колодцев, – здесь лежат люди. От них остались отметины на челе земли. Люди были – и оставили след. В худшем случае, хотя бы такой. А в лучшем – что-нибудь еще, кроме ямы на кладбище.

– Что ты хочешь оставить по себе?

– Многое, миледи. Но лучше спросите себя: какой след желаете оставить вы? Или вы, сударь?

Лучница и спутник надолго замолчали. По всей видимости, ответов у них не имелось. Пустота на месте слов зияла тьмой, как дыры в земле.

– Мы были всадниками ганты Корта, – сказала лучница. – С ордою Морана из Рейса ходили в Литленд сражаться за правду и закон Степи.

– За вольницы Запада, – добавил спутник.

– Почему сейчас вы не с Мораном?

– Он нас предал. Чтобы обхитрить принца Гектора, отдал в жертву, как…

– Как серпушек, – подсказал охотник.

– Как серпушек, – согласилась лучница. Вряд ли она была знатоком стратем, но слово звучало именно так мерзко, как поступил Моран.

– И вы просто ушли от него?

– Мы хотели его убить, – сказал спутник.

– Но промахнулись, – выплюнула лучница.

– Мы искалечили обе его ноги, – сказал спутник. – Теперь он всю жизнь будет ковылять, как ползун, а после смерти поползет вдогонку за Ордою Странников.

– И всякий, кто глянет на него, – с гордостью добавила лучница, – будет знать: вожак ни за что не должен предавать своих людей. Даже ради победы.

– Важный урок для всякого вождя, – ответил охотник почему-то с горечью.

Донесся крик, неприлично звонкий в кладбищенской тиши:

– Эй, сюда!.. Он заговорил!..

Когда подошли к могиле, из-под земли звучал голос – слабый, измятый, скомканный плачем. Повторял снова и снова, в пятый, шестой, надцатый раз:

– Башня-Зуб, Бездонный Провал, Второй из Пяти… Спасите меня!.. Башня-Зуб, Второй из Пяти, Бездонный Провал… Умоляю, спасите!

Охотник кивнул:

– Теперь он говорит правду, и мы знаем, где искать Хозяина Перстов.

– Спасите, прошу… Бездонный Провал… Второй из…

– Сказав правду, – отметил охотник, – он более не представляет ценности. Ганта Бирай, уводите отряд.

Бритоголовый гикнул и хлестнул коня. Загудели копыта, семерка всадников унеслась к воротам, лишь Спутники и Охотник остались у могилы.

– Я передаю судьбу Колдуна в ваши руки. Мир станет чище, если бросите его умирать. Ваш долг будет погашен, если спасете.

Искра – 12

Фаунтерра, дворец Пера и Меча

В этот раз Фаунтерра не встречала владычицу бурным ликованием. Собственно, никак не встречала. Гвардейский эскорт и гербовая карета промчались на рассвете пустыми улицами, незамеченные никем, кроме нескольких дворников и разносчиков молока.

Мира проспала всю дорогу от Святого Поля. Впервые после известия о Мелоранже сон ее был крепок. Войдя в свои покои, заказала чашку крепкого кофе со специями и конфеты из белого шоколада. Расположилась в кабинете, за любимым восьмиугольным столиком, и выпила кофе крохотными глоточками, щедро закусывая шоколадом. Янмэй Милосердная ничего не писала о счастье, но Мира знала: окажись Праматерь сейчас на ее месте, была бы счастлива так же, как она.

Вместе со второй чашкой кофе велела подать корреспонденцию. Официальные гербовые конверты с печатями ведомств отложила в сторону, а взялась за самое интересное – записки.

Герцог Ориджин требовал встречи немедленно, как только вернется.

Герцог Морис Лабелин и принц Гектор Шиммерийкий просили аудиенции прямо сейчас.

Банкирские дома Фергюссона, Дей и Конто желали обсудить с владычицей некоторые аспекты реформы.

Казначей Роберт Ориджин просил разъяснений о взаимодействии с новым министром налогов.

Шаваны – представители графств Рейс и Холливел – уведомляли о своем прибытии и просили владычицу принять их дары.

После долгого крепкого сна и двух чашек лучшего на свете кофе голова Минервы была восхитительно ясна. Сложно и вспомнить, когда в последний раз думалось так легко, с такою быстротой и наслаждением. Мира видела межстрочную подоплеку записок, вмиг находила лучший ответ на каждую.

Шаваны сообщают не столько о своем прибытии, сколько об успехе отступления из Литленда. Орда возмущалась снятием осады с Мелоранжа, но Степной Огонь сумел удержать ее в подчинении и увел на Запад. Дары, посланные владычице, – подтверждение его странной вассальной присяги. Насколько Мира знала, лучшим подарком на Западе считается тот, что связан с лошадьми. Шаванов следует принять поскорее. Если приведут коня, принесут шпоры, уздечку или седло – значит, Великая Степь подчинилась Короне. По крайней мере, на время.

Фергюссон, Дей и Конто желают не столько обсудить аспекты, сколько пожаловаться. Как дорого стоит открытие новых отделений, тем более – срочное. Как много понадобится стражи, как усложнится учет налоговых поступлений. Да и как быть с людьми, желающими оплатить налог не деньгами, а товаром? Нынешние законы это допускают… Мира имеет готовые ответы на все эти вопросы. Но спешить оглашать их она не станет: пускай банкиры успеют прочувствовать, как сильно они заинтересованы в налоговой реформе и какие прибыли потеряют, если названные вопросы не решатся. Это научит их проявлять инициативу, а не только просить о помощи.

Королевство Шиммери продало Лабелинам и Могеру Бакли тысячи искровых очей – в обход договора с Династией. Принц Гектор напустит велеречивого туману, исковеркает факты, рассыплется в сомнительных оправданиях – и станет просить у Миры заверений вечной дружбы меж Короной и Шиммери. И не получит их, покуда не будет готов поговорить начистоту. Довольно лицемерия.

Герцог Лабелин потребует объяснений. По форме – попросит, но по сути – да, именно потребует. Зачем владычица сорвала его прекрасную интригу против Ориджина?! Мира ответит: если Дом Лабелин хочет ее благосклонности, то должен строить свои будущие интриги с учетом двух правил. Они, интриги, не должны стоить жизни тысячам невинных, а Минерва Стагфорт должна быть первой, кто о них узнает.

Герцог Ориджин…

Впервые Мира действительно задела его. Разрушила нечто, ему дорогое. Герцог спросит с досадой или ненавистью: «Зачем вы испортили мне охоту?!» Теперь-то – с нынешней ясностью мысли – Мира видит: это была именно охота. Ориджин знал, что восстание Подснежников – инструмент чьей-то интриги. Он подозревал не Лабелина, а неведомого Хозяина Перстов, и надеялся, подавив восстание, выйти на него… Ориджин ошибся, о чем Мира с удовольствием скажет ему. Но не сразу. Немного ожидания пойдет на пользу лорду-зазнайке.

А вот Роберта Ориджина Мира приняла прямо сейчас, за третьей чашкой кофе.

Казначей задал тот вопрос, которого она и ждала: после налоговой реформы какая часть поступлений окажется в его ведении? Если налоги будут оседать на банковских счетах, а не в имперской казне, то под контролем Роберта останутся лишь доходы от искровых цехов и торгового флота. Этого очень мало, это не покроет расходов Короны и двора.

Мира сказала:

– Герцог Эрвин характеризовал вас как кристально честного человека. Я имела возможность убедиться в его правоте. Кайр Роберт, я рада, что именно вы управляете казной и не намерена чинить вам препятствия. Банки Фергюсона, Дей и Конто будут перечислять вам ежемесячно ровно столько средств, сколько вы получали от Дрейфуса Борна. Надеюсь, это покроет все плановые расходы?

Роберт Ориджин все больше нравился Мире – своей прямотою.

– Ваше величество, прошу пояснить. Я думал, вы затеяли реформу, чтобы вывести налоги из-под контроля Дома Ориджин и забрать в свое личное пользование. Если теперь вы возвращаете их в казну, а меня оставляете казначеем…

– Смысл реформы – избавиться от сборщиков подати. Они – источник жадности, жестокости и воровства. Оплата налогов через банки даст людям вздохнуть свободнее и уменьшит чиновничьи кражи, в результате чего поступления возрастут. Я передам в казну столько, сколько вы получали прежде, но излишек оставлю в своем пользовании. Кроме имперской казны будет существовать моя личная.

– Ага, теперь ясно. Бывает.

Он осмыслил все и добавил:

– Хорошо придумано, ваше величество. Не станете возражать, если я устрою подобную систему в Первой Зиме?

– Будут только рада, кайр Роберт. Но я имею встречную просьбу. Помните, вы обещали мне услугу?

– Так точно.

– На днях мне потребуется маленький отряд хороших бойцов. Дюжины кайров будет достаточно.

– Позволите узнать, для какой цели?

– Предстоит арест опасного человека. Нужны воины, на которых я смогу положиться.

– Будет сделано, ваше величество.

– И еще одна просьба. Как только батальоны вернутся в Фаунтерру, можете организовать мою встречу с генерал-полковником Стэтхемом?

– Конечно, ваше величество. Но герцог Эрвин захочет узнать содержание вашей беседы, а Стэтхем, как его вассал, не сможет скрывать.

– Этого и не требуется. Я задам пару простых вопросов, не касающихся ни политики, ни Дома Ориджин. Генерал-полковник нужен как свидетель.

Кайр Роберт пожал плечами:

– Бывает.

* * *

Стол для стратем являл собой произведение искусства. Столешница шестифутовой длины в точности повторяла форму континента Полариса. Со всеми изгибами и причудами береговой линии – с глубокой впадиной Моря Мейсона, гребенкой фиордов Беломорья, роскошным веером холливельской дельты, зыбкой бахромой Топей Темных Королей. Стратегически важные острова крепились на отлете серебряными спицами. Земли Империи отделялись друг от друга золотыми нитями и для наглядности отличались оттенками лака. Города были инкрустированы кристаллами горного хрусталя, столицы земель – драгоценными камнями, искровые цеха – очами. Реки тянулись ленточками лазурной эмали, Дымная Даль блестела синим зеркалом, на глади которого тончайшие пунктиры отмечали главные судоходные маршруты. Подобными пунктирами по суше тянулись рельсовые пути и колесные тракты. А поверх всего паутиной серебряных нитей лежали клетки игрового поля. Их размер был подобран так, чтобы отвечать двухдневному маршу пехоты, потому на равнинах клетки были крупнее, а в болотах или горах сжимались в несколько раз. С точностью до двух дней на игровом поле можно было просчитать течение любой войны в Поларисе.

Мире еще ни разу не довелось сыграть за этим столом. Партия на таком подробном поле могла затянуться на целый день, а Мире пока еще не выпадало целого свободного дня. Когда этот день наступит – он, несомненно, станет праздником для ее души! Даже сам вид поля наполнял Миру восторгом: любовно вычерченные подробности карты, изящество серебряной паутины, манящие искры городов, степенное скольжение фишек по лаку, костяной пристук их касаний друг о друга… Она могла бы часами находиться здесь – если бы имела такую роскошь, как свободные часы уединения.

Местом особо доверительных аудиенций для владыки Адриана служила малая чайная. Сегодня Минерва решила: моим местом встреч будет комната для стратем. Именно здесь по ее личному приглашению собрались особые гости: леди Лейла Тальмир и капитан Шаттэрхенд, генерал Серебряный Лис и банкир Конто, министр путей Лиам Шелье и первый секретарь Дориан Эмбер, бывшие узники Альберт Виаль и Франк Морлин-Мей. Один за другим они рассаживались на стульях маленького амфитеатра, предназначенного для зрителей стратемных баталий. Слуги приносили кубки и оплетенные лозой бутыли шиммерийского вина. Мира сидела у стола и, пока гости занимали места, рассеянно двигала фишки по полю. Алые подковы, мечи и серпы выстраивались разными порядками вокруг искры, стоящей на рубиновом пятнышке Фаунтерры.

– Милорды и миледи, – заговорила Мира, когда гости были готовы, – я пригласила вас для того, чтобы отметить ваши заслуги. Вы – самые верные из моих помощников, чья поддержка была поистине неоценимой. Слова благодарности и награды ждут впереди, а для начала – позвольте мне наполнить ваши кубки.

Министры и первый секретарь пытались возражать; леди Лейла, наставники и генерал Алексис выглядели весьма польщенными и готовыми принять заслуженную почесть.

Мира взяла бутылку, распечатанную слугами, и стала обходить гостей. Наполняя каждый кубок, она бросала взгляд на ладонь человека, держащего его. Было необычно и крайне любопытно – смотреть на пальцы вместо лиц. Холеная рука аристократа, полированные ногти, тонкое как у девицы запястье – баронет Эмбер, первый секретарь и тайный осведомитель. Болезненные узлы суставов на костистых дрожащих пальцах – министр путей Лиам Шелье. Рыхлая, мягкая белая рука софиевца, будто созданная, чтобы утешать ребенка – Альберт Виаль, бывший министр, бывший заключенный, наставник финансового дела. Безнадежно въевшиеся в мозоли чернильные пятна – Франк Морлин-Мей, честный чиновник и автор налоговой реформы. Широкая, грубая, чуть не мужицкая ладонь, ногти острижены коротко до уродства – генерал Алексис Смайл. Тонкие пальцы почти безупречной красоты, с благородными морщинками от пережитых лишений – леди Лейла Тальмир…

Когда кубки наполнились терпко пахнущим вином, Минерва заговорила.

– Все вы, находящиеся в этой комнате, помогли мне из венценосной куклы превратиться в настоящую правительницу. Хотя бы на треть настоящую – а это очень и очень много. Вы столь сильно помогли мне, что мой успех – большею частью ваш успех. Весенняя ярмарка, ввод в оборот бумажных ассигнаций, налоговая реформа – за этим стоите вы, лорд Виаль, и вы, господин Морлин-Мэй, и вы, господин Конто. Благодаря вам в казне появились средства на ремонт рельсовых дорог, а горожане вздохнули свободнее, скинув с плеч часть налогового бремени. Вы, генерал Алексис, разработали и осуществили план окружения орды, а мои триумфальные переговоры со Степным Огнем – ваша заслуга. Вы, баронет Эмбер, информировали меня обо всем важном и не давали блуждать во мраке. Порою вы опаздывали, как с осадой Мелоранжа, но в случае крестьянского бунта предупреждение явилось донельзя вовремя. Благодаря вам я сумела заранее подготовиться к любым сюрпризам, вроде явления Могера Бакли, – и не была сбита с ног, а приняла верное решение.

Мира повернулась к капитану и фрейлине, сидящим бок о бок.

– Леди Тальмир, сир Шаттэрхенд, вы сделали для меня нечто особенное. Вы поддерживали в любой ситуации, давали опору, когда она требовалась – а требовалась она, видят боги, очень часто. Без вас я отчаялась бы и сдалась. Вы не дали мне упасть без сил.

Она поклонилась своим верным соратникам и подошла к министру путей.

– Ваша же помощь, милорд Шелье, носила неожиданный характер. Вы были так беспомощны, растеряны, так жалки… И вы – янмэец, как я, от чего ваша слабость выглядела особенно вопиюще. Вы показали дно, на которое могу упасть… и у меня сразу прибавилось сил, чтобы карабкаться вверх.

Вновь оглядев гостей, она высоко подняла кубок:

– Я от всего сердца благодарна, господа, и пью за ваше здоровье и удачу. Пускай боги улыбаются вам!

Мира выпила, и они последовали ее примеру.

– Слава Янмэй! Слава Короне!

Мира кивнула слуге, чтобы подал новую бутылку. Собравшись с мыслями, заговорила.

– Мои успехи, столь заметные в контрасте с недавним бессилием, поначалу вскружили голову. Я воспринимала их, как должное, но затем… Не знаю, что именно помешало мне утонуть в самолюбовании и заставило задуматься. Усталость ли, убившая восторг; снисходительность ли герцога Ориджина, знавшего большинство моих тайн; зрелище Салема и его крестьян – людей, для которых наши игры обернулись драмой… Так или иначе, я задумалась об игре и поняла одно: все успехи доставались мне слишком просто. Сделала удачный ход, как в стратемах, – и все сработало наяву. А если не знала хода – его вовремя подсказывали. Мне по наивности казалось, что все дается с трудом, но на деле – любое достижение приходило легко и быстро. Я захотела свою армию…

Мира щелкнула пальцами – клац!

– …и явились вы, генерал Алексис, с тремя неожиданно верными мне полками. Решила разобраться в финансах – щелк! – и в моем распоряжении два лучших финансиста Короны. Пожелала загнать в тупик неугодного мне Дрейфуса Борна – клац! – и все его родичи задержаны моими солдатами. Искала способа совладать с шаванами – щелк! – и это выполнено. Все без потерь, без ошибок, без срывов… Так не бывает. Не с наивными неопытными пигалицами.

– Но ваше величество!..

Она взмахом руки оборвала протесты.

– И тогда я вернулась мыслями к черному дню гибели владыки Адриана. Нет сомнений: кто-то заставил мост под ним рухнуть; кто-то принудил шута Менсона заколоть любимого племянника. Мост не рухнул бы сам; Менсон никогда по своей воле не поднял бы руку на Адриана. Кто подстроил это? Я подозревала герцога Ориджина – особенно со дня, когда он попытался замять дело. Я избегала интересоваться ходом следствия, поскольку не ждала в отчетах ничего, кроме лжи. Планировала сперва набраться сил, обзавестись реальной властью, собственной стражей, верным войском – и лишь затем всерьез вернуться к вопросу об убийце Адриана. Но пока шла к своей цели, я присмотрелась к Ориджину и поняла: убийство владыки – не в его натуре. Герцог самоуверен и отчаянно влюблен в себя, и обожает свой образ благородного аристократа. Он верил, что честно разобьет Адриана, и не стал бы пачкать подлым убийством свои белоснежные ручки. Прагматичный человек, вроде Айдена Альмера, сказал бы, что на войне любые средства хороши. Но Ориджин всегда выбирал лишь те средства, по применении которых мог и дальше кичиться благородством. Нет, не он обрушил мост и не он подрядил Менсона. А кто же?..

Повисла долгая пауза. Мира встретила взгляды каждого – и не увидела в них ничего, кроме тревожного любопытства.

– Пока я не знаю ответа. Однако один факт очевиден: некто, пока неизвестный, очень желал победы Ориджина… А также – моей коронации. Ведь мой-то поезд добрался до столицы без затруднений! И ни одного покушения на меня, ни одной опасности для жизни – кроме тех, которым я сама себя подвергла… Некоторое время я полагала, что таинственный злодей хотел только помочь Ориджину, а моя коронация – случайный побочный эффект. Однако потом я стала замечать свои до странности легкие успехи…

Мира подошла к столу для стратем и взяла с поля искровую фишку.

– Не быть серпушкой, быть искрой… Моя прошлая мечта – еще одно свидетельство детской наивности. Искровою фишкой тоже движет рука игрока – ровно так же, как и серповой! С каждым своим достижением я все отчетливей чувствовала на себе чужие пальцы. Игрок вел меня к успеху. Игрок не хотел видеть на троне куклу Ориджина. Трон должна была занимать эффектная, блестящая, славная искровая фишка… подвластная игроку, конечно.

Она подбросила на ладони костяной кругляш с золоченной молнией. Положила на столик и взяла откупоренную бутылку.

– В контексте этого меня очень сильно стали интересовать мотивы людей, помогающих мне. Ваши мотивы, господа. Любой из вас – кроме, пожалуй, леди Лейлы – мог продать свои услуги герцогу Ориджину и получить больше денег, славы и уверенности в будущем, чем на службе у императрицы. Но вы стали помогать мне. Почему?

Минерва вновь пошла вдоль круга гостей, наполняя кубки. Но в этот раз смотрела не на руки, а в лица.

– Леди Лейла, ваши мотивы я знаю. Я выяснила их при первой же встрече и не имею причин сомневаться. Вы свободны ото всяческих подозрений.

Фрейлина даже не моргнула. Ничего другого она не ждала.

– Благодарю, ваше величество.

Мира шагнула к следующему в кругу.

– Капитан Шаттэрхенд, в вас я также не сомневаюсь. Вы честно выполняли свою работу, оберегая меня точно так же, как прежде берегли Адриана.

– Служу Короне, ваше величество.

Гвардеец коротко кивнул. Кажется, он не до конца понимал, куда клонит Минерва.

– Альберт Виаль и Франк Морлин-Мей… Вы неожиданно много сделали для меня. Я упекла вас в темницу, естественной была бы злость и обида с вашей стороны, а не чистосердечная помощь… Потому я тщательно изучила ваши нравы и родословные, и нашла в них мотивы поступков. Вы, лорд Виаль, – софиевец, уроженец Южного Пути. Вам ненавистен герцог Ориджин, покоривший вашу родную землю. Не диво, что вы покинули пост министра, едва Ориджин получил власть: не страх двигал вами, а презрение.

Собственно, презрение и сейчас было на лице Виаля: губы кривились, нос морщился.

– Вы же, господин Морлин-Мей, не столько презирали герцога, сколько любили Адриана: ведь это он заметил и возвысил вас, это для него вы изобретали новейшую налоговую систему, часть которой нынче воплотила я. Гибель владыки выбила почву из-под ваших ног…

Морлин-Мей машинально кивал – качал головою вверх-вниз, сам не замечая этого.

– Я поступила неэтично с вами обоими, но у вас остался весомый и очевидный мотив помочь мне: я была альтернативой Ориджину и продолжательницей дела Адриана. Шагом назад к той прежней Империи, которой вы посвящали свои жизни. Кроме того, вы оба покинули столицу как раз перед моим туда приездом. Если бы вами двигал тот же игрок, что и мной, вы знали бы наперед, что я появлюсь и буду нуждаться в вас. Итак, вы свободны от подозрений.

– Благодарим, ваше величество. Рады служить Перу и Мечу.

Мира подошла к министру путей. Лиам Шелье избегал смотреть ей в глаза.

– Вы, сударь, долго оставались в поле моего внимания. Ваша театральная выходка была слишком памятна и важна своими последствиями: унижение окончательно выдернуло меня из дремоты, заставило действовать. Вы же требовали денег на ремонт рельсов, и это, вероятно, был единственный способ принудить меня заняться финансами. Рельсовые дороги – любимое детище Адриана. Я могла плюнуть на все остальное, но не на них. Вы же открыли мне глаза на проделки Дрейфуса Борна. Наконец, вы утаивали от меня осаду Мелоранжа.

– Ваше величество!..

– Да, именно вы. Люди Ориджина перехватывали голубей, но волну они не контролировали. Принц Гектор сказал, что отправлял сообщения и голубями, и волною, а вы вскочили с оправданием: я, мол, ничего не получал… Но с чего бы вам оправдываться? Доставка сообщений императрице – не ваша обязанность! Тогда я навела справки и убедилась: ваши подчиненные несколько недель ежедневно работали в столичном отделении волны – под предлогом наладки новой приемной машины…

– Ваше величество, простите меня!.. Да, я узнал об осаде и велел не доставлять сообщение вам… Но причиной была лишь забота о вас! Боги, я боялся, что ваше величество уйдет с войском в Литленд! Вы нужны здесь, здесь, в столице! Все рухнет без вас!..

И губы, и щеки бедного Шелье дрожали. Глаза блестели от предательской влаги.

Мира кивнула:

– Да, именно в этом я увидела ваше оправдание: вы слишком мягки и непозволительно эмоциональны. Вы можете сломаться, сбежать, струсить, дать волю чувствам… Но чтобы вести игру, нужны твердые пальцы, не дрожащие. Игрок не выбрал бы вас своим инструментом.

Она наполнила кубок министра – он так дрожал, что вино едва не выплескивалось. Мира шагнула дальше.

– Баронет Дориан Эмбер…

– К любым услугам вашего величества, – первый секретарь поклонился с легкомысленной улыбочкой.

Ответная усмешка растянула губы владычицы.

– С вами все просто. Вы – агент Ориджина.

– Как можно!.. – Эмбер с грохотом уронил кубок.

– Да очень легко. Вы с ним понравились друг другу с первой же встречи. Вы – пара из двух сапог! Проницательные нахалы, острые умом, не лишенные чувства юмора, уверенные в своем обаянии… Я заподозрила неладное, заметив, как фривольно вы высказываетесь об Ориджине в своих письмах. Ладно бы устно, но на бумаге! Как только не боитесь, что кто-нибудь перехватит и доложит!.. Потом я обратила внимание: вы всегда пишете правду, но именно ту ее часть, что полезна герцогу. Если же даете совет, то именно такой, какой дал бы сам Ориджин: не ходите в Литленд, не обращайте внимания на Подснежников… А окончательно все поняла, когда в первой и единственной беседе по душам Ориджин начал флиртовать со мною – в том же стиле, как вы на собачьих бегах, но тоньше и остроумней. Уверена, герцог вас не подкупал. Вы просто им восхищаетесь.

Баронет поднял кубок и поставил на стол. С достоинством поклонился Минерве.

– Прикажете подать в отставку и покинуть столицу?

– Я думала об этом. Но вы действительно умны и знаете свое дело. Вы писали не всю правду, но и не опускались до лжи. Дважды ваши записки по-настоящему помогли мне. А тот, кого Ориджин подкупит вместо вас, может оказаться во сто крат хуже.

Мира положила пальцы на рукоять священного эфеса.

– Служите верно, милорд. Помните, что мой запас прощения вы исчерпали.

Баронет задержал поклон дольше, чем полагалось. Взял время взвесить выполнимость требования, представить свою будущую службу двум господам. Мире понравилась эта пауза на размышления.

– Никогда не забуду, ваше величество. Слово чести, – сказал, наконец, баронет.

Минерва подошла к последнему из своих гостей.

Генерал Алексис Смайл по прозвищу Серебряный Лис, прославленный громкою победой над северянами и еще более громким поражением, поднялся с кресла. Вытянулся, щелкнул каблуками, отвесил короткий кивок:

– Верно служу вашему величеству.

Недосказанное было очевидно: любое подозрение оскорбительно для меня. Вы не смеете меня упрекнуть, ваше величество. На секунду Мире стало его жаль. Но не настолько, чтобы отказаться от задуманного.

– Да, генерал, более чем верно. Ваша служба – безупречна. Вы разработали поистине гениальный маневр, силами единственного полка загнавший в тупик целую орду. Вы предоставляли мне помощь в любое время, и она всегда оказывалась весьма эффективна. Выследить сбежавших министров и доставить в Престольную Цитадель – сделано быстро и тихо. Нужно стеречь их неделями – и это сделано без роптаний, хотя работа тюремщиков и не к лицу императорской гвардии. Взять в заложники родню прохвоста Борна, тайком вывезти из столицы – снова успех. Я не могла нарадоваться. Говорила себе: хочешь что-то сделать хорошо – поручи бойцам Алексиса. Я вспомнила: ведь и саму идею – привлечь армию к полицейской работе – тоже подсказали вы. Это же ваши слова: «Все сделаем для вашего величества. Надо схватить – схватим, надо убрать – уберем. Просто укажите пальцем». Прежде мне и мысль такая не приходила. Для темных дел есть протекция, а она – под контролем лорда-канцлера… Я была беспомощна без вас.

Генерал молчал, подозревая недоброе. Некрасивое лицо, изрытое шрамами от болезни, застыло, как надгробный камень. Мира взяла кубок генерала и отошла к столику. Несколько ярдов безопасности отделили ее от военачальника.

– Но главное, что вы для меня сделали, – не Борн, не министры и не Степной Огонь. Стоял зябкий и темный февраль, шла вторая неделя от коронации. Я была раздавлена печалью, смята шестернями дворцовой машины, неспособна ни на что, кроме механического выполнения ритуалов… и еженощного пьянства. А вы, генерал, выдернули меня из болезненного сна. Люди Ориджина даже не хотели пускать вас во дворец, но вы пошли на унижение и попросили о помощи своего недавнего врага – барона Стэтхема. Вы пробились ко мне на аудиенцию. Вытащили из покоев и привезли меня в расположение войск, поставили лицом к лицу с ветеранами, прошедшими все кошмары войны, вынудили принять их присягу. Это расшевелило бы любого – даже ту равнодушную куклу, какою я была тогда. Все мое правление началось с присяги ваших полков.

Мира трижды звякнула кубком о бутылку. По условному сигналу кайры Роберта Ориджина вбежали в зал, красно-черным кольцом окружили гостей. Часовые лазурные гвардейцы схватились за шпаги, ожидая приказа императрицы. Она показала жестом: будьте спокойны, все идет как надо.

– В чем меня подозревают, ваше величество? – проскрежетал голос генерала.

– Я не могла понять одну странность… – поставив кубок, Мира передвинула несколько фишек на стратемном поле. Черная искра оказалась в окружении алых мечей. – Почему вы не взяли штурмом дворец и не казнили герцога Ориджина?

– Я уже объяснял… – начал генерал, и поспешность ответа убила последние сомнения Миры.

– Да, объясняли. Вы ждали прибытия Адриана, а когда он погиб, все равно не пошли на штурм, боясь мести со стороны северян. Вы заботились о населении столицы… Боюсь, я не до конца вам верю. Ваши фуражиры обрекали на голодную зиму путевские деревни – это не смущало вас. По моему приказу ваши солдаты хватали невинных людей – и это не вызывало сомнений. Я велела сровнять церковь, чтобы захватить Перчатку Могущества – и тогда вы не сказали слова против. Вы не привыкли стоять за ценою, когда идете к цели. В свое время я заметила, как сильно вы ненавидите герцога. В декабре он был практически в ваших руках. Один решительный удар – и конец герцогу, конец мятежу. Но вы его не нанесли.

– Я ждал вашего приезда, ваше величество.

– Совершенно верно, ждали меня. А почему, позвольте узнать? Полагали, что я – девчонка! – приму более верное решение, чем вы, лучший полководец Короны? И я приняла решение: половинчатое, мягкое, девичье. Я не нашла способа разбить мятежника, признала его победу и, по сути, его власть над Империей, отдала двор агатовцам… Генерал, неужели вы радовались такому решению?!

Мира покачала головой:

– Ваши солдаты – да, верю, что они полюбили меня. В решающей битве полегло бы большинство из них, и воины это знали, как и я. Их клятва верности была искренней… Но сейчас речь не о солдатах, а о вас, генерал. Почему вы так заботились о девице, которая опозорила Династию и уступила ненавистному вам мятежнику? Зачем вытащили меня из бездны уныния, зачем дали в руки реальную силу?

– Вы – законная наследница, – отчеканил генерал.

– Я вижу иную причину.

Мира со щелчком опустила на поле искровую фишку.

– Вам приказали мне помогать, генерал.

– Никак нет! – рявкнул Алексис.

Слишком поспешно – опять. Ему бы стоило показать удивление: разинуть рот, похлопать глазами… Впрочем, Мира и так уже не сомневалась.

– Тот, кто движет по полю фишки, хотел посадить свою искру на трон. Беда в том, что я не была ни «его», ни «искрой». И он приказал вам растормошить меня, снабдить реальными инструментами власти, помочь мне добиться нескольких громких успехов. А попутно – приучить меня слушаться ваших советов, генерал. Как Ориджин манипулировал мною через баронета, так игрок – с вашей помощью. Только Ориджин и баронет вели игру с иронией, отчасти ради собственной забавы, в то время как ваш хозяин играл всерьез. В декабре на кону была судьба мятежника, ваших полков и целой столицы. Вам приказали не принимать решений, а дождаться приезда куклы. Вы выполнили – и отдали судьбу трехсот тысяч горожан в руки малолетней дурочки…

– Ваше величество заблуждается! – вскричал Серебряный Лис.

Мира грустно покачала головой.

– Боясь ошибиться, я произвела проверку: встретилась с бароном Стэтхемом и спросила о памятном дне присяги. Стэтхем сообщил следующее. Вы пришли к нему и попросили устроить встречу со мной. Он сказал, что понимает ваши трудности с секретариатом, и обещал уладить все по-военному, без лишних формальностей. Затем он спросил о цели встречи, и вы сказали: владычица должна принять присягу полков. Присяга – святое, – ответил Стэтхем. Завтра дворцовый плац будет в вашем распоряжении, приводите полки. Но вы все же настояли на встрече, забрали меня из дворца и отвезли в ваш лагерь за городом. Не северяне помешали устроить присягу как следует, на Дворцовом Острове. Это вы нарушили традиции с единственной целью: разбудить меня встряскою чувств. Сию благородную цель вы скрыли и от меня, и от Стэтхема, и ото всех своих офицеров, с кем мне довелось беседовать в Престольной Цитадели. Мотивом ваших действий была не забота обо мне, а подготовка марионетки для другого хозяина.

– Я всегда верно служил Короне, – выдавил генерал медленно и раздельно, как умирающий. – Я всегда действовал вам во благо.

– Но – во благо не только мне, верно? Цели вашего хозяина совпадали с моими… а если бы разошлись?

Она нашла глазами командира кайров и слегка кивнула. Двуцветное кольцо сжалось вокруг полководца. Мире вдруг стало сложно говорить – будто в глотку засыпали фунт песка.

– Первый вопрос, генерал. Что вы знаете о смерти владыки Адриана?

Он побагровел. Все жилы на шее вздулись темными веревками.

– Клянусь Софьей, ничего, – слова еле процеживались сквозь сжатые от ярости зубы. – Я не причастен к его гибели.

– Допустим… – Мира сглотнула, но новый спазм сдавил горло. На глаза навернулись слезы от предчувствия ответа. – Второй вопрос. Вы намеренно… проиграли ночной Лабелин?

Лязгнула сталь.

И тут же в ответ – другая. Северные мечи уперлись в живот и спину генерала. Он даже не заметил их. Смотрел прямо в лицо владычице, сверкая глазами от обиды и злости. А в руке сжимал искровый кинжал, нацеленный себе же в сердце.

– Тьма. Вас. Сожри. Я бился с мятежником. На пределе сил. Я делал, что мог. Он обхитрил. Меня.

– Вы поддались мятежнику по приказу хозяина?

– Никогда. Нет. Верить ли – ваш выбор. Но этим… я не сдамся.

Он хлестнул взглядом по кольцу северян и положил палец на лепесток кинжала.

Верить ли…

Мира поверила. Отчасти потому, что будь генерал способен так хорошо имитировать чувства, он начал бы гораздо раньше. А отчасти потому, что вспомнила себя, стоящую на подоконнике со взведенным арбалетом. Тогда и мысли не было солгать. Слишком низко и дешево – лгать на самом пороге.

Она медленно кивнула. Сделала знак кайрам, и те убрали мечи в ножны.

– Хорошо, генерал. Это уже немало. Но теперь хочу знать все. Кому, кроме меня, вы служили? Что входит в его дальнейшие планы?

– Наедине, – ответил генерал. – Только так.

Снова – вопрос веры. Мира не отвечала. Алексис сказал:

– Клянусь, я на вашей стороне. Что бы ни случилось. Но слышать нельзя никому, кроме вас.

Она кивнула:

– Пускай. Будьте добры, господа, оставьте нас.

Гости нерешительно покинули комнату. Кайры отсалютовали и вышли следом. Шумно выдохнув, Серебряный Лис убрал кинжал в ножны.

Лейла Тальмир сказала:

– От меня не избавитесь, ваше величество.

Капитан Шаттэрхенд встал рядом с нею:

– Виноват…

Мира улыбнулась им:

– Благодарю. Ваше место по праву – подле меня. …Итак, генерал, вам слово.

Content

Кукла на троне
Роман Суржиков

маленькое объявление

ИНТЕРЛЮДИЯ №4

Говорящий с богом

Интерлюдия №5

полезные люди

КУКЛА НА ТРОНЕ

Спутники – 1

Искра – 1

Спутники – 2

Искра – 2

Перо – 1

Искра – 3

Спутники – 3

Меч – 1

Северная птица – 1

Искра – 4

Перо – 2

Меч – 2

Северная птица – 2

Искра – 5

Перо – 3

Спутники – 4

Искра – 6

Меч – 3

Перо – 4

Искра – 7

Спутники – 5

Северная Птица – 4

Перо – 5

Меч – 4

Искра – 8

Перо – 6

Меч – 5

Северная птица – 5

Искра – 9

Перо – 7

Спутники – 6

Искра – 10

Северная Птица – 6

Перо – 8

Меч – 6

Искра – 11

Перо – 9

Спутники – 7

Искра – 12