Дот Хатчисон

Дети лета

Посвящается К. ван Вик

Смотрите! У нас получилось!

Жила-была некогда девочка, которая боялась темноты.

Хотя даже сама она понимала, как это глупо. В темноте таятся те же самые мучения, какие бывают и на свету. Просто трудно увидеть ту боль, что она скрывает.

Поэтому, вероятно, девочка ненавидела ослепление и беспомощность.

Извечную беспомощность.

Но разве в темноте скрывается больше опасностей? Все становятся более искренними, когда их никто не видит.

При свете дня ее мама могла лишь печально вздыхать и всхлипывать, смахивая слезы, но во мраке ночи ее рыдания могли обрести свой голос, вылететь из спальни, разнестись сквозняком по домашним закоулкам, и тогда ее стенания могли бы услышать все. Порой вслед за ними слышались крики, однако даже в темноте ее мама редко осмеливалась дать волю чувствам.

А ее папа…

При свете дня ее папа обычно выражал сожаления, всегда извинялся перед ней и ее мамой.

Прости, детка, я сделал это невольно.

Прости, детка, я потерял самообладание.

Погляди, детка, до чего ты довела меня, прости.

Прости, детка, но это ради твоего собственного блага.

О каждом щипке и шлепке, каждой пощечине и затрещине, о любых проклятиях и оскорблениях, о всем этом он неизменно сожалел. Но сожалел только при свете дня.

В ночной тьме папа бывал полностью откровенен с собой.

Поэтому, возможно, она была вовсе не глупа, поскольку разве не гораздо разумнее бояться тайных откровений? Если вы боитесь чего-то при свете дня, разве не гораздо разумнее бояться этого во мраке ночи?

1

Движение на дорогах, выходящих из округа Колумбия, редко бывает спокойным, но в четверг, жарким летом вскоре после полуночи движение на 66-й федеральной трассе едва ли сочли бы оживленным, особенно после Шантильи. Сидя рядом со мной, Шиван удовлетворенно щебечет о вечере, проведенном нами в джазовом клубе, о том, какой же замечательной оказалась певица, которую мы приехали послушать, но я лишь кивала и поддакивала в паузах ее монолога. Мне не особенно нравится джаз – я предпочитаю скорее более строгие композиции, – а вот Шиван обожает джазовые импровизации, и я запланировала этот вечер отчасти в качестве извинения за то, что мне пришлось из-за работы пропустить уже несколько наших заранее оговоренных встреч. Матери – из моего прошлого набора приемных родителей – обычно говорили мне, что поддерживание отношений требует осознанных усилий. Хотя тогда я еще не осознавала, насколько велики могут быть подразумеваемые ими усилия.

Работа не позволяла мне иметь обычный вечерний отдых, но тем не менее я пыталась выкроить время. Шиван – тоже агент ФБР и теоретически должна бы понимать наши вынужденные ограничения, однако, будучи переводчиком в отделе борьбы с терроризмом, она присутствовала на службе с понедельника по пятницу, с восьми до половины пятого, и не всегда вспоминала, что моя работа в подразделении, занимающемся расследованием преступлений против детей, имеет совершенно другие особенности. Прошедшие полгода мы жили в жуткой запарке, но я могу спокойно высидеть целый вечер на концерте ради того, чтобы порадовать подругу.

Непрерывный поток ее болтовни переключился на работу, и мои поддакивания стали чуть более рассеянными. Мы постоянно говорили о ее работе – не о подробностях переводов, а лишь о коллегах, об окончании каких-то дел того рода, что не могли вызвать внутренние расследования об утечке информации, однако никогда не говорили о моих делах. Шиван не хотелось слышать о тех ужасах, которые взрослые люди творят с детьми, или о мерзавцах, способных на такие ужасные преступления. Я могла бы поговорить и о моей группе, о шефе нашего подразделения и о его семье, но Шиван нервничает, даже слушая истории тех приколов, которые мы с коллегами устраиваем друг другу, поскольку невольно представляет при этом, какие жуткие папки хранятся в наших рабочих столах.

После трех лет нашего общения я привыкла к такому неравенству, но неизменно помню о нем.

– Мерседес!

От ее неожиданного вопля мои руки вцепились в руль, а взгляд скакнул по окружавшей нас темной дороге, но благодаря отличной выучке я продолжала спокойно ехать дальше.

– В чем дело? Что случилось?

– Так ты все-таки слушаешь? – с кривой усмешкой спросила она уже нормальным голосом.

Может, я и не слушала, но не собиралась в этом признаваться.

– Ваши боссы – невежественные придурки, не способные отличить пушту от фарси, даже если б от этого зависели их жизни; и им нужно перестать доставать тебя – или пусть сами учат экзотические иранские языки.

– Я жалуюсь на них слишком часто, поэтому твоя гипотеза весьма вероятна.

– Я ошиблась?

– Нет, но это еще не значит, что ты меня слушала.

– Прости, – вздохнула я, – у меня был длинный день, я рано встала и, видимо, порядком вымоталась.

– И почему же нам пришлось рано встать?

– Утром пришлось тащиться на семинар.

– Ох. Тебе и Эддисону, естественно; кому же еще, как не тебе и Эддисону…

Можно и так сказать. Причем вполне корректно.

Ведь очевидно, что неуместно, когда ваш коллега или непосредственный начальник группы после специфического рапорта просит не советовать ему зажимать в тиски собственные яйца. И определенно неуместно, когда ваш коллега или начальник группы автоматически парирует: «Hermana[1], не тряси буферами». И особенно неуместно, если этот обмен дурацкими любезностями услышал проходящий мимо начальник отдела.

Честно говоря, не знаю, кто потом громче смеялся над этим: Стерлинг, наша младшая коллега, бывшая свидетельницей той сцены и быстро нырнувшая за спасительную перегородку, чтобы скрыть свои смешки, или Вик, наш бывший коллега и начальник группы, а теперь шеф подразделения, оказавшийся рядом с начальником отдела и на голубом глазу уверявший его, что это был единичный случай.

Трудно сказать, поверил ли ему шеф отдела, но меня и Эддисона направили на очередной квартальный семинар по сексуальным домогательствам. Опять. Я имею в виду, что нам, видимо, далеко до агента Андерсона – чья фамилия уже запечатлена на спинке одного из стульев, – успевшего узнать по именам весь перечень семинарских преподов, хотя мы двое тоже там примелькались.

– А остался ли еще тихий уголок, где вы двое можете безопасно встречаться? – спросила Шиван.

– Несколько, – подавив смешок, ответила я. – И, по крайней мере, подозреваю, что есть одно местечко, где скрытое сексуальное напряжение наконец переполнит нас.

– То есть после одного из тех свиданий мне следует ждать письменного извинения за его переполнение?

– Думаю, я просто позволю себе слегка прополоскать рот после выплеска эмоций.

Рассмеявшись, подруга вытащила заколки из своих рыжих волос, выпустив на волю буйную кудрявую шевелюру.

– Если ты собираешься вставать раньше обычного, то тебе придется сейчас забросить меня обратно в Фэрфакс.

– А как ты доберешься до работы? Мы же уехали на моей машине прямо из конторы.

– Ох, верно… Но вопрос остается.

– Я бы предпочла, чтобы ты осталась у меня на ночь, – сказала я, убрав с руля одну руку и дернув один из ее локонов, – если ты не намерена сразу завалиться спать.

– Я люблю спать, – сухо ответила Шиван, – стараюсь высыпаться еженощно, по возможности.

Я ответила с достоинством зрелости: высунула язык. Она опять рассмеялась и отбросила мою руку.

Мой дом находится в штате Вирджиния, в тихом предместье Вашингтона, на окраине городка Манассас, примерно в часе езды на юго-запад от округа Колумбия, и как только мы свернули с федеральной автострады, то через несколько минут практически оказались единственной машиной на дороге. Когда мы проезжали район Вика, Шиван выпрямилась, приняв более строгую позу.

– Я говорила тебе, что Марлен предложила сделать к моему дню рождения малиновый бисквит со сливками?

– Она же сделала то предложение при мне.

– Малиновый бисквит от Марлен Хановериан, – мечтательно произнесла она. – Я могла бы жениться на ней, если б у нее появилась наша склонность.

– И если б она не родилась больше чем на полвека раньше тебя?

– Это полувековое старшинство научило ее делать лучшие в мире и чертовски вкусные фисташковые трубочки… Меня великолепно устроит громадная выгода этих лишних десятилетий.

Я свернула на свою улицу. В большинстве домов, учитывая позднее время, уже погасили свет. В нашем квартале прикупали первые собственные дома молодые специалисты и доживали свой век пенсионеры и пожилые родители, чьи дети давно вылетели из гнезда. Больше всего эти дома напоминали коттеджи – правда, маленькие, из одной или двух комнат, – и стояли они посреди приличных размеров, цветущих газонов. Хоть убей, но мне никак не удается разводить цветочки – в квартире Шиван мне запрещено даже дотрагиваться до многочисленных растений, – однако мой сосед Джейсон ухаживает за моим газоном и общим садиком, соединяющим наши дома, в обмен на мою ему помощь в стирке и починке белья. Он милый старикан, еще очень деятельный и слегка одинокий с тех пор, как умерла его жена, и нам обоим, по-моему, нравится такой соседский обмен услугами.

Подъездная дорога, проходя до задней стены дома с левой его стороны, полностью вмещала мой автомобиль, и, выключая двигатель, я машинально проверяла, в порядке ли раздвижная стеклянная дверь заднего крыльца. Этот явный показатель личной мании преследования, связанной с работой, воспринимался как подходящая цена в лучшие дни, когда нам удавалось спасти малышей и в целости доставить их домой.

Все выглядело нормально, поэтому я открыла дверцу машины. Шиван, прихватив наши дорожные сумки с заднего сиденья и повесив их на плечо, первой направилась по дуговой дорожке к переднему крыльцу.

– Как ты думаешь, Вик принесет завтра что-нибудь вкусненькое от своей матери?

– Уже сегодня? Вероятность велика.

– М-м-м… меня вполне устроило бы нечто в датском стиле. Или – ах! – те круглые слойки с ягодно-сливочной начинкой…

– Знаешь, ей посоветовали научить тебя их готовить.

– Но у Марлен выпечка получается гораздо лучше. – Шиван миновала датчик движения и, когда на крыльце загорелся свет, с усмешкой оглянулась на меня. – Кроме того, они не выживут, если я буду печь их, пытаясь выступить в роли кулинара, поскольку я слопаю все до того… О боже!

Я выпустила сумочку, и чисто машинально в моей руке тут же оказался пистолет, а палец прижался к предохранителю спускового крючка. Яркий свет, заливший крыльцо, озарил сидевшую там на качелях, колеблющуюся тень. Направив к земле дуло пистолета, я медленно обошла Шиван – и через крыльцовые перила картина предстала передо мной менее загадочной. Когда мои глаза наконец оценили ситуацию, я чертыхнулась, едва не выронив пистолет.

Madre de Dios[2], на моем крыльце сидел покрытый кровью ребенок.

Внутренний голос требовал: «Беги к этому ребенку, возьми его или ее на руки и защити от этого мира, проверь, не ранен ли он». Выучка требовала: «Осторожней, оцени обстановку; нельзя уничтожить улики, которые могут помочь найти сделавшего это придурка». Иногда хорошему агенту приходится выглядеть бессердечным человеком, и трудно убедить себя в иных мотивах.

Выучка, однако, взяла верх. Как обычно.

– Ты ранен? – спросила я, шагнув вперед. – Ты здесь один?

Ребенок поднял голову; лицо его представляло ужасающую маску, испачканную кровью, слезами и соплями. Он шмыгнул носом, его плечики задрожали.

– Тебя зовут Мерседес?

Он знает мое имя. Он сидит на моем крыльце и знает мое имя. Откуда?

– Ты ранен? – опять спросила я, пытаясь сообразить, как вести себя дальше.

Ребенок просто глянул на меня огромными испуганными глазами. Он – почти наверняка мальчик, хотя пока окончательный вывод делать преждевременно – съежился, прижимая что-то к груди; одет в пижаму, большую синюю футболку и полосатые хлопковые штаны, все густо забрызгано кровью. Малыш слегка выпрямился, и когда я подошла ближе, поднявшись по трем ступенькам крыльца, мне удалось разглядеть его сокровище. Плюшевый мишка, белый там, где кровь не впиталась рыжей ржавчиной в его мех, с носиком в форме сердечка, помятыми золотыми крылышками и нимбом над головой.

Боже праведный…

Следы крови на его футболке производили тревожное впечатление – более опасное, чем все прочее, – поскольку эти густые полосы очень напоминают последствия артериального кровотечения. Они не могут принадлежать ребенку, что почти успокаивает, но тем не менее кто-то, должно быть, серьезно ранен. Его изящное тело уже сформировалось, вероятно, он старше, чем кажется; по моим прикидкам, ему лет десять или одиннадцать. Помимо крови и потрясенной бледности, выглядит избитым.

– Милый, ты можешь сказать мне, как тебя зовут?

– Ронни, – пробурчал он, – а ты Мерседес? Она сказала, что ты придешь.

– Она?

– Она сказала, что Мерседес придет и спасет меня.

– Кто такая «она», Ронни?

– Ангел, убившая моих родителей.

2

Визгливые завывания вдруг здорово напомнили мне, что прямо за мной страдает Шиван, та самая Шиван, которая терпеть не может разговоров о моих делах, не может даже без рыданий смотреть рекламные ролики, призывающие накормить голодающих детей в Африке.

– Шиван, пожалуйста, не могла бы ты достать наши телефоны?

– Мерседес!

– Пожалуйста, будь добра. Все три мобильника. И передай мне мой рабочий телефон.

Она не столько передала, сколько бросила его в мою сторону, и я, пошарив левой рукой по крыльцу, взяла его. Я не могла убрать пистолет, не убедившись, что нас не подстерегает опасность, и не могла проверить дом, оставив беззащитными Шиван и Ронни. Моей подруге не приходилось держать в руках оружие.

– Спасибо, – произнесла я успокаивающим официальным тоном, надеясь, что она не побьет меня за это позже. По ее мнению, это манипулирование; а на мой взгляд, это лучше, чем психовать. – Не могла бы ты открыть блокнот в моем телефоне? Напечатай там имя «Ронни» и приготовься записать адрес. Записав его, сразу звони в «девять-один-один», сообщишь им наши фамилии и скажешь, что мы сотрудники ФБР.

– Я же не оперативный сотрудник.

– Понятно; им просто нужно дать понять, что мы из правоохранительных органов. Погоди, дай-ка я попытаюсь получить сведения, которые могут им понадобиться…

Я изучающе глянула на Ронни; мальчик, черт побери, так сжимал медведя, что едва не выдавливал из него набивку. Он не спускался с качелей крыльца, и на ступеньках не было никаких кровавых отпечатков. Засохшая кровь виднелась на его голых ногах, но никаких отпечатков на полу.

– Ронни, ты знаешь свой адрес? И имена твоих родителей?

За пару минут ему удалось внятно назвать их имена – Сандра и Дэниел Уилкинс – и выдать достаточно полезные сведения об адресе; одновременно я слышала, как хнычущая Шиван записывает все в мой мобильник.

– Вызови неотложку, – велела я ей.

Она неуверенно кивнула и быстро пошла по тропинке, прижав телефон к уху, потом включила дрожащими руками мой сотовый и прочла записанную информацию. Затем быстро скрылась из вида, перейдя на подъездную дорогу, но вскоре я увидела ее склоненную голову – она остановилась на обочине в конусе света уличного фонаря. Видно ее было хорошо, хотя я предпочла бы, чтобы она стояла ближе, – отсюда я не смогу защитить ее в случае необходимости.

– Ронни? У тебя что-то болит?

Он взглянул на меня смущенно, но почти сразу отвел глаза. Ох, как же мне хорошо знаком этот молчаливый язык тела…

– Эта кровь твоя? – пояснила я, сознавая, что боль ребенка может быть вызвана разными причинами.

Он отрицательно помотал головой.

– Ангел велела мне следить за ней. Она сказала, что теперь я буду в безопасности.

– А до этого ты был в опасности? До того, как появился ангел?

Он неуверенно поднял одно плечо и замер, не отводя глаз от половиц крыльца.

– Ронни, мне надо отойти, чтобы позвонить моему коллеге по работе, ладно? Он поможет мне убедиться в твоей безопасности. Но ты сможешь видеть меня, понятно?

– И я буду в безопасности?

– Ронни, я обещаю тебе: пока ты здесь, никто не тронет тебя без твоего согласия. Никто.

Не уверена, что он поверил мне или понял меня – не думаю, что с родителями он узнал о том, что такое его согласие, – но мальчик кивнул, ссутулившись и покрепче прижав к себе плюшевого мишку, и начал следить из-под рыжеватой челки, как я прошла по тропинке к подъездной аллее, откуда могла нормально видеть и его, и Шиван. По-прежнему держа оружие наготове, я оживила свой рабочий мобильник и нажала цифру 2, чтобы связаться с Эддисоном.

Он ответил после третьего звонка.

– Не смог избавить нас от этого семинара, как ни пытался.

– У меня на крыльце мальчик, весь в крови. Некий ангел в женском обличье заставил его смотреть, как он убивает его родителей, а потом привез мальчика сюда и велел дожидаться меня.

– Он ранен?

– Это сложный вопрос.

– Сложности нашего профиля?

– Практически стопроцентно.

– Буду через пятнадцать минут.

За неимением кармана на моем маленьком черном платье, закончив разговор, я пристроила мобильник под правую бретельку бюстгальтера, откуда могла выхватить его, не выпуская из руки оружия. Затем вернулась к крыльцу и села на верхнюю ступеньку. Развернувшись так, чтобы видеть конец подъездной аллеи и мальчика, прислонилась к балясине.

– Ронни, помощь скоро прибудет. Можешь рассказать мне об этом ангеле?

Он опять помотал головой и посильнее прижал к себе мишку. Эта игрушка выглядела как-то странно, что-то… ох. Ее испачкали не брызги крови. В крови были руки самого мальчика и его лицо; вероятно, кровь покрывала и медвежью спинку, однако, когда на его родителей напали, игрушки в руках мальчика не было.

– Ронни, этого мишку дала тебе ангел?

Он поднял глаза, и его взгляд, на мгновение встретившись с моим, опять уперся в пол, но, немного помедлив, мальчик кивнул.

¡Me lleva la chingada![3] Наша группа дарит плюшевых мишек жертвам или их друзьям и мелким родственникам, когда мы беседуем с ними, чтобы они, занявшись игрушкой, почувствовали себя более комфортно, – хотя однажды двенадцатилетний ребенок запустил таким мишкой в голову Эддисона. Но какая идиотка додумалась всучить мишку ребенку после того, как на его глазах убила родителей? Причем мальчик упомянул именно о «ней». Чертовски редкий случай, если он прав…

Подъехавший Брэндон Эддисон припарковался на улице возле одного из ближайших домов, чтобы оставить свободным проезд для машин «Скорой помощи», которые должны прибыть с минуты на минуту. Мы с Эддисоном живем в пятнадцати минутах езды друг от друга. Судя по индикатору на мобильнике, я говорила с ним меньше десяти минут назад. Не стану спрашивать его, сколько правил дорожного движения он нарушил. Брэндон по-прежнему в джинсах, шнурки на кроссовках не завязаны, однако не забыл прицепить на ремень свой жетон и накинуть для солидности фирменную фэбээровскую ветровку поверх обычной футболки. Он приблизился к моему дому, держа руку на кобуре, остановился, перекинулся парой слов с Шиван. Они не были – и, вероятно, никогда не будут – друзьями, хотя достаточно дружелюбны, учитывая, что их единственными точками соприкосновения являются знакомство со мной и работа в Бюро. Выйдя на подъездную дорогу, Эддисон глянул на меня и покрутил пальцем у виска. Я качнула головой и подняла руку, показав ему свой пистолет. Он кивнул, вытащил свое оружие и карманный фонарик и прошел дальше за дом, исчезнув из поля моего зрения. Через несколько минут вернулся, уже спрятав оружие в кобуру. Я напряженно выпрямилась и, поудобнее согнув ноги, вытащила висевшую на плече сумочку на колени, чтобы убрать наконец мой собственный пистолет. Вытаскивая оружие перед детьми, я всегда испытываю неловкость.

Мы с Эддисоном даже не успели обменяться приветствиями, когда на нашу улицу ворвались машины «Скорой помощи» и полиции с включенными мигалками, но без сирен, зато в сопровождении неброского полицейского седана без опознавательных признаков органов правопорядка. К счастью, припарковавшись, они сразу выключили мигалки. Некоторых соседей и без того нервировало то, что им приходится жить рядом с агентом ФБР; так что лучше было бы никого не разбудить.

Я уже видела, как к нам направляется знакомая группа сотрудников полиции в штатском. В течение двух лет мы совместными усилиями работали над делом пропавших детей и обнаружили их в итоге целыми и невредимыми в Мэриленде. Как ни ужасно это звучит, я внезапно обрадовалась тому опыту, иначе нынешняя ситуация могла бы стать гораздо более затруднительной. Одним из офицеров в штатском оказалась детектив Холмс, она подошла прямо к крыльцу, и за ней проследовали два парамедика. Второй полицейский, стоя в конце подъездной дороги, беседовал с Шиван.

– Агент Рамирес, – приветствовала меня Холмс, – давно не виделись.

– Si[4], – согласилась я и представила присутствующих. – Познакомьтесь, детектив Холмс, это старший спецагент нашей группы Брэндон Эддисон, а мальчик, – вздохнув, я показала на сидящего на крыльце малыша, – Ронни Уилкинс.

– Вы осмотрели его?

– Нет. Он сказал, что не ранен, поэтому я решила, что лучше не тревожить его до вашего приезда. Агент Эддисон обошел дом, проверив, не прячется ли там кто-то, но больше никто здесь при мне не ходил, только от машины до мощеной дорожки и сюда к крыльцу, где я сижу.

– Агент Эддисон, вы что-нибудь заметили?

– Нет, – он покачал головой, – не обнаружил видимых следов крови, никаких признаков проникновения в дом через окна или заднюю дверь, на заднем крыльце никаких следов крови, грязи или мусора. Никаких ловушек или очевидных отпечатков ног.

– Много ли он сумел сказать?

– Я не слишком давила на него, – призналась я, но воздержалась передавать то, что он сообщил мне.

Внимательно слушая, Холмс постукивала пальцами по блокноту, торчащему у нее из кармана.

– Ладно. Надеюсь, вы понимаете, что я не имела в виду ничего личного…

– Где нам лучше встать, чтобы не мешать вам?

Ее губы скривились в улыбке. Кивнув и нервно улыбнувшись, она предложила:

– Может, на повороте тропинки? Ради его безопасности мне хотелось бы, чтобы вы находились в зоне видимости, но некоторая отстраненность будет уместной. И не могли бы вы познакомить нас?

– Безусловно.

Эддисон подал мне руку, помогая встать, и я обратилась к ребенку, сидящему на качелях:

– Ронни, это детектив Холмс. Ей нужно задать тебе несколько вопросов о том, что случилось сегодня вечером, ладно? Ты можешь поговорить с ней?

– Я… – Мальчик перевел взгляд с меня на детектива, глянул на кобуру с пистолетом на ее боку, вздрогнул и опять уставился в пол. – Ладно, – прошептал он.

Холмс озабоченно нахмурилась.

– Возможно, мне нужно…

– Просто поговорите.

Я хлопнула Эддисона по плечу, побуждая его к уходу, и мы удалились, остановившись только на углу дома.

– Я пока еще не сообщила Вику.

– Я позвонил ему с дороги, – ответил он, проведя костяшками пальцев по отросшей щетине. – Он велел держать его в курсе и не беспокоить Стерлинг сегодня ночью. Сообщим ей утром.

– Ну да, это же не наш случай.

– Точно. – Эддисон глянул мне через плечо в конец подъездной дороги. – Шиван не выглядит счастливой.

– Странно; мы вернулись с романтического свидания и на крыльце дома обнаружили окровавленного ребенка… С чего бы ей быть несчастной?

– Ронни Уилкинс. Эта фамилия не вызывает у тебя каких-нибудь воспоминаний?

– Нет, но я почти уверена, что данные на него есть в файлах Службы защиты детей.

Я наблюдала, как врачи и детектив разговаривают с Ронни, берут образцы крови и пытаются найти другие следы, медля всякий раз перед новой пробой и спрашивая его разрешения. Такое обращение явно смущало его – не то, что они трогали его, а то, что просили разрешения. Холмс стояла возле крыльца, прислонившись к наружной стойке, в паре футов от мальчика, стараясь обеспечить ему ощущение некоторой свободы от собравшихся и нависающих над ним взрослых. Парамедики позволили ребенку оставить плюшевого мишку, лишь иногда просили взять его в другую руку, но сами не дотрагивались до игрушки. Приятно было видеть такую тактичность.

– Почему к тебе?

– Понятия не имею – и как раз надеюсь, что там мы это выясним.

– Формально у нас нет права ознакомиться с его файлом, но я попробую убедить Холмс, когда ребенок успокоится. Может, в его истории что-то бросится в глаза… – Эддисон присел, чтобы наконец нормально завязать шнурки. – Кстати, мой диван свободен.

– О-о?

Несмотря на ночной час, из-под волос у него скатывались бисеринки пота. Их вид неприятно напомнил мне, что и мое увлажнившееся платье прилипло к спине. Лето в Вирджинии. Брэндон глянул на меня с кривой усмешкой и, поменяв ногу, принялся завязывать второй кед.

– Вряд ли ты захочешь ночевать здесь, и не похоже, что Шиван будет в настроении тащить тебя к себе в непотребную утреннюю рань.

Верно замечено.

– Спасибо, – со вздохом произнесла я. – Когда кто-то из полицейских разрешит зайти в дом, я постараюсь быстро взять смену одежды и прочие предметы первой необходимости, чтобы не разорять дежурную дорожную сумку.

– Lo que quieras[5].

На крыльце один из медиков развернул смятое серебристое покрывало и мягко накинул его на плечи Ронни. Должно быть, они готовы увезти его. Холмс висит на телефоне, явно больше слушая, чем говоря; выражение ее лица не слишком информативно. У нее самой есть ребенок примерно возраста Ронни, если я правильно помню. Закончив разговор, Холмс сказала что-то напарнику и направилась к нам.

– Представители социальной службы встретят нас в больнице, – сообщила она нам. – Агент Рамирес, они просили, чтобы вас там не было, – по крайней мере, поначалу. Хотят понять, не поможет ли ему ваше отсутствие вспомнить что-то еще из того, что убийца мог говорить о вас.

– Значит, его родители точно мертвы?

– О да, – присвистнув, она глянула на свой мобильник, – на месте преступления разбирается детектив Миньон. Он говорит, что если вы двое захотите увидеть все своими глазами, он запишет ваши фамилии.

– Неужели? – произнес Эддисон, вероятно, более сомневающимся тоном, чем ему хотелось.

– Мы все понимаем, что это дело пока не тянет на федеральное расследование, хотя вполне может стать таковым. Забьем на полномочия; я предпочла бы держать вас в курсе, пока не возникнет спорных проблем.

– Ценю это.

– Агент Райан может ехать домой. – А я и забыла о Шиван… – Позже мы, возможно, зададим ей дополнительные вопросы, но сейчас нет смысла держать ее здесь. Агент Рамирес, вам нужно взять что-то из дома, прежде чем мы опечатаем его и натянем желтую ленту?

При упоминании о желтой ленте мне стало тоскливо. Очевидно, мне и так не удастся скрыть от соседей ночное происшествие, но из-за ленты мой дом будет слишком бросаться в глаза.

– Да, будьте так любезны, – ответила я.

Врачи с полицейским провели мимо нас Ронни; менее рослый медик мягко поддерживал его за плечо, а я ободряюще кивнула мальчику.

Тот, повернувшись, глянул на меня большими обиженными глазами.

– С ним все будет нормально, – тихо сказала Холмс.

– При определенных ограничениях понятия нормальности, – фыркнув, заметил Эддисон.

Такое событие не может пройти без шрамов, глубоких и обычно кровоточащих. Не важно, насколько Ронни удастся зашить эти раны, – он будет видеть швы, и также их будут видеть те, у кого на душе есть такие же шрамы.

– Можете сообщить новости агенту Райан.

Я вытащила ключи из сумочки и помахала ими перед Эддисоном.

– Я собираюсь отдать ей свою машину, если она будет способна сама вести ее. Свою она оставила в гараже на работе, поэтому вернуть ее не составит труда.

– Buena suerte[6].

Когда я направилась к Шиван по подъездной дороге, ее шоковое состояние успело смениться яростным бешенством, выражавшимся в таком нервном хождении по кругу, что с каждым шагом ее шевелюра бурно вздымалась. Выглядела она великолепно, но я не собиралась говорить ей этого.

– Детектив сказала, что ты свободна. Ты сможешь сама вести машину или хочешь, чтобы я отвезла тебя?

– Так это не одно из ваших дел? – спросила она вместо ответа. – Неужели преступление как-то связано с твоим домом?

– Мы не знаем, что это значит. Насколько нам известно, мальчик не проходил ни по каким нашим делам, и мы пока ни о чем его не спрашивали. Попробуем сегодня выяснить что-то более точно.

– Мерседес, его же привезли к твоему дому! И он произнес твое имя!

– Я знаю.

– Тогда почему ты так чертовски спокойна? – прошипела она.

Я вовсе не спокойна, хотя по внешнему виду это не многие способны понять. И на самом деле я не виню Шиван за то, что она не принадлежит к проницательному меньшинству. Руки у меня не трясутся, голос не дрожит, но психологически я напряжена и заряжена до предела, словно несусь с горы на бешеной скорости.

– Видали мы и кое-что похуже, – в итоге бросила я.

Возможно, мой ответ еще больше усугубил ее состояние. Шиван выхватила у меня брелок с ключами, больно хлестнув ими по моей ладони.

– Утром я напишу тебе, на каком уровне в гараже стоит твоя тачка.

Она залезла в машину, кажется, даже не заметив, что Эддисон открыл пассажирскую дверцу и загрузил ее сумку. Я отступила на траву за пару секунд до того, как Шиван, газанув, пролетела мимо, едва не задев меня.

– Что ж, с мотором совладала, – заметил Эддисон.

– Дурища, – пробурчала я.

– Как скажешь, mija[7]. Давай забирай свои шмотки. А я пока напишу Вику.

Полицейский, стоявший с Шиван, проводил меня в дом. Странно; кто бы ни привез Ронни, не обнаружилось ни малейших признаков попытки проникнуть в дом. Схватив сумку, я запихнула туда одежду и туалетные принадлежности, а также один из журналов с логическими головоломками, лежавших около кровати. Полицейский, маячивший на пороге спальни, издал сдавленный вздох.

Когда я оглянулась, он просто возвел глаза к потолку.

Ладно, я понимаю, что в свете этих ночных событий обстановка может вызвать легкое замешательство.

По всем четырем стенам моей спальни на высоте около полуметра от потолка тянутся полки, и все они заполнены плюшевыми медведями. По углам подвешены маленькие сетчатые гамаки, позволяющие видеть как самые крупные, так и самые мелкие игрушки. Один мишка сидит отдельно на моей прикроватной тумбочке – милое создание из выцветшего черного бархата, с галстуком-бабочкой в красно-белую клетку. Фактически большинство из них появилось здесь после того, как я выросла и покинула приемные семьи… но, в общем, этому полицейскому совершенно незачем знать такие подробности.

– Вы подумали о медведе, которого держал Ронни? Это не один из моих, – сообщила я ему.

– Уверены?

– Да. – Я окинула пристальным взглядом коллекцию на полках, вспомнив каждого в тот момент, когда и где я получила его или кто подарил их мне. – Никого из моих не тронули, никто не пропал, но и новых не появилось.

– Гм, мне… мне придется сообщить детективу Холмс.

Просто из осторожности я проверила, что оружие в целости и сохранности лежит на полу под кроватью, а оба мои личных пистолета и патроны заперты в ящике, но он спрятан в кладовке на обувной полке.

– Мне надо переодеться, но я понимаю, что вы обязаны не спускать с меня глаз. Есть ли шанс, что вам удастся держать под наблюдением только мои ноги?

– Да, мэм.

Я быстро переоделась, бросив платье на кровать. Несмотря на неурочный час, я оделась в приемлемую для работы одежду на тот случай, если из дома Уилкинсов придется ехать прямо на работу. Утром у нас еще будет этот чертов семинар, и я не думаю, что мне нужен опыт, осложненный напоминанием о соблюдении дресс-кода.

В кухне я взгромоздилась на стойку рядом с холодильником и, дотянувшись до шкафчика над ним, ощупала его боковую стенку, найдя в итоге запасные ключи, прилепленные скотчем. Запасные ключи от моего дома имелись у Вика, Эддисона, Стерлинг и Шиван, но мне показалось, что будет не лишним спрятать еще один набор. Спрыгнув на пол, я передала их полицейскому, обратив его внимание на пятнышки лака для ногтей.

– Ключ с желтым пятнышком – от верхнего дверного замка, с зеленым – от нижнего, с синим – от дверной ручки. А ключ с оранжевым пятном открывает заднюю стеклянную дверь с сеткой.

– Агенты похожи на копов, – одобрил он. – А что с окнами?

– Общие блокирующие замки, ключей не нужно.

Когда я вручила комплект своих ключей Шиван, ее охватил приступ паники из-за такого количество замков. По ее мнению, четыре – это чрезмерно много. В результате того разговора, реально записанного на каком-то стикере, я не позволила ей попросить ее домовладельца установить больше замков на дверь ее квартиры.

Полицейский запирал за нами дверь, а я стояла недвижимо, глубоко дыша и стараясь подавить бушующую в животе бурю. Это же мой собственный дом, то, что всегда принадлежало только мне, – и вот непонятная пока сила изгнала меня отсюда…

Эддисон выхватил у меня сумку, как обычно реагируя на женское страдание с джентльменской неуклюжестью. Соотношение джентльменства с неуклюжестью варьировалось в зависимости от личности, спровоцировавшей его отклик. Он даже открыл для меня дверцу, поэтому я среагировала единственным разумным способом: отвесила ему леща по затылку. Правда, удар смягчили густые темные взъерошенные кудри.

– Basta![8]– воскликнула я.

– Mantén la calma![9] – парировал он, однако позволил мне самой закрыть дверцу.

Бедняга Эддисон. За исключением Вика, он обречен жить в окружении сильных, вспыльчивых, упрямых женщин, и пока ему не светит ничего иного. Я так и не смогла толком понять, чем он заслужил столь восхитительные страдания.

3

Сандра и Дэниел Уилкинс жили в северной части Манассаса в приличном районе среднего класса, может, слегка потерявшем свой блеск и обветшавшем. Все дома там строили по одному из трех проектов в одной цветовой гамме, но различной декоративной покраски, что придавало им некоторое разнообразие, однако все они выглядели слегка осевшими, и в большинстве случаев на домашних парковках стояли автомобили престарелых марок, зачастую с неподходящими панелями, замененными из-за аварий или из-за ржавчины. Когда мы прибыли, машина «Скорой помощи» как раз уезжала, без мигалок и сирен, а фургон медэксперта на одной из подъездных дорог вполне явно свидетельствовал, почему нет особого смысла в срочной помощи. На обочине перед домом торчали два патрульных автомобиля и один неприметный седан, вероятно, принадлежавший детективу Миньону.

Несколько соседей маячили на своих подъездных аллеях, поглядывая на освещенный дом, но в большинстве ближайших домов еще спали. Эддисон припарковался подальше на этой улице, обеспечив нормальный выезд полицейским машинам и фургону, а также прочим владельцам домов. Достав кобуру из сумочки, я прицепила ее на ремень, засунула в задний карман рабочие удостоверения и, наконец, переложила свой мобильник из-под бретельки бюстгальтера в карман куртки, поскольку забыла сделать это, пока переодевалась.

– Закончила прихорашиваться? – поинтересовался Эддисон.

– Предпочитаю выглядеть безупречно, – парировала я.

Он усмехнулся, открыл дверцу машины, и мы направились к дому. Там показали наши удостоверения дежурному полицейскому, отметившему время нашего прибытия в планшете.

– Осторожнее ходите, – предупредил он, – там около большой спальни стоит коробка с бахилами.

Его слова обнадеживали.

Следов крови мы не заметили ни на покрашенных белой краской ступеньках ведущей наверх лестницы, ни на рыжевато-коричневом ковре в коридоре.

– Детектив Миньон! – позвал Брэндон. – Агенты Эддисон и Рамирес. Нас прислала детектив Холмс.

– Обувайте бахилы и заходите, – отозвался мужской голос из глубин спальни, перекрывший приглушенные разговоры.

Склонившись, мы натянули тонкие бахилы. Они не только защищали нашу обувь, но и минимизировали воздействие на улики, помогая избежать смещения кровавых пятен и препятствуя появлению новых отпечатков. Поверх первой пары я натянула вторую, и после короткого раздумья Эддисон поступил так же.

Ронни был очень сильно испачкан кровью; должно быть, и в само́й комнате чертовски грязно.

Вероятно, мне следовало догадаться об этом, заметив около дома фургон судмедэксперта, но меня удивило то, что Уилкинсы все еще лежали в кровати. Покрывала беспорядочно разбросаны, и повсюду дьявольски много крови. Я сразу сумела определить несколько скоплений брызг явно артериальной крови – ярко-алого цвета – и несколько размазанных пятен там, где, возможно, вытирали нож. Далее пятна крови распределялись более беспорядочно, они перекрывались и растеклись лужицами. С обеих сторон от кровати на ковре имелись два странно чистых места. На одном из них, скорее всего, стояла убийца – ангел Ронни, – но на другом…

Когда мальчик говорил, что она заставила его смотреть, я и представить не могла, что он имел в виду столь близкое расстояние.

Цепочки кровавых отпечатков обуви тянулись вокруг кровати и доходили до двери, но там они прерывались. В коридоре было совершенно чисто. Убийца могла взять Ронни на руки… вероятно, она несла Ронни – так легче было контролировать его, – однако ей пришлось надеть какие-то чехлы на свою обувь. Бахилы? Мешки? Или сменная пара туфель? В любом случае понадобилась бы пара большего размера, чем оставленные в комнате кровавые следы.

– С ребенком вправду всё в порядке? – спросил детектив в штатском. Миньон выглядел лет на пятьдесят: обветренное под солнцем лицо, короткая стрижка, колючие усы цвета соли с перцем.

– Травмирован, но физически не пострадал, – сказала я ему, – если не считать старые раны.

– Не знаю, говорила ли вам Холмс, что наш патруль отлично знаком с этим домом. Их соседи предпочитают не вмешиваться в чужую жизнь, но тем не менее от них поступала пара звонков в месяц в связи с беспорядками, которые там творились. Завтра мы пришлем вам копии протоколов. – Он кивнул нам и, махнув в сторону кровати, где лежали тела, добавил: – Черт знает, какая резня…

Можно сказать и так.

Дэниел Уилкинс лежал на кровати с левой стороны – широкоплечий мужчина с изрядным пивным брюшком. Невозможно было оценить, как он выглядел до нападения: его окровавленное лицо было исполосовано, исколото ножом, так же как и тело.

– В общей сложности он получил двадцать девять ножевых ран, – взглянув на нас, сообщил стоявший с другой стороны кровати медэксперт, – плюс два пулевых ранения в грудь. Они не вызвали мгновенную смерть, но обездвижили его.

– А в нее стреляли?

– Вероятно, тут применяли подавляющие меры, – ответил медэксперт, отрицательно покачав головой. – Насколько мы можем сказать до вскрытия, сначала стреляли в него. Потом подверглась нападению она, и убийца опять вернулся к нему. Над ним трудились гораздо больше. Женщина получила лишь семнадцать ножевых ран, все на теле.

Семнадцать против двадцати девяти… выплеск безумной ярости.

– Физически здоровый убийца, – заметил Эддисон, осторожно проходя к кровати между двумя дугами кровавых пятен. – Такое бешенство утомительно, а ведь еще пришлось нести Ронни вниз по лестнице и до машины, да еще усадить его потом на крыльцо Рамирес…

– И у вас действительно нет ни малейших идей о причине такого выбора? – спросил Миньон.

Похоже, скоро мне осточертеет повторять отрицательный ответ. К счастью, Эддисон на сей раз сделал это за меня.

Я подошла к кровати со стороны Сандры Уилкинс, остановившись рядом с одним из помощников судмедэксперта.

– Учитывая столь множественные ранения, вероятно, трудно сказать что-то определенно, но не выявлено ли у нее признаков надругательства?

– Помимо синяка под глазом и распухшей скулы? Женщине нанесли несколько ударов, и я не удивлюсь, если на рентгене обнаружатся сломанные кости. Точнее мы скажем, приведя труп в порядок.

– Кстати, в наших протоколах имеется несколько записей о ее лечении в больнице, – добавил Миньон. – Вход в этот дом дает весьма очевидную картину. Светильник на крыльце не работает – лампочку лишь обесточили, но вывернули не настолько, чтобы она выпала и разбилась.

– То есть?

– Не пришлось придумывать особых сложностей; этого хватило, чтобы достичь цели. Не пришлось даже взламывать замок, поскольку он уже и так был взломан. После одной из ссор миссис Уилкинс заперлась в доме, оставив мужа на улице, поэтому он сломал замок, да так и не заменил его.

– Это отмечено в полицейском протоколе?

– Да, несколько месяцев назад. Никакой крови в комнате ребенка и вокруг нее. Похоже на то, что убийца разбудил его, принес сюда и принялся за свое черное дело.

– Совпадает с тем, что говорил Ронни.

– Полагаю, она ни разу не выдвигала обвинений? – сказал Эддисон.

– Надо же, такое впечатление, что вы бывали здесь раньше… – Миньон поправил галстук неуместно веселой расцветки, с большими подсолнухами. – Утром мы свяжемся со службой опеки, запросим все сведения по этой семье и получим копии протоколов. Я проконтролирую, чтобы вам их переслали. Ронни подвергался насилию по меньшей мере пару раз.

– Полицейские протоколы, больничные травмы, файлы органов детской опеки и попечительства… много поводов для присмотра и защиты, учитывая такого рода сведения, – заметила я, – причем не считая даже родственников, соседей, друзей, учителей, прихожан или любых других групп, которые могли заинтересоваться этим. Если их убийства связаны с жестоким обращением с детьми, то следствие может затронуть многих людей.

Второй помощник прочистил горло, покраснев, когда мы все взглянули на него.

– Извините, это всего лишь мое второе… э-э … убийство. Но могу ли я задать один вопрос?

Судмедэксперт округлил глаза, но его скорее впечатлило, а не рассердило вмешательство помощника.

– Именно спрашивая, мы учимся. Постарайтесь найти интересный вопрос.

– Если речь идет о насилии, то миссис Уилкинс, вероятно, тоже подвергалась ему: тогда почему же убийца расправился и с ней?

– Напомните мне об этом, когда мы вернемся в машину. Это заслуживает поощрительной конфетки.

Патологический юмор; у федералов такой не в чести.

– Если речь идет о насилии, – ответил Эддисон, – а нам еще предстоит обсудить это, – но если все-таки так и есть, то убийцы такого типа, как правило, считают мать соучастницей, даже если она и сама жертва. Она не защитила своего ребенка. Должна была знать об этом, но не остановила – либо полагая, что не сможет, либо предпочла не вмешиваться, надеясь облегчить собственную участь.

– Когда я по воскресеньям навещаю родителей, – откликнулся юный помощник, – то мама обычно интересуется, узнал ли я что-то новое за прошедшую неделю. Видно, придется начать врать.

– Подыщите новые факты в вашем ежедневнике, – посоветовал ему Эддисон, – я серьезно.

– На улице стояли какие-то соседи, – вставила я. – Упоминал кто-то из них, что слышал выстрелы?

Детектив покачал головой.

– Многое прояснится, когда извлекут пули, но тут, похоже, пользовались каким-то глушителем. Может, в мусоре обнаружится простреленная картофелина… Соседи упоминали о криках, однако для данного дома это довольно частое явление.

– Детские крики?

– Ты думаешь, – ехидно глянув на меня, уточнил Эддисон, – что Ронни молча стоял и смотрел, как убивают его родителей?

– Он не сбежал с моего крыльца. Когда убийца оставила его там, он мог зайти в любой другой дом и попросить помощи, но мальчик остался именно там, где его посадили. Кстати, взгляните на ковер: разве есть хоть какие-то следы сопротивления в том месте, где он, должно быть, стоял?

– Если б он хоть раз признался в службе опеки, что с ним происходило, то его, вероятно, не стали бы отправлять обратно домой, – Эддисон поскреб подбородок, – поэтому вполне вероятно, что, защищая отца, его приучили молчать. Кто-то достаточно влиятельный, кому он, вероятно, привык подчиняться, убедил его не говорить о насилии.

– Несчастного малыша, вероятно, ждут годы психотерапии, – заметил судмедэксперт.

– Неужели место этого преступления напомнило вам одно из прежних дел? Или вашей группе известно одно из подобных преступлений, которое передали в другое ведомство? – спросил Миньон.

– Не припомню ни одного, – ответил Эддисон, – но на всякий случай мы всё проверим и сообщим, если что-то обнаружится.

– А не встречалось ли вам нечто подобное? – спросила я, переводя взгляд с Эддисона на Миньона. – Не считая следов крови, картина вполне ясна. Простой, эффективный вход и выход вместе с ребенком. Явно заранее спланированный, учитывая характер соседских отношений. Похоже на то, что это не первая расправа, и если так, то какая еще чертовщина будет ждать нас дальше?

Миньон с прищуром глянул на меня, встопорщив усы.

– Вот уж благодарю… Разве эта ночка не похожа на жуткую чертовщину?

– Матери научили меня делиться мыслями.

Сбылись предсказания Эддисона – мы покинули этот дом почти в четыре утра. Один из полицейских сложил наши бахилы в пакеты для улик – на всякий случай – и отметил в журнале время нашего ухода. Округа продолжала спокойно спать, пространство за домом тускло освещалось горевшим на отдаленном крыльце светильником и парой уличных фонарей. За домом по другой стороне улицы маячил тесный ряд деревьев, а я так вымоталась, что от одного их вида у меня по спине побежали мурашки.

Как это разумно, что на моей улице нет никаких деревьев, только широкие газоны…

Эддисон слегка подтолкнул меня плечом.

– Держись. Через полчасика уже встанет Марлен, и мы можем составить ей компанию.

– Мы собираемся оккупировать кухню Вика…

– Дом – Вика, а кухня – Марлен.

– … и надоедать его матери, пока он не проснется?

– Именно таков мой план. А что, как ты думаешь, она там будет готовить?

Не имеет значения – все будет потрясающе, тем более что давешний ужин остался в какой-то другой жизни. Прислонившись к дверце машины, я разглядывала темные кроны деревьев. Оттуда не доносилось ни звука, и казалось странным в итоге обнаружить, что деревья так молчаливы. Странно и пугающе.

– Знаешь, Шиван заставила меня возжелать марленовых слоеных вертушек с ягодно-кремовой начинкой.

Брэндон ухмыльнулся, глядя на меня с другой стороны машины, и нажал клавишу брелока; блокираторы дверей с тихим щелчком поднялись.

– Садись, hermana. Мы успеем выпить кофейку до того, как проснется Вик.

– Видимо, это шикарный способ забыть о покойниках.

Мы оба невольно оглянулись на злополучный освещенный дом, где еще лежали убитые старшие Уилкинсы, а их испуганным до ужаса и травмированным сыном занимались в больнице чужие люди.

– Мы оставим ему одну чашку. Ну, или три четверти чашки.

– Заметано.

Я скользнула в машину, пристегнулась и закрыла глаза в ожидании того, когда мы повернем на автомагистраль, где кроны деревьев не нависают над самыми головами.

Жила-была некогда девочка, которая боялась ночи.

Ночь – не обязательно тьма. Темный чулан, темная комната, темный сарай… такие места могут измениться мгновенно. Вы можете разогнать их мрак – по крайней мере, попробовать.

Тем не менее бывает и беспросветно темная ночь. Ночью обычно приходится стискивать зубы и пережидать, вне зависимости от того, что может случиться.

Папа начал приходить к ней ночью, и тогда тьма изменилась. Он не бил ее, если она не сопротивлялась, если не возражала ему. Он мог целовать синяки, оставленные ей днем, называть ее своей доброй девочкой, своей прекрасной девочкой. Он мог спросить, не хочет ли она осчастливить его, чтобы папочка мог ею гордиться.

Снизу из коридора до нее доносились крики ее мамы. В том доме все было слышно, не важно, где они находились.

Поэтому она думала, что мама тоже могла слышать, когда ее папа стонал и кричал, и говорил, говорил, словно не мог молчать…

Ее мама, должно быть, все слышала.

Но она никогда не видела маму ночью.

Видела только папу.

4

– Что ж, вы все собрались нынче охренительно рано.

Услышав голос Стерлинг, я лишь вяло хлопнула ладонью по столу, слишком уставшая, чтобы поднять голову с него и взглянуть на нее. Через мгновение с чьей-то помощью мои пальцы прижались к чертовски горячему плотному бумажному стаканчику.

Ладно, может, ради этого и стоило поднять голову.

К тому же кофе оказался вкусным, с ванильным молоком, резко отличавшимся от откровенного пойла, который обычно наливали в кухоньке комнаты отдыха или в кафетерии. Этот напиток приготовили явно не в стенах Бюро. Его запах и вкус заставил меня выпрямиться, и я увидела, что Эддисон тоже заглатывает из чашки горячее топливо. Стерлинг, наблюдая за ним с кривой улыбочкой, вручила ему вторую порцию. Вик уловил любимые им ароматы кофе с ореховым молоком, который не пил на работе, считая, что настоящие суровые агенты пьют только черный кофе или еще какой-то бред в таком роде.

Стерлинг работала с нами уже восемь месяцев – ее перевели к нам из периферийного отделения в Денвере, – и, еще не до конца осознав это странное обновление, мы одновременно уже не представляли без нее жизнь нашей группы, хотя совместная работа с ней в группе продолжала озадачивать нас. Она безусловно вписалась в наш коллектив как по компетентности и специализации, так и по характеру, однако… все это воспринималось в общем… странно.

Вик со вздохом откинулся на спинку стула, машинально делая серию растяжек левой рукой, стремясь скорее восстановить эластичность кожи вокруг рубца на груди (также ставшего в известной степени причиной перевода Стерлинг в нашу группу). Прошел год с тех пор, как он получил пулю, защищая убийцу ребенка, которого мы тогда как раз арестовали. Вик схлопотал пулю, я зажимала рану ладонями, пытаясь остановить кровотечение до прибытия «Скорой помощи», а Эддисону пришлось задержать скорбящего отца за то, что тот стрелял в федерального агента.

Это был чертовски скверный день.

Вик попал в очень сложное положение, и оно длилось так долго, что мы предпочитали о нем не вспоминать, а начальство, воспользовавшись его длительным выздоровлением, в итоге вынудило его принять предложение о повышении по службе до шефа подразделения. Выбор ограничивался либо повышением, либо выходом в отставку, и Вик пока был не готов ко второму варианту, какие бы тайные надежды ни питала его жена. К счастью для всех здравомыслящих, он воспользовался своей новой властью и избавил нас с Эддисоном от сегодняшнего утреннего семинара, чтобы мы смогли изучить материалы по делу семьи Уилкинс.

Притащив себе стул, Стерлинг устроилась рядом с нами, запасшись большой кружкой чая.

– Так что там случилось и как я могу помочь?

Следующие несколько часов тишину в конференц-зале нарушали лишь тихий перестук нажимаемых клавиш компьютера, скрип стульев и прихлебывание быстро исчезающего кофе. Наконец Стерлинг встала, потянулась и направилась в наш рабочий загон. Вернувшись, она притащила с собой кофеварку из кабинета Вика и коробку с капсулами, ненадежно удерживаемую согнутым пальцем. Тихо топчась за спиной Эддисона, дождалась, когда он перейдет на следующую страницу, и неожиданно спросила:

– Поможешь мне?

Брэндон, взвизгнув, дернулся вперед, больно ударившись о край стола.

Вик закатил глаза и покачал головой.

– Бубенчики, – проворчал Эддисон, – я повешу, черт побери, на тебя предупредительные бубенчики.

Усмехнувшись, Стерлинг поставила перед ним коробку с капсулами.

– Ты прелесть, – радостно заявила она и, обойдя стол, поставила кофемашину на стойку. Затем, подключив шнур к розетке, запустила процесс варки кофе.

Насколько мы могли понять, до сих пор ФБР не имело причин замечать существование Уилкинсов. В архивах не было никаких известных предписаний, никаких гнусных прошлых связей – ничего, что могло бы привлечь к ним внимание федеральной организации. Их обширная история с правоохранительными органами, видимо, ограничивалась исключительно местным уровнем. Так почему же Ронни привезли к моему дому?

Когда мой желудок начал скулить из-за ведра кофеина, выхлебанного после завтрака, я отправила Шиван сообщение, чтобы проверить ее состояние, узнать, что она сейчас поделывает и не пришла ли в себя после ночного кошмара. Приглашение ее на ланч меньше говорило о моем заботливом волнении, скорее напоминая извинение.

В ответном послании она указала, где оставила мою машину, добавив, что ключи отдала в конторку дежурному.

– Ланч с Шиван? – спросила Стерлинг.

– Нет, если я не хочу его заморозить.

– Тогда, может, закажем доставку? – сочувственно скривившись, предложила она.

Через двадцать пять минут, посредством игры в «камень, ножницы, бумагу», мы определили, что Эддисону выпал жребий встретить курьера, но едва он поднялся со стула, как в конференц-зале появилась одна из дежурных стажерок, нагруженная пакетами с контейнерами и большой картонной коробкой с документами. Эддисон помог ей в целости и сохранности выгрузить их на стол, не дав разлететься по полу.

– Спасибо, – сказала она, слегка зарумянившись.

Мы со Стерлинг переглянулись, и та закатила глаза к небу. Взгляд Вика выразил покорность судьбе. Эддисону было присуще нечто такое, что притягивало к нему юных практиканток, точно валерьянка – кошек. Его вспыльчивым и неистовым покровительством и уважением пользовались все встречаемые им женщины, и такие качества его натуры казались им призывным гласом сирены. Насколько я могу судить, дело даже не в том, что он говорил или делал; просто самим своим присутствием в одном с ними помещении Брэндон невольно заставлял их краснеть и заикаться. Самое интересное, что сам он искренне ничего не замечал. Не имел ни малейшего понятия.

Вик не позволял нам просветить его.

Вежливо поблагодарив за принесенные нам документы, Хановериан встал и твердо вывел молодую практикантку из зала, материализовавшись между ней и Эддисоном, дабы вынудить ее направиться к выходу.

Стерлинг издала сдавленный смешок.

Эддисон, развязывая веревки пластиковых пакетов, удивленно глянул на нее.

– В чем дело?

Стерлинг, не сдержавшись, откровенно рассмеялась, я тоже прыснула, и даже Вик, закрыв дверь, усмехнулся и покачал головой.

– Что вас так рассмешило? – недоуменно спросил он.

– Пожалуйста, будь добр, передай мне палочки, – сладкозвучно пропела Стерлинг и, получив от него желаемое, игриво взмахнула ресницами и с благоговейной томностью, копируя практикантку, произнесла: – Сердечно благодарю.

Вик едва не подавился, но ничего не сказал – просто передал мне контейнер с едой и вилку, поскольку я слишком проголодалась, чтобы вяло орудовать китайскими палочками.

На самом деле в этом вся прелесть Стерлинг. Ей уже двадцать семь лет, а выглядит она, вероятно, на семнадцать: прелестная блондинка с большими голубыми глазами. Несмотря на жетон, личное оружие и строгий черно-белый рабочий костюм без малейшего нарушения цветовой гаммы, способного смягчить облик или подчеркнуть достоинства, на проходной ее регулярно спрашивали, не пришла ли она навестить отца. Ей ни за что не удалось бы изобразить из себя никого, кроме наивной красотки, поэтому она и не пыталась – просто довела до совершенства свой невинный облик, потому-то все окружающие заблуждались, недооценивая ее.

Просто поразительно.

Она также казалась невосприимчивой к «женской валерьянке» Эддисона. В свой самый первый день в Куантико Стерлинг бесшумно подошла к нам сзади и сказала: «Привет», адски напугав его, а пока он пытался разжать пальцы, вцепившиеся в край стола, глянула на меня и подмигнула.

С появлением нового лица в нашей группе, состав которой не менялся почти десять лет, я почувствовала себя гораздо комфортнее.

Быстро перекусив, мы всё убрали, чтобы не испачкать документы. Я открыла коробку, присланную Миньоном, и поморщилась от досады.

– Mierda[10], – выдохнула я, – здесь же исторические развалины десятилетней давности…

– Полнейшая история преступлений Уилкинсов? – спросила Стерлинг, выпрямившись на своем стуле, и вытянула шею, заглядывая в коробку.

– Не только. Здесь также полицейские отчеты о домашних скандалах и медицинские справки матери из больницы. Кроме того, материалы по Ронни.

Я извлекла оттуда две папки, помеченные именем Ронни, такие пухлые, что их пришлось скрепить самыми гигантскими из виденных мной зажимов, и бросила их перед собой. Они шлепнулись на стол с многозначительным глухим стуком.

Стерлинг подалась вперед, прочитав надпись на одной из папок.

– Они назвали его Ронни.

– Ну, да, видимо…

– Нет, я имею в виду, что они называли его именно Ронни. Не Рон или Рональд, а Ронни. Они звали его именно Ронни.

– Плачевно неуместный выбор для мальчика[11], – пробурчал Эддисон.

Я глянула на него, приподняла пачку на пару дюймов и опять бросила.

– Справедливое замечание.

Стерлинг взяла папки с больничными описаниями травм Сандры Уилкинс, а Вик и Эддисон разделили между собой солидную стопку полицейских отчетов, оставив мне папки службы социальной опеки.

В такой работе бывает момент, когда вы желаете, чтобы ваше восприятие новых преступлений стало менее уравновешенным. Продираясь через жуткие дебри расследований ваших первых преступлений, вы надеетесь, что в какой-то момент туманного будущего привыкнете ко всему этому, так же как ваши коллеги, и тогда все увиденное и прочитанное будет меньше поражать и терзать вас. Надеетесь, что однажды вы столкнетесь с ребенком, пострадавшим от насилия, которое он не может даже описать, и это не разобьет ваше сердце вдребезги.

Увы, этого не происходит.

Вы учитесь, как жить и работать с разбитым сердцем, как скрывать эту боль, как направлять ее на пользу дела. Вы узнаёте, что вашим коллегам также тяжело; они просто скрывают это лучше вас. И это знание дает вам новые стимулы, но оно не перестает причинять вам боль. А главное, погрузившись в такую работу, вы приходите к пониманию того, насколько несовершенна сама система, хотя она и старается изо всех сил.

Si, Dios mío[12], старается изо всех сил.

А еще бывают такие случаи, как нынешний, когда вы осознаёте, что даже при «стараниях изо всех сил» результаты оказываются далеко не удовлетворительными.

Четыре раза. Четыре раза Ронни Уилкинса увозили из его дома работники социальной службы из-за физического насилия, и тем не менее ему всякий раз разрешали вернуться обратно. Первый раз, в связи с уходом его матери от его отца, Ронни отвезли к ней в дом ее матери. Однако через два месяца она вернулась к мужу и взяла Ронни с собой. Второй раз возвращение объяснялось тем, что родители документально подтвердили: мол, его отец проходит консультации и сеансы по управлению своими вспышками ярости, однако все сеансы прекратились, как только Ронни вернулся домой. В третий раз – когда его бабушке пришлось отказаться от опекунства, поскольку Дэниел Уилкинс заявился к ней с бейсбольной битой и разбил всмятку ее машину. И еще раз – всего несколько недель тому назад, потому что Ронни просто не смог признаться в насилии, не смог сообщить социальному работнику, что последнее насилие закончилось госпитализацией.

Бедного ребенка продолжали возвращать прямиком в его домашний ад.

В шесть вечера мы выгнали Вика с работы, но сами оставались еще до половины десятого, заканчивая ознакомление с остатками документов по Уилкинсам, и к тому моменту я серьезно размышляла, не пора ли вскрыть кофейную капсулу, чтобы взбодриться чистейшим кофеином, – правда, при этом вяло дремала на стуле, пока Стерлинг и Эддисон все прибирали. Я вела себя очень плохо, ведь Брэндон спал не больше меня. А когда все-таки попыталась помочь, он щелкнул меня по руке канцелярской резинкой.

Эддисон повез меня к себе, и для поддержания бодрости мы всю дорогу спорили. Нам частенько приходилось страдать от недосыпа, особенно расследуя новое дело, и мы придумали трюки, способные поддержать нас в состоянии бодрствования. И все-таки мне стало значительно спокойнее, когда мы затормозили около его дома.

Квартира Эддисона выглядела обезличенной, даже отчасти нежилой. Приходилось выискивать признаки, придающие ей жилой вид: потертости на черном кожаном диване, мелкие выемки на журнальном столике, где он слишком сильно пинал его, страстно следя за перипетиями бейсбольных матчей. Честно говоря, похожим на дом его жилище делали только подарки. Прия подарила ему обеденный стол, заставив его помочь ей спасти эту мебель из закрывшегося мексиканского ресторана. Яркая и беспорядочная мозаика столешницы служила единственным цветовым всплеском в его квартире. Прия также сделала серию фотопортретов специального агента Кена в его странствиях, и теперь они окружают большой телевизор[13].

А под упомянутым специальным агентом Кеном имеется в виду плюшевый медвежонок, одетый в крошечную ветровку с эмблемой ФБР. Эти фотографии прекрасны сами по себе – черно-белые композиции, привлекающие внимание к мелким деталям и светотени, – но игрушечный Кен узнается безошибочно, и мне он очень симпатичен.

Мы познакомились с Прией Шравасти восемь лет назад, когда серийный убийца, чьими жертвами становились исключительно шестнадцатилетние девушки, убил ее старшую сестру. Три года назад сама Прия уже была на пороге семнадцатилетия. А теперь она живет в Париже, посещает университет, но за годы расследования тех преступлений мы так сроднились, что наша группа практически удочерила ее. Она стала также лучшим другом Эддисона; несмотря на разницу в возрасте, их объединили боль и гнев, вызванные пропажей их сестер.

Независимо от того, как давно похитили Фейт, Эддисон до сих пор страдает от пропажи своей младшей сестры. В его доме не заметишь ее снимков, но там вообще нет никаких фотографий, кроме игрушечного спецагента Кена. Эддисон защищает дорогих ему людей, пряча их снимки в тайники подальше от чужих глаз, где только сам он может посмотреть на них при желании. Только на работе фотографии Фейт и Прии открыто стоят рядом, напоминая ему, почему он выбрал стезю спецагента и почему она так важна для него.

У Вика есть дочери; у Эддисона есть сестры, даже если он еще с трудом признается самому себе, что и в Прие тоже обрел сестру.

Пока Брэндон рылся в своем бельевом шкафу, я подготовилась ко сну, переодевшись в спортивные трусы и футболку, случайно позаимствованные мной у Эддисона во время одного расследования, которые мне потом не захотелось возвращать владельцу. Совместными усилиями мы застелили диван простынями и одеялом. Зевнув, Брэндон пожелал мне спокойной ночи и удалился в свою комнату, где, как я слышала, бродил еще несколько минут, пока я чистила зубы и смывала двухдневный макияж над кухонной раковиной.

На меня навалилась глубочайшая усталость; силы настолько истощились, что болели даже закрытые глаза. Но, несмотря на удобный диван, где я спала множество раз, сегодня я не могла заснуть. Перед мысленным взором всплывал образ Ронни, его лицо под кровавой маской и глаза, исполненные мучительной затаенной боли. Я крутилась с боку на бок, прижимая к груди одну из подушек и пытаясь успокоиться.

Тишину прорезал рокочущий храп Эддисона – результат давно сломанного носа, который он не удосужился нормально выправить. Храпел Брэндон не громко, поэтому никто не жаловался, когда приходилось спать с ним в одном отельном номере; знакомое похрапывание даже производило успокоительное воздействие. Я чувствовала, как мое тело тяжелеет, а психологическое напряжение собирается и уходит под аккомпанемент этих тихих звуков.

Внезапно зазвонил один из моих мобильников.

Со стонами и проклятьями я перевернулась, взяла его и, прищурившись, глянула на загоревшийся экран. Ох, что за mierda, звонит моя tía[14]. Я прекрасно понимала, зачем она звонит. Черт. Мне совершенно не хотелось говорить с ней сейчас.

Вообще не хотелось положа руку на сердце, но сейчас – особенно.

Однако если я не отвечу, голосовые послания могут стать чертовски пронзительными. Слегка поворчав, я приняла звонок, приглушенно сообщив вместо приветствия, стараясь не разбудить соседа:

– Ты уже поняла, что я не собиралась вам звонить.

– Мерседес, niña…[15]

– Ты уже поняла, что я не собиралась звонить. Если ты передашь ей телефон или включишь громкую связь, то я отключусь, а если будешь продолжать названивать после этого реально адского дня, то я сменю номер. В очередной раз.

– Но сегодня же день ее рождения.

– Si, я знаю. – Закрыв глаза, я опять зарылась в подушки, мечтая, чтобы этот разговор оказался лишь частью ночного кошмара. – Но это ничего не меняет. Я не хочу говорить с ней. Не хочу говорить, и с тобой, tía, также. Просто твое упрямство более назойливо, чем ее.

– Кому-то же надо быть такой же упрямой, как ты, – парировала она.

Ее голос сопровождается тем хаотичным фоновым шумом, какой бывает только на вечеринке по случаю дня рождения, где сборище «ближайших родственников» означает порядка сотни человек. Доносящиеся до меня обрывки разговоров звучат в основном на испанском, поскольку все madres, и tías, и abuelas[16] имели обыкновение говорить дома на родном испанском, если только учебные занятия не требовали иного.

– Мы же так давно не имели от тебя никаких вестей! – воскликнула она.

– В общем, трудно отдалиться от людей, если постоянно сообщать им новости.

– Tu pobre mamá[17]…

– Mi pobre mamá, как и тебе, давно следовало бы все понять.

– Но с тобой хотят познакомиться твои племянницы и племянники.

– Моим племянницам и племянникам следует быть благодарными мне за то, что их abuelo по-прежнему в тюрьме, и помнить, как им повезло, что на него не похож никто из других наших родственников. Перестань воровать у Эсперансы мою контактную информацию и прекрати звонить мне. Мне не нужно прощение родственников, и я абсолютно уверена, что сама не заинтересована в простившей меня семье. Просто. Отстаньте. От меня.

Закончив разговор, я провела очередные несколько минут, отклоняя ее повторные звонки.

– А знаешь, – проворчал сонный голос с порога спальни, и я увидела, что взъерошенный Эддисон в помятых спортивных трусах стоит там, прислонившись к дверному косяку, – ведь это твой личный телефон. И ты можешь выключать его, если будешь держать включенным рабочий. Она, гм… у нее же, надеюсь, нет твоего рабочего номера?

– Нет.

И если б я так чертовски не устала, то додумалась бы до этого сама. Обычно я помню, какая разница между моими двумя телефонами; я склонна лишь забывать, почему эта разница важна. Дважды проверив, что это мой личный телефон – идентичный моему рабочему телефону, за исключением корпуса с черно-желтой эмблемой Пуффендуя[18], – я выключила его и испытала явное облегчение.

– Извини, что разбудила.

– Какой-то особый повод?

– День рождения моей матери.

– Как она раздобыла твой номер? – поморщившись, спросил Брэндон. – Ты же сменила его год назад.

– Эсперанса. Она хранит мой номер под другим именем, но никто из известных им личностей, кроме меня, не имеет телефонный код Восточного побережья, поэтому ее мать вечно подсматривает и обнаруживает мой телефон. Кузина просто не способна решить, то ли ей хочется уговорить меня вернуться в семью, то ли уговорить забыть о ней навсегда.

– Твой отец еще в тюрьме, верно?

– Да, сие есть мой величайший дочерний грех. – Я так тряхнула головой, что волосы упали мне на лицо. – Извини.

– Я прощаю тебя, – менторским тоном произнес Эддисон.

Я швырнула в него подушкой – и мгновенно пожалела об этом, несмотря на его глупый и смущенный вид. Теперь мне придется подняться и перевернуться, если я не хочу получить в лицо ответный удар.

Вместо этого он поднял подушку и протянул мне свободную руку.

– Вставай!

– Qué?[19]

– Теперь ты все равно не уснешь. А там удобнее лежать, размышляя о тяготах жизни.

– Ты собираешься обвинять меня в излишних размышлениях?

– Да. Вставай.

Я взяла его руку и позволила ему поднять меня с дивана, а Брэндон воспользовался этим, чтобы отбуксировать меня в спальню. Там он подтолкнул меня к левой половине кровати, поскольку его, в сущности, не волновало ни то, на какой половине спать, ни то, находится ли эта половина дальше или ближе от двери. Через минуту Эддисон вернулся в комнату с моим оружием, спрятанным под диваном, откуда я могла легко достать его, и положил его прямо в кобуре слева от меня на прикроватную тумбочку. Он первым нырнул под покрывало, не обойдя вокруг кровати, а просто – от усталости и лени – проскользнув надо мной, и мы быстро зашуршали простынями, устраиваясь поудобнее.

– Ты же не станешь винить себя за это? – внезапно спросил Брэндон.

– За что, за обнаружение Ронни?

– За то, что не прощаешь их. – Он протянул руку, нащупал прядь моих волос и, определив, где находится мое лицо, погладил параллельные рубцы, спускавшиеся от глаза по моей левой щеке. – Ты ничем им не обязана.

– Верно.

– Несправедливо с их стороны просить тебя об этом.

– Я понимаю.

Через несколько минут Брэндон уже крепко спал, опять похрапывая, но его пальцы еще касались моего лица.

Честно говоря, я даже не представляю, что половина сотрудников Бюро думает об Эддисоне, но меня чертовски раздражают обе половины.

5

Суббота опять прошла в конторе в плановых делах, намеченных на вчерашний день. После нескольких месяцев непрерывной работы – мы едва успевали заскочить домой, переодеться и собрать дорожные сумки для очередных поездок – Вик установил для нас на пару недель скользящий график, давая возможность передохнуть. В основном это подразумевало работу с документами, то бишь залежи бумажной рутины.

Воскресенье я провела на диване Эддисона с кипой журнальных головоломок, стремясь избавиться от беспокойства за Ронни, а Эддисон увлеченно смотрел свой драгоценный бейсбол по своему безумно огромному телевизору. На журнальном столике его открытый ноутбук с включенным Скайпом показывал Прию, растянувшуюся на кровати в нью-йоркской квартире Инары и Виктории-Блисс. Она следила за игрой по своему другому, подключенному к Сети компьютеру, поэтому, разделенные сотнями миль, они имели возможность следить за игрой вместе. Прия устроилась в этой спальне, чтобы не тревожить своих гостеприимных летних подруг, поскольку бейсбол не волновал ни одну из них, но обе они могли беспрепятственно заходить к ней, также растягиваясь на кровати, чтобы поделиться своими собственными проектами.

С Инарой и Викторией-Блисс мы познакомились в ходе нашего расследования, возможно, одного из самых печально известных преступлений. И уж определенно самого эксцентричного. Они оказались в числе множества девушек, похищаемых неким типом на протяжении трех десятилетий; все пленницы содержались в Саду, огромной оранжерее в его частных владениях, и он убивал их время от времени, ради сохранения их красоты. Украшенные татуировками затейливых крыльев, все эти Бабочки попадали в коллекцию его трофеев как при жизни, так и после смерти. После обнаружения этого Сада, когда травмы девушек еще не зажили, а впереди туманно маячили судебные разбирательства, Вик связал их с Прией. И они трое крепко подружились, поэтому, возвращаясь в Штаты, Прия стремилась обязательно провести по крайней мере несколько дней в Нью-Йорке в их просторной квартире, которую они делили с полудюжиной других девушек.

Теперь у них появилось свое собственное пространство, включавшее огромную кровать, покрытую пестрым одеялом, сделанным из лоскутов с принтами из произведений Шекспира. Никто из них больше не носил черное (в черные балахоны их одевал Садовник), никто из них никогда больше не носил платьев с открытой спиной, считавшихся обязательными их похитителем. Виктория-Блисс на самом деле предпочитала яркие оранжевые оттенки, еще более яркие, чем конусы дорожных ограждений, причем и спереди, и сзади на ее футболках красовалась эмблема приюта для бездомных животных, где она трудилась на добровольной основе. И вообще, приятно было видеть, как благотворно и чудесно сдружилась эта троица. Хотя, возможно, и слегка пугающе; эти неукротимые и упорные молодые женщины могли бы, вероятно, править миром, если б захотели.

– Как дела с фотографиями? – спросил Эддисон во время рекламной паузы.

– Вполне успешно, – ответила Прия. – Через неделю-другую собираюсь скататься в Балтимор, поговорить с родителями Кейли. Они захотели увидеть некоторые из законченных композиций, перед тем как решить, согласятся ли они и Кейли принять участие в нашем проекте.

– Думаешь, согласятся?

Прия мягко толкнула Инару коленом в бок, и та взглянула на нее, оторвавшись от своего блокнота, но продолжая покачивать ручкой над страницей.

– Я думаю, согласятся, – сказала Инара, глянув в глазок веб-камеры и пожав плечами.

Кейли, самая юная из выживших в Саду, попала туда в последние дни его существования, и Инара всячески оберегала девочку.

– Загоревшись этим проектом, – добавила она, – мы с Прией несколько раз рассказывали им о нашей затее, стараясь убедить их, что она задумана на самом деле ради исцеления и не имеет ни малейшего отношения к сладострастной чувственности. Но я не могу винить их в том, что им нужны подтверждения.

– Говоря о других, – заметила Виктория-Блисс, задумчиво разглядывая свои пальцы, испачканные глиной клюквенного цвета, – мы уже пару недель ничего не слышали о Равенне. Практически с самой ее фотосессии. У нее с матерью разгорелась ожесточенная дискуссия по этому поводу, и теперь никому не известно, где она находится.

Мать этой девушки, сенатор Кингсли, не могла понять, почему ее дочь упорно держится за имя Равенна, данное той Садовой Бабочке, стремясь отделить ее от Патрис, безупречной дочери политика. Именно из-за матери Равенна поимела значительные трудности. С момента обнаружения злополучного Сада, породившего большой общественный интерес, широкое освещение в печати и более поздние судебные разбирательства, сенатор, со своей стороны, сочла необходимым тщательно следить за попытками исцеления своей дочери. Да разве можно такой слежкой исцелить кого-то?

– Она заезжала ко мне поговорить, – сообщила я им, и озабоченное лицо Виктории-Блисс прояснилось.

За исключением Инары и Виктории-Блисс, которых, грубо говоря, удочерила наша группа, я единственная еще общалась с большинством Бабочек. Именно я навещала их в больнице и стимулировала большинство связей для консультаций.

– Прожила у меня пару дней, – пояснила я, – а потом отправилась к кому-то из семейных друзей, чтобы прийти в себя от споров с ее матерью. Я не знаю ни имени, ни адреса, но если вы свяжетесь с ней по электронной почте и объясните, что вас беспокоит, то она, наверное, в итоге откликнется.

Инара рассеянно кивнула, вероятно, уже мысленно сочиняя послание.

– Кстати, она говорила, что это помогает, – добавила я. – Да, подружки, что бы вы там ни делали, на ее взгляд, это реально помогает.

Все три девушки улыбнулись.

– Так когда же вы покажете нам снимки? – спросил Эддисон.

– Когда я решу, что вам можно это позволить, – сухо ответила ему Прия.

Виктория-Блисс, разминая за ее спиной полимерную глину, прыснула в руку. Внезапно Прия нахмурилась, брови ее сошлись к изящному серебристому лобному украшению с синей хрустальной вставкой-бинди.

– Что за черт, Фукетт? – воскликнула она. – Мяч так грандиозно летел в твою перчатку, а ты уронил его?

– Лучше б его продали в команду Американской лиги, – заметил Эддисон, – пусть бы его там прикрепили персонально к какому-нибудь кретину-питчеру, и торчал бы он там, к чертовой матери, за пределами аутфилда[20].

– Или надо отправить его обратно в малые лиги, чтобы нормально освоил базовые навыки.

– Я не понимаю, – манерно протянула Виктория– Блисс, и Эддисон резко напрягся, предчувствуя очередной подкол, – мне вроде как нравятся ваши болельщики, орущие что-то типа «фак-ит, фак-ит»[21], потому как все эти тормозные ослы не способны правильно произнести его имя. То есть меня вроде как изумляет ор толпы болельщиков, учитывая, что все их восклицания будут запиканы.

Эддисон скривился, но спорить не стал.

Я не уверена, что это говорит о нас как о психически нормальной компании.

* * *

В понедельник я послала Шиван сообщение, пригласив ее выпить кофе перед работой – несмотря на то что из-за этого мне пришлось бы тащить мою несчастную задницу в Куантико[22] гораздо раньше обычного, – и получила в ответ откровенно надменное указание позволить ей самой решить, когда она вновь будет готова к общению со мной. Когда матери говорят своим дочерям о требующих усилий взаимоотношениях, вряд ли они подразумевают, что тем придется пробивать кирпичные стены. Во вторник я ушла с работы пораньше и, впервые почти за неделю сама сев за руль своей машины, направилась к себе домой, где мы условились встретиться с детективом Холмс. Когда я приехала, она уже сидела на моем переднем крыльце. Все желтые ленты, огораживавшие место преступления, исчезли, и кто-то даже потрудился смыть следы крови с качелей.

– Мы ничего не нашли, – угрюмо приветствовала меня Холмс.

Я сбросила с плеча ремни портфеля и дорожной сумки, отчаянно нуждавшейся в обновлении содержимого, и устроилась рядом с ней на качелях.

– У нас нет улик для продолжения расследования, – добавила она.

– Как чувствует себя Ронни?

– Врачи не нашли никаких признаков сексуального насилия. Физически он поправится очень быстро. Благослови Господь его бабушку, она уже показала его психотерапевту. Не вдаваясь в детали, психотерапевт сказал, что Ронни пока, видимо, не готов ничего рассказывать, однако мальчик явно склонен слушать. Ему предстоит долгая дорога.

– Значит, он не стал ничего говорить о том ангеле?

– Женского пола, выше его, но не такая высокая, как его папа. Одета в белое. Не смог описать нам ее голос. Сказал, что у нее были светлые волосы и длинная коса. Добавил еще, что держался за эту косу, пока она несла его.

– Полиции удалось составить словесный портрет?

– Белая маска. Он не смог вспомнить особенностей. – Холмс вздохнула и прислонилась к столбу, завершавшему перила; с прошлого четверга темные круги у нее под глазами еще больше потемнели. – А вы никогда не задумывались о пользе видеокамер?

– Стерлинг собиралась помочь с ними, – ответила я. – Одна будет направлена на ступени крыльца и качели, а вторую установим на почтовом ящике, с видом на подъезжающие машины. Будем надеяться…

– Отлично. – Холмс вручила мне брелок с ключами, которые я давала сотруднику полиции в форме. – Никаких следов того, что кто-то возвращался сюда. Ваш ближайший сосед слегка рассердился, что ему не позволили поработать с газоном.

– Джейсон любит возиться с цветами. Я успокою его.

– Во время нашего расследования два года назад вы дарили плюшевых мишек каждому ребенку, с которым мы говорили. Это что, стандартный порядок действий вашей группы?

– Эту традицию ввели Вик и его бывший напарник Финни, – кивнув, я подалась вперед и уперлась локтями в колени, – и я подхватила ее, поступив в его группу. Эти игрушки довольно дешевы и незатейливы; их, в некотором ассортименте расцветок, присылают в огромных коробках. Мы дарим их жертвам, юным родственникам и друзьям, если нам приходится беседовать с другими детьми. Игрушки успокаивают, утешают, помогают чувствовать себя увереннее во время разговора.

– А ваша коллекция?

– Я начала собирать ее с десяти лет. Зачастую подрабатывала, чтобы заработать деньжат на их покупку, и, пока они влезали в сумку с моими вещами, брала их с собой, переезжая в очередной дом к новым приемным родителям.

– Так вы постоянно переезжали в разные приемные семьи? – спросила Холмс, искоса глянув на меня.

– Нет. В последнем доме я прожила чуть больше четырех лет и по-прежнему поддерживаю связь с этими матерями. Вернее, они пытаются, но… – я покачала головой, – я не готова опять обзавестись семьей.

– Ну, в общем, у нас нет никаких причин задерживать ваше возвращение домой. Наши сотрудники патрулируют этот район пару раз за ночь. Вы дадите мне знать, если вам придется уехать из города?

– Безусловно. Нам как раз сообщили о конференции в Калифорнии, поэтому мы выезжаем в четверг утром. Но уже в воскресенье вернемся.

Воскресенье… Очередная морока… Этот день должен был стать счастливым для Стерлинг, но вместо этого, вероятно, станет чертовски мучительным. Нам с Эддисоном придется придумать, как утешить ее.

– Камеры мы сумеем установить только на следующей неделе.

– Ладно, – опершись на мое плечо, Холмс поднялась на ноги, – я дам вам знать, если мы что-нибудь узнаем.

Как ни странно, мой уютный маленький дом выглядел таким же, как раньше. Разве ему не следовало измениться после той кровавой ночи? Все вещи просто слегка сдвинуты, проверены и поставлены обратно офицерами полиции, которые пытались выяснить, не входил ли сюда убийца, не оставил ли каких-то следов. Однако эти мелкие сдвиги вовсе не объясняли тоскливое ощущение перемены. Вероятно, для такого чувства есть определенное слово в немецком, или португальском, или японском, или еще каком-то языке. Но уж не в английском или испанском, в любом случае, и даже не в той малости, что осталась от моего школьного изучения итальянского. Можно ли тосковать по дому, находясь дома?

Но именно такое ощущение у меня и возникло – тоска по тому совсем недавнему прошлому, когда здесь еще было мое убежище, мое, и только мое жилище, если, конечно, я сама специально не приглашала кого-то к себе. Убежище, где я могла отгородиться на несколько часов от всего остального мира, мой маленький рай с открытыми зелеными газонами без всяких деревьев на окружающих улицах…

К тому времени, когда я заставила себя совершить последовательность рутинных действий и заново упаковала свои сумки, моя готовность уйти вытеснила все прочие желания. Порой я убегала отсюда на работу, или к Шиван, или к Вику, или на свидание, но это всегда ощущалось как бегство куда-то или к кому-то, а не бегство от… Ощущение того, что мне необходимо бежать из собственного дома, казалось невыносимым.

Взяв мишку с прикроватной тумбочки, я пробежала большими пальцами по его потертой, выцветшей бархатистой шкурке, по узловатому галстуку-бабочке, по пластмассовым глазкам, перешитым множество раз. Я помнила, когда мне его подарили и кто подарил, и как он утешал меня многие годы. Какое утешение получит Ронни от мишки, подаренного ему ангелом смерти? Я немного помедлила, посадила игрушку на место и удалилась, не забыв тщательно запереть за собой все замки.

Жила-была некогда девочка, которая боялась докторов.

В отличие от детей в приемной, она боялась не уколов. Ежедневно она испытывала такую сильную боль, что едва замечала булавочный укол чистой, гладкой иглы, входящей в ее руку.

Нет, она боялась докторов, потому что они лгали.

Они говорили, что она совершенно здорова, что все замечательно. Зная о предстоящем приеме у врача, папа старался оставлять меньше следов, но она сомневалась, что это имело значение. Даже осматривая ее ссадины или синяки, доктора просто раздраженно говорили ей, чтобы она играла более осторожно. Они спрашивали, как она себя чувствует, но не слушали, когда она говорила им о своих болях.

На ее левой руке, почти до самого плеча, лиловел синяк, который никак не проходил, потому что папа постоянно хватал ее за руку и больно сжимал. Они советовали ее маме быть осторожней с выбором рубашек, поскольку эластичные манжеты на рукавах в детском возрасте могут препятствовать нормальной циркуляции крови и оставлять долго заживающие синяки.

Однажды, только однажды, девочка осмелилась рассказать всю правду. Тот молодой и симпатичный доктор смотрел на нее добрейшими глазами. Ей хотелось верить, что они действительно добры. Поэтому она рассказала тому доктору все – вернее, пыталась… пока ее мама не оборвала ее, отругав за то, что она насмотрелась по телевизору столько дурных передач, что совсем запуталась. Доктор согласно кивал и смеялся, говоря о богатой фантазии.

Мама сообщила об этом папе, когда тот пришел домой.

Целых две недели, сдерживая себя, он метался по дому, как тигр, но не трогал никого из них, опасаясь, что кто-то придет с проверкой. Девочка боялась до безумия, но это были лучшие две недели. Даже ее рука начала заживать.

Но никто не пришел. Никто не приходил ее спасти.

6

Во вторник я в очередной раз ночевала в квартире Эддисона, мой дом по-прежнему вызывал у меня тревожное чувство, и Шиван по-прежнему не разговаривала со мной. При всех наших ссорах за последние три года, а их было много, между нами никогда не возникало периода столь холодного отстраненного молчания.

Я заночевала у Эддисона и в среду, поскольку нам предстояло в несусветную рань выезжать в аэропорт. Стерлинг тоже ночевала с нами; она растянулась на диване в легинсах и огромной синей футболке с большой и впечатляющей желтой надписью, гласившей: «Инспектор Женского Тела»[23]. Эддисон пристально глянул на эти письмена, прищурился, открыл рот… и вдруг, страдальчески застонав, закрыл лицо руками и быстро вернулся в свою спальню.

Мы со Стерлинг переглянулись, и она, пожав плечами, порылась в своем кошельке и вытащила пять баксов.

– Ты выиграла. Честно говоря, я думала, он скажет, что такая футболка больше подошла бы тебе, – призналась моя коллега, протягивая мне деньги.

– Пока он, забывшись, нечаянно не посоветует тебе не трясти буферами, ты не дождешься никаких комментариев сексуальной окраски, – пояснила я ей, сунув купюру в пластиковое отделение за карточку моего служебного удостоверения и бросив его обратно на свою дорожную сумку. – Как говорится, он еще не определился с границами дозволенного, следуя довольно жесткому приказу не цепляться к тебе.

– От Вика?

– От Прии.

– Славная девчонка. – Стерлинг усмехнулась и ослабила зажим своего «конского хвоста».

– Тебе что-нибудь нужно?

– Нет, будем хранить добродетель.

Я уже почистила зубы и смыла макияж, поэтому поплелась вслед за Эддисоном в спальню, выключила свет и повертелась в кровати, устраиваясь поудобнее. Через пару минут Брэндон повернулся на бок лицом ко мне.

– Нам обоим пора обзавестись такими футболками, – сказал он.

– У меня уже есть.

– Правда?

– Несколько лет назад матери подарили на день рождения. Надеваю ее на пробежки.

– И мне нужна такая.

– Нет, не нужна.

– Но…

– Ты никогда не видел себя со стороны в баре. Не нужна тебе такая футболка.

Из-за закрытой двери донеслось хихиканье, сменившееся глухим стуком и новой порцией смешочков, принадлежавших, несомненно, веселившейся на диване Стерлинг.

– Вечно я забываю, какая тонкая эта дверь, – вздохнул Эддисон.

– А я не забываю.

Прошуршав простынями, он выпростал ногу, приложил ступню к моей заднице и спихнул меня с кровати.

Стерлинг начала икать от смеха.

* * *

Полет в Калифорнию проходил в основном в оцепенелой сонливости и работе с документами – по крайней мере, насколько мы сумели разложить их на наших крошечных подносах. Трехдневная конференция посвящалась подробному ознакомлению местных полицейских участков с тем, в каких случаях они могут обратиться к федеральным ресурсам и с какими ведомствами им следует связаться при возникновении тех или иных проблем. В перерывах между докладами множество местных копов со всех концов страны, проявляя ободряющую озабоченность или воинственность, трепались с представителями из других ведомств. Впервые в жизни мы провели три дня почти как в отпуске.

В квартиру Эддисона мы вернулись в начале четвертого утра в воскресенье, поскольку бог знает почему, но Бюро скорее удавится, чем оплатит лишнюю ночь в номерах отеля, если в этой ночевке нет крайней необходимости, и на сей раз на диване оказался сам Эддисон. Возможно, это объяснялось некоторым упадком сил, неизбежной ломкой из-за поглощенной им сверхдозы сахара во второй половине обратного перелета, для обеспечения энергии, достаточной для того, чтобы довезти нас из аэропорта целыми и невредимыми. Общими усилиями нам со Стерлинг удалось раздеть его до трусов и майки и уложить на диван таким образом, чтобы не позволить ему свалиться на пол, хотя, проснувшись, он будет, вероятно, смущен придуманным нами способом его удержания.

– Заходи и переодевайся, – сказала я, подталкивая ее ногой в сторону спальни, – мне еще придется найти пижаму.

Когда она закрыла за собой дверь, чтобы переодеться, Эддисон, чудесным образом придя в себя, взглянул на меня.

– Ты справишься с ней?

– Справлюсь.

На сегодня была назначена свадьба Элизы Стерлинг, а сущность команды – сущность духовного родства – означала, что мы не покинем ее, а поможем благополучно выпустить пар. Я выключила ее личный мобильник, а рабочий телефон перевела в режим полной тишины и оставила их Эддисону. На самом деле, замечательно полезно уметь вырубать вызовы любых возмущенных придурков. Переодевшись в пижаму, я прошла к кухонной раковине, почистила зубы и смыла косметику, потом проверила замки и по пути в спальню выключила свет.

Стерлинг, распустив волосы, сидела на кровати, опять же в футболке и легинсах, держа на коленях будильник Эддисона, и на лице ее отпечаталось страдание. Тихий щелчок закрывшейся за мной двери заставил ее поднять глаза; в них блестели слезы.

– Я думала, что сейчас еще вчера, – прошептала она.

Работа в Бюро, как и в любых других правоохранительных органах, имеет свою цену. Возможность успешного повышения по службе и перевода в престижную команду стоила Стерлинг разрыва помолвки. То малое, что она рассказывала о женихе, абсолютно исключало шанс его переезда вместе с ней в Вирджинию. Когда она явилась домой и с радостным возбуждением сообщила о своем повышении, он не понял, почему она думала, что после свадьбы будет продолжать работать.

Неудачное завершение любого проекта неизбежно вызывает страдания.

Мягко забрав у нее будильник, я поставила его обратно на тумбочку, выключила свет и, уложив ее, накрыла покрывалом. Стерлинг не шелохнулась, когда я обняла ее, – и отпустила лишь после того, как в какой-то момент ночью испытала неудобство от наших спутавшихся волос (как бывало прежде). Узнав о разрыве помолвки, ее мать ужасно рассердилась, поэтому Элиза не могла поехать домой в Денвер за утешениями и поддержкой, и хотя Дженни и Марлен Хановериан с радостью позаботились бы о ней, если б она позволила им, мы не собирались будить их в воскресенье в половине четвертого утра.

Поэтому сейчас мне приходится утешать ее, пока ей это нужно, и, в отличие от Эддисона, я не испытываю ни капли смущения. Даже если ей случится поплакать пару раз за остаток этой ночи… пусть выплачется. Она страдает, и я вовсе не стану осуждать ее за это.

Поздним утром нас обеих разбудил запах жареного бекона. Нам хватило пары минут, чтобы распутать наши волосы, вылезти из кровати и потащиться на запах. Эддисон обычно не готовит: его утомляет все, что требует большего внимания, чем подсушивание тоста. Но у плиты маячил Вик; он и приветствовал нас, подняв руку с испачканными жиром щипцами, а Эддисон хмуро созерцал кучу картошки и большую терку, которые, должно быть, принес Вик, поскольку на кухне Эддисона просто не бывает ничего столь обременительного для быта.

Стерлинг сонно улыбнулась парням, хотя на ее бледном лице выделялись лишь красные, припухшие глаза.

– Спасибо, – тихо сказала она.

– Я не получил ни одного звонка от других ведомств о том, что вы трое начали родовую вражду с другими командами, – ответил Хановериан, вроде как выражая благодарность. В той мере, во всяком случае, которую он собирался выразить, сознавая, каких трудов Элизе сейчас стоят любые отвлеченные разговоры.

– Правда? – Она переместилась к столу и присела на краешек, откуда могла видеть кухонный стол. – Приятно слышать, что они не стали ябедничать.

– Они вовсе не испуганы, либо испуганы настолько, что боятся слово вымолвить. – Вик перевернул бекон и, вооружившись кухонной спринцовкой, откачал лишний жир. – В трудном положении все напрашиваются на неприятности.

Понимала Стерлинг или нет, но Вик специально отвлекал ее, давая возможность выговориться в шутливой манере. В обычной ситуации она могла бы все понять, хотя Хановериан поступал так с каждым из нас, если мы страдали. Это один из его талантов: позвольте мне отвлечь вас, позвольте заполнить тишину, пока вы не решите, что вам нужно высказаться.

Мы подкрепились поздним завтраком и, когда Вик уехал домой, чтобы заняться своими рутинными домашними делами, отправились на пробежку, а потом, приняв по очереди душ, прикончили все запасы горячей воды. Мы умыкнули Стерлинг в среду прямо с работы, поэтому она не удивилась, когда мы, захватив наши сумки, затащили ее в машину Эддисона.

Во время поездки я вздрогнула, когда мой мобильник загудел, приняв какое-то сообщение. К счастью, мне написала Прия, а не Холмс.

«Вы управились с Элизой?»

«Да, мы управились с ней».

«Спасибо».

Три года назад, когда Прию преследовал маньяк, убивший ее сестру, Стерлинг работала в группе денверского отделения – вместе с Финни, бывшим коллегой Вика, и с третьим членом их группы агентом Арчером, которому поручили охранять Прию и выследить этого убийцу. Отчасти из-за выборов, сделанных в той последовательности событий, а в основном из-за повторения тех же ошибок в другом деле Арчер больше не является агентом ФБР. Несмотря на его тупость, а возможно, именно благодаря ей Прия и Стерлинг сблизились и продолжили общение после окончания расследования того преступления.

Прия обрадовалась, когда Вик и Финни тайно сговорились перетащить Стерлинг в нашу группу. Меня не удивило бы, даже если она знала, чего это стоило или чем вызваны сегодняшние страдания. Ведь сама Элиза сказала, что Прия – славная девчонка.

Когда машина остановилась перед только что открывшимся баром, Стерлинг одарила нас косой улыбочкой. Этот бар считался наиболее тихим в нашем городке – там обычно собирались дружеские компании, чтобы немного выпить и провести пару часов за веселыми разговорами; в такого рода заведениях не приходилось перекрикивать бьющую по ушам музыку или вопли толпы других клиентов. Я направила Стерлинг к полуприватной кабине в углу салона, а Эддисон пошел к барной стойке сделать первый заказ и предупредить барменов, что в итоге мы отвезем ее домой.

– Сама не понимаю, отчего я грущу, – внезапно заявила она к началу третьего часа, – ведь я даже счастлива-то с ним не была.

– Тогда почему ты собралась за него замуж? – спросил Эддисон, сдирая влажную, скособочившуюся этикетку со своей бутылки пива.

– Моя мама была на седьмом небе от счастья, когда он попросил моей руки. Он сделал предложение в ресторане, пригласив туда наших родителей, и все таращились на нас… пафосное получилось зрелище. – Стерлинг хмуро взглянула на свою блестящую рюмку с синим ликером и залпом выпила ее, не поморщившись. – В общем, понимаете, я почувствовала, что не могу отказать ему во всеуслышание. К тому же наши матери так обрадовались, сразу начали строить грандиозные планы, и всякий раз, когда я пыталась поговорить об этом, уверяли меня, что это просто нервы, что для невесты естественно беспокоиться и что я просто… Все остальные были ужасно рады, и я подумала, что, может, просто сама пребывала в заблуждении.

Очередной поднос с рюмками «Кюрасао» и бутылками пива дополнился тремя стаканами воды, поскольку мы не стремились напоить ее до смерти.

– Он заявил, что если я поеду в Вирджинию, то поеду одна, и я сразу испытала грандиозное облегчение, – продолжила Стерлинг немного позже, будто и не заметив, что минут двадцать или тридцать мы потягивали напитки в компанейском молчании, – словно проблема наконец обрела такую реальную весомость, что я сумела заметить и ее саму, и ее причину, и никто уже не мог мне сказать, что я ее выдумала.

– Но потом они подумали, что тебе стоило бы остаться, и тогда все будет по-прежнему хорошо? – предположила я.

Элиза кивнула с несчастным видом.

– Но почему же мне так грустно?

Поскольку всегда грустно осознание того, насколько высока цена, – впервые осознавая, какой высокой цены требует от нас эта работа, мы долго страдаем, сердце кровоточит неделями, месяцами… естественно, это повод для грусти.

– Потому что те двери закрылись, – не собираясь озвучивать свои мысли, ответила я, – и нам еще может не хватать того, что осталось по другую сторону, даже если мы сами предпочли уйти.

– У меня еще осталось то шикарное платье. Он настоял, чтобы я сразу забрала его.

– Если ты уже потратила кучу долларов на платье, то вряд ли запросто выбросишь его, – предположил Эддисон. – Он понял, что особой радости ты не испытывала.

– Мне сжечь его, что ли?

Эддисон почесал затылок. Кудри его темных волос курчавились сильнее обычного. Ему явно пора стричься.

– По-моему, ты поступишь с ним так, как захочешь. Сожжешь, выбросишь или сохранишь для иного реального события.

Стерлинг, разинув рот, в крайнем возмущении уставилась на него; я впервые видела ее в таком потрясенном состоянии.

– Кто же хранит наряд для другой свадьбы?! – Свое потрясение она попыталась выразить шепотом.

Очевидно, ей это плохо удалось, поскольку бармен изумленно поднял брови и взглянул на нашу компанию.

– Но разве не к этому полагается стремиться? Принять все меры, чтобы опять облачиться в него?

– Это же наряды невесты!

Брэндон принялся за новую кружку пива и, не обращая внимания на прилипшую к верхней губе пену, подмигнул мне. Сообразительный, стервец.

– А разве не все свадебные наряды одинаковы? – с невинным видом поинтересовался он.

– Нет, они… ну зачастую бывает, на самом деле, но…

И Элиза пустилась в беспорядочное, но довольно связное повествование о мировой истории свадебных нарядов и традиций – чемпионского уровня занудство, которое она старалась упорно, весьма упорно не проявлять на работе, поскольку, помимо нашей команды, никто не воспринял бы ее серьезно. Когда Стерлинг перешла к жестокой хватке свадебной индустрии, Эддисон незаметно освежил пивом ее опустевшую пинтовую кружку.

Около шести вечера, когда мы с Элизой, сидя бок о бок напротив него, доедали остатки огромного блюда с закусками, он вдруг нацелил на нас куриное крылышко.

– Мы все согласны, что я долго продержался, поэтому в заключение могу спросить: какой смысл, черт возьми, имеют надписи на этих ваших футболках?

Стерлинг разразилась взрывами радостного, безудержного смеха, вызвав ответные улыбки половины бара. Я скромно усмехнулась и глотнула своего джина с тоником. Мы приоделись в простые белые футболки с накорябанной на груди надписью: «Я пережил ужин с Гвидо и Сэлом» – сувениры от трапезы, которая не поддается никаким объяснениям или толкованиям. Эддисон будет вечно жалеть, что улизнул с того ужина в Нью-Йорке в начале лета.

Около восьми вечера на Стерлинг вновь накатило слегка слезливое настроение. В Денвере уже минуло шесть часов той, другой жизни, где к нынешнему моменту она уже стала бы миссис Домостроевский Кретин. И плакала-то она не о том кретине, а скорее от окончательного осознания того, что жизнь ее приняла совершенно неожиданное направление. Можно создавать образы будущего, планировать жизнь, а потом вдруг все переворачивается вверх дном и вас захватывают сногсшибательные перемены, причем вы даже не в состоянии осознать их, пока реально не продвинетесь по этой грядущей дороге. Я обняла ее за плечи и покрепче сжала их, и Эддисон, явно испытывая неловкость, безмолвно извинившись, счел за лучшее тихо выйти из-за стола.

Естественно, так всем будет только лучше. Общение с плачущими людьми не относилось к числу его талантов, но он оказывал поддержку иными, не менее значимыми способами.

И вот Брэндон вернулся с целой плошкой жареных грибов, которые сам терпеть не мог, но Стерлинг их обожала. Шмыгнув носом, она нацепила на вилку гриб, робко улыбнувшись, и мы тактично не заметили легкого румянца, залившего щеки Эддисона.

Немногим позже десяти мы с ним, поделив затраты между собой, расплатились по счету, присовокупив вклад Вика в качестве чаевых для тактичных барменов и официантов, которые, откликнувшись на наши выразительные жесты, перестали обращать внимание на нашу компанию. Стерлинг, привалившись к моему плечу, хлопала сонными, но любопытными глазами и порой издавала тихие смешки без всякой видимой причины. Она являла собой очень домашний, веселый тип сильно выпившей особы, источающей умеренную нежность.

Доехав до Эддисона, мы перенесли наши сумки в мою машину, вручив нашему очаровательно подвыпившему агенту бутылку воды для очередного короткого путешествия. В мои обязанности на грядущую ночь входило обеспечение ее обильным количеством воды, которое она сможет выпить, не испытывая тошноты, чтобы к утренней работе прийти в более-менее приличное состояние. Элиза сражалась с крышкой, пока Эддисон не помог ей с этим, за что она наградила его веселым благодарным щебетом и, присосавшись к горлышку, вылакала три четверти бутылки.

Удивленно прищурившись, он открыл и вручил ей вторую бутылку.

Мы с ней поехали в сторону моего дома; Стерлинг сидела, прижав голову к окну, и следила за мелькавшими мимо магазинами и кварталами.

– Спасибо вам, – тихо произнесла она.

– Ты теперь в нашей команде, – ответила я, к этому моменту – или, возможно, просто после многочасового общения в баре – осознав, что сейчас более чем уместно говорить шепотом. – Тот невинный дурень не понимал, какое ты сокровище, но мы-то понимаем. Спасибо, что позволила нам вытащить тебя.

– Папа упорно спрашивал меня, уверена ли я… Говорил, что его не волнует, потеряем ли мы внесенные задатки, платья и прочее. Просто ему хотелось, чтобы я решила этот вопрос для себя. – Она вздохнула и стянула резинку с «конского хвоста», распустив волосы. – Мне следовало бы все честно сказать ему. Просто не хотелось, чтобы у него возникли неприятности с мамой.

Мне знакомо такого рода отмалчивание. Возможно, несколько иного посыла, но достаточно близкого по сути, чтобы понять побуждение. Заворачивая на свою улицу, я пыталась решить, не слишком ли Элиза пьяна и можно ли как-то ответить, не спровоцировав разговор, который она не сможет поддержать в таком состоянии.

– Мерседес?

– М-да?

– У тебя на крыльце дети.

Я резко дала по тормозам, и Стерлинг икнула, зажатая ремнем безопасности, а когда я выглянула в окно, то действительно увидела на своем крыльце трех детей. Двое сидели на качелях, а одна девочка расхаживала туда-сюда перед ними, поддерживая их в состоянии бодрствования. И даже издалека я разглядела и кровь, и плюшевых мишек.

7

Я проехала до конца подъездной дороги, не видя смысла загораживать путь для проезда сотрудников неотложки, даже если проезд мимо этих несчастных детей мог показаться жутко бессердечным.

– Сиди здесь, пока я не позову, – велела я Стерлинг, вытаскивая из сумки пистолет и фонарик.

– Потому что я напилась?

– Потому что ты напилась.

– Ладно. – Элиза деловито кивнула, уже вооружившись своими двумя мобильниками, и, когда она начала медленно набирать сообщение, я заметила на дисплее имя Эддисона. Умница.

Для удобства целенаправленного использования пистолета и фонаря я скрестила руки в запястьях и проверила, не прячется ли кто-то в засаде за домом. Последние несколько часов там явно никого не было, хотя подрезанные местами участки газона, видимо, свидетельствовали, что Джейсон занялся делами, как только получил разрешение от полицейских. Задняя дверь нормально заперта, стекла не разбиты, никаких видимых следов крови на ступеньках или ручке. Обойдя дом, я медленно направилась к переднему крыльцу, где ожидали помощи дети, и, выключив фонарик, сунула его в задний карман.

– Меня зовут Мерседес Рамирес, – сообщила я детям, заметив, как вдруг вздрогнули все трое, – а это мой дом.

– Мы к вам не забирались, – вызывающе произнес средний ребенок, – нас привезла сюда леди ангел!

– Леди ангел?

Старшая – девочка, вероятно, двенадцати или тринадцати лет, еще в начальной стадии половой зрелости, – кивнула, продолжая стоять на крыльце между мной и младшими детьми.

– Она убила наших родителей, – резко добавила она.

На их лицах и руках заметны следы крови, но совсем не так много, как было на Ронни. Девочка держала мишку – такого же, как у Ронни, белого, с помятыми золотистыми крылышками и нимбом – за лапку, нервно похлопывая им по своей ноге. Младшие сжимали свои игрушки, ища в них утешения, которого, как она уже понимала, не получат.

– Она разбудила нас, – продолжила старшая девочка, – сказала, что нам надо пойти в их комнату. Она сказала… сказала, что нам надо все увидеть и что теперь у нас все будет в порядке.

– В порядке?

– У нас дома и так все было в порядке, – возразила средняя девочка, обнимая свободной рукой младшего мальчика, на вид лет пяти, не больше, – зачем она поранила наших родителей?

Я глянула на старшую девочку; ее глаза помрачнели. Возможно, младшие не знали, что творится в их доме, но она знала. Заметив мой взгляд, девочка отвела глаза и отступила к сестре.

– Они умерли, – тихо произнесла она. – Леди ангел заставила нас убедиться, что их сердца больше не бьются.

Кровь на щеках.

– Прежде всего скажите мне: сами вы не ранены?

Девочки помотали головами, мальчик уткнулся носом в плечо сестры.

– У той леди был пистолет, но она говорила, что не причинит нам вреда, – сообщила старшая. – Наши родители уже умерли, поэтому… мы…

– Делали то, что она говорила, чтобы все было в порядке, – решительно закончила я. – Как вас зовут?

– Меня зовут Сара, – старшая девочка коснулась плеча брата, – это Сэмми. И Эшли.

– А ваша фамилия?

– Картер. А у Сэмми – Вонг, как у его папы. И у нашей мамы стала такая же, когда они поженились.

– Можешь ты назвать мне их имена? И ваш адрес?

Она дала мне нужные сведения, и я послала их Стерлинг. Через пару секунд получила в ответ одобрительный символ. Сообщение от Эддисона гласило: «Еду, и Вик тоже». Отлично.

Медленно поднявшись на крыльцо, я присела на верхнюю ступеньку и сообщила:

– Помощь уже в пути. Я работаю в Федеральном бюро расследований, и один из моих коллег вызвал полицию и едет сюда. Остальные тоже едут к нам.

Пристально посмотрев на меня, Сара, очевидно, поняла, что я не собираюсь подходить к ним ближе, и устроилась сбоку на качелях, обняв младшего брата, оказавшегося теперь между сестрами.

– И что теперь будет? – спросила она.

Девочка умело сдерживала свои чувства, несмотря на страх и боль в ее глазах, и я расстроилась, подумав о том, через что ей пришлось пройти, чтобы в столь юном возрасте научиться такому самообладанию.

– Полицейским, конечно, придется задать вам вопросы о случившемся, и они отвезут вас в больницу, а там осмотрят и помоют. Они обеспечат вам консультанта, и вы сможете выяснить с ним все вопросы. И, разумеется, вам подыщут семью, которая сможет принять вас.

– В Калифорнии живут наши бабушка и дедушка. Они, возможно, не… – Сара опустила глаза на Сэм– ми – мальчик все еще всхлипывал, уткнувшись в бок Эшли, – и не закончила фразу.

Я догадалась, о чем она умолчала: они, возможно, не захотят взять Сэмми.

– Обещаю, что полиция сделает все возможное, чтобы устроить ваше будущее наилучшим образом.

К сожалению, большего я им обещать не могу. Как бы мне ни хотелось, я не могу обещать, что они будут жить вместе. Это не в моей власти.

Детектив Холмс прибыла вслед за машиной «Скорой помощи»; минутой позже за ней остановилась вторая машина.

– Рамирес. – Она слегка кивнула, приветствуя меня.

Я кивнула в ответ.

Холмс присела рядом со мной, глянув на детей.

– Женщина, позвонившая по «девять-один-один»… она что, пьяна?

– Да, именно поэтому она осталась в моей машине и звонила всем, кому нужно. – Я нахмурилась, поймав укоризненный взгляд Холмс, и пояснила: – На сегодня была назначена ее свадьба. Мы затащили ее в бар и напоили.

Холмс удивилась – и не нашлась что добавить.

– Она имела нулевой контакт с этими детьми и окрестностями. Даже не открывала дверцу машины.

– Хорошо. Сара? Эшли? Сэмми? Меня зовут детектив Холмс. Как вы себя чувствуете, ребята?

Девочки настороженно оглядели ее от влажных, как от дождя, светлых волос до грубых служебных ботинок – и сдвинулись так близко друг с другом, что Сэмми почти исчез из виду.

На сей раз оказалось тяжелее сидеть и бездельничать, дожидаясь, пока Холмс примет решение и даст указания своим подчиненным и парамедикам. Одному из полицейских, отцу семейства, поручили заботу о Сэм– ми и Эшли, и пока врачи осматривали их и сопровождали к машине «Скорой помощи», он мягко общался с ним, добившись в итоге от детей натянутых улыбок. Сара следила за ними, пока все они не скрылись в салоне, и даже тогда с видимой неохотой отвела взгляд.

Холмс пристально посмотрела на девочку, потом, поймав мой взгляд, выразительно склонила голову в сторону Сары. Она тоже заметила затаенную мрачность детского взгляда. Ее травмы явно отличались от синяков Ронни; в них таилось нечто превосходившее только физическую боль, какие-то мучительные психологические осложнения. Поднявшись со ступеньки, я осторожно подошла к краю крыльца и запрыгнула на перила напротив качелей, став благодаря этому ближе к Саре, но не посягнув на ее личное пространство.

– Сара, – мягко спросила я, – когда твой отчим начал обижать тебя?

Она вздрогнула и сумрачно нахмурилась, но потом осознала, что никто из нас не намерен осуждать или обвинять ее, и тогда ее плечи поникли, а глаза наполнились слезами.

– Незадолго до рождения Сэмми, – прошептала она, – мама тогда очень сильно болела, и он сказал… сказал, что она н-не с-стала бы в-возражать… что ему это необходимо. Но потом она выздоровела, а он все равно продолжал приставать ко мне. Мне хотелось остановить его, и я собиралась рассказать маме, н-но он… он с-сказал, если я не буду слушаться, он пойдет к Эшли.

По ее щекам заструились неудержимые слезы, и мне мучительно захотелось обнять ее, защитить от всего мира, хотя бы на несколько минут. Но вместо этого я лишь покрепче сжала перила.

– Я ничего не сказала, – задыхаясь, продолжила она, – так ничего и не сказала.

– Ох, mija…

Сара спрыгнула с качелей и бросилась ко мне, обвила тонкими руками мою талию и уткнулась лицом мне в грудь. Издав приглушенный стон и подавив волнение, я просунула ногу между стойками перил и уцепилась за одну носком, чтобы не свалиться с крыльца. Мягко поддерживая девочку за спину одной рукой, чтобы она не чувствовала себя в ловушке, я поглаживала другой рукой ее спутанные золотисто-каштановые волосы, бормоча по-испански какие-то утешительные слова.

Я невольно слышала, как подъехали очередные машины, потом услышала голоса Эддисона, Хановериана и Стерлинг – та, по-прежнему сидя в машине, сообщила им последние новости. Выбросив из головы их разговоры, я сосредоточилась на плачущей на моей груди девочке.

– Мне очень жаль, Сара, что тебе пришлось пережить это, – прошептала я, стараясь соразмерять движение моей руки с успокаивающим дыханием. Постепенно Сара тоже начала дышать спокойнее, и я продолжила: – Тебе не следовало скрывать это, но ты поступила как хорошая сестра, защищая Эшли. И ты так умело оберегала их сегодня вечером – и Эшли, и Сэмми… Я понимаю, как тебе нелегко.

– Одна из моих одноклассниц… ее папа поступал с ней так же, – пробормотала она, не отрывая лица от моей футболки. Да, Гвидо и Сэл изменятся необратимо. – Она рассказала всё нашей учительнице и школьной медсестре. А ее мама сказала всем, что она солгала, что она просто пыталась навлечь на них неприятности.

– Мне очень жаль, Сара.

– Я рада, что он умер, – судорожно вздохнув, выдавила девочка и зарыдала с новой силой. – Извините, я понимаю, что это неправильно, но я вправду рада.

– Сейчас, Сара, после такого долгого и страшного вечера ты можешь позволить себе чувствовать все, что угодно, – я сжала ее плечо, – и ничего плохого в этом нет.

– Она знала. Ангел знала, что он делал. Хотя я никогда никому не говорила.

– А кто-нибудь спрашивал тебя об этом? Может, кто-то в школе?

Сара слегка выпрямилась, но продолжала обнимать меня за талию.

– Гм… – Ее ресницы слиплись в маленькие пики; мокрые от слез, они потемнели, сменив золотисто-рыжий цвет на темно-каштановый. – Пару месяцев назад во время урока физкультуры у нас проверяли позвоночники, – подумав, ответила она, – медсестра и одна дама из консультантов осматривали нас в кабинете физрука. Нам велели снять футболки. Потом, на пятом уроке, меня вызвали в медпункт. Мой консультант спросила, всё ли у меня в порядке дома.

– А ты не помнишь, задавала ли она конкретные вопросы? Имелись ли какие-то показатели, позволившие им заподозрить что-то плохое?

– Он… он держал меня очень крепко, – густо покраснев, призналась Сара, – от его пальцев оставались синяки.

– Никогда больше, – напомнила я ей, – он не тронет тебя и никогда не тронет Эшли.

Холмс рассеянно кивнула, не отрывая взгляда от записей в блокноте; она помрачнела от гнева, но пыталась скрыть его ради Сары.

– Так что ты ответила консультанту? – спросила я, дождавшись очередного согласного кивка девочки.

– Я сказала, что едва не упала, убирая посуду, а мой отчим успел схватить меня до того, как я ударилась. Понимаю, мне не следовало врать, но…

– Но ты защищала себя и сестру. Сара, я ни в чем не обвиняю тебя. Ты поступала так, как тебя вынуждали обстоятельства, особенно после того, что увидела, какие неприятности случились у твоей одноклассницы, попытавшейся сказать правду.

– Да, я только об этом и думала, – призналась девочка. – Она сказала правду, а все принялись ругать ее… и что могло бы случиться, если б… – Она глубоко вздохнула и покачала головой. – А через пару дней меня опять вызвали в медпункт, и там я увидела ка– кую-то незнакомую сотрудницу из службы опеки и нашего школьного консультанта. Я сказала им то же самое. Она… она спросила, не могла бы я показать им эти синяки, но я… я отказалась. У меня уже появились новые синяки, и я поняла, что они догадались, но я также знала, что они не могут заставить меня показать их, не получив разрешения от моей мамы.

– Сара, как ты думаешь, твоя мама давала ему разрешение? – спросила Холмс.

Девочка опять задрожала, и я, стараясь передать ей ощущение сердечного понимания и безопасности, мягко прижала ее к себе, обняв двумя руками.

– Я не знаю, – прошептала Сара, – но она очень любила отчима. Обычно говорила, что не знает, что бы мы делали, если б что-то случилось с ним… не представляет, как мы смогли бы выжить без него.

Опустив голову, я коснулась ее волос, сознательно поддерживая спокойное дыхание. Ее мать знала.

– Социальный работник отвезла меня домой и сообщила все моей маме. Узнав, что я ничего не сказала, отчим купил мне велосипед. Я давно мечтала о велике, но он всегда отказывался покупать, а тогда подарил мне именно такой, какой мне хотелось.

Насильники, как правило, вознаграждают своих жертв за молчание или ложь. Я не собиралась сообщать ей это, тем более потому, что она, видимо, уже сама все поняла. Сара, очевидно, очень проницательна и добра и стремилась всеми силами защищать младших детей. Она и так много страдала, и я не собиралась отягчать ее положение излишними знаниями.

– А тот ангел показался тебе знакомым? Может, ее голос или движения?

– Нет. Она была в маске, типа… – Сара затихла, задумавшись, потом вновь взглянула на меня. – Ну, в общем, не в такой, какие носят на Хэллоуин. В какой-то особенной. Такие делают художники. Моя подружка, Джули, собирает интересные маски. У нее ими завешена целая стена, и все разные. И на внутренней стороне каждой маски ее мама записывает даты, когда они попали в их коллекцию.

– Кажется, в детстве я собирала такие же маски, – вставила Холмс. – Мой папа уверял меня, что все они из Венеции, и лишь через много лет я поняла, что он говорил неправду. Впрочем, маски я по-прежнему люблю.

– У того ангела была большая маска. Она закрывала все лицо. Но не цветная, просто белая. И… – Девочка вздрогнула. – С кровью… испачканная кровью.

– Ты разглядела ее глаза? Какого они цвета?

– Прорези для глаз закрывали зеркальца, – покачав головой, ответила Сара. – Выглядели они жутковато.

– Типа зеркальных очков, – предположила я, глянув на Холмс.

– Похоже на то, – согласилась та, и сама обратилась к девочке: – Сара, вот ты все время говоришь «она». А как ты поняла, что тот ангел – женщина?

– Я… – Она беззвучно пошевелила губами, потом закрыла рот. Ее лоб прорезали задумчивые морщинки. – У нее длинные светлые волосы. Совсем белые, кажется, и прямые, ну… даже не знаю. Наверное, она просто говорила как женщина. Правда, не очень высоким голосом, в общем… наверное, это мог быть и парень. Не знаю.

Мы продолжили задавать вопросы, стараясь не напугать ее и осторожно нащупывая подходы для получений новых сведений и пояснений. Наконец, когда все вопросы на тот момент исчерпались и Холмс позвала одного из врачей, Сара робко улыбнулась мне.

– Она говорила, что с вами мы будем в безопасности, что вы сможете помочь нам, – тихо и застенчиво произнесла девочка. – И оказалась права. Спасибо.

Вместо ответа я еще разок обняла ее.

Жила-была некогда маленькая девочка, которая боялась фотокамер.

Камеры излишне правдивы, они не умеют лгать. Они могли бы и солгать благодаря достаточно искусному фотографу, но ее родители были не настолько искусны.

Снимки показывали, как скрюченные пальцы папы врезаются в ее ключицы, в мамины бедра.

Они показывали, как они с мамой вдвоем отстраняются – от папы, друг от друга – и как папа опять сводит их вместе.

Они показывали ее глаза.

Они показывали всю правду.

Ей очень не нравилось видеть себя на этих снимках, потому что ее глаза отражали то, что не разрешалось говорить, хотя ее все равно никто не слушал.

Потом папа стал приносить фотокамеру по вечерам.

Он смотрел эти фотографии, когда ему заблагорассудится, даже в гостиной, словно провоцировал маму на возражения.

Она молчала. Естественно, она молчала.

Иногда он показывал их в компании избранных друзей; мужчины называли ее «ангелочком», и «милашкой», и «красоткой». Они вместе разглядывали эти снимки, и папа печатал им избранные копии. Но он никогда никому не позволял забывать, кто главный в доме, кто дает то, что им нужно. Неважно, много ли он давал им, – он мог отобрать все в любой момент.

8

На сей раз Холмс позволила мне поехать с ними в больницу, поскольку признание Сарой фактов насилия означало, что придется провести гинекологическое исследование. Не знаю, потому ли, что мне удалось разговорить девочку, или потому, что убийца назвал ей мое имя, но так или иначе детектив признала, что мое присутствие, вероятно, поможет успокоить Сару.

Эддисон и Вик поехали к дому Вонгов на встречу с Миньоном. Стерлинг сопровождала меня; серьезная и молчаливая, она сидела на угловом кресле в машине «Скорой помощи», держа очередную бутылку воды. Впрочем, Элиза и не пыталась разговаривать – ни с детьми, ни с офицерами полиции, ни с врачами. Просто наблюдала за всеми и лакала воду.

В больнице младших детей, Эшли и Сэмми, увела пожилая, похожая на бабушку докторша, чья медленная, сентиментальная и журчавшая, как прилив, речь, видимо, зачаровала и утешила их в равной мере. Стерлинг, пополнив запасы воды из бойлера, устроилась на стуле в приемной отделения неотложной помощи, держа наготове свой мобильник. К этому времени она изрядно протрезвела, но меня ничуть не удивило бы, если б она все-таки попросила проверить ее на содержание алкоголя в крови, прежде чем приступить к этому делу.

В плотно занавешенной кабинке я помогла медсестре и женщине из группы офицеров полиции переодеть Сару. Ее пижаму аккуратно сложили в пакет, запечатали и подписали его, а потом появилась огромная фотокамера. Девочка бросила на меня испуганный взгляд.

– Все нормально, – тихо пояснила я ей, – нам необходимо зафиксировать любые твои ранки. Такая камера имеет специальный фильтр, способный помочь лучше разглядеть твои синяки. Нам надо предоставить докторам полные сведения, чтобы они занесли их в твою карточку, – ведь это поможет социальным работникам решить, с какими консультантами тебе нужно будет поговорить.

– Ладно, – тихо охнув, согласилась она и принялась глубоко дышать, стараясь успокоиться.

Синяки выглядели ужасно. Большие отметины от пальцев темнели на ее боках и внутренней стороне бедер, одна половина груди почти полностью окрасилась в синевато-желтый цвет. Менее явные кровоподтеки охватывали шею, заходя на скулы. Благодаря специальному фильтру мы смогли разглядеть и отпечатки пальцев.

Когда полицейский фотограф упаковала фотокамеру, я взяла Сару за руку и сказала:

– Скоро придет доктор. Видишь те металлические штуки перед креслом? Они похожи на велосипедные педали, верно? Их называют стременами, и врач попросит тебя поставить на них ноги, чтобы потом поднять их. Ты испытаешь не слишком приятные ощущения из-за такого развернутого положения, но тебя будет видеть только сам доктор, я обещаю. Никто больше не войдет туда, и даже если б кто-то попытался, она будет сидеть так близко к тебе, что никто ничего не сможет увидеть.

– А нам обязательно делать это?

Хотелось бы мне ответить по-другому, но я не собиралась обманывать ее.

– Да. Это обязательная процедура. Если тебе понадобится остановить доктора или попросить объяснить, что она делает, просто скажи об этом, ладно? Я понимаю, что это ужасно противно.

– Что ли, мне возьмут мазок из шейки матки? Мама рассказывала об этом. Она говорила, что у меня будут брать его, когда я стану старше.

– Да, очень похоже. Хотя осмотр будет несколько более тщательным.

– Зачем?

– Доктору нужно проверить, нет ли у тебя повреждений. Когда мужчины делают девочкам больно, они могут повредить им что-нибудь, занести инфекцию, что-то может распухнуть… Надо вовремя распознать повреждения, иначе могут образоваться рубцы, а они способны провоцировать разные болезни. Поэтому необходимо определить все разрывы, чтобы вылечить их.

– Ох…

– Сара, – сказала я, сжимая ее руку, – я была лишь на пару лет младше тебя, когда мне пришлось впервые пройти такое обследование, и по той же причине.

Ее рука резко дернулась, пальцы сплелись с моими и прижались к ладони.

– Правда?

– Правда. Поэтому я и говорю, что знаю, как это будет неприятно, но такое обследование очень важно. В ином случае мы не стали бы просить тебя пройти его.

– Вы говорили, что работаете агентом ФБР.

– Так и есть.

– А как вы… – Сара судорожно сглотнула, но потом взглянула на меня горящими глазами. – Как вы думаете, я могла бы стать такой же, когда вырасту?

– Дружок, если твое стремление будет достаточно упорным и ты станешь много трудиться, то я искренне верю в то, что ты сможешь стать тем, кем захочешь. В том числе и агентом ФБР.

– Я хочу защищать людей.

– Ты уже защищаешь. – Мое сердце дрогнуло, когда она смущенно склонила голову. – Сара, он же мог начать приставать к Эшли. Ты давно защищала свою сестру, и у тебя так здорово получилось, что она даже не узнала о грозившей ей опасности.

Пока девочка размышляла над моими словами, пришла доктор, женщина немного старше меня, с добрыми глазами и мягким голосом, и начала объяснять этапы обследования, не вдаваясь особо в технические детали, но и не делая их унизительно упрощенными. Во время этого рассказа она иногда задавала Саре легкие вопросы, не предполагавшие излишне личных ответов. В ходе обследования Сара слегка ерзала и раз-другой вскрикнула, когда даже предупреждения доктора не уберегли ее от болезненных ощущений, однако в итоге доктор сердечно улыбнулась ей, снимая перчатки.

– Вы просто умница, мисс Картер.

– Неужели это всё… всё в порядке? Ну, понимаете, там… там, внутри?

– В основном, – честно ответила док; лицо ее не выражало особого беспокойства. – У тебя есть небольшое поверхностное воспаление, имеются незначительные потертости, и они вызывают довольно болезненные ощущения, поэтому мы назначим тебе лечение: антибиотики, чтобы предотвратить заражение, и противовоспалительные таблетки, уменьшить припухлость и боль. Плохая новость… хотя не такая уж плохая, просто несколько неловкая, – заключается в том, что тебе также поможет особая мазь. После того как ты отдохнешь и приведешь себя в порядок, одна из моих медсестер уединится с тобой и научит, как пользоваться мазью. Считай это школьным уроком гигиены, пусть и немного более щекотливым; но ты, вероятно, уже и сама поняла, чему тебя научат.

Сара рассмеялась – и слегка вздрогнула от собственного смеха.

– Скоро тебе выдадут пижаму, – продолжила док, – и как только ты переоденешься, медсестра отведет тебя на один из верхних этажей. Сегодня ты будешь спать вместе с сестрой и братом в одной палате.

– А с ними все нормально?

– Да, вполне. Расстроены, конечно, и испуганы, но физически у них все прекрасно, и сегодня ночью у вас будет дежурить медсестра. Сейчас там у них также сидит социальный работник, и она расскажет тебе, что ждет вас в будущем. Тебе нужно, чтобы тебя проводила агент Рамирес, или ты позволишь ей остаться и немного поговорить со мной?

– Думаю, я справлюсь сама, – слабо улыбнувшись мне, ответила Сара. – Спасибо вам, агент Рамирес.

– Можешь называть меня Мерседес, – сказала я, и ее улыбка стала смелее. – Перед уходом я дам социальному работнику свои координаты, и у нее будет моя визитка для тебя с моим телефоном и электронной почтой. Если тебе, Сара, что-то понадобится, даже если просто захочется поговорить, – пожалуйста, дай мне знать. В ближайшее время вас ждет много событий и новостей; возможно, с ними будет трудно справиться, особенно учитывая, что тебе надо быть сильной и позаботиться о младших… Но не бойся проявлять слабость со мной, ладно? Короче, ты сообщишь мне, если я буду тебе нужна.

Девочка кивнула и сжала мою руку, а потом отпустила, позволив мне уйти, и мы с доктором, выйдя в коридор, направились по коридору в какой-то специальный кабинет.

– Насколько я нарушу профессиональную этику, если захочу выяснить, какой мерзавец сотворил с ней такое, и оскопить его? – ненавязчиво поинтересовалась док.

– В штате Вирджиния осквернение трупа могут счесть преступлением. Хотя я могу уточнить.

– Трупа? – На мгновение задумавшись, она резко кивнула и добавила: – Соглашусь, что этого вполне достаточно.

– Итак, ее состояние хуже, чем вы сказали ей?

– Нет, физически она полностью поправится – со временем, при хорошем лечении. Просто я придерживаюсь того мнения, что любых насильников надо кастрировать, а наказание мерзавцев, насилующих детей, должно быть как можно более болезненным и разрушительным.

– Мне нравится ваше мнение.

– Мы сделали анализ крови вашей коллеги; количество алкоголя уже снизилось до допустимого. Не думаю, что вашей группе удастся нормально выспаться этой ночью.

– Да, это вряд ли… Спасибо вам, доктор.

Стерлинг сидела в приемной, хмуро взирая на свой мобильник; рядом с ней дымился стаканчик с пенным горячим напитком.

– Здесь у них есть кофейный автомат, если хочешь взбодриться, – сообщила она мне, – хотя если их кофе такой же поганый, как чай, возможно, не стоит рисковать…

– Пока мне хватает бодрости, – заявила я, опускаясь на стул рядом с ней. – Я еще не успела проверить свой мобильник, есть вести от парней?

– Сообщили, что место преступления подобно тому, что вы видели в доме Уилкинсов. Отца усмирили парой выстрелов, мать зарезали до смерти, а отца буквально искромсали. В отличие от Дэниела Уилкинса, Сэмюелу Вонгу нанесли множество колотых ран в паховую область.

– Ронни Уилкинс, в отличие от Сары Картер, не подвергался сексуальному насилию, так что, на мой взгляд, это логично.

– Они жили в одном из районов на окраине городка, дома там окружены большими земельными участками, поэтому никто из соседей не имел возможности что-то видеть или слышать. – Она оторвала взгляд от телефона. – Еще Вик сообщил, что все зеркала в комнате и ванной Сары занавешены.

– Это не редкость для тех, кто страдал от подобного насилия.

– Бригада экспертов-криминалистов осматривает место преступления, но пока ничего существенного не выявлено. Большинство жителей в том районе не запирают двери на ночь.

– Спокойный район.

– Уверена, что и сейчас ничто не нарушает их спокойствия… – Она вздохнула и, положив телефон на колени, спросила: – Неужели она опять заставила их смотреть на эти убийства?

– Нет. С тремя гораздо труднее справиться, чем с одним, особенно если двоих никто не трогал. Она разбудила их позже и заставила послушать сердцебиение.

– Конец света!

Несколько минут мы просидели в молчании. Я пыталась решить, что лучше: сообщить обо всем этом Шиван лично – несмотря на ее лаконичный эдикт, предписывающий мне позволить ей возобновить наше общение тогда и только тогда, когда она созреет для этого, – либо дать ей возможность самой узнать все на работе. Мне следовало отправить сообщение в аналитическое бюро, чтобы, придя на работу, они сразу запустили поиск любых возможных связей между Сарой и Ронни. При наличии одной зацепки искать что-то особенное в основном бесполезно, но две зацепки уже могут иметь нечто общее, чтобы составить некую модель. Две зацепки могут указать направление. Как бы мне хотелось, чтобы Ивонна, закрепленный за нашей группой аналитик, уже вышла из декретного отпуска… Она отлично умеет находить тайные ниточки связей между пунктами А и Б.

– Как ты думаешь, кровать Эддисона достаточно велика для трех человек?

– Что?

Стерлинг склонила голову мне на плечо. Она уже успела опять кое-как завязать «конский хвост», но выбивающиеся пряди начали щекотать мне шею.

– Моя маловата, а твой дом, вероятно, опять опечатали. Нынче ночью нам надо держаться вместе.

Я шутливо дернула ее за ухо.

– Ты еще немного пьяна, верно?

– Совсем немного.

– Утром нам точно не дадут спать, но кто помешает нам урвать немного сна ночью? – Я прижалась щекой к ее голове и, вздохнув, пробормотала: – Если у Эддисона не хватит места, мы все растянемся на полу в гостиной Вика.

– Отлично.

Возобновившееся молчание нарушали доносившиеся издалека разговоры и редкие вызовы внутренней телефонной связи. Чуть погодя мимо нас в операционную пронеслась группа врачей в медицинских халатах и хлопчатобумажной форме травматологического отделения, а через пару минут мы услышали приближающийся вой сирен. Телефон Стерлинг ожил и защебетал, принимая ряд сообщений, быстро доставленных друг за другом. Мы перевели дух, выждали момент, и она, взяв мобильник, открыла сообщения и начала зачитывать их по очереди.

9

– Говорят, к твоему дому опять привезли детей.

Шиван стояла около моего рабочего стола, а я совершенно потеряла ориентацию во времени, но, очевидно, она уже пришла на работу утром (неужели все еще утро?), поскольку успела напялить свой отвратительный свитер. Прямо над ее рабочим столом находился какой-то мощный кондиционер, и какие бы температуры на нем ни выставляли, из него, казалось, перманентно дуло морозным воздухом. Тот факт, что мои мысли сосредоточились на свитере Шиван, а не на ее присутствии около моего стола, не сулил ничего хорошего для общения, которое явно должно было последовать.

Откинувшись на спинку стула, я сдержала желание оживить массажем лицо, памятуя, что лишь благодаря косметике оно в данный момент отчасти напоминало человеческое.

– Я оставила тебе голосовое сообщение, – слегка придя в себя, откликнулась я, – просила перезвонить мне.

– Да, а потом я пришла на работу, где Хизер уже поджидала меня там, горя желанием сообщить о том, что к твоему дому доставили очередных окровавленных детишек.

– Я не заказывала их на «Амазоне»[24].

– Мерседес!

– Шиван, что, собственно, ты хочешь мне сказать? Да, на крыльце опять сидели дети. Да, их родителей убили. Да, это кошмар.

– Что с ними будет?

– Не знаю, – со вздохом ответила я.

Я постоянно поддерживала телефонную связь с социальным работником. Калифорнийские дедушка и бабушка Сары и Эшли согласились взять к себе девочек, но они, очевидно, упертые расисты, и не захотели взять «полукровку», а Сара уже заявила, что сбежит, если ее отправят куда-то одну, без сестры и брата. Что, в общем, благородно с ее стороны, но усложняет ситуацию. Родной отец девочек отбывает срок за какие-то махинации, его родители давно умерли, а местожительство родственников отца Сэмми пока установить не удалось. Не нашлось и никаких дальних родственников, и редко какая приемная семья захочет взять на воспитание сразу трех детей.

– Пока они находятся в больнице, до выздоровления старшей сестры, а потом поживут в интернате, до определения их судьбы.

– И, по-твоему, это прекрасная перспектива? – возмущенно воскликнула она.

– Ты что, явилась сюда только за тем, чтобы покричать на меня?

Шиван явно смутилась. Усталая, глаза ее тоже покраснели от нервного истощения, а косметика лишь скрыла темные круги, но не увядшую от утомления кожу. Похоже, она тоже не спала.

– Я скучаю по тебе, – прошептала моя подруга.

– Я тоже скучаю, но это же ты предпочла уйти.

– Мерседес, тебе подкидывают окровавленных детей!

– Шиван, это жертвы, и они определенно не просили убивать своих родителей, чтобы расстроить тебя.

– Жуть… – Она присела – вернее оперлась – на край моего стола и уставилась на свои ноги. – Обычно, когда мы ссоримся, ты не бываешь такой злой.

– Обычно мы ссорились из-за глупых пустяков, – парировала я.

Порывшись в разбросанных на столе бумагах, я отыскала свой мобильник и узнала, что время близится к половине девятого; я провела уже почти пять часов за рабочим столом. Madre de Dios! Развернувшись на стуле, я увидела, как Стерлинг быстро стучит по клавиатуре, а рядом Эддисон, сидя за своим прибранным с одержимой аккуратностью столом, пристроил ноги на угол и раскрыл на коленях толстую папку документов.

– Эй, hermano…[25] – окликнула я его.

– Принеси мне что-нибудь.

– Лады.

Вытащив сумочку из нижнего ящика, я направилась к лифту. Через мгновение потрясенная Шиван последовала за мной.

– Что это… что за разговор? О чем?

– Нам необходим кофе.

– Но у меня полно работы.

– Тогда зачем ты околачивалась у моего стола? – Давая выход раздражению, я с излишней силой вдавила кнопку вызова и еле удержалась от того, чтобы не продолжать давить на нее. Такое уж выдалось утро. – Идешь или нет?

– Мерседес…

Двери лифта открылись, я шагнула в кабину и, развернувшись, вопросительно взглянула на нее. Тихо выругавшись, Шиван присоединилась ко мне.

– Я не захватила кошелек.

– А удостоверение?

– Есть.

– Тогда, поскольку позже ты сможешь вернуться на свое рабочее место, я вполне уверена, что мне под силу избавить от затрат на кофе даже тебя.

– И как же это понимать?

– Ну, ты ведь обычно заказываешь замороченно экзотический кофе.

– Ах… Это… Это правда.

Усталая, сердитая и смущенная, и более того, слегка обиженная ее последними выступлениями, я отлично осознавала, почему пребываю в столь стервозном настроении. Выйдя из здания, мы направились в одну из кафешек. Несмотря на их множество, торговля везде шла оживленно – все они потакали привычке, что поддерживала оперативные силы и умственные способности большого числа агентов на приемлемом уровне. Пройдя пару кварталов, мы сумели обнаружить более спокойное кафе с маленьким безлюдным внутренним двориком, вмещавшим горстку стульев и крошечных столиков. Часть клиентов сидела в самом кафе, оборудованном кондиционером, остальные брали кофе навынос, но двориком мы могли пользоваться единолично. Никому не хотелось торчать там в такую влажную и липкую, несмотря на ранний час, жару.

Заказанный Шиван напиток вынудил баристу дополнить ее чашку листком с колдовскими рунами, а мой простецкий заказ лишь вызвал мимолетную улыбку. Я также взяла для себя рогалик, а для Шиван – канноли. Здешняя хрустящая трубочка, разумеется, не так вкусна, как у Марлен, но не мешало, возможно, напомнить подруге со всей очевидностью, что чем дольше она будет злиться на меня за то, в чем я совершенно не виновата, тем дольше не возобновит доступ к превосходной выпечке.

Иногда я не гнушаюсь подкупом.

В полном молчании мы дожидались наших напитков. Шиван теребила отвороты своего огромного уродливого свитера, а я читала последнее сообщение от детектива Холмс: «Почему большинство ваших соседей к десяти вечера уже дрыхнут?» Таким образом я догадалась, что никто не заметил машину, подъехавшую и выгрузившую детей. Народ на нашей улице дружелюбный, но держится обособленно. Наше с Джейсоном соглашение по уходу за газоном и стирке выходит за рамки обычного здешнего соседского сосуществования. Мало найдется причин, чтобы тратить время, выглядывая из-за занавесок на внешний мир, если хорошо живется в своем внутреннем мире.

Получив кофе и утреннюю выпечку, мы удалились во дворик. Едва Шиван взялась за канноли, как толстая трубочка растрескалась в ее пальцах. Давно успев проголодаться, я не стала деликатничать и проглотила свой рогалик за пять укусов. Может, сходить за вторым?

– Мерседес? Почему мы не живем вместе?

Ее волосы ярко блестели под утренним солнцем, огненно-рыжие пружинистые кудри пресекали любые попытки приручить или обуздать их. В сухом виде их не могли удержать никакие ленты или заколки; сегодня утром ее «конский хвост» удалось укротить с помощью гигантского жизнерадостного розового приспособления, похожего на ёршик для чистки трубок. Я избаловалась за последние три года, имея возможность осязать их, чувствовать их тяжесть в руках.

– Мерседес!

– Потому что мне не нравится постоянно жить вместе, – честно ответила я, – потому что для меня важно иметь свой дом, где я могла бы запереться от всех, и я не готова отказаться от этого. Потому что я не смогу иметь мое уединенное безопасное убежище – только мое личное убежище – в чужой спальне, даже если ее превратить в кабинет. Потому что я люблю тебя, но пока просто не могу лишиться возможности полного уединения.

– Но я же ночевала у тебя, и ты – у меня, и все это время ты гостила у Эддисона… В чем же разница?

– В возможности свободного выбора.

– Не понимаю…

– В детстве я не могла по своей воле закрыться в своей спальне. С десяти лет, попадая в разные приемные семьи, где уже жили от двух до шести детей, я спала вместе с ними, и если там и имелись замки, то лишь снаружи двери, и мы не могли сами запереться. Когда мои последние приемные родители спросили, не хочу ли я остаться у них до совершеннолетия, то добились моего согласия лишь после того, как купили замок и установили его вместе со мной на внутреннюю сторону двери моей комнаты. Они поняли, как много это значит для меня, какую безопасность позволяет ощущать, и именно поэтому я осталась жить у них. Впервые у меня появилась собственная комната – не просто потому, что я жила в ней, но потому, что только я могла выбрать, кого впускать к себе.

Шиван потягивала кофе, поглядывая на проезжавшие мимо машины.

– Ты жила в приемной семье? – наконец уточнила она.

– Восемь лет.

– И тебя не удочерили?

– В последней семье предложили, но я отказалась.

– Почему?

– Для меня понятие семьи связано с травмой. И я была не готова вновь рисковать. Но я прожила у них четыре года и до сих пор поддерживаю связь с ними. Мы даже встречаемся пару раз в год.

– И ты три года ничего мне не рассказывала?

– Шиван, тебе нравится редактировать жизнь. Не говори мне, что тебе не интересно, почему мне пришлось жить в приемных семьях, но ты расстроишься, если я расскажу тебе все. И мне не хочется омрачать твой мир. В твоем маленьком мире детей никто не обижал.

– Это несправедливо.

– Да, несправедливо, и я устала притворяться, что мне под силу это исправить.

Я невольно провела пальцем по шрамам на моей щеке. Обычно я хорошо маскирую их, но не всегда. Шиван уже видела их и никогда не спрашивала, как они появились. Раньше я была благодарна ей за это, пока не поняла, что ею движет не деликатность – она искренне не хотела ничего знать, подозревая, что может услышать нечто ужасное. Так было, и так есть, но от этого не легче.

– Ты постоянно укоряешь меня за работу, которая представляется тебе излишней, отказываясь признать, насколько она нужна. Мне надоело постоянно чувствовать, будто я должна защищать тебя от своей истории лишь потому, что ты предпочитаешь не замечать, какие ужасы порой творятся в нашем мире.

– Не такая уж я наивная! – запротестовала Шиван, но я покачала головой.

– Тебе хочется быть наивной. Верно, ты сама понимаешь, что не наивна, но тебе хочется видеть мир упрощенно, и ты злишься на тех, кто напоминает тебе, что он не таков.

У нее задрожали руки. Я заметила, как крепко она обхватила чашку, пытаясь унять дрожь, потом оставила в покое чашку и убрала руки на колени.

– Судя по твоим словам, очень похоже, что ты хочешь порвать со мной.

– Нет.

– Правда?

– Мне уже давно следовало перестать притворяться. Но, Шиван, ты должна понять одно: больше я не буду делать это. Тебе нужно решить, сможешь ли ты поддерживать отношения с тем, чья личная история чертовски мучительна, с человеком, которому нужно иметь возможность говорить о сложностях и победах в ненавистных тебе делах. Если сможешь – или думаешь, что сможешь, – будет чудесно. Я действительно надеюсь, что ты сумеешь, что мы придумаем, как можно успешно справиться с любыми передрягами. Если не сможешь, я смогу понять, но окончательный выбор тебе придется сделать самой.

– Ты предоставляешь выбор мне.

– Да. – Я допила остатки кофе и бросила мусор в чашку. – Ты позволишь мне рассказать тебе кое-что об этих детях?

Ее лицо кричало: «Черт, нет», – но, чуть помедлив, Шиван кивнула.

– Их жестоко обижали родители, и та женщина, забравшая их из родительских домов, привезла детвору к моему дому, заверив их, что теперь они будут в безопасности. Конечно, ужасно, что ей известно, где я живу и чем занимаюсь, но тем не менее она доверила мне безопасность несчастных детей. Предыстория моих рабочих дел и заработанная репутация подразумевают, что этих детей не оставят в доме их покойных родителей. Не велика радость, но все-таки не страдание. Она не обижала этих детей и знает, что я тоже их не обижу.

– Даже не знаю, что сказать на это, – с дрожью в голосе произнесла Шиван.

– Нормально. Просто думай об этом, пока будешь принимать решение.

Мой мобильный выдал сигнал, приняв очередное сообщение, на сей раз от детектива Миньона.

«Вонг фотографировал свою приемную дочь. Похоже, она даже не осознавала, что ее снимали. Социальный работник считает, что вам надо присутствовать, когда они попытаются поговорить с ней».

«Вероятно, мне понадобится около часа на дорогу», – ответила я.

«Отлично. Я сообщу ей».

– Мне пора отправляться в Манассас, – заявила я.

– Поедешь домой? Но ведь день только начался.

– У меня еще не закончился вчерашний день, но я еду в больницу, чтобы поговорить с одним из детей. Ты хочешь вернуться со мной или посидишь здесь еще?

Шиван пристально посмотрела на меня, и ее плечи поникли.

– Посижу еще немного. Думаю… думаю, я поговорю с тобой… когда?

– В любое время, когда созреешь. Бита в твоих руках.

– Бита?

– Ты же знакома с моим брателлой Эддисоном; так неужели тебя изумляет, что в мой лексикон закрались термины бейсбола?

Я встала из-за столика и собрала мусор, забрав, с ее молчаливого согласия, и раскрошившийся канноли, хотя, честно говоря, не уверена, что она вообще попробовала его.

– Я не появлюсь первой ни у тебя дома, ни в твоем отделе, не буду связываться с тобой по мобильному или Интернету, – добавила я, – не стану также передавать записочки, как в начальной школе. На сей раз первый ход за тобой.

Я нерешительно помедлила, потом, подумав: «Какого черта!» – наклонилась и поцеловала ее. Как бы она ни злилась на меня сейчас, нас тянуло друг к другу, и Шиван прильнула ко мне, обвив пальцами мою руку. Благодаря экзотическому кофейку она пропиталась вкусом малины, белого шоколада и мяты. Проезжавший мимо водитель выразительно свистнул, но я оставила его реакцию без внимания, сосредоточившись на слиянии наших губ, и услышала тихий вздох в ответ на мое легкое касание ее подбородка. Возможно, это наш последний поцелуй, и я со страхом осознала, что отказалась от участия в решении нашей судьбы. Все правильно, хотя и страшновато. Я слегка отстранилась, и наши вздохи смешались, когда мы соприкоснулись лбами.

– Te amo y te extraño y… espero que sea suficiente[26].

Уходя из кафешного дворика, я чувствовала, что оставила там часть души, но оглядываться не стала. Подавив это чувство, заказала напитки для Эддисона, Стерлинг и Вика и повторно для себя. Когда я направилась в сторону Бюро, осторожно поставив чашки в контейнер, Шиван уже исчезла из-за столика.

10

Узнав о том, что отчим установил в ее комнате скрытые камеры, Сара жутко переживала почти целый день. Она безумно разозлилась и обиделась, но ничем не поделилась с сестрой, поэтому скрытая ярость нагнеталась в ней; однако, когда мы вывели ее из больницы, ее чувства выплеснулись в пронзительном вопле. Нэнси, опытный социальный работник с более чем тридцатилетним стажем, ловко перехватила бежавших к ним охранников, объяснив им, что происходит, а я страдала, слыша эти детские вопли и рыдания, заполнявшие больничный садик, который, вероятно, видел много подобных сцен. Постепенно девочка утихла – скорее, по-моему, исчерпав запас сил, чем действительно успокоившись, – и спросила, можно ли ей посмотреть эти снимки.

– Ты думаешь, что это поможет тебе? – мягко спросила Нэнси.

– Ведь это же мои фотографии. А много людей увидят их?

– Детектив Миньон нашел их, обыскивая шкаф вашего отчима, и сразу сложил их в конверт и запечатал, – пояснила я, – потом один из сотрудников полиции внесет эти фотографии в список улик, составив их краткое описание, и запечатает их в новый конверт. Учитывая, что мистер Вонг мертв и не может быть привлечен к суду, нет никаких причин для того, чтобы эти снимки вообще появились в зале суда. И у юристов нет причин требовать рассмотрения улик.

– А что, если Сэмюел показывал их кому-нибудь? Ну, типа, друзьям или знакомым, или выложил их в Сеть?

– Детектив Холмс обратилась в наше управление с запросом привлечения к этому расследованию специалистов ФБР, занимающихся компьютерными преступлениями, – сообщила я девочке. – Они умеют отслеживать файлы и фотографии в Сети. Если он посылал их кому-то со своего компьютера, то они выяснят это. Полицейские также поговорят с его коллегами и друзьями.

– То есть, если у них даже нет этих фотографий, они узнают, что такие фотографии существуют?

– Нет. Они упомянут об этих снимках, только если убедятся, что у кого-то они имеются. Поверь, Сара, они будут действовать крайне осторожно.

– А если они обнаружат у кого-то мои фотки?

– Их арестуют и привлекут к суду за хранение детской порнографии. Сара, тебе всего двенадцать лет. И никто – уверяю тебя, ни один человек – не захочет показывать кому-то такие снимки.

– Но я же должна убедиться… – прошептала она, упав на скамью, словно сломанная кукла.

– Я понимаю тебя, – сказала Нэнси, подавшись к Саре, но не наседая на переставшую рыдать девочку, а пытаясь вовлечь ее в диалог, – но и полицейские стремятся защитить тебя. Понимаешь, Сара, эти фотографии являются уликами преступления, и они не могут просто так отдать их тебе, несмотря на то, что на них сфотографировали именно тебя. Им запрещают возвращать улики, связанные с детской порнографией. Думаю ли я, что тебе станет легче, если ты увидишь их? Возможно. Думаю ли я, что тебе может стать хуже, если ты увидишь их? Вероятно. Сара…

Та, почесывая запястье под пластиковым больничным ремешком, царапавшим ее кожу, ждала окончания фразы Нэнси, что показалось мне добрым знаком.

– То, что твой отчим делал с тобой, к чему принуждал тебя, было запредельно. Неужели ты действительно хочешь увидеть, какие еще мерзости он делал?

– Нет… – девочка удрученно вздохнула. – Мне не нравится, что чужие люди могут узнать обо мне то, чего я сама не знаю. Никто не видел, как Сэмюел терзал меня, но теперь эти снимки увидят все.

– Ты ошибаешься.

– Но люди уже видели их, они уже знают, что они есть, и откуда они взялись, и как их сделали, а мне, получается, даже нельзя взглянуть на них…

Нэнси задумчиво помолчала, глядя на Сару, и я почти видела, как она обдумывает варианты ответов.

– Я могу обещать тебе только одно: мы поговорим об этом с адвокатом, как только судья назначит его. Остальное совершенно не в моей власти. Хотя еще одно я могу обещать. Мы обсудим, есть ли законное основание затребовать их. Но мне хотелось бы, чтобы ты, в свою очередь, подготовилась к возможному отказу. Если – хоть это очень сомнительно – ты получишь разрешение увидеть их, результат такого просмотра может оказаться совсем неожиданным.

Она медленно подняла руку и тыльной стороной двух пальцев легко коснулась щеки Сары. Ее жест, совершенно ненавязчивый и безобидный, подействовал ободряюще.

– Нельзя позволить этим фотографиям встать на пути твоего исцеления, – продолжила Нэнси. – Тебе надо постараться найти в себе новые целительные силы и без них. Сможем ли мы с тобой поискать такие силы?

– А у меня есть выбор?

– Плохой и бесполезный – есть.

Сара прыснула от смеха и, казалось, сама удивилась такой своей эмоции, а мне подумалось, что это, вероятно, как раз неплохой знак.

Я простилась с ними и ушла, а они еще остались в саду, чтобы обсудить, как лучше всего сообщить Эшли, в чем виноват их отчим. По словам Сары, сестренка любила Сэмюела, потому что он дарил ей много милых вещиц. Ей будет трудно понять ситуацию.

Я поехала к Вику – именно у него обычно собиралась наша группа, когда мы не знали, что делать дальше, Эддисон и Стерлинг подъехали вскоре после меня. Несмотря на то, что у каждого из нас имелись ключи, Марлен вышла встретить нас и заключила меня в крепкие объятия; ее тонкие руки так сильно сжали мою спину, что могли бы вызвать болезненные ощущения, но на самом деле они успокоили меня.

– Как жизнь? – тихо спросила она.

– Жива, – криво улыбнувшись, бросила я.

– Ну, уже хорошо, верно? А та бедняжка?

– Злится.

– Нормально.

Я невольно рассмеялась и тоже обняла ее, отпустив, только когда Эддисон и Стерлинг оказались в досягаемости ее объятий.

Сегодня вечером дочерей Вика дома не оказалось – либо работали, либо гуляли с друзьями, – поэтому вокруг гриля на заднем дворе расположились лишь шесть человек. Дженни задумала накормить нас блюдом из серии ее так называемых «походных ужинов», при этом в фольгу заворачивалась всякая съедобная всячина и запекалась в закрытом гриле или в духовке. Для подобных блюд у нее имелась целая книжка рукописных рецептов, причем все без исключения получались восхитительно, а роль Вика заключалась в том, чтобы успеть вытащить их из гриля, пока они не сгорели.

– Сегодня Прия прислала мне кое-что интересное, – сообщила Стерлинг, пока мы поглядывали, как Марлен и Дженни ведут ожесточенную борьбу с кудрявой шевелюрой Эддисона. Дженни пыталась убедить его постричься или, по крайней мере, – бога ради – подровнять их и привести в божеский вид, а Марлен выразительно заявила, что ему не позволено делать ничего подобного. Сидя между ними, Брэндон краснел, заикался и с нарастающим отчаянием бросал на нас молящие взгляды, молчаливо взывая о помощи. Но мы сидели на безопасном расстоянии, независимо потягивая пиво.

– Иногда у нее возникают такие желания. Что же она прислала?

Элиза передала мне свой телефон с выведенной на дисплей ссылкой сообщения. Коснувшись ее, я открыла набор своеобразных праздничных фотографий, на которых женщины отмечали развод или разрыв помолвки и показывали, какими способами они уничтожили свадебные платья. Одна женщина с компанией подружек радостно запихивала свои пышные праздничные платья в дробилку для древесных отходов. Другая компания, нарядившись в эти платья, играла в пейнтбол. Одна женщина, видимо, разорвала свое платье на полоски и связала их вместе, чтобы спуститься из окна отеля с красочной надписью: «Номер для Новобрачных – Молодожены».

– ¿Qué chingada?![27]

– Нравится? Взгляни вот… гм, где же она… ах, вот на эту прелесть.

Я рассмеялась, увидев на экране невесту в компании подружек, изображавших зомби.

– Это определенно креативное использование не подлежащих возврату шмоток.

– Потом она написала, поинтересовавшись, появились ли у меня новые идеи.

– Ну и как?

– Пока нет. – Стерлинг сделала большой глоток пива и отсалютовала бутылкой Эддисону, заметив, что тот сбежал от Марлен и Дженни, видимо, решив спасти остатки своей гордости. – Но это навеяло мне кое-какие мысли.

Боже, благослови Прию.

После изумительного ужина из цыплят с цукини и томатным соусом «Маринара», а также грибов для любителей, мы немного поболтали о дочерях семейства Хановериан, размышляя, как странно изменится дом в будущем году, когда Джейни поступит в колледж, как ее сестры. Заметив, что Марлен начала позевывать, мы привели всё в порядок перед уходом, хотя она и призывала нас перестать заниматься такими глупостями.

– Ты поедешь ко мне? – спросил Эддисон.

– Нет, – предваряя мой ответ, заявила Стерлинг, – ко мне. Ты сможешь для разнообразия отдохнуть вечерком от засилья эстрогенов.

– Y puede que la luna vaya a caer del cielo[28], – пробурчал он.

– Что-что?

– Спасибо, премного благодарен за заботу.

– Спокойно, – прошептала я, ткнув его локтем в бок.

Брэндон хмуро потер ребра, но промолчал.

Я сообщила Холмс, что мы готовы установить камеры, Стерлинг захватила их с собой к Вику, и, когда мы подъехали к моему дому, дежурный полицейский пропустил нас за ленту оцепления. Дружелюбно поздоровавшись с нами, он с интересом наблюдал за нашей работой. Стерлинг уже приходилось устанавливать такие миниатюрные и неброские видеокамеры, и она знала, как их замаскировать. Удачный опыт – ведь, говоря, что мы установим камеры, я имела в виду, что их установкой займется Стерлинг, а я лишь буду на подхвате, подавать ей нужные инструменты. Ей понадобился всего час, чтобы установить обе камеры и подключить их к Сети; видеоматериалы записывались как на внешний дисковод, так и в буферную память. Учитывая, что Ивонна временно покинула нас, Элиза теперь стала нашим техническим гуру.

Поблагодарив полицейского, мы отправились к дому Стерлинг. Она жила всего на пару улиц дальше Эддисона, в жилом комплексе той же компании, и дом ее выглядел почти так же, не считая светло-оранжевого, а не коричневого, как у Брэндона, цвета. Просмотрев почту, три четверти конвертов она сразу выбросила в корзину, стоявшую в углу рядом с почтовыми ящиками.

– Неужели компании реально получают прибыль от рассылки этой макулатурной рекламы, раз готовы тратить на нее время и деньги?

– Вряд ли. Но стоит ли тратить время и деньги, чтобы остановить их?

Ее квартира находилась на втором этаже, и Стерлинг чуть помедлила перед дверью, достав ключи.

– Возможно, у меня там легкий бардак, – сконфуженно произнесла она, – я начала отбирать вещи для передачи в благотворительный фонд.

– Но свободная тропинка там осталась?

– Да.

– А как насчет живности?

– Не-ет, – с отвращением протянула Элиза, искоса глянув на меня.

– Ну, может, какие-нибудь цветочки?

– Нет!

– Тогда все отлично.

– У тебя подавляюще низкие критерии. – Она вздохнула и, открыв дверь, включила свет в прихожей.

Войдя вслед за ней, я закрыла и заперла дверь и бросила первый взгляд на ее жилище.

– Боже, Элиза, охренеть!

Вздрогнув от изумления, Стерлинг уронила ключи, хотя ее рука тянулась к крючку.

– Ты никогда не называла меня Элизой.

– Потому как никогда еще не видела этого. Может, я уже вовсе не смогу больше называть тебя Стерлинг.

Густо покраснев, она подняла ключи и аккуратно повесила их на штырек одежной вешалки.

– То есть, видимо, Эддисона мне сюда пускать нельзя?

– О нет, блин… он сразу с воплями умчится обратно на парковку.

Рассмеявшись, я слегка продвинулась в глубь квартиры. Стены выкрашены изысканно-холодным розоватым цветом, хотя одна стена – для контраста – розовела более смело. Раздвижная застекленная дверь вела на крошечный балкон, закрытый не только плотными жалюзи от солнца, но и ярко-розовой портьерой и прицепленными к карнизу лавандово-голубыми занавесками с волнистым завершением типа… как же это, может, типа подзора? Или оборки? В общем, эта более короткая оборка окаймляла верх занавесок, а сами они еще были обшиты двумя рядами розовой тесьмы, украшенной пунктирно-крошечными шариками. Вся обстановка комнаты выглядела идеально стильной, как изысканное угощение из журнала «Жизнь Марты Стюарт», типа изящных кексиков в гофрированных формочках, глазурованных рукой самой Благословенной святой Марты, сошедшей с телеэкрана[29]. Тот же идеальный стиль сохранялся на кухне, где даже набор полотенец на буфете гармонировал по цвету с ручками плиты.

Единственный относительный беспорядок я заметила вокруг обеденного стола, покрытого бледно-желтой и мятно-зеленой скатертями. На двух креслах висели какие-то вещи; на одном стояла полупустая открытая коробка, а на другом – почти полный мешок для мусора.

– Боже, Элиза Стерлинг, охренеть. Я… честное слово, я не могу припомнить, когда в последний раз видела так много рюшечек. Или это оборочки?

Лицо ее уже пылало, и она деловито повесила сумочку на штырек рядом с ключами.

– Пожалуйста, не говори Эддисону.

– Пожалуй, я не стану портить ему такой сюрприз. – На меня напал безудержный смех, а бедная девушка с каждой минутой выглядела все более смущенной, поэтому я обхватила ее плечи не медвежьим, а скорее легким, как у коалы, объятием и спросила: – Почему же ты никогда не упоминала, что у тебя столь изысканные девчачьи вкусы?

– Гм-м…

– Почему?

Привалившись к ней, я уткнулась подбородком в ее плечо и задумчиво добавила:

– Пытаюсь вспомнить последнюю тренировку, когда ты боксировала с мужчиной и он в итоге отделался лишь многократным падением на маты. Ты неизменно показывала превосходные способности. Именно поэтому Эддисон избегает тренироваться с тобой. Вот пусть для начала победят тебя в спарринге, а уж потом попробуют пошутить над твоими розовыми оборочками.

Элиза усмехнулась и оттолкнула меня.

– Ладно, пойду сначала переоденусь, а потом помогу тебе разложить диван.

Я переоделась в гостиной в спортивные трусы и футболку, тайно позаимствованные из комода Эддисона, поскольку мои собственные нуждались в стирке, и обнаружила, что ящик одного из дальних столов на самом деле служит миниатюрным оружейным сейфом.

– Ноль-два-один-четыре-два-девять, – сообщила Стерлинг, вернувшись в гостиную и увидев, на что я смотрю. – Понимаю, это глупо, но мне хотелось придумать такой код, чтобы сразу всплывал в памяти.

– «Ноль-два-один-четыре» – что это, Валентинов день? А «два-девять?»

– Резня в День святого Валентина, тысяча девятьсот двадцать девятый[30].

Переварив эту информацию, я обвела взглядом все кружевное, пастельных тонов, совершенно гармоничное убранство.

– М-да, Элиза Стерлинг, ты – сложная личность.

– А что, среди нас есть другие?

– Ох, дьявол, нет.

Передвинув журнальный столик к телевизионной тумбе, мы освободили место, разложили диван, превратив его в нормальную кровать, и застелили ее комплектом постельного белья, который она извлекла из бельевого шкафа. Бедняжка лишь недоуменно закатывала глаза, то и дело слыша мои подавленные смешки.

– Ничего не могу с собой поделать, – со смехом призналась я. – Ведь на работе ты всегда выглядишь такой строгой: черно-белые костюмы, зачесанные назад волосы, исключительно скромная и аккуратная косметика… а здесь у тебя прямо какая-то волшебная сказка. Мне нравится.

– Неужели?

– Безусловно! Просто моим мозгам нужно время, чтобы привыкнуть к двум твоим ипостасям. И вообще, знала бы ты, как долго я хохотала, впервые увидев квартиру Эддисона.

– Правда? Странно, а я именно таким и представляла себе его жилище.

– А как бы ты изменила его обстановочку, чтобы она еще больше соответствовала натуре Эддисона?

Элиза немного подумала, натягивая наволочки на подушки и взбивая их.

– Я бы убрала фотографии со стены и заменила стол на что-то более прозаичное, – наконец сказала она, – это не в его стиле.

– Зато в стиле Прии.

– Я обожаю эту девчонку.

Мы не стали тратить ночь на болтовню; все-таки у нас выдалась пара чертовски длинных дней. Несмотря на жуткую усталость, я не смогла сразу уснуть. Уже недели две я не спала дома, и хотя этот диван-кровать удобен настолько, насколько это вообще возможно с такой мебелью, тем не менее он остается всего лишь чужим диваном.

Но не диван, пожалуй, мешал мне уснуть. Половину нашей жизни мы проводим в дороге, спим в любых отелях на неудобных кроватях. Мы спали и на кушетках в полицейских участках, а иногда даже на полу в конференц-залах, когда у нас имелась возможность хоть немного вздремнуть.

Я невольно продолжала думать о Саре, представляя, как ночью она лежала одна в своей комнате, прислушиваясь к шагам в коридоре и гадая, удастся ли ей спокойно выспаться или к ней опять притащится отчим. Закроет ли он ей рот ладонью, напомнив шепотом, что она должна вести себя тихо, – ведь ей не хочется, чтобы ее услышала сестра или мать. Или как она, измученная и страдающая, сидит по утрам на кухне, глядя на мать и думая: неужели и вправду возможно, что она ничего не слышала, что она ничего не знала…

Исцеление от такой травмы возможно, но шрамы все равно останутся. Из-за этого меняется отношение к людям, навсегда останутся сомнения в том, насколько можно доверять им или впускать их в свою душу. Меняются привычки, даже желания и мечты. Меняется внутренняя сущность, и не важно, как отчаянно ты стремишься вернуться к себе прежней, к той изначальной личности, в реальности она оказывается недостижимой. Некоторые изменения необратимы.

Телефон мурлыкнул, приняв сообщение.

От Прии.

«Стерлинг сообщила, что ты высмеяла ее квартиру. Кое-какие вещицы, знаешь ли, ей подарила я, понятно?»

Но иногда эти перемены благотворны. Или, во всяком случае, ведут к улучшению…

11

Вопреки плачевному началу, неделя прошла довольно спокойно. По несколько раз в день я разговаривала с Сарой и получала новые сведения от Холмс и Миньона. Сара сумела дать кое-какие полезные характеристики женщины, убившей ее родителей: не высокая, но на несколько дюймов выше Сары, стройная, но сильная – она несла Сэмми на руках до машины и к дому, а девочки шли следом. Одета в белый спортивный комбинезон, закрывавший ее от шеи до запястий и лодыжек, белые перчатки, через плечо – сумка с множеством пластиковых чехлов для ее белых кроссовок. Раньше Сара уже описывала белую маску, возможно повторяющую черты лица, с зеркальными глазными прорезями, но длинные и прямые светлые волосы закрывали верх маски – должно быть, использовался парик.

Обсуждая эти детали, мы с Эддисоном углубились в длинную дискуссию о разнице между «пользой» и «помощью», учитывая, что ни одна из этих деталей не могла помочь нам реально найти убийцу, пока мы не установим личность субъекта, причем еще если нам повезет найти ее в таком облачении. Миньон уже пытался отследить соответствующие покупки, но это одна из тех очередных задач, которую будет легче выполнить постфактум.

В полицию также поступило сообщение из социальной службы: файлы Ронни Уилкинса и Сары Картер проверили в Манассасском управлении по опеке и попечительству, но не обнаружили никаких совпадающих имен. Одну жалобу, поступившую из школы Сары, рассматривал новый сотрудник управления, а делами Ронни уже несколько лет занимался один и тот же сотрудник.

В среду я заскочила в архив ФБР и подала заявку. Все материалы по преступлениям, переданным в судебный архив с нашими замечаниями по ходу и после расследования, хранились там для изучения потомками или контроля, какая бы нужда ни случилась первой. (Контроль. Неизменный контроль.) Служа в Бюро уже десять лет, я успела поработать над множеством дел. Большинство из них вела наша группа или же привлекалась для консультаций, но изредка мне приходилось сотрудничать и с другими группами.

Работающая в архиве агент Альцеста, склонная к минимальному общению с людьми, выслушала причины, побудившие меня сделать заявку, не отрываясь от других заполненных заявок, требовавших ее одобрения. Я не пользовалась симпатией Альцесты – впрочем, как и все прочие сотрудники, – но ко мне она относилась менее отрицательно, поскольку я беспокоила ее лишь в случае крайней необходимости, по возможности обосновав насущность требуемых материалов.

Ее хриплый голос сохранил сильный квебекский акцент, так и не исправившийся, вероятно, от недостаточно частого общения с людьми. Она сообщила мне, что для снятия копий с такого большого количества документов может понадобиться несколько дней. И ждала от меня возражений, поскольку большинство пытались с ней спорить.

А я просто поблагодарила ее за труды и удалилась, оставив в архивном уединении. Большую часть этих материалов я могла найти сама по компьютеру, но гораздо легче было работать с файлами, скопированными на один диск. К тому же в архивных документах я увижу замечания Вика и Эддисона, а не только мои собственные. Мы продуктивно работаем в команде, поскольку обращаем внимание на разные аспекты дел; и в одном из наших расследований они могли заметить нечто ускользнувшее от моего внимания, а сейчас оно могло как раз оказаться существенным.

Я надеялась, что не зря задумала разобраться в такой куче старых дел, но все-таки не могла отделаться от беспокойного чувства, что могла бы и сама догадаться о причинах выбора моего дома для доставки детей. О причинах того, почему убийца называет детям мое имя и говорит, что теперь с ними все будет в порядке, что я обеспечу им безопасность.

Что, если когда-то я сама говорила ему или ей те же слова?

Именно это мы и говорим спасенным нами детям. «Все будет в порядке. Теперь вы будете в безопасности».

По-моему, все мы гнали от себя эти мысли, не желая признать возможность – или даже вероятность – того, что истоки этого убийцы, будь то он или она, таятся где-то в наших расследованиях. Мы не готовы пока заявить об этом, словно само заявление могло придать этой догадке слишком большое значение. Хотя это не означало, что мы отметали такие размышления.

В пятницу утром, ближе к полудню, когда мы со Стерлинг пристроились на столе Эддисона, заставив его нервно дергаться, и обсуждали, что заказать на ланч, к нам заглянул Вик с кучей папок и отчетов, которые он своими непринужденными извилистыми путями разносил агентам разных групп.

– Должен сообщить, что вам троим пора по домам.

– Что?

– Завтра у нас День независимости. Это ваш законный выходной благодаря федеральному празднику. Короче, здесь вам находиться не положено.

– Но многие все равно будут здесь.

– Ну, либо у них посменная работа, и тогда они будут праздновать в понедельник, либо, как вы трое, плохо понимают разницу между работой и жизнью.

– Ой-ой-ой! Звучит несколько лицемерно, учитывая… ладно, все понятно.

Вик укоризненно покачал головой. Он щеголял в галстуке, подаренном ему на день рождения в прошлом году Прией, Инарой и Викторией-Блисс: поблескивающие на черном фоне витражные бабочки выглядели так же кошмарно, как их описание, но он все равно носил его, показывая, как ценит их подарок.

– Валите домой. И не смейте тащить с собой бумажную работу. Отдохните. Займитесь стиркой. Короче, развлекайтесь по желанию.

Мы продолжали удивленно взирать на него.

– Должны же вы нормально отдыхать, – со вздохом напомнил Хановериан. – Вам известно, как выживать в этом мире.

Стерлинг склонила голову набок.

– Нет, – строго произнес он, – никаких вечеринок с ночевкой, никаких шатаний по барам. Каждый из вас отправится к себе домой, и ко мне не заваливайтесь, поскольку мы с Дженни имеем право, хотя бы раз в тридцать лет, провести праздник вдвоем.

– А где же будет Марлен?

– Моя сестра еще вчера увезла ее, и в честь Дня независимости они проведут выходные с детьми на побережье.

Это действительно трудновато представить. Марлен, конечно, очень активна и здорова, но она всегда ходила в строгих костюмах, подчеркивая элегантность единственной ниткой жемчуга, и ее прическа неизменно выглядела безупречно. В общем, ее стиль никак не вязался с ветреным побережьем.

– Итак, давайте-ка, все трое, живо отправляйтесь по домам.

– Мы еще не сговорились насчет ланча, – заметила Стерлинг вслед уходящему Вику.

– А все потому, – бросил он через плечо, – что вы отправитесь по домам по отдельности.

День выдался на удивление обычным. Вернувшись домой, я переоделась, почистила холодильник, выбросив испортившиеся за полторы недели моего отсутствия запасы, сбегала в магазин, купила коробку симпатичных кексов для Джейсона в благодарность за его труды – зная, что ему чертовски нравятся такие сладкие штучки, но он не позволяет себе заказывать их, – и все равно до вечера еще оставалось непривычно много времени. Поэтому я занялась стиркой, протерла пыль, прибрала в ванной комнате и, загрузив в машину вторую порцию белья, серьезно подумала последовать примеру Стерлинг. Пора тоже навести порядок в своем шкафу, отобрать ненужные мне вещи, которые давно не ношу…

Но благие порывы закончились на диване с пивом и журналом головоломок. Обычно я с удовольствием покупаю одежду, но терпеть не могу целенаправленно искать не подошедшие мне в итоге наряды.

К вечеру, хотя еще не стемнело, желудок напомнил мне, что я не удосужилась пообедать. Зайдя на кухню, я порылась в своих продуктовых запасах. Обнаружила множество разных свежих овощей – ведь даже мне известно, насколько ужасен наш режим питания (по-моему, это одна из многих причин столь страстных стремлений Марлен и Дженни накормить нас) – и решила, что идея приготовить их с маринованным филе цыпленка кажется просто восхитительной. Надо будет сложить в миску кусочки тыквы, цуккини, грибов, лука, брокколи, перцев трех цветов и, слегка приправив их маслом, кунжутом, солью и перцем, просто выложить все на небольшой переносной гриль, за обзаведение которым Эддисон частенько поддразнивал меня. Он и до сих пор не упускает случая отпускать подобные шуточки, но тем не менее всегда с удовольствием поглощает все, что мы готовим на гриле, поэтому, очевидно, я выиграла.

Куриное филе, нарезанное на более или менее одинаковые кусочки, пропитывалось маринадом в миске, и я как раз собиралась нарезать овощи, когда раздался стук в дверь. Нож в моей руке повернулся в позицию, больше подходящую для драки, чем для резки, еще до того, как я полностью осознала происхождение этого стука. Тревожный и неудобный рефлекс для обитания в собственном доме. Заставив себя поочередно разжать пальцы, я положила нож на разделочную доску и откликнулась, устремляясь к раковине:

– Минуточку…

Солнце еще светило в полную силу; при дневном свете никто не полезет в чужой дом с нечестивыми мыслями.

Вытерев руки о джинсы по пути к двери, я глянула в глазок, но увидела в основном лишь буйные рыжие кудри.

– Шиван? – Быстро повернув ручку замка, я открыла дверь. – У тебя же есть ключи.

– Ты же все равно держишь дверь на цепочке, когда дома, – с робкой улыбкой пояснила она, – и я была не уверена…

– Заходи.

Войдя в прихожую, Шиван нерешительно помедлила, чего с ней не случалось уже давно. С тех пор как мы пережили в прошлом году проблему моего отказа от постоянного совместного житья.

– Ты чем-то занята?

– Просто готовлю ужин. Ты ела? Вот задумала сделать запасы на все выходные, поэтому готовится много еды.

Я направилась обратно на кухню к разделочной доске, позволив Шиван самой решить, где ей удобнее расположиться. Она огляделась, может, ища признаки каких-то изменений со времени ее последнего посещения (не нашла), или, может, искала видимые признаки того, что я сама изменилась (я не изменилась).

Не так давно матери говорили мне, что пора перестать притворяться. Я начала жалеть, что не послушалась их раньше.

– Я нарезала перцы большими кусками, поэтому ты сможешь выкинуть их, – сообщила я Шиван, игнорируя тот факт, что она еще ничего не ответила мне по поводу ужина.

– Спасибо. – Подруга положила сумочку на длинный столик у двери и, помедлив пару минут, пристроилась на высоком мягком табурете напротив меня за столом. – К тебе больше не привозили детей?

– Уверена, что Хизер, взволнованно приплясывая перед твоим рабочим столом, уже сообщила бы тебе, если б такое случилось.

– Вероятно, но ты сообщила бы мне, верно?

– Нет. Я же говорила тебе, что первый шаг за тобой. – Проверив температуру гриля, я забросила на него все овощи, сразу начавшие шипеть и распространять ароматные воздушные волны.

– И ты не нарушила бы своего решения, чтобы сообщить мне об очередном доставленном к тебе ребенке?

– Ну, видишь ли, такие доставки не требуют расписки.

Шиван вздохнула и осторожно положила руки на край стола, на безопасном расстоянии от гриля и возможных обжигающих брызг.

– А у вас есть какие-то зацепки?

– Нет.

– То есть они могут продолжать появляться?

– Да.

– Мерседес…

– Я не в силах догадаться, что ты хочешь мне сказать. – Я пожала плечами, пробуя готовность овощей металлической лопаткой. – У нас пока нет никаких зацепок, дети могут продолжать появляться… что еще, как ты думаешь, я могу сказать?

– Ну, не знаю… а нельзя ли, к примеру, как-нибудь следить за твоим домом?

– Чтобы расщедриться на слежку, для начала кто-то должен хотя бы переступить его порог.

– С каких пор Вик не захотел бы…

– ФБР не занимается этим делом, – напомнила я ей.

– Ну, тогда полиция.

– Наша улица слишком тихая и открытая для скрытной слежки, и все равно они не могут отрывать людей от обычной деятельности ради такого странного и непредсказуемого случая.

– Знаешь ли, есть такая штука, как простые ответы.

– Буквально только что ты сердилась на меня за простые ответы.

Подперев подбородок руками, Шиван промолчала.

Я посыпала приправами цыпленка и овощи и открыла холодильник.

– Выпьем что-нибудь?

– Типа вина?

– Разумеется.

Я налила нам по бокалу и вернулась к готовящемуся на гриле блюду. Дав овощам дойти почти до готовности, сбрызнула их соусом практически в последнюю минуту, чтобы они не успели совсем размякнуть, и подала на стол блюдо, разделив его в равных частях между двумя тарелками и тремя пластиковыми контейнерами. Выдала Шиван вилку, а сама вытащила китайские палочки из симпатичного лакированного набора, подаренного мне на Рождество Инарой и Викторией-Блисс, положила их рядом со своей тарелкой и занялась мытьем гриля, пока грязь еще не остыла и не засохла.

Ужин проходил в молчании. Моя спина удобно опиралась на край кухонного стола, а подруга сидела напротив меня, но мне вдруг показалось, что за всю мою взрослую жизнь у меня не случалось такой уединенной трапезы. Когда мы покончили с едой, я сполоснула тарелки с вилками и загрузила их в посудомоечную машину, а палочки просто вымыла и оставила сушиться на полотенчике. Эта деятельность почему-то заставила меня вспомнить о стильной кухне Стерлинг, несмотря на то, что мои блеклые и жалкие кухонные полотенца были выбраны наугад на распродаже дешевых товаров в универсаме «Таргет».

– Я скучаю по тебе, – прошептала Шиван за моей спиной.

– Не поэтому ли ты здесь?

– А почему, по-твоему, я здесь?

Должно быть, у меня вырвался тихий смешок, хотя мне было совсем не до смеха.

– Богом клянусь, Шиван, у меня нет ни малейшей идеи. Хотелось бы надеяться, что тебе хочется разобраться в нашей проблеме, но если мое предположение ошибочно и тебе еще нужно время на размышление, то лучше мне вовсе ничего не предполагать. – Я пока выпила лишь пару глотков вина, а ее бокал опустел, поэтому я налила ей второй. – Ты уже решила, чего хочешь?

Шиван долго молчала. Я не стала торопить ее и, привалившись к столу, потягивала вино, не нарушая повисшего между нами молчания. Такое знакомое мне молчание; оно всегда подспудно сопровождало меня во время ее непрерывного потока болтовни. В этом-то и крылась сущность проблемы.

– Нет, – наконец тихо и испуганно произнесла подруга.

– Тогда зачем ты приехала?

– Я соскучилась по тебе! – крикнула она.

– Так что, устроим грандиозное воссоединение, рухнув в кровать, и тогда все уладится, как по волшебству? Я-то думала, что мы договорились, а оказывается, у нас тут чистый Голливуд – полная лажа…

– Как может столь романтичный человек выдавать такую откровенную циничную чушь?

– Какова ситуация, такова и реакция.

Шиван показала мне пресловутый «средний палец», потом, вздохнув, сама уставилась на него.

– Я набралась дурных привычек, глядя на вас с Эддисоном.

– Всё в порядке, Стерлинг тоже их набралась.

– Я не понимаю, каких слов ты ждешь от меня.

– Значит, пока наша жизнь будет бессловесной.

Осознав, что разговора не получится, я продолжила убираться на кухне, вымыла разделочную доску и ножи и оставила их сохнуть рядом с китайскими палочками.

– На одну ночь, только… только на одну ночь, пожалуйста, можем мы сохранить…

– Притворство? – Я покачала головой. – Не думаешь же ты, что это реально чему-то поможет?

– Но разве это может кому-то повредить?

Очень сильно. Может повредить очень, очень сильно, но когда она зашла на кухню и страстно поцеловала меня, я не оттолкнула ее, лишь осознав, что край стола больно врезался мне в бок. Раньше я совершала и более серьезные ошибки.

12

Выплывая из полудремы, я чувствовала, как пальцы Шиван выписывают слова на моих ребрах: «Разве я посмею потревожить мирозданье?» – и эта строка из стихотворения Элиота[31] озарила яркими красками туманное сознание. Такое чертовское давление на кости оказывало острую боль, но едва я осознала авторство, мне оставалось лишь терпеть и наслаждаться. Я любила Элиота, в том слегка растерянном и смущенном понимании средней школы, не всю его поэзию целиком, но отдельные строки и образы, то есть одна строка могла вдруг всплыть и крутиться в моих мыслях, увлекая за собой продолжение стихотворных ритмов. Эта более проникновенная строка, напоминая о тревогах мироздания, могла быть хорошим признаком; моя плоть, моя кровь смешивалась с этими словами, образуя стезю, чреватую избранными мной самой шрамами.

Ее губы коснулись вопросительного знака, и я, открыв глаза, глянула на часы, угнездившиеся между лапами плюшевого медведя. Без пяти двенадцать, почти полночь. Давненько я так хорошо не спала.

– У тебя нос шевелится, – сонно пробурчала Шиван.

– У меня кожа чешется.

С тихим смешком она пихнула меня в спину.

– Тогда сходи умойся.

Я зашла в туалет, потом тщательно смыла дневную косметику и опять стянула волосы в «конский хвост», сознавая, что растрепанную шевелюру бесполезно пытаться быстро превратить в милые локоны. Эта ночь напоминала множество подобных ей ночей; когда я вернусь в спальню, Шиван, скорее всего, уже вольготно раскинется на кровати, лишь с малой вероятностью того, что ее голова окажется в изголовье, и будет мирно дрыхнуть, поскольку способна мгновенно погружаться в сон в любой ситуации. Но сегодняшняя ночь далеко не обычна. И мне совершенно не хотелось притворяться и убеждать себя в обратном.

Со стоном вытащив из комода легинсы и рубашку, я направилась в гостиную за мобильниками. Поступило несколько новых сообщений – от Эддисона, Стерлинг, Прии и Инары, – но они явно не требовали срочного ответа.

– Ты вернешься?

– Да, просто проверила телефоны.

Шиван пробурчала что-то в ответ, а когда я, зайдя в спальню, поставила телефоны на зарядку, она приподнялась на локтях и хмуро глянула на меня. Выпростав одну ногу из-под простыни, которая закрывала ее вторую половину до талии, Шиван лежала полуобнаженной; ее кудри разметались по постели, оттеняя бледную кожу лица. При лучшем освещении обычно бывали ясно видны веснушки, покрывающие почти все ее тело. Мне нравились ее веснушки, нравилось легкими поцелуями отслеживать скопления их созвездий.

– По-моему, ты зациклилась на этих штуках, – проворчала подруга, и я не сразу поняла, что она имела в виду телефоны.

Но меня сейчас больше интересовали веснушки.

– Почему ты оделась?

– Потому что зашла в гостиную.

– А зачем одеваться, если ходишь по своему собственному дому?

– Привычка.

– Правда?

– Да.

Следуя обычному вечернему ритуалу, я опустилась на колени и проверила сохранность лежавшего под кроватью оружия. Вытащив все три пистолета – два личных и один служебный, – убедилась, что они не заряжены. Я еще держала в руках служебный пистолет, когда раздался стук в дверь. Скорее даже не стук, а тяжелые удары.

– Эй, привет! Есть кто-нибудь дома! Пожалуйста, помогите!

– Одевайся, но никуда не выходи, – велела я Шиван, зарядив пистолет и отсоединив от зарядки один из телефонов.

– Мерседес!

– Делай что сказано!

Закрыв за собой дверь в спальню, я направилась к входной двери, запертой на замки и цепочку, и выглянула в глазок. На крыльце стояла девочка, искаженное ужасом лицо в крови, но я не заметила никаких признаков машины или другого человека.

– Меня зовут Мерседес, и сейчас я открою дверь, понятно? Но ты должна оставаться там, где стоишь. Сможешь?

– Смогу… смогу остаться. Смогу.

– Хорошо. Сейчас ты услышишь, как я открываю замки, понятно? Я не ухожу.

Сунув мобильник под резинку легинсов, я открыла замки. Когда дверь открылась, девочка подалась вперед, но сдержалась, сжав перед собой руки.

На вид она показалась мне немногим старше Сары, еще совсем подросток, с очочками, скособочившимися на носу. Кровь окрасила ее лицо и руки и полы длинного вязаного жилета – единственной одежды, не считая нижнего белья. На теле также заметны синяки – на запястьях, на открытой части груди. И что-то вроде свежего ожога от сигареты на ключице.

На подъездной дороге темнели только силуэты наших с Шиван машин, и на обочине улицы было пусто; не видно вообще никаких проезжающих или уезжающих машин и никаких признаков присутствия другого человека вблизи дома.

– Милая, как ты добралась сюда?

– Женщина, – со вздохом выдавила она.

– Она еще здесь?

– Н-н-нет… Мы завернули на вашу улицу, и она велела мне выйти и пройти сюда по улице. Я слышала, как она уехала.

Cógeme[32]. Спокойно. Вероятно, что-то записалось на камеру, установленную на почтовом ящике. Ну, пожалуйста, пусть она что-то записала…

– Ладно, милая. Всё в порядке.

В интересах безопасности я осторожно засунула пистолет за спину все под ту же резинку легинсов, подумав, что никогда не пойму тех, кто считает это отличным местом для хранения оружия. Затем медленно, убедившись, что она смотрит на меня, вышла на крыльцо и коснулась ее руки.

– Может, mija, ты присядешь? Как тебя звать?

– Эмилия. – Она шмыгнула носом. – Эмилия Андерс.

– Эмилия, ты ранена?

– Голова, – помедлив, ответила она, чуть склонив голову.

– Можно я посмотрю?

На сей раз девочка кивнула еще более неохотно – но кивнула. Я помогла ей сесть на качели, лучше освещенные, и как можно мягче, едва касаясь головы, осмотрела кровавый след на ее виске. Почти под самыми волосами, из припухшей – с гусиное яйцо – раны медленно сочилась кровь.

– Эмилия, сколько тебе лет? – спросила я, не давая ей молчать.

– Почти четырнадцать.

– Почти? Когда у тебя день рождения?

– Еще только в сентябре, – призналась она, сжав кулачки на бедрах, – но четырнадцать звучит солиднее, чем тринадцать.

– Да, помню, мне в твоем возрасте тоже хотелось казаться старше. Ты не против, если я поправлю тебе очки? И спущу их чуть ниже, чтобы лучше видеть твои глаза.

– Ладно.

При всем старании мне не удалось нормально заправить дужки за уши – вероятно, их придется чинить уже профессионалу, – но очки сели более прямо, и я разглядела, что ее зрачки расширены, но нормально реагируют на свет. Видимо, удар был достаточно сильным, чтобы ошеломить и отчасти подавить сопротивление, но вряд ли вызвал сотрясение мозга.

– Эмилия, милая, расскажи, что случилось?

Она поведала мне до боли знакомую историю, но в отличие от прежних – Ронни, сломленного и покорного, и Сары, защищавшей младших детей, – Эмилия оказала сопротивление женщине, которая разбудила ее и потащила в родительскую комнату.

– Она назвала меня неблагодарной, – прошептала девочка, следя за тем, как я набираю сообщения Холмс и Эддисону.

Я слегка развернула мобильный в ее сторону, чтобы она лучше видела дисплей. Холмс ответила, пока я печатала вызов Эддисону, сообщив мне, что выезжает вместе со «Скорой помощью», и посоветовав мне продолжать разговаривать с Эмилией, не отвлекаясь на звонки.

Такое задание мне по силам.

– Почему она так подумала?

– Она сказала… сказала, что помогает мне. Сказала, что обеспечит мою безопасность. Велела мне прекратить сопротивляться, но я не послушалась. И она ударила меня. Она убила моих родителей и заставила меня посмотреть. – Дыхание девочки участилось, ее плечи задрожали, и она начала задыхаться.

Я склонилась к ней и, мягко положив руку на спину, заставила наклониться вперед.

– Опусти, mija, голову к коленям как можно ниже. И просто дыши. – Я поддерживала ее спину, не пытаясь гладить, поскольку заметила уходящие под жилет синяки и боялась сделать ей больно. – Просто постарайся восстановить ровное дыхание.

Я чувствовала, как она дрожит под моей рукой, как вяло вздымается ее грудь, сотрясаемая тихими всхлипами.

– Здесь ты действительно в безопасности, Эмилия, поверь мне.

В посланном Шиван сообщении я просила ее оставаться в доме. Если она выйдет, то, скорее всего, рванет к своей машине и уедет. Не думая о том, во что это обойдется мне лично, я совершенно не хотела, чтобы Холмс потом вызывала ее для допроса. Это могло обернуться большим стрессом.

– Я и дома была в безопасности, – возразила Эмилия прерывистым и тонким голосом.

Я слегка надавила мизинцем на зеленоватый край синяка на ее лопатке, и девочка поморщилась.

– Родителям разрешается наказывать своего ребенка, – монотонно пробубнила она.

– Но им не разрешается вредить ему.

– Поэтому нам надо убивать их? Что, убийство разрешено?

– Нет. Эмилия, нет, убийство – это тоже плохо. Нам придется остановить эту особу.

– Моя мама… – Она судорожно вздохнула – и тут же застонала от острой боли. – Мама говорила мне не сопротивляться, делать все, что говорят, и тогда со мной все будет в порядке… – Девочка заплакала, и я обняла ее, чтобы не дать свалиться с качелей. – А та женщина подошла к моему папе, и я стояла там, как идиотка, держа за руку умирающую маму. Мою маму… и ничего не делала.

– Ты и не могла ничего сделать, – тихо возразила я, – ведь у той женщины был пистолет, детка, и она уже ударила тебя. Если б ты продолжала сопротивляться, она, вероятно, убила бы и тебя.

– Но она говорила, что оберегала меня.

Прикусив губу, я пыталась придумать, чем можно утешить потрясенного, расстроенного ребенка.

– Понимаешь, Эмилия, когда кто-то озадачил себя спасательной миссией, поставив перед собой четкую цель, то любой, кто мешает этому, может оказаться в серьезной опасности. Этой особе необходимо было спасти тебя, но если б ты слишком упорно сопротивлялась, если б дала ей повод думать, что тебя уже нельзя спасти… Милая, нам приходилось сталкиваться с такими одержимыми безумцами. Она могла бы убить тебя или по меньшей мере очень сильно ранить. Ты послушалась маму – и, вероятно, спасла себе жизнь. Должно быть, мама очень любила тебя.

– Она же моя мама! Моя мама! Моя мама! – Слова Эмилии перемежались судорожными рыданиями, и я просто поддерживала ее, слегка покачивая на качелях.

Хотя отметила для себя, что даже в таком потрясенном состоянии девочка, по сути, ни разу не вспомнила о своем отце.

Скоро подъехал Эддисон, привезя с собой Стерлинг, за ними следом появились полицейские машины и «Скорая помощь». Через пару минут подъехал также Вик, и наш тупичок опять заполнился множеством машин. Знакомя Эмилию с детективом Холмс, я почувствовала руки Эддисона на своих плечах.

– Спокойно, hermana, – прошептал он, вытаскивая у меня из-за пояса – gracias a Dios[33] – пистолет.

Также он осторожно вытащил и мобильник, а Стерлинг, едва не коснувшись моих колен, подняла с крыльца рабочий телефон.

– У меня в спальне сидит Шиван, – сообщила я Вику, уголком глаза заметив, как удивленно поднялись брови Эддисона. Я тряхнула головой. Хановериан кивнул и направился в дом. Безусловно, он лучше всех мог справиться с такой проблемой; Вик почему-то внушал Шиван легкое благоговение, и если имелся шанс, что она не взовьется от бешеной ярости, то именно благодаря тому, что тот смягчит для нее трагические новости.

Успокоившись, Эмилия отвечала на вопросы Холмс, позволив медикам осмотреть ее, а я в итоге, постепенно ретируясь, устроилась на перилах на другой стороне крыльца. И ко мне тут же присоединились Эддисон и Стерлинг.

– Мы поможем Шиван добраться до дома, – шепнула Элиза, присев рядом со мной.

– Спасибо.

Мы сидели в молчании. Вскоре Холмс закруглилась с вопросами, и Эмилию, завернутую в блестящее серебристое покрывало, повели к фургону «Скорой помощи».

– На сей раз обошлись без плюшевого мишки, – заметила Стерлинг.

– Она выбросила его на газон около одного из соседних домов, – сообщила Холмс, присоединившись к нашей маленькой компании. – Маркей уже оприходовал его как улику.

Изогнувшись на перилах, я убедилась, что один из полицейских держит знакомого на вид белого медведя. Вздохнув, вернулась в нормальное положение и спросила:

– Смогла она добавить нечто новенькое?

– Немного. Сказала, что, когда оказала сопротивление, убийца стала возмущаться и в ее голосе проявился южный выговор.

Мы переварили эту информацию, и вдруг Стерлинг, прочистив горло, уточнила:

– Какой-то особенный южный диалект?

– Нет. Но она сказала, что он проявился, только когда женщина разозлилась. В остальном речь ее не выдавала какого-то особого происхождения. – Убрав блокнот, Холмс вдруг резко глянула на меня. – Господи, Рамирес, кто вас так отделал?

– Это было давно, – ответила я, прижав руку к шрамам, лишившимся покрова косметики.

– Для ножа слишком грубо.

– Разбитая бутылка.

– Господи, – опять повторила она, и, пока потирала щеки под глазами, с ее пальцев слетели частички высохшей крови, прилипшей к ним, когда она касалась испачканных рук Эмилии.

– Миньон только что вошел в дом, – сообщила Холмс, приняв очередное сообщение. – Написал, что ее история подтверждается с первого взгляда. Признаки борьбы в коридорах и обеих комнатах.

– Не жаловалась ли она вам на отца?

– А вам жаловалась?

– Не так чтобы определенно.

– Вы упомянули, что в доме находится агент Райан?

– Да. Мы услышали стук в дверь и крики Эмилии о помощи; тогда я велела ей оставаться в доме, а сама пошла разбираться с девочкой.

– Понятно… Тогда я зайду к ней поговорить, если вы не против. Думаю, там ей будет спокойнее?

– Если не увидит кровавых следов? Несомненно.

– Значит ли эта поздняя вечеринка, что вы двое решили проблемы? – спросил Эддисон, когда Холмс ушла в дом.

– Нет. А учитывая, что произошло…

Стерлинг придвинулась ко мне поближе, и наши колени соприкоснулись.

Между нами не вспыхнула какая-то яростная и непримиримая ссора, безнадежная в смысле возможного спасения взаимоотношений. Видимо, Шиван склонялась к расставанию, и я думаю… думаю, что нормально переживу его. Вот так рвутся трехлетние связи, но можно ли кого-то винить в их разрыве? Она не сумела принять мой стиль жизни, а я больше не могу притворяться, и нам обеим, вероятно, будет лучше расстаться.

Боль придет позже, обиды пока слишком остры для ощущения полной глубины боли.

Шиван вышла из дома в сопровождении Вика и Холмс. От плача ее покрасневшее лицо пошло пятнами; двумя пальцами она несла пластиковый продуктовый пакет, похоже, унося все свидетельства ее пребывания в моем доме. Быстро глянула на меня, вздрогнула и решительно перевела взгляд на свою машину. Стерлинг, соскользнув с перил, забрала у Шиван ключ с брелоком и, мягко побудив ее спуститься с крыльца, повела к машине.

Кивнув нам на прощание, Вик направился к своей собственной машине. Он проедет за ними до Фэрфакса, а потом привезет Стерлинг обратно; ему просто хочется убедиться, что Шиван нормально доберется до дома. Надеюсь, когда ее потрясение пойдет на убыль, она вспомнит об этом с благодарностью.

Счастливый День независимости.

– Никаких новых зацепок, – обессиленно прислонившись к стене, призналась Холмс. – Убиты шесть человек, а у нас, в сущности, нет ни одной улики.

– Может, нам повезет выявить связь в социальной службе благодаря третьему досье…

– А вы не думаете, что для продвижения вперед с этим делом нам пора обратиться за помощью в ФБР?

– Вероятно, учитывая, что нет реальной причины ожидать, что эта личность остановится на достигнутом, – ответил Эддисон. – Надо задействовать новые силы.

– Конфликт интересов.

Он кивнул.

В возобновившемся молчании я вдруг осознала, что разглядываю засохшие и побуревшие пятна крови на моем крыльце. По окончании этого кошмара мне, вероятно, придется его перекрасить, но не глупо ли сейчас думать об этом, даже учитывая, что мы дочиста отмыли его в воскресенье?

Воскресенье…

– На сей раз временной интервал между убийствами сократился, – заметила я. – Между первыми двумя прошло девять дней, а на сей раз – только пять.

– Но разве нам известно, что это важная деталь?

– В том случае, если у нас еще меньше времени до следующего, – откликнулся Эддисон, не намереваясь ехидничать, но явно сворачивая в эту сторону.

На лице Холмс отразилось мучение, но она не возразила. Вместо этого опять вытащила свой блокнот и открыла новую страницу.

– Ладно, Рамирес. Начнем с утра. Вы нормально провели день?

И я начала давать показания, чувствуя спокойную поддержку оказавшегося у меня под боком Эддисона. Мы привыкли в академии к подобным ролевым играм, отрабатывая приемы допроса на других учащихся, и почти все мы, по-моему, ненавидели их. Приходилось вдаваться в подробности, отметая неуместные детали, приходилось быть откровенной, не впадая в равнодушие или сентиментальность, – исключительно неприятные обязательные условия игры.

Потом я включила свой лэптоп, и мы смогли просмотреть материалы подхода Эмилии к моему дому, снятые камерой наблюдения. Я узнала машину одного из смирных студентов, снимавших дом в конце нашего тупика, потом появились молодые родители, жившие через три дома, и за их прибытием последовал отъезд их постоянной няни. Всего за пару минут до стука к моей подъездной дороге медленно подъехала незнакомая машина. Немного постояв, она продолжила путь – и минутой позже исчезла.

Вскоре после этого в объективе установленной на крыльце камеры появилась Эмилия; девочка, спотыкаясь, пересекала газон.

– Внедорожник средних размеров, – пробурчала Холмс.

Даже в свете уличных фонарей мы смогли разглядеть лишь то, что у него темный цвет. Может, черный, или темно-синий, или темно-зеленый, а может, и темно-серый. Бордовый имеет определенный блеск даже при слабом освещении, поэтому его мы не взяли в расчет, и фиолетовый тоже, как слишком редкий в окраске машин.

– Номеров нет, – Эддисон вздохнул, – должно быть, она сняла их. Увы, этого недостаточно для ориентированного поиска.

На первых кадрах я разглядела Эмилию, оцепенело привалившуюся к краю пассажирского окна. Водителя разглядеть было труднее – в машине маячило лишь светлое пятно, белая одежда такого качества, что она воспринималась блестящей. С другой стороны, получился приличный кадр той волнующей, не имевшей характерных черт белой маски, забрызганной кровью, в окружении… ха! Я увеличила изображение, чтобы убедиться.

– Либо у нее множество париков, либо один великолепный парик, – заметила я. – Тут у нас видны локоны. Но Сара говорила об ангеле с прямыми волосами.

– А Ронни?

– С косой. Синтетические парики обычно не поддаются столь значительным изменениям причесок. А парики из человеческих волос весьма дороги.

– Почему вы уверены, что это парик? Не могут ли это быть просто ее волосы?

– Видите, как близко сдвинуто начало челки. – Я показала на монитор, проведя пальцем над соответствующим местом. – Такие маски обычно делаются из фарфора, иногда из гипса. Они довольно толстые. Выпуклость челки объясняется подтягиванием парика на край маски. По-моему, это определенно какой-то парик.

– Перешлите мне на электронную почту отснятые материалы, – сказала Холмс, – я попробую привлечь специалистов по установлению стилей париков, масок и моделей машины. Мы сохраним ее фотографию для возможного распространения.

– Или его, – вставил Эддисон. – На самом деле мы пока не исключили такой вариант.

Холмс сердито глянула на него, но кивнула. Вполне резонно, учитывая парик и маску, что это мог быть мужчина, но какому детективу понравится расширение круга подозреваемых?

– Теперь вы оба свободны, – заключила она.

Я собрала сумку с чистыми вещами, а Эддисон тем временем загружал в переносной холодильник контейнеры с запасами еды и большинство закупленных мной сегодня продуктов, чтобы не оставлять их здесь бессмысленно гнить, и мы направились к его машине. Холмс и один из ее подручных офицеров еще оставались, чтобы вновь окружить мой дом запретной полицейской лентой. Я чертовски устала, с каждым разом все меньше чувствуя свою принадлежность к этому дому, и мне лишь хотелось понять…

Что произошло с этой женщиной? Где могли пересечься наши пути и почему она так зациклилась на мне?

Жила-была некогда девочка, которая боялась красного цвета.

Просто его было слишком много.

Она вспоминала кровь ее мамы на окнах машины, какой темной она выглядела в лунном свете, но какой яркой и блестящей становилась в свете фонарей полицейских. В ту ночь ее мама сбежала, навеки избавилась от папы, и даже не попыталась забрать с собой маленькую дочку.

Она знала, как краснеет ее тело, кровоточа от укусов, как розовеет от шлепков, как багровеет в местах, что станут синяками. Она знала красноту разорванной кожи. И как больно потом несколько дней ходить в туалет.

Потом появилась новая краснота, более интенсивная и густая, и папа долго смеялся, увидев ее. «Ты стала женщиной, детка. Моей прекрасной женщиной».

Один из его друзей работал врачом, специальным женским доктором, как сказал папа, когда отвел ее к нему на обследование. Тот врач едва не заплакал, когда впервые коснулся ее промежности. Папа никогда не позволял друзьям трогать ее. После этого ей начали каждый день давать таблетки. Один из папиных друзей смеялся над волосами, которые начали расти у нее между ног, говорил, что все страстные сучки должны быть рыжеволосыми.

Папа задумчиво выслушал его слова.

Ей не нравилось, когда папа задумывался.

Это было незадолго до того, как он пришел домой с двумя коробками краски для волос. Они были даже разных оттенков; одна была красной, как пожарная машина, а другая – ближе к оранжевой, и к тому же он плохо смешал их и в спешке плохо покрасил ей волосы, но он смеялся и все равно называл ее красоткой, хотя испортил волосы у нее между ног и подмышками.

В тот вечер, когда его друзья собрались внизу на вечеринку, папа представил им результаты своих покрасочных трудов. «Джентльмены, – сказал он, – если такая цена справедлива…»

Среди поднявшегося громогласного возбуждения один из них опустошил свой бумажник, отдав папе около трехсот долларов. И тогда папа включил свою любимую камеру.

Раньше никому из друзей не позволялось даже трогать ее.

Они любили рыжеволосых.

13

Мы давно работали сверхурочно за ту же зарплату, как любил нам напоминать Вик, Бюро волнует только то, сколько времени вы провели на рабочих местах. Никому из нас не разрешили работать в понедельник, и мы провели его на диване Эддисона перед телевизором. От Шиван не поступало никаких известий, и когда я пришла на работу во вторник утром, обнаружила на своем столе коробку с небольшим набором вещей, оставленных мной в ее квартире.

Заглянув мне через плечо, Эддисон поморщился.

– Я подозревал нечто в таком роде.

– Я тоже.

– Olvídate de las hermanastras, la próxima vez encontraremos a la Cenicienta[34], – произнес Брэндон, допустив такое множество мелких ошибок, что я даже не попыталась перечислить их ему.

Мы еще стояли у стола, тупо глядя на коробку, когда пришел Вик. Сразу обо всем догадавшись, он сочувственно улыбнулся.

– Мне придется еще больше испортить тебе утро, – заявил он, – агенту Дерн необходимо увидеться с тобой. А еще с тобой жаждет пообщаться группа Симпкинс.

– Они начали сотрудничать с Холмс и манассасским отделением полиции?

– Да. Они получили от Холмс все материалы, но…

– Но, по возможности, им нужно провести их собственные допросы, – закончила я за него, и он кивнул.

Схватив коробку, я бросила ее на пол и пинком задвинула под стол, с глаз долой и – будем надеяться, хотя бы временно – из сердца вон.

– И Симпкинс готова к нормальному сотрудничеству?

– Что ты имеешь в виду?

– В прошлый раз, когда мы с Эддисоном работали с ней, она вела себя чертовски вызывающе, даже конфликтно; к тому же Касс говорила о каком-то инциденте на прошлой неделе в Айдахо, где они проводили расследование.

– Мне ничего не известно о деле в Айдахо, но она опытный агент и достаточно разумна, чтобы ее недовольство моими методами руководства группой не помешало интересам следствия.

Эддисон с сомнением фыркнул, но от дальнейших комментариев воздержался. Симпкинс даже не пыталась притворяться, что одобряет методы работы Вика, однако в последний раз, когда нас подключили к ее группе, она доставала нас так, словно мы – нерадивые юнцы, проспавшие все занятия в академии. Что определенно неприятно и, более того, незаслуженно.

Вик проводил меня в ОСР, то есть отдел служебных расследований, до кабинета агента Дерн, что меня ничуть не удивило, зато отчасти удивило то, что он зашел туда вместе со мной. Когда я искоса глянула на него, Хановериан просто пожал плечами.

– Ну каким же я мог остаться другом, если б отправил тебя одну противостоять нашей Драконихе?

Агент Дерн с кривой усмешкой оторвала взгляд от компьютера.

– Мне казалось, общепринято не пользоваться этим прозвищем в моем присутствии. Прошу вас, садитесь, агент Рамирес.

Дракониха отдела внутренних расследований, агент Саманта Дерн работала в Бюро без малого полвека. Легкий слой косметики был бессилен скрыть морщины, избороздившие ее усталое лицо, и она даже не пыталась подкрасить серебристо-белый пушок коротко стриженных волос. На кончике носа примостилась пара очков для чтения в пластмассовой оправе, почти такого же цвета, как ее розовая шелковая блузка, на тонкой цепочке, охватывающей шею. Агент выглядела мягкой и добродушной, точно чья-то любимая бабушка, но всем известна ее способность меньше чем за десять минут заставить плакать взрослых мужчин.

– Итак, агент Рамирес, с чего вы предпочитаете начать? С Эмилии Андерс или со звонка агента Райан в отдел кадров?

– Как, уже? – вырвалось у меня, и я тут же прикрыла ладонью рот. Оставалось надеяться, что слой пудры хоть отчасти скрыл, как мгновенно запылала моя физиономия.

Сняв очки, агент Дерн медленно покручивала в пальцах одну из дужек.

– В общем, – наконец сказала она, и на ее лице отразилось нечто среднее между сочувствием и изумлением, – как минимум, полагаю, вы не могли знать этого раньше.

– Простите. Видимо, я слишком… удивлена. Мне понадобилось четыре месяца для убеждения ее в том, что нам действительно надо было сообщить в отдел кадров о нашей связи, и даже после этого она продолжала переживать, как бы кто-то из коллег не догадался о нашем общении.

– Понимаю, что в данном случае вы имели полное право сказать мне, какого черта я вмешиваюсь: у вас все хорошо?

– В сущности, да, – я выдавила улыбку, чувствуя, как стянуты мышцы от недельной усталости, – это паршивая новость, но не могу сказать, что не понимала, к чему мы придем.

– С тайными обожателями обычно трудно иметь дело, и они редко бывают такими очаровательными, какими их представляют в кино.

– Эмилия стала первым ребенком, которого травмировал этот убийца. Хотя теперь, после такой травмы, меня беспокоит, не пришла ли она к выводу, что изначально легче подчинить детей с помощью жестокости и насилия.

– Агенту Симпкинс будет интересно услышать ваше мнение; на данный момент нам с вами надо прояснить еще несколько деталей. Вам приходилось раньше работать с Дрю Симпкинс?

– Да, мэм. Десять месяцев назад нас с Эддисоном подключили к ее группе по делу кругового обмена детьми.

– Верно. Именно тогда этот идиот и попал в больницу.

– Сэм, я ведь просто выполнял задание, – мягко возразил Вик.

– Ты защитил от пули того, – просто пожав плечами, парировала агент Дерн, – кто изнасиловал и убил восьмерых детей.

– Заслужил ли он смертную казнь, должен решить суд, а не пребывающий в горе отец жертвы. Наше дело – блюсти законы, а не думать, насколько они справедливы.

Судя по тону общения, подобные разговоры велись частенько; детали менялись, но настрой оставался прежним. Агент Дерн небрежно отмахнулась от последней сентенции.

– Вернемся к исходной точке: агент Райан. Вы работаете в разных подразделениях, поэтому нет необходимости ничего менять, но хотелось бы попросить вас быть… осмотрительной… если народ будет проявлять интерес к случившемуся.

– Я не заинтересована втаптывать ее в грязь, мэм, – вежливо ответила я. – У нас ничего не получилось. Грустно, конечно, но это не дает ни малейшего повода чернить ее имя.

– Ценное замечание, но я и не ожидала ничего иного от протеже Вика. Однако отдел кадров попросил меня отдельно оговорить этот момент. А теперь – о том деле, что вам не понравится.

Хановериан, сидевший на стуле, беспокойно сменил позу.

– Нам придется временно отвлечь вас от текущих дел, – откровенно заявила она, за что я впоследствии, вероятно, буду ей благодарна.

– Сэм!

– Вик, в сущности, это не мое решение. – Разглядывая меня с явным интересом, Дракониха не имела намерения оправдываться или извиняться. – Вы же знаете, каковы наши законоведы. По любому из открытых расследований – любому делу, с которым вы связаны, – может начаться судебный процесс. Это глупо, я понимаю. Уж если на то пошло, убийца предпочел воспользоваться вами как раз благодаря вашей отличной работе, а не с какими-то гнусными целями, но Бюро не может допустить каких-либо толкований, которыми мог бы воспользоваться хитроумный законник, подразумевая соучастие.

– То есть я… – Встряхнув головой, я пыталась осмыслить сказанное. – То есть я под подозрением?

– Нет. Но это не означает, что вас необходимо отстранить от дел. У вашей группы пока все равно кабинетная работа, и агенты Эддисон и Стерлинг, как я понимаю, взбунтуются, если кто-то попытается задействовать их без вас, поэтому все вы будете торчать в Куантико до разрешения нынешней ситуации. Они могут давать консультации.

– Но мне не позволено даже этого.

– Нет. Вам, агент Рамирес, придется заняться двумя особыми заданиями. – Дерн показала на ближайший ко мне угол стола, где лежали три пухлые папки, набитые документами. – Первое задание: как полагает шеф вашего отдела – и я с ним согласна, – нам необходимо готовить новые кадры, если их назначают на расследование дел, связанных с преступлениями против детей. Специфика вашего отдела позволяет вам помочь новым агентам приобщиться к работе самых сложных подразделений ФБР. Предложения поступили от шефов подразделений и отделов, от наших штатных психологов и агентов. Возможно, вы помните выпущенные несколько месяцев назад анкеты.

Да, помню, что Стерлинг тогда подошла сзади к Эддисону и так сильно напугала его, что он пролил свой кофе на эти самые анкеты. Хотя не помню, потребовали ли их замены и сдачи.

– Мы хотим, чтобы вы написали руководство.

– Я?

– Вы работаете в этом подразделении уже десять лет, – напомнила мне Дерн, – и кроме того, у вас уже есть заготовки. – Она подняла гораздо более худосочную папку с заголовком, написанным энергичным почерком: «Руководство по жизни стажеров».

Ох, Матерь Божия… Я почувствовала, что покраснела до ушей.

Вик рассмеялся и хлопнул меня по плечу.

– Что, неужели не знала, что оно по-прежнему переходит из рук в руки?

– Как ему удалось сохраниться больше десяти лет?

– Его копируют и передают всем новым стажерам на первой же неделе практики, – сухо сообщила мне агент Дерн. – Оно содержательно, представительно и забавно, и замечательно помогает стажерам освоиться с работой. В реальности, агент Рамирес, крайне мало агентов Бюро вообще способны предотвратить профессиональное выгорание, причем чаще всего именно в группах, занимающихся преступлениями против детей. В наших силах, однако, увеличить усилия для обеспечения лучшей подготовки начинающих сотрудников в плане того, с чем им предстоит столкнуться. И если это означает, что после прочтения такого руководства они осознают свою неготовность для работы в таком подразделении, то мы сможем на ранней стадии перевести их в другие отделы.

– Я писала это в сильном подпитии, – резко сообщила я, – добрая треть из нас перед окончанием академии устраивала грандиозную попойку, и это руководство стало ее результатом. Весь этот текст родился под чертовски насыщенными парами текилы.

– Написано по пьянке, зато редактировано по трезвости, – возразила Дракониха, – и уже десять лет стажеры пользуются им как Библией. Это не просто разовое задание, мы давно собирались привлечь вас. Правда, мы планировали озадачить вас этим к концу года, но нет никакой причины откладывать задание, поэтому решено поручить вам это дело прямо сейчас.

– Вы говорили о двух заданиях.

– Вернемся ко всем вашим делам, в ходе расследования которых вы непосредственно контактировали с детьми. Не в плане консультаций, не те дела, где вы работали главным образом с полицейскими участками или со взрослыми. Просмотрите ваши записи, все, что вы записывали о детях. Не только о жертвах. О любых детях. Где-то там, возможно, обнаружится зацепка к установлению личности нынешнего убийцы. Для нее это личное дело; и вы являетесь нужной ей личностью. Если нам очень повезет, то в ходе анализа записей прошедших десяти лет один из детей наведет вас на определенную мысль или воспоминания. Не стоит вдаваться во все детали, не проверяйте подряд дела, которые кажутся простыми. Ищите детей, агент Рамирес. Это ваше второе задание.

– В общем… на самом деле, мэм, я уже самостоятельно занимаюсь таким анализом.

Вик потрясенно глянул на меня, но потрясение быстро сменилось довольной улыбкой. Мне тридцать два года, но разрази меня гром, если я не таяла от удовольствия всякий раз, когда он показывал, что гордится мной.

– Агент Альцеста уже занимается копированием материалов на диск, чтобы я могла просмотреть все записи, не только мои. Скоро я получу его.

– Ты бросила вызов самой Альцеста? – с ироничной улыбкой уточнил он.

– Меня всегда удивляло, почему никто не называет ее Архивной Драконихой, – поддержала его агент Дерн.

Потому что представители драконьего рода порой достаточно общительны для участия в отгадывании шарад, а ей присущи минимальные известные мне проявления человеческой или материнской заботы. Но я не стала оглашать свои мысли. Вместо этого глянула на мое другое задание, на все те записи и предложения от агентов и руководителей по поводу того, что необходимо включить в руководство по выживанию. Своего рода учебное пособие. Папки на углу стола пребывали в полнейшем беспорядке. Бессистемно нашпигованы множеством вкладок и стикеров, часть страниц вставлена наугад, либо потому что не влезли в зажимные кольца, либо просто из людской лености. Даже странно, по правде говоря. Это чертова пропасть работы, и мне совершенно неизвестно, что делать даже с половиной того, на что надеются наши боссы. Независимо от уровня интеллектуальной подготовки, все сотрудники подразделения, занимающиеся преступлениями против детей, представляют собой хор злопыхателей; и столкновения между ними неизменно порождают сильные страдания.

– Эддисон взвоет, узнав, насколько затянется кабинетная работа, – в итоге заметила я.

– Вероятно, – согласился Вик, – но даже если предложить ему вариант сбора материалов, он все равно не бросит тебя.

– Стерлинг – голубоглазый сгусток озорства. Если мы будем мало общаться, она затоскует и…

– Лично я надеюсь, что она в конце концов спровоцирует агента Эддисона на попытку повесить на нее колокольчик, – безмятежно вставила агент Дерн. – Должно быть, это будет на редкость забавное зрелище.

– А знаете, – воскликнула я, не дав себе времени одуматься, – для некоторых прозвище «Дракониха» еще на редкость слабо звучит.

Дерн задумчиво улыбнулась, и в уголках ее глаз и губ собрались мягкие морщинки.

– Я поступила на работу в Бюро в те времена, когда женщин в основном рассматривали как второсортных агентов, – пояснила она. – Тогда, разумеется, меня засунули в отдел внутренних расследований, а это означало, что мне полагалось быть сердитой, требовательной и не допускающей никаких шуток особой. Я являла собой образ врага. И мне было просто необходимо стать отчасти драконом – просто для гарантии того, чтобы никто при взгляде на меня не смог бы даже предположить, что избежит наказания. Эта роль вошла в привычку – даже после того, как заслуженная репутация уже позволяла мне сбавить обороты огнедышащих извержений. Вы здесь не потому, что совершили какой-то проступок. И мне нет необходимости задействовать драконий арсенал правосудия.

Тогда это объясняло, почему они с Виком старые друзья. Вряд ли они учились вместе в академии – вероятно, агент Дерн лет на десять как минимум старше его, – но они, видимо, сходились в подходах. В определенном смысле они верили в людей и стремились не просто работать в Бюро, но сделать его лучше, и упорствовали в удержании высоких стандартов; им хотелось видеть не наши неудачи и промахи, а наши достижения и успехи.

– Итак, агент Рамирес, вы готовы взяться за эти задания? – мягко спросила она.

Чувствуя на себе взгляд Вика, я кивнула.

– Да, мэм. Спасибо.

– Отлично. Я отправлю кого-нибудь доставить эти папки к вам, наряду с официальной служебной запиской о выданных заданиях. Вик, ты проводишь ее к Симпкинс?

– Разумеется.

Хановериан встал и протянул мне руку, чтобы помочь встать, но, видя, что я собралась забрать эти папки, и подумав, что глупо заставлять кого-то тащиться к нам в отдел, если я и сама могу отнести их, шлепнул меня по руке, выразительно повторив:

– Наряду со служебной запиской. А она еще не готова.

Служебную записку в принципе можно отправить и по почте.

– Оставь их в покое, – проворчал Вик, и мне понадобилась пара секунд, чтобы сообразить, то ли я высказала эту мысль вслух, то ли за десять лет он слишком хорошо научился читать мои мысли по лицу. Судя во вздернутым бровям агента Дерн, я склонилась ко второму варианту.

Вяло простившись с агентом Дерн, я получила в ответ весьма развеселое пожелание доброго пути и последовала за командиром в коридор.

– Все нормально? – тихо поинтересовался он.

– Я же согласилась, – со вздохом ответила я. – Не самое желанное задание, но я согласилась – даже если, на мой взгляд, идея подобного руководства не слишком хороша. Мне просто…

Закинув руку мне на плечи, он притянул меня к своему боку, и в таком покровительственном объятии мы продолжили путь. Что привлекло любопытные взгляды встречных сотрудников. Но Вик совершенно не замечал их.

– Слишком много свалилось к твоему порогу, без всякого преувеличения, и бесполезно переживать. Эта особа посягнула на твой дом. Я понимаю тебя, Мерседес. Понимаю, что это значит для тебя.

Сразу после академии меня назначили в группу к Хановериану и Эддисону, но Вик знал меня намного дольше. Порой, необъяснимо, я забываю про это. И тогда, как сейчас, мне напоминают.

– Как я буду спать там, сознавая, что очередной ребенок может подниматься по ступенькам моего крыльца? – прошептала я. – И как я могу остаться ночевать в другом доме, сознавая, что очередной окровавленный и испуганный ребенок может сидеть там в ожидании помощи?

– Увы, мне нечего тебе ответить.

– А если б ты нашел ответ, я сочла бы его фигней.

Он улыбнулся и, ободряюще сжав мое плечо, заодно слегка направил меня к открытому лифту.

– Ты со всем справишься, Мерседес, и мы будем в непосредственной близости, чтобы обеспечить это.

– Что будет…

Бросив на меня пытливый взгляд, Хановериан подождал закрытия дверей и неприятного ощущения начала спуска, а потом нажал кнопку аварийной остановки.

– Так что будет, если…

– Мы ведь склонились к версии того, что она охотится за родителями, жестоко обижающими детей. Она же привозит детей ко мне, чтобы дать им безопасность.

– Ладно…

– Тогда что будет, если она проверит, как дела у Сары, Эшли и Сэмми, и узнает, что у них неприятности, поскольку еще не найдена семья, готовая принять всех троих? Ронни будет вполне доволен у своей бабушки, но родственники Эмилии, видимо, либо в тюрьме, либо живут за границей. В каком доме она поселится? Несколько моих первых приемных семей… не все они были ужасны, но некоторые были. Что будет с Эмилией, если она попадет в дурную семью? И в какой момент та убийца решит больше не привозить мне детей для защиты, поскольку их возвращают в порочную систему?

– Ты думаешь, она может начать преследовать и тебя?

– По-моему, надо учитывать и такую возможность. Нам не понять ее образ мысли или побуждения, пока мы не найдем ее. Так что же может получиться, если она разозлится на систему больше, чем на родителей?

– Пока у нее нет для этого поводов, – подумав немного, заметил Вик. – Если же ее беспокоила сама система в целом, то разве нам под силу проверять еще и всех приемных родителей?

– Пока что под силу. Пока дел всего три. Говоря реалистично, она лишь в начале пути.

– Но начала она не с приемных семей. Какова тут, по-твоему, разница?

Хановериан не спрашивал мнения агента Рамирес; он спрашивал Мерседес.

– Приемные семьи – темные лошадки; никогда не знаешь, что получишь. Единственными двумя людьми в целом мире, которые обязаны охранять вас от любых жестокостей, являются ваши родители. Травмы, нанесенные ими, в каком-то смысле глубже, чем кажутся.

Он обдумал сказанное как следует, и на его потрепанном жизнью лице живо отразились эмоции, порожденные обрывками мыслей и версий, за которые он цеплялся. В итоге Вик привалился к стенке лифта и раскинул руки, а я с благодарностью припала к его груди, ощущая тот еще болезненный шрам на его сердце.

– Я не знаю, как избавить тебя от этого, – тихо признался он.

– Мы будем продолжать делать нашу работу, – помотав головой, возразила я, – и будем верить, что Холмс и Симпкинс займутся своими делами. Сомневаюсь, что существует возможность какого-то избавления.

Мы стояли так, пока наше молчание не нарушили вопли с ближайшего этажа, проклинавшие застрявший лифт, и тогда Вик, отклонившись, вновь запустил механизм. Поскольку он, честно говоря, порой бывает немного ребячлив, мы проехали ближайший этаж и вышли только на следующем.

Я невольно улыбнулась, хотя, вероятно, не следовало.

14

Вик настоял, чтобы все мы отправились к нему на семейный ужин, и я с благодарностью оценила его настойчивость – на сей раз, в кои-то веки, вечером приехали все три его дочери, и дом наполнился шумом и смехом. Никто не упоминал о делах – и никто не мог решить, стоит ли мне ехать домой. Холли и Бриттани, две старшие дочери, без умолку трещали, рассказывая о колледже, учебе, жизни кампуса и соревнованиях. Обе они выиграли спортивные стипендии: Холли – за успехи в беге, а Бриттани – в плавании. Джейни пока еще училась в средней школе, но она потчевала нас историями о репетициях для летних шоу, а Вик так гордился всеми тремя, что едва ли видел что-нибудь перед собой, кроме них.

Как агентов, нас учили распознавать главные проблемы и находить способы их решения, но сегодня вечером ими с радостью пренебрегали.

На ближайшие ночи я вернулась к Эддисону, хотя Стерлинг заявила, что на следующей неделе похитит меня, согласно своего рода их странной договоренности о совместном опекунстве. Пока я переодевалась в спортивные трусы и футболку – ту самую, кстати, в которой бегаю, с надписью «Инспектор Женского Тела», просто чтобы он посмеялся, – Эддисон суетился, подключая свой лэптоп и Скайп к огромному телевизору, и в итоге перед нами на экране появились раскинувшиеся в небрежных позах Инара и Прия.

– Виктория-Блисс на работе, – вместо приветствия сообщила Инара.

– Такое впечатление, что вы обе тоже, – ответила я, взяв протянутую Эддисоном бутылку пива и опускаясь на диван.

Обе пожали плечами, однако выглядели обе несколько самодовольно.

– Литературный агент, у которой я стажируюсь, использует меня для чтения запросов и представлений, – сказала Инара. – Естественно, все решения принимает она, но ей необходимо мое мнение по всем деталям, а потом еще и участие в процессе. В общем, мне интересно.

Прия развернула веером пачку фотографий, так что мы увидели только их уголки, а не субъектов ее снимков.

– А вот мои наработки.

– Школьное задание или личный проект? – спросил Эддисон.

– Личный.

– Так нам по-прежнему еще нельзя на них взглянуть?

– Увидите со временем. – Прия улыбнулась ему, хитро и дерзко, и я буквально видела, как Эддисон размышляет, хочется ли ему на самом деле увидеть их. Инара тоже поняла его сомнения и закрыла лицо краем лоскутного одеяла, чтобы заглушить смех.

– Так что происходит? – поинтересовалась Прия. – Похоже, началась интригующая игра, и ее не прояснишь обычными сообщениями или телефонными звонками. У вас, ребята, все нормально?

– Хотел обновить для вас, девчонки, знания о наших событиях, – сказал Эддисон, и обе девушки кивнули, прищурились и сосредоточенно уставились на меня.

Наша группа редко привязывается к детям так, как у нас вышло с этой парочкой и Викторией-Блисс, но я неизменно радовалась, что мы сблизились с ними. Почти всегда радовалась нашему сближению, хотя быть единственным объектом их пристального внимания и плотного наблюдения сродни присутствию в церковной исповедальне.

Несмотря на то, что это в основном моя история, именно Эддисон сообщил им о последних «доставках» – то есть о том, что они имели место, и, не вдаваясь в подробности, о разрыве с Шиван. Внимая его словам, Инара рассеянно кивала, но когда Эддисон дошел до разрыва, глаза Прии прищурились. Все-таки ей никогда особо не нравилась Шиван. Так или иначе, чисто по-человечески Шиван ее не волновала; ей просто не нравилось, что мы встречались. Однажды, только один раз, она объяснила мне причину: ей не нравилось, что с Шиван я выгляжу наполовину потерянной. И в потрясающем свете прошлого она оказалась абсолютно права.

Но именно Прия сразу спросила:

– Ты в порядке?

– Пока, – откликнулась я ей. – Полагаю, я еще не до конца все обдумала.

– Но, надеюсь, ты обдумаешь все разумно?

– И я надеюсь.

Прия что-то пробурчала, но быстро умолкла, покачав головой, и решительно заявила:

– Хотя, знаешь, будет нормально, если ты и попсихуешь. Немножко.

Инара, на пару с Эддисоном, выразительно фыркнули; оба пребывали в явном замешательстве, осознавая, что давненько уже они не выдавали столь одинаковой реакции. Сколько же раз нам приходилось говорить Прие – да и Инаре тоже, по существу, – что из показной нормальности ничего хорошего не получится?

– Говоря о ненормальности, – нахмурившись, начала Инара, – ты получала известия от Равенны со времени ее последнего визита? Она по-прежнему не подходит к телефону и не отвечает на письма.

– Нет, она не звонила. Ты беспокоишься больше обычного по какой-то особой причине?

Инара покраснела – совершенно явно покраснела – и смущенно уставилась на лоскутное одеяло. Почему-то, вопреки всему, она не потеряла способности переживать за людей, но еще невольно смущалась, когда кто-то замечал это. Фактически почти как Эддисон.

– Если вы расценивали выживание Бабочек по весьма вероятным психологическим срывам и склонности к убийству, то Виктория-Блисс безоговорочно на первом месте, а я сама буквально дышу ей в спину.

Эддисон и Прия кивнули.

– Равенна, естественно, заняла третье место.

С глухим стуком я резко поставила бутылку пива на журнальный столик.

– Правда? Но она говорила, что ей стало лучше, – по крайней мере, до той последней ссоры.

– Ее состояние неоднозначно. Разделяя Равенну и дочь сенатора Патрис или просто пытаясь осознать, как эти две ипостаси сосуществуют в одном человеке, понимаешь, что их жизнь невозможна в присутствии ее матери с ее неизменной публичностью.

– Моя мама предложила ей жить у нас в гостевой комнате, – добавила Прия. – Париж ведь достаточно далеко, чтобы попытаться начать новую жизнь; там она будет в безопасности жить с любящими людьми и сможет постоянно связываться с Инарой.

Лицо Инары, уже успевшее побледнеть, ярко вспыхнуло, как обычно бывало, когда кто-то напоминал ей, что она, по существу, стала главой семейства Бабочек и до сих пор остается ею.

– Я сообщу вам, если она свяжется со мной, – пообещала я.

Мы увлеченно пообщались еще немного, делясь новостями, которые трудно передать в текстовых сообщениях.

Вскоре после полуночи раздался звонок моего личного телефона.

Номер звонившего я не узнала.

Обычно звонки с неизвестных мне номеров я отслеживаю, дождавшись режима автоответчика, что весьма разумно, по-моему, учитывая впечатляющие события месяца. Эддисон бесшумно подошел ко мне, и девочки тоже притихли; их лица выглядели размытыми из-за качества дешевой веб-камеры и гигантского телеэкрана.

После третьего звонка я приняла вызов.

– Рамирес.

– Рамирес, это Дрю Симпкинс.

Черт, дождалась!

Я включила громкую связь.

– Симпкинс, я ночую у Эддисона, мы слушаем вас. В чем дело?

Не последовало никаких комментариев по поводу присутствия Эддисона и моей ночевки у него. Половина Бюро полагает, что мы трахаемся, а другая половина уверена, что мы всё никак не осозна́ем, как часто нам нужно трахаться.

– Мне только что позвонила детектив Холмс, – ответила эта особа. – Семилетнего мальчика, Мейсона Джефферса, высадили перед входом в отделение экстренной помощи больницы принца Уильяма. Весь в крови, но, видимо, не своей. Мальчик молчит, однако к его плюшевому мишке приколота записка, где сообщается его имя, возраст, адрес и просьба обратиться к вам.

– А его родители?

– Холмс хочет, чтобы вы подъехали к дому мальчика. На сей раз я разрешаю.

На сей раз. Симпкинс в своем репертуаре.

– Какой адрес?

Эддисон поискал ручку, нашел маркер и записал адрес на руке, за неимением поблизости бумаги.

– Мы будем там через двадцать минут, – уверенно сообщил он, и Симпкинс, одобрительно хмыкнув, отключилась.

Инара и Прия серьезно глядели на то, как мы вскакиваем с кожаного дивана.

– Будьте осторожны, – озабоченно произнесла Прия, – и по возможности держите нас в курсе.

– Не следует ли нам отменить задуманный на грядущие выходные приезд? – спросила Инара.

– Нет, ничего не отменяйте, – ответил Эддисон. – Марлен уже забила холодильники. Вы не можете бросить нас одних с таким количеством изысканной выпечки.

– Ладно… Мы садимся в четверг днем на шестичасовой поезд, так что если планы изменятся, то это точка невозврата.

– Только вы думаете, что шесть вечера – это еще день, – покачав головой, заметил он и взял лэптоп, собираясь выключить его.

– А вы думаете, что шесть утра бывает только утром, – парировала она.

– Это и есть утро.

– Ничего подобного, если вы еще не ложились спать.

– Доброй ночи, девочки.

– Доброй ночи, Глупый Умник, – хором пропели они и усмехнулись, увидев его обиженное лицо. Перед тем как экран погас, я успела заметить, что они бросили на меня встревоженные взгляды.

– Может, пока переодеваемся, я звякну Стерлинг, – предложила я Эддисону, – а ты позвонишь Вику?

– Si, то бишь да, позвоню. Не то чтобы они могли чем-то помочь, но нам надо держать их в курсе новостей.

Стерлинг восприняла новость спокойно, попросив меня сообщить подробности с утра пораньше, чтобы она обеспечила нас парой первых чашек кофе. Элиза – ангел. Я опять натянула джинсы и ветровку, сменив также ночную футболку, поскольку просто не могла представить себя в рабочем костюме после полуночи. На работе у меня имелась более подходящая одежда, если мы не вернемся сюда, и кроме того, я теперь все равно обречена торчать за письменным столом. И какая же от этой работы выгода, если она не послужит оправданием отступления от дресс-кода?

Дом Джефферса оказался в самом западном районе городка, что потребовало бы полчаса езды при способствующих ей светофорах. Светофоры нам не способствовали, но Эддисон не обращал на них внимания: мы домчались туда за восемнадцать минут. Представившись дежурившему у двери полицейскому, зашли в дом и едва не наткнулись на агента Симпкинс.

Дрю Симпкинс – к середине своего пятого десятка она считалась достойным уважения агентом – тряхнула буйной гривой темно-русых волос, которые никогда не выглядели вполне укрощенными. Как приглашенный лектор, она вела занятия в академии на тему влияния психологии на детские записи, особенно рассматривая то, как можно находить зацепки и подтексты в дневниках или письменных работах; в той же мере Симпкинс руководила и специальной подготовкой агентов в подразделении, расследующем преступления в отношении детей. Секция поведенческого анализа всячески стремилась заполучить ее для своих групп по оперативным разработкам, но Дрю непоколебимо оставалась оперативником в детском подразделении. Именно она сумела верно опознать мое авторство «Руководства по выживанию стажеров». Очевидно, у меня имелся «свой стиль».

– В трех предыдущих делах, насколько я поняла, с отцами обходились более жестоко? – Симпкинс также не считала нужным тратить время на светские манеры.

– Да, – ответила я. – Отца подавляли выстрелами, мать убивали, затем отца мучительно приканчивали. Здесь не тот случай?

– Похоже на то. Пошли, сами увидите.

Мы взяли бахилы в коридоре и, натянув их на наши кеды, проследовали за ней по коридору к хозяйской спальне. Медэксперт поднял руку в знак приветствия, продолжая держать градусник в печени мистера Джефферса. Мужчина также получил несколько колотых ран по корпусу, однако их размеры и количество не шли ни в какое сравнение с предыдущими убийствами мужчин.

А вот над миссис Джефферс, однако, поиздевались, Jesucristo[35]. Ее лицо было совершенно обезображено, и тело тоже подверглось кровавой экзекуции. Она получила массу ножевых ударов в паховую область, колотые раны также исполосовали на куски ее живот и груди. Смерть ее мужа наступила быстро, но эта женщина долго страдала. И, судя по отсутствию следов крови с ее стороны кровати, ее сына заставили стоять там и смотреть.

– Вы упомянули, что Мейсон молчит? – спросила я.

Детектив Миньон, стоявший с отцовской стороны кровати, взглянул на меня и, кивнув, добавил:

– По словам соседки, он не говорит уже несколько лет.

– То есть это не последствие травмы.

– Или не последствие данной травмы, – заметила Симпкинс.

Она сняла со стены одну вставленную в рамку фотографию и протянула мне; потом, осознав, что я без перчаток, развернула ее ко мне для обзора. На стекло попали брызги крови. Немного, учитывая расстояние до стены, но попали. Тем не менее они не помешали заметить портретного содержимого: рука миссис Джефферс обнимает сына, а он пытается вырваться от нее к отцу.

– Сексуальное насилие со стороны матери, – пробурчал Эддисон у меня над ухом, – редкое явление.

– Почему вы предположили, что насилие связано с сексом? – спросила Симпкинс.

Она уже явно знает ответ, но тем не менее задает вопрос, дав волю учительской ипостаси ее личности.

– По основному скоплению ран, – машинально ответил Эддисон, поскольку мы оба привыкли все-таки к вопросам Вика, – в области паха, груди, рта. Это весьма специфический выбор.

– Есть сведения из службы опеки? – спросила я.

– Они связались с нами. Их сотрудница уже работает в больнице принца Уильяма по другому делу, поэтому она собиралась вызвать подкрепление.

– Похоже на то, что Мейсону больше подойдет социальный работник мужского пола.

– Она сделает все возможное, чтобы найти кого-то. Сейчас у них не хватает мужского персонала.

Как и у всех общественных организаций в нашем округе.

– А как насчет плюшевого мишки? Он такой же?

Симпкинс аккуратно повесила рамку на стену.

– Белый, с золотыми крылышками и нимбом.

– И к нему прикололи записку?

– Написанную от руки или напечатанную? – дополнил меня Эддисон.

– Напечатана, – ответила Симпкинс. – Мы заглянули в домашние компьютеры, но убийца принес записку с собой. У Джефферсов нет даже принтера.

– То есть убийца знала заранее, что Мейсона не научишь, что надо сказать. Она приехала подготовленной.

– Почему вы говорите «она»?

Мы с Эддисоном переглянулись, а Миньон подошел ближе, присоединяясь к разговору.

– Такое описание давали дети, – в итоге ответил Эддисон. – Они называли ее женщиной.

– Но в действительности нам не известно, так ли это. Говоря «она», можно не заметить реальных подходов. Я не подразумеваю, что дети лгали или даже ошибались, но просто потому, что некто в маскарадном костюме представляется особой женского пола…

– Еще не означает, что это правда, – закончил Миньон. – Возможно, это тактический прием, чтобы увести подозрения в ошибочную сторону.

– Точно.

Совершенно разумный и фактически наилучший метод, позволяющий не сужать версии расследования, но я нутром чуяла, что нам надо искать женщину. Мужчина мог вырядиться в женское платье, учитывая соответствующие побуждения, но тогда были бы другими его выражения и манеры. Наш убийца говорит детям, что теперь все будет в порядке; мужчина сказал бы, что он спасал их или обеспечил им безопасность. Мужчины чаще заявляют о действиях, а женщины – об условиях жизни.

И, судя по тому, какие взгляды Симпкинс бросала на нас, она уже пришла к такому же заключению; ей просто хотелось, чтобы мы сами продумали всю эту логическую цепочку. Первое вещественное доказательство, поясняющее, почему я всегда чертовски много узнаю от Симпкинс, хотя на самом деле мне не нравится с ней работать.

– Холмс в больнице с мальчиком, – сообщил Миньон. – Ее не было в палате во время осмотра, но у мальчика случился приступ панического страха, когда врачу понадобилось снять с него одежду. Фактически им пришлось дать ему успокоительное.

– Но они закончили обследование? – нахмурившись, спросил Эддисон.

Миньон отрицательно покачал головой.

– Никаких внешних повреждений у него вроде бы не замечено, но им хотелось установить с ним доверительные отношения. Они провели какие-то предварительные исследования по оценке внутренних повреждений и убедились, что они не требуют срочного вмешательства, но им хотелось, чтобы он проснулся и сам согласился на проведение всестороннего обследования.

Эддисон успокоенно выпрямился.

– Вы не возражаете, если я зайду в комнату Мейсона? – спросила я. – Обещаю ничего не трогать.

Вместо ответа Симпкинс протянула нам две пары перчаток.

Отлично, тогда, возможно, я что-то найду.

Эддисон последовал за мной на пару с Миньоном.

Комната Мейсона могла бы послужить иллюстрацией своеобразного детского стиля. Детективу, официально ведущему расследование, положено сопровождать нас на месте преступления, чтобы иметь возможность поклясться – при возникновении более поздних проблем, – что никто не подкинул никаких улик, ничего не забрал или не заменил. Стены комнаты мальчика двухцветные, и белая бумажная кайма, покрытая красочными фигурками множества представителей разных профессий, отделяет верхнюю тускло-голубую половину от ярко-синей нижней. Я сразу узнала ковбоев, астронавтов, врачей и среди прочих – военных, разных подразделений вооруженных сил. Его низкая кровать из пластика отлита в форме мультяшной ракеты, и за исключением углублений, где он спал, и уголка откинутого назад одеяла в процессе вставания, постель с синими простынями и одеялом заправлена идеально. Все в этой детской комнате безупречно и картинно, предназначено скорее для показа, чем для активной жизни.

Ничто здесь, в сущности, не говорило об активной жизни мальчика.

Эддисон выдвинул ящики комода, слегка прошелся затянутыми в перчатки руками по стопкам идеально сложенной и подобранной по цвету одежды. Встроенный шкаф, как и комната, находился в образцовом порядке; чистые контейнеры на верхней полке исключали малейшую возможность того, что Мейсон использовал их, чтобы что-то спрятать.

Детям нравится устраивать тайники; но на самом деле обычно они не хранят их в тайне. Детям нужно делиться своими секретами.

Узнаваемые игрушечные персонажи в специальной коробке выглядят практически нетронутыми, но мягкие игрушки животных имеют несколько тревожную особенность: все они облачены в штаны. Некоторые сооружены в виде плотных бумажных конструкций, другие выглядят как кукольная одежда, но все они закреплены степлером на материале этих животных в очень тревожной и выразительной манере. Эддисон поморщился, когда я показала ему на них, но кивнул.

– Но не может же быть только это, – сказал он.

– Может, и нет… – Подойдя к кровати, я просунула руку за изголовье и почувствовала, как перчатка скользнула по поверхности иного качества. – Миньон?

Детектив поднял фотоаппарат и сделал снимки кровати, перед тем как мы отодвинули ее от стены. К спинке прилеплен пластиковый файл-вкладыш, типа обложки, наполненный плотными картонными листами.

Миньон медленно опустил камеру.

– Это что, картонные куклы?

– Вроде того.

Я вытащила листы из обложки и разложила на полу. Вероятно, в какой-то момент их вырвали из книжки. Семейство картонных кукол, причем отец и оба ребенка облачены в штаны, закрепленные и спереди, и сзади, но не с помощью загибающихся ушек, а очередными скрепками степлера.

Кукла матери закрашена черным маркером, так густо и сильно, что краска прошла насквозь и местами маркер даже прорвал толстую бумагу.

– Черт, – пробурчал Эддисон, и Миньон, кивнув, опять поднял камеру, чтобы сделать снимки.

– Я не мастак по играм детской психики, но это очень отчетливый знак сексуального насилия, верно? – спросил детектив.

– Да. Да, верно.

Эддисон слегка стукнул меня по лодыжке.

– Может, ты думаешь, что в социальной службе имеются какие-то данные?

– Да, общая картина укладывается в определенную модель поведения, а детали – штаны на игрушках и картонных куклах, мать, зачерненная с особой страстью, – являются настолько явными, что кто-то, должно быть, заметил и доложил об этом.

– Какова ваша версия, Рамирес?

Дав себе время на раздумья для облачения мыслей в слова, я собрала картонных кукол, сунула их обратно в пластиковый пакет и вручила его Миньону.

– По-моему, мы уже сталкивались с такого рода случаем. Возможно, дело происходило в воскресной школе или на какой-то вечеринке по случаю дня рождения. Нечто вроде этого. Допустим, некий инцидент, завершившийся в ванной комнате, может, просто закапали одежду какой-то грязью… но это уместная причина, чтобы поменять штаны, и один из взрослых мог предложить помощь.

– Да, придется ответить на вопрос, почему мальчик бесится до такой степени из-за того, что кто-то помогал ему сменить штаны, – поддержал меня Эддисон.

– Может, в школе возникли вопросы. Допустим, кто-то спросил его родителей…

– Вероятно, его мать, – вставил Миньон, – миссис Джефферс не работала.

– … и, разумеется, его мать могла ответить, что он просто стесняется своего тела и с годами у него это пройдет.

– Но если кто-то задавал такие вопросы, значит, они беспокоили его, и в итоге он, вероятно, сделал отчет.

– Но как перейти от столь неопределенного отчета к убийству?

– Пока не получим ответ из социальной службы, не узнаем, был ли отчет столь неопределенным, – напомнила я Миньону. – Они же могли устроить проверку, может, даже провели обследование. Далеко не очевидно, какому именно насилию мог подвергаться мальчик.

– Знаете, я отчасти надеялась, что новый член группы поможет вам с Эддисоном отделаться от этой привычки, – с подчеркнутой медлительностью произнесла возникшая на пороге комнаты Симпкинс, – а вместо этого вы еще втягиваете в свой круг полицейских.

– Групповое мышление бывает полезным средством, если им не злоупотреблять, – спокойно парировала я.

Симпкинс не поощряла такую степень взаимозависимости агентов в своих группах. Они с Виком иногда спорили об этом, особенно после того, как она промучилась с нами тот месяц, когда Вик лежал в больнице.

– Вашей версии не хватает определенности, – после значительной паузы заключила Дрю.

– По-моему, нужно связаться с социальными работниками, – ответила я. – Когда ребенок в семье подвергается сексуальному насилию, обычно верным подозреваемым бывает отец, но наш неизвестный мститель, очевидно, располагал сведениями, чтобы покарать мать. Он мог узнать об этих обвинениях или даже иметь доступ к самим документам. То есть, вероятно, надо искать среди сотрудников Социальной службы.

– Или среди их знакомых.

– На ваш взгляд, агент Симпкинс, кто-то мог проявить такую вопиющую неосторожность? – в беспокойстве повернувшись в ней, заметил Эддисон. – Того, кто выбалтывает такие секреты, ожидало бы весьма срочное увольнение.

– Возможно. Или, возможно, секреты выбалтывались лишь одному субъекту.

– Даже в таком случае их все равно сочтут соучастниками, – заявила я. – Эти убийства попали в горячие новости, пусть и без подробностей, но фамилии-то известны. Даже если в системе завелся самостийный убийца, остальные должны осознавать, что это не простое совпадение. Если они способствовали ему, то попросту постараются защитить коллегу, тем самым по-прежнему помогая убийце.

– Поживем – увидим, – уклончиво заключила Симпкинс. – Спасибо вам за помощь, агенты. Теперь вы можете быть свободны.

Забрав у Миньона файл с картонными куклами, она удалилась обратно в коридор. Тот проводил ее смущенным взглядом.

– Неужели она всегда так…

– Да, – хором ответили мы.

Эддисон, глянув на меня с еле заметной улыбкой, продолжил:

– Какое бы слово вы ни подыскали, ответ будет однозначен и неизменен – да.

– Она чертовски осторожна, – добавила я, – не любит строить предположения, не воспринимает, скажем так, неоднозначных словоизвержений и полагает, что любой такой вербальный балаган является признаком некомпетентности. Несмотря на все сказанное, она очень хороший агент с солидным послужным списком.

– Угу.

– После встречи с Холмс она составит определенное мнение и назначит одного из своих агентов поддерживать связь с вашим участком. В ее подчинении много хороших и послушных сотрудников.

Пышные с проседью усы Миньона заметно дернулись, но именно их пышность затрудняла понимание его реакции.

– А что победит, если столкнутся честность и преданность начальству?

– Честность, – опять же хором – на сей раз нечаянно – повторили мы с Эддисоном и, развернувшись, показали друг другу языки, чем вызвали хрипловатый смех Миньона.

– Жаль, что вы двое не можете работать по этому делу. Я понимаю, что не можете, – быстро продолжил он, поднимая руку, хотя сомневаюсь, что кто-то из нас собирался протестовать, – просто жаль.

До мурашек по коже мне хотелось самой разобраться в этом деле, забросить все прочие задания и выяснить, кто это делает; кто тот страстный и безумный спаситель, избравший столь извращенно-радикальный метод спасения.

Вероятно, именно поэтому мне и не разрешили разобраться с ним.

Жила-была некогда девочка, которая боялась ангелов.

Так называли ее саму некоторые из папиных друзей: прелестный ангелок, чистый ангел. Так обычно называла ее и мама, но перестала еще до того, как умерла. У одного из тех мужчин была оловянная булавка с ангелом, он всегда прикалывал ее на рубашки. Девочка разглядывала ее всякий раз, когда папа брал у него деньги. А он говорил, что это его ангел-хранитель.

Она старалась думать о каких-то приятных вещах – к примеру, о том тайном домике в глубине леса. Домик казался таким далеким, и она мечтала взять одеяло и сумку с одеждой и навсегда убежать туда жить. Там играли другие дети из их округи, но ее никогда не приглашали. Или, может, ей удалось бы просто сбежать, отправиться путешествовать, идти куда глаза глядят и каждый день ночевать в новом месте, чтобы папа не смог ее выследить. Но ей не удавалось ни от чего избавиться. Как бы она ни старалась воображать свое безопасное будущее.

Однажды вечером, пока девочка смотрела на эту булавку с ангелом, сверху донесся стук в дверь. Звуки по их дому распространялись хорошо; дом не имел тайн. Все мужчины застыли. Никаких стуков по вечерам раньше не было. Ведь вся компания уже собралась. Сквозь звуки музыки прорвался чей-то громкий голос, хотя слов она не разобрала. Девочка упорно не сводила взгляда с ангела.

Но посторонний шум продолжался, и, прежде чем папа и его друзья встали, дверь в подвал распахнулась, и проем заполнился ярким светом, озарив ореолом всех стоявших внизу людей. Мужчина с булавкой отстранился от нее, и в возникшем вдруг паническом хаосе один из папиных друзей вытащил пистолет.

Девочка не обратила особого внимания на этот пистолет; такое оружие никогда не вредило ей.

Вместо этого она увидела, как к ней приближается незнакомка, с темными локонами, очерченными светом. Эта женщина склонилась над ней, по возможности заслонив собой тело девочки, но она также упорно держала под прицелом вооруженного папиного друга, и в итоге он бросил свой пистолет на ковер и поднял руки.

Потом женщина взяла покрывало и, завернув в него девочку, обняла ее с особой мягкой осторожностью. Ее глаза излучали добро и печаль, и она погладила волосы девочки и прошептала, что с ней все будет в порядке, все будет в порядке. Теперь она в безопасности. Женщина дала ей плюшевого мишку, и девочка обнимала игрушку и плакала, пряча лицо в мягком плюше, чувствуя, как заботливые женские руки продолжают успокаивающе поглаживать ее спину, даже когда незнакомые люди заполнили подвал и принялись уводить папу и всех его друзей. Папа разъярился, выкрикивал страшные проклятия, но эта женщина, по-прежнему обнимая девочку, закрыла ей уши, чтобы она не слышала папиных ругательств. Эта женщина оставалась с ней в машине «Скорой помощи» и в больнице и все повторяла, что теперь с ней все будет в порядке.

Жила-была некогда девочка, которая боялась ангелов.

Потом она познакомилась с одним добрым ангелом – и перестала бояться.

15

На следующий день, ближе к полудню, когда кофеин из множества чашек выпитого кофе проделал дыру в моих внутренностях, я спустилась на лифте в закусочную за рогаликами или какой-нибудь еще более заманчивой выпечкой. На обратном пути в последний момент перед закрытием дверей лифта в кабину заскочила одна из сотрудниц Бюро.

– Вы еще не устраивали ланч?

– И тебе привет, Касс.

Кассондра Кирни работала в группе Симпкинс, но у нас с ней давно сложились дружеские отношения. Мы с ней вместе учились в академии, и теперь, вспоминая о тех временах, я думаю, что в основном именно благодаря Касс то пресловутое руководство по выживанию вообще… выжило. Она нацепила очки, а значит, состояние ее было уже как минимум на полпути к истощению.

– Так сходим на ланч?

Я глянула на те упакованные в пищевую пленку сэндвичи, что только что купила в закусочной, потом перевела взгляд на Касс и заметила слегка безумный блеск в ее глазах. Такой блеск никогда не сулил мне ничего хорошего.

– Ладно, только отнесу подкрепление Эддисону и Стерлинг и захвачу сумку.

– Отлично. Я подожду тебя здесь.

– В лифте?

Она взглянула на открывшиеся двери и отошла в дальний угол к панели управления, где ее нельзя было увидеть из коридора. Обманные ухищрения Касс неизменно действовали пугающе. Увы, они ей безнадежно не удавались, но всегда имели серьезную причину, поэтому, предпочтя не спорить, я кивнула ей.

Эддисон куда-то слинял, но Стерлинг сидела за столом, читая консультационный запрос, который я не разрешила ей трогать. Сгрузив пирамиду сэндвичей на угол ее стола, я сказала:

– Передашь ему, что я пошла на ланч с одной подругой по академии?

– Он ее знает?

– Наверное.

Большинство моих друзей из тех академических дней обосновались за пределами Куантико, поэтому выбор был невелик. То, что я не назвала имени, должно было стать реальным предупреждением о некоторой секретности.

– Скоро вернусь.

– Ладно, понятно.

Сказав, что будет ждать меня там, Касс реально подразумевала кабину лифта. Застопорив ногой двери, она удерживала их в открытом состоянии. Когда Андерсон попытался зайти в кабину, она едва не зарычала на него. Я переждала перед выходом из нашей комнаты и, лишь увидев, что он смирился и отправился к лестнице, присоединилась к подруге.

Мы хранили молчание, спускаясь вниз и на пути в гараж.

– Похоже, нас не должны видеть вместе? – пробурчала я.

– Желательно.

– Тогда я иду на второй уровень, а ты подхватишь меня на выезде.

Она кивнула, не взглянув на меня. Брелок с ключами позвякивал у нее на боку. Касс резко свернула к гаражному лифту, а я направилась по пандусу к своей машине, стоявшей на втором уровне. Не думаю, что кто-то следил за нами, но на всякий случай – и ради ее успокоения, учитывая взбудораженное состояние, в коем она пребывала, – я порылась в багажнике якобы в поисках нужной вещи. Услышав, как завелась ее машина, я захлопнула багажник, заперла свою и, пройдя по пандусу, скользнула к ней в салон на пассажирское сиденье.

– Не пора ли прояснить ситуацию?

– Перед ланчем нам надо быстро заехать в одно местечко, – сообщила она.

– Далеко?

– В Службу охраны Манассаса.

– О черт, Касс… – Закрыв глаза, я откинулась назад и уперлась затылком в подголовник кресла. – Ты же не стала бы устраивать все эти шпионские игры, если б тебе однозначно сказали не привлекать меня.

Ее обиженное молчание стало достаточно выразительным ответом.

– Касс! Qué mierda?[36]

– Симпкинс говорит, что нам запрещено сообщать какие-либо новости вашей группе, – по мере удаления от здания Бюро напряжение постепенно покидало ее, – но мы не просто взяли на себя расследование какого-то дела; оно же связано с твоей жизнью.

– Касс…

– Им удалось закончить обследование Мейсона Джефферса, – протараторила Касс, – и были обнаружены признаки периодических внутренних надругательств. Правда, есть одна закавыка: у него герпес.

– Герпес?

– Герпес первого типа – тот, что в основном поражает лицо и рот; но у него поражены гениталии.

– Дай угадаю: его мать страдала от герпеса первого типа.

– В точку.

– Семилетний мальчик с ИППП[37], – вздохнув, констатировала я.

– Холмс хочет, чтобы ты поговорила с первыми жертвами. Мейсон пока молчит, и, по мнению психолога, его следует временно оградить от общения с женщинами, но Холмс хочет, чтобы ты навестила остальных. Симпкинс запретила любые контакты.

– А что, по мнению Холмс, может дать такое общение?

– Покажет убийце, что ты по-прежнему в деле.

Значит, Холмс, так же как и я, подумала, что гнев убийцы может обернуться против меня, если все будет выглядеть так, словно я отказалась от дальнейшего участия в решении судьбы этих детей.

Пока Холмс не отзовет запрос на помощь Бюро, этим расследованием будет руководить Симпкинс. И любые решения остаются за ней.

Касс сдавленно чихнула. Наша группа в академии прозвала ее «Котенком», поскольку смех у нее постоянно выражался в таком своеобразном чихании.

– Ты же не пытаешься на самом деле убедить меня, что тебе это нравится.

– Нет, мне это чертовски не нравится, но мое мнение в данном случае ничего не решает. И я не могу действовать тайно за ее спиной.

– Как ни странно, я подумывала, не посоветовать ли Холмс обратиться к Хановериану.

Опять откинувшись на спинку кресла, я несколько раз ударила затылком по подголовнику, словно надеялась выбить из головы некую полезную идею.

– Ты хочешь посоветовать детективу местной полиции обратиться через голову твоего босса к шефу подразделения, чтобы некий желаемый агент мог поговорить с предыдущими жертвами?

– Ну, в твоих устах это звучит не слишком законно.

– Почему же, интересно?

Она вновь чихнула.

– Если ты пытаешься тайно отвезти меня к этим детям, то почему же, выкрав меня, тащишь в Службу охраны, а не в больницу?

– Потому что мне самой нужно заехать в Службу охраны. Меня как раз туда и отправили, но я подумала, что в машине мы с тобой сможем спокойнее всего поговорить. – Выезжая на трассу, Касс неожиданно глянула на меня и сменила тему: – Ты же знаешь, как Дрю относится к вашей группе. По ее мнению, вы слишком долго варитесь в собственном соку, а это плохо сказывается на работе. Она даже говорила об обмене со Смитами, а они проработали в ее группе шесть лет.

– Но у нас же изменился состав. Вик пошел на повышение. А мы умыкнули из Денвера Стерлинг.

– Десять месяцев назад она внесла свою фамилию в списки кандидатов на руководителя подразделения.

– Зараза…

– Никто даже не думал, что Хановериан одобрит это. Он уже столько раз отклонял ее кандидатуру.

– Но потом он получил пулю в грудь, и его собственное повышение стало единственной возможностью остаться в Бюро. Должно быть, она жутко разозлилась.

– Ей не нравятся его методы работы, никогда не нравились. И тебе это известно.

Десять месяцев назад, в течение большей части того совместного с Симпкинс расследования, она пыталась переучивать меня и Эддисона. К тому времени я проработала в Бюро лет десять, а Эддисон… по-моему, лет шестнадцать. Мы давно вышли из категории стажеров. В общем, то расследование превратилось в какой-то ад, поскольку Симпкинс упорно обходилась с нами так, словно мы не могли научиться у Вика ничему полезному. Повышение Эддисона и перевод Стерлинг стали желанной новостью, поскольку это означало, что мы останемся отдельной группой, вместо того чтобы постоянно подключаться к расследованиям группы Симпкинс.

– Так зачем же тебя послали в Службу охраны? – спросила я, даже не притязая на видимость логичного перехода.

– У нее появилась версия того, что убийца может быть одним из социальных работников.

Я невольно фыркнула.

– Дай догадаюсь: твоя версия, но она, видимо, сочла ее недостойной проверки.

– Она проработала оперативником больше двадцати лет, и ей хочется подняться по служебной лестнице, пока еще относительно молода, чтобы взбежать повыше.

– Как же я ненавижу политические махинации, – простонала я. – Мне просто хочется спокойно заниматься своей работой. И вовсе не хочется отслеживать тех, кто жаждет заполучить повышение, или разбираться в симпатиях и антипатиях между сотрудниками.

– Что ж, ты сможешь вставить соответствующие предостережения в твое долгожданное руководство.

– Кстати говоря…

– Эй, а что тебе хотелось бы на ланч, когда мы закончим? – прощебетала Касс.

– Милая попытка. Так почему ты сдала им «Стажерское руководство»?

Ее робкая улыбка стала единственным признанием вины, в котором я реально нуждалась.

– Мерседес, нам же нужно что-то такое. На начало июля мы уже потеряли двадцать агентов – либо они перевелись в другие отделы, отказавшись заниматься преступлениями против детей, либо вовсе уволились из Бюро; и это только за этот год.

– Так почему бы тебе самой не написать его?

– Не помнишь, сколько раз ты советовала мне уйти из академии?

– Каждый раз, когда нам приходилось стрелять. Это всего лишь означает, что ты не в ладах с оружием. Но со всем остальным ты справлялась прекрасно.

– Но оперативник, который не в ладах с оружием, не особо полезен в оперативной работе, верно? Ты позволила мне понять и пережить это. Злись сколько угодно за то, что мы не сказали тебе, что это руководство все еще пользуется популярностью, но на самом деле, честно говоря, только ты и можешь обновить его, поскольку, несмотря на то, сколько раз ты ругала или хвалила кого-то из нас, ты никогда не лгала. Все, что ты говорила, было справедливо. А новичкам только это и нужно. Не надо обращаться с ними как с детьми, зато надо честно предостеречь их. И кто же может сделать это лучше тебя?

– Я еще общаюсь с тобой по той единственной причине: только благодаря этому дурацкому руководству меня не отстранили от дел.

– Я принимаю благодарности в виде замороженных коричных рулетиков с изюмом от Марлен Хановериан.

– Не наглей, Котенок.

Мой телефон мурлыкнул, приняв сообщение от Стерлинг. «У нас Симпкинс. Эддисону нужно поговорить с тобой, когда вернешься с ланча».

– Проблемы? – спросила Касс, резко сбросив скорость и таким образом рискуя без всякой видимой причины.

– Если вы с Холмс хотите, чтобы я навестила других детей, то надо сделать это поскорее. Как только мы вернемся, Эддисону придется сообщить мне о нашем невмешательстве.

– А ему сказали, что ты уже сейчас не должна вмешиваться?

– Этого он мне не сообщил. Но велел Стерлинг намекнуть мне на это.

– Ладно, может, мне поднять вопрос о разумности озадачивания тебя руководством для «чайников»?

– Слишком поздно.

– Тогда ладно. – Касс ударила по газам, и показания спидометра превысили разрешенную скорость сначала на десять, потом на пятнадцать и даже на двадцать миль. – Надо постараться по максимуму использовать время нашего ланча.

16

В манассасской Службе охраны царила тишина обеденного перерыва: большинство сотрудников либо ушли обедать в кафе, либо подкреплялись домашними запасами за своими столами, продолжая заниматься бумажной работой. Социальные работники, медсестры и опекуны имели собственные кабинеты, но центральную часть самого большого помещения перегородили невысокие стенки кабинок, стоявшие на страже перед архивом медицинских досье. Каждый цифровой файл на всякий случай имел бумажную копию, и особые служащие также занимались подготовкой этого дублирующего фонда для правоохранительных органов или судебных инстанций. К такой работе допускался ограниченный персонал сотрудников, информированных о том, что их рабочие места открыты для общего пользования остальными работниками.

– Могу я помочь вам? – спросила женщина из-за ближайшей перегородки.

Судя по внешности, она совсем недавно разменяла третий десяток; на лице ее сияла радушная улыбка, а на груди болтался бейджик с эмблемой Флоридского университета. На ее мониторе расположились набор пористых пастельных карандашей блеклых оттенков, веселая компания кошечек, лисичек, щенков, резиновых уточек, а центром композиции стали плюшевый мишка и маленькая аккуратная вышивка в рамке, гласившая: «Жизнь – отстой, а потом ты умираешь: в череде одинаковых дней трудно найти особый»; эти изящно вышитые словеса обрамлял венок из цветов и сердечек. Девушка выглядела знакомой, подобно тому, как выглядят знакомыми большинство новоиспеченных стажеров: двадцатилетнее удивление взрослым миром после колледжа и соперничества с медлительными с пятнадцатилетними первокурсниками. Из-за этого я вдруг почувствовала себя старухой, а ведь мне, черт подери, еще далеко до старости.

Учитывая, что мне вовсе не полагалось быть здесь, Касс выступила вперед.

– Агент Кассондра Кирни из ФБР. Скажите, пожалуйста, как ваше имя?

– Каролина, – ответила улыбчивая служащая с милой ямочкой на щеке. – Каролина Тиллерман. Так чем, агент, я могу вам сейчас помочь?

– Если я выдам вам список номеров дел, вы сможете дать мне список всех людей, имевших к ним доступ?

Улыбка девушки потускнела, голова склонилась набок.

– Я могу взять ваш список и отдать его одному из админов, – чуть помедлив, ответила она, – но практически уверена, что от вас потребуют ордер. Конечно, я понимаю, что эти сведения не так важны, как сами файлы, но не уверена, что мне разрешат просто так выдать нужный вам список. Видите ли, возражают иногда сами родственники.

О да, понятно.

– Кому из админов вы хотели бы передать сведения? – спросила Касс. – Ордер у нас в процессе оформления, и если мы договоримся насчет сбора и предоставления информации, то я просто пришлю этот ордер, как только судья подпишет его. Можно быстро достичь результатов при обоюдном согласии.

– Наш непосредственный руководитель по архивному учету, Деррик Ли, сейчас как раз в своем кабинете. Могу я представить вас?

– Прекрасная идея, Каролина, спасибо.

Каролина встала и машинально, давно вошедшим в привычку жестом поправив на шее медальон с сердечком, повела Касс в глубину коридора. Она бросила на меня любопытный взгляд через плечо; вероятно, уже одним своим присутствием здесь я могла навлечь на себя неприятности. И мне вовсе не нужно было давать руководителю шанс вспомнить о моем появлении в архиве.

Оставшись в одиночестве, я прошлась по проходу между кабинками, рассматривая персональные рабочие места служащих. Либо кто-то в этой конторе обожал вышивать крестиком, либо вышивки закупили для всех оптом, поскольку на всех шести столах красовались рамочки, подобные той, что стояла на мониторе Каролины, причем все они, кроме одной, имели слегка подрывной юмористический оттенок. Не бросаясь в глаза посетителям, эта особая рамка стояла на угловой стойке, также украшенная цветочным венком: «Благословляю этот хренов офис». Двойственное впечатление очарования, отягченного сломленным духом.

– Что это вы там делаете?

Я развернулась к входной двери, продолжая стоять в середине прохода, крепко обхватив руками локти, в мирной, спокойной позе, явно показывающей, что я ничего не утаиваю. На лице женщины, лет, вероятно, от сорока пяти до пятидесяти, облаченной в уродливый лоскутный блейзер из вельвета, застыло суровое выражение. Ее бейджик отличался суровой простотой черного цвета, без всяких оживляющих его кнопок или булавок.

– Любуюсь вышивками, – просто ответила я. – Какая из них ваша?

Взгляд женщины метнулся к последнему столу, с наиболее ниспровергающим изречением.

– Посторонним вход сюда запрещен.

– Простите меня. – Я прошла мимо нее обратно к двери. – Я – агент ФБР; моя коллега, агент Кирни, в кабинете вашего руководителя с Каролиной.

Она прислонилась к прочной перегородке, отделявшей стол Каролины от следующего рабочего места.

– Тогда почему вы не пошли с ними?

– Не мое дело. Мы с Кирни поехали на ланч, но ей поручили заскочить сюда по дороге.

Женщина плотнее запахнула блейзер, втянув руки в рукава. Слабый кондиционер работал плоховато, но она выглядела неподдельно замерзшей в этом теплом офисе. Внезапно задохнувшись, прижала руку ко рту и зашлась хриплым кашлем; другой рукой вцепилась в перегородку, чтобы удержаться в вертикальном положении. Я шагнула ей навстречу, но замерла до конца приступа, пригвожденная к месту ее свирепым взглядом. Перестав кашлять, женщина осторожно сделала несколько глубоких вдохов, и красные пятна, проступившие на лице, постепенно побледнели. Хотя краснота вновь набрала полную силу, когда, подняв руку к прическе, она осознала, что из-за сильного кашля ее светлый парик скособочился.

Я отвернулась, поглядывая уголком глаза, как она поправляет его дрожащими руками. Женщина выглядела так, словно резко сбросила вес, результатом чего явилась и общая бледность, и слегка обвисшая в неожиданных местах кожа. Это могло также объяснить, почему ей холодно в такой теплой комнате.

– Может, дать вам воды? – безучастно предложила я.

– Как будто вода мне поможет, – просипела она, но подошла к своему столу и щелкнула каким-то тумблером.

Именной жетон на перегородке сообщил, что передо мной Глория Хесс.

Мой телефон звучно разродился очередным сообщением от Стерлинг. «После ланча Симпкинс посылает пару агентов в больницу. Мы с Эддисоном обедаем с ними, чтобы поведать наши наблюдения о детях».

Понятно. Давай скорее, Касс. Нам надо спешить.

После нескольких минут молчания и пристальных взглядов в мою сторону мисс Глории вернулись Каролина и Касс. Последняя подошла ко мне, и я показала ей телефон, выведя на экран последнее сообщение. Для его понимания не требовалось особой осведомленности, и она быстро кивнула.

Проходя к своему столу, Каролина улыбнулась своей коллеге.

– Глория, это агент Кирни. Она работает по делу тех бедных детей.

– А вам известны дела в этой конторе, не касающиеся «бедных детей»? – язвительно заметила Глория, изогнув тщательно выщипанную бровь и вогнав в краску Каролину, однако тут же переключила свое внимание на Касс, поинтересовавшись: – Вы можете сообщить нам, каким именно делом занимаетесь?

Касс глянула на меня, я пожала плечами. Сведения об этих происшествиях уже попали в новости, даже если подробности и их связи не афишировались, но офис есть офис, там и так ходят слухи, так что секретность можно отбросить.

– Расследование убийств Уилкинсов, Картер-Вонг, Андерсов и Джефферсов.

Обеих служащих впечатлила длина списка, и Каролина заметно побледнела. Глория, шагнув к девушке, покровительственно похлопала ее по плечу.

– Так произошло очередное преступление? – уточнила она. Получив молчаливое подтверждение от Касс, уставилась на меня прищуренным взглядом и спросила: – А вы, наверное, агент Рамирес? Именно к вам привозили этих детей?

Черт.

– Верно, – признала я, – но прошу вас, не говорите, что я заезжала сюда. На самом деле мне запретили работать по данным делам, поскольку они в большой степени затрагивают мои интересы. Я просто переживаю за осиротевших детей, поэтому агент Кирни позволила мне сопровождать ее. – Я изобразила робкую улыбку. – Честно говоря, я отчасти надеялась застать Нэнси, возможно, узнать последние новости…

– Сегодня она целый день на выезде, – сообщила Каролина. – Но если хотите, я могу оставить ей сообщение.

– О нет, мне не хочется беспокоить вас, – быстро ответила я. – К тому же мне запретили вмешиваться в расследование. Но пострадавшие дети…

К моему удивлению, Глория, казалось, слегка оттаяла.

– Мы передадим ей, что вы заходили. Неофициально. Если появились какие-то перемены, то она, безусловно, найдет способ сообщить вам.

– Я вам буду очень благодарна, спасибо.

Глория медленно и задумчиво кивнула, словно я подкинула ей новые идеи для размышления.

– Агент Кирни!

Из управленческого коридора быстро вышел мужчина, держа в руке зеленый стикер; глянцевитая поверхность бумаги поблескивала под стать его отполированным ногтям.

– Когда получите подписанный ордер, звоните прямо мне – вот мой телефон, – и после вашего звонка мы сразу займемся составлением нужного вам списка. – Этот стройный мужчина среднего роста изъяснялся мягким негромким голосом, с легким остаточным акцентом уроженца Чарльстона. По крайней мере, это единственный знакомый мне город, где попадаются южане с рубленой и стремительной манерой речи.

Пробормотав слова благодарности, Касс сунула листок в отделение бумажника к своим удостоверениям.

– Мистер Ли, это агент Мерседес Рамирес. Мерседес, познакомься с Дерриком Ли, руководителем файлового архива.

Схватив мою руку, тот взволнованно произнес:

– Право, это какой-то безумный кошмар! Как вы держитесь?

В данный момент я слегка отвлеклась, изумившись искусной подводке его глаз, по сравнению с которой мой макияж выглядел весьма топорным. Как ему удается так ровно сделать стрелки?

– Спасибо, мистер Ли, пока со мной все нормально. Просто пыталась выяснить, как себя чувствуют пострадавшие дети.

– Нэнси говорила, что все они ведут себя с отменной выдержкой. – Сжав мою руку посильнее, он наконец отпустил ее. – Если вам обеим что-то понадобится, то будет все, что угодно; просто сообщите нам. Мы все, не правда ли, желаем помочь этим ангелочкам?

– Спасибо, мистер Ли.

В очередной раз выразив благодарность, Касс распрощалась, и мы покинули офис.

– Что у тебя на уме, Мерседес? – пробурчала она, когда мы уселись в машину.

– После одобрения ордера проверь, внесут ли в списки, помимо медсестер и социальных работников, связанных с этими делами, и имена архивных служащих.

– Тебя интересует какое-то конкретное имя?

– Глория Хесс.

– Появилась особая причина? Если б обаяние личности служило определяющим фактором, то Эддисон, скажем, давно торчал бы в тюрьме.

– Светлый парик и проблемы с легкими… она больна раком. Представь, что ты проводишь всю жизнь лицом к лицу с наилучшими и наихудшими проявлениями нашей правоохранительной системы… Что тебе захочется сделать, когда выясняется, что терять уже нечего?

Касс задумалась.

– Да и сам этот Деррик Ли, – добавила я. – Мы ведь не вычеркиваем возможность того, что убийца мог быть мужчиной. Нацепи на этого Ли парик, добавь свободный наряд, и его легко будет принять за женщину. Поэтому нам надо проверить и его тоже.

Касс пристально посмотрела на меня, потом склонила голову к рулевому колесу и выразительно выругалась.

17

Мы помчались в больницу, понимая, что вряд ли Эддисону и Стерлинг удастся долго задерживать напарников Касс по группе своими байками. Нет, конечно, я со здоровым уважением отношусь к их способности трепаться и создавать проблемы. Стерлинг однажды провернула великолепную операцию, умудрившись так заморочить голову человеку, что он не только пропустил свой рейс, но и охотно покинул аэропорт ради того, чтобы отвезти ее обратно в полицейский участок. Однако Дрю Симпкинс держит свою группу в ежовых рукавицах. И если она приказала им выезжать немедленно, то для них не сыграет никакой роли то, что они еще не получили полной информации.

Касс попала в команду Дрю всего около полутора лет назад, и я даю ей от силы еще несколько месяцев – или участие в расследовании нового, еще более заковыристого дела, – прежде чем она отправится к Вику и попросит перевести ее в другую группу. Ей ближе наши взгляды на жизнь и методы расследования.

О боже, Касс в нашей группе…

Бедный Эддисон.

Мейсон, Эмилия и Сара – все они еще находились в больнице на лечении, но врачи позволили Эшли и Сэмми остаться с сестрой, предпочтя не отправлять их пока в интернат или приемную семью. Сначала мы зашли повидать троицу Картер-Вонг. Сэмми крепко спал на коленях Сары, прижав к себе мягкого игрушечного тигра. Плюшевых медведей, выданных детям убийцей, изъяли, подключив их к уликам, однако заменили другими плюшевыми игрушками. Я не заметила в комнате Эшли.

Услышав, как открылась дверь, Сара вздрогнула, но улыбнулась, узнав меня.

– Агент Рамирес.

– Сара, ты можешь называть меня Мерседес. Как ты себя чувствуешь?

– Да у нас тут… – Она нерешительно помедлила, слегка погладив пальцами темные волосы брата. Тот поежился от прикосновения, потом успокоился, пустив струйку слюны на яркий плюш тигра. – Нормально, – закончила девочка, – пока все нормально.

– Можно я познакомлю тебя с моей подругой?

С любопытством взглянув на Касс, Сара кивнула. Ее познакомили с бесконечной чередой новых людей за последние девять дней (господи, неужели действительно прошло всего лишь девять дней?), поэтому просьба о разрешении, должно быть, внесла некое разнообразие в этот процесс.

– Это агент Кассондра Кирни…

– Касс, – вставила моя подруга, живо махнув рукой.

– … она работает в группе ФБР, официально подключенной к расследованию полиции Манассаса, чтобы найти женщину, убившую вашу мать и отчима. Она также моя давняя подруга, и я ей доверяю.

Касс слегка покраснела. Мы дружили уже десять лет, и степень наших дружеских отношений характеризовалась массой нюансов, но еще никогда, по-моему, я не выражалась столь однозначно. Хотя вряд ли до сих пор обстоятельства вынуждали меня к такой констатации.

Сара выдала мне свою робкую улыбку, но почти сразу озабоченно нахмурилась.

– То есть… вы больше не будете заниматься нашим делом?

– Формально я никогда и не занималась. И не могла бы.

– Из-за того, что нас привезли к вашему дому?

– Тут ты права. Касс работает в группе, и сегодня днем тебе, вероятно, еще предстоит познакомиться с парой ее коллег, но мне хотелось проведать тебя. После этого мне, возможно, уже не разрешат видеться с вами.

Сара удивленно глянула на нас.

– Какие странные правила…

– Да, странные, – согласилась я, – но они предназначены для вашей защиты. Кстати говоря, где Эшли?

– Один волонтер повел ее в нижнее кафе. Они решили поесть мороженого. По-моему, им просто хотелось увести ее из палаты… – Губы девочки задрожали, но она резко вздохнула и расправила плечи. – Эшли и вправду любила Сэмюела. Он дарил ей все, что она хотела.

– Она расстроена?

– Ужасно расстроена. Все твердит, что это я виновата. – Ее глаза прояснились, когда она взглянула на брата. – Мерседес…

– Я здесь, с тобой, Сара. – Присев рядом с ней на кровать, я положила руку ей на плечо.

– Нэнси считает, что нам не удастся найти дом для всех троих. Мне не… мне очень не хочется, чтобы нас разделили, но Эшли настолько сердита…

Приобняв ее за плечи, я попыталась мягко взбодрить ее.

– Похоже, Нэнси держит тебя в курсе последних новостей.

Девочка кивнула, уткнувшись в мое плечо.

– Она говорит, что это поможет мне. Может, я не имею права голоса в таких делах, но по крайней мере я знаю, что происходит.

– Вы говорили с вашими бабушкой и дедушкой?

– Один раз. Они… они вообще…

– Склонны к расизму?

– Ага.

Устроившись на стуле около кровати, Касс тихо молчала, хотя ее брови изумленно взлетели.

– И как я уже говорила, Эшли очень любила Сэмюела. Если бабушка и дедушка начнут поливать его грязью, то она, по-моему, просто сбежит. Да еще и Сэмми… – Сара шмыгнула носом, пытаясь не разреветься, и меня до глубины души потрясло то, как отчаянно она старается быть сильной. Я уже знала, что она сильная; я знала, что ей пришлось пережить.

– Что ты собираешься делать?

Касс поерзала на своем стуле. Она знала, что я предпочла работать в подразделении, занимающемся расследованием преступлений против детей, по личной причине; такого рода сведения обычно быстро распространяются, но я никогда не рассказывала ей, какова эта личная причина.

– Меня единственную забрали из семьи, – тихо сказала я Саре, – и моим многочисленным родственникам даже не дали права выбора. У тебя другой случай.

– Врачи говорили, что я чиста, – вдруг резко сказала девочка. – Это что, типа уроков гигиены, верно? Типа болезни от грязи?

– Могли быть и болезни, но они убедились, что ты не беременна.

– А вдруг я была? То есть была беременна.

– Тогда многое зависело бы от того, насколько давно и насколько это рискованно для твоего здоровья, – и потом уже стали бы решать вопрос о том, кто позаботится о тебе. В таких случаях не существует одного-единственного пути решения. А врачи что-то говорили о твоем излечении?

– У меня есть какая-то инфекция, но они говорили, что она очень распространенная. Гм, что-то вроде… иэмпэ.

– Да, ИМП. Это означает «инфекция мочевых путей», и верно, такое заболевание очень распространено среди женщин – по самым разным причинам. К счастью, оно не имеет существенных последствий и довольно легко излечивается.

– Они не разрешили мне добавить сахар в клюквенный сок.

– Надо же, как обидно!

Мы посидели еще немного, но мне показалось, что Сара не соврала, сказав, что теперь у нее все нормально. Когда мы уходили, Эшли еще не вернулась – может быть, и к лучшему. Ежели она так расстроена, как говорила Сара, то злится, вероятно, и на меня тоже. Пусть это не совсем логично, однако логика так редко сопутствует чувствам гнева, печали и психологических потрясений…

– Я вечно забываю, – начала Касс, когда мы направились в палату Эмилии.

– Что забываешь?

– Как ты честна с жертвами.

– С детьми, – поправила я. – Я честна с детьми. И, по-моему, с ними вообще не следует лгать.

– То есть тебе не нужен Санта-Клаус?

– Это другой вопрос. Санта-Клаус не требует, чтобы ему верили.

Мы заглянули в палату Эмилии, и она пригласила нас зайти. Девочка, с одной рукой на перевязи, прохаживалась перед большим окном. Я познакомила ее с Касс, так же как с Сарой, и спросила, как она себя чувствует.

Эмилия фыркнула и опустила взгляд на перевязь.

– Мне не хочется ходить с этой штукой, но они сказали, что так надо.

– Что случилось?

– Говорят, что у меня вывихнуто плечо и… гм… треснуло что-то типа ключицы. Говорят, трещине надо дать время зажить, поэтому мне придется несколько недель держать руку на перевязи. Чтобы все «правильно срослось».

– А чем тебе так не нравится эта повязка?

– Она… она…

– Эмилия, ты не сможешь ошибиться с ответом, если будешь честной.

– Это выглядит так, будто я привлекаю внимание, нуждаюсь в особой заботе, – призналась она, плюхнувшись на край кровати, – или даже показываю всем, как легче всего навредить мне.

– Для тебя ведь уже нашли семью, верно?

И Касс, и Эмилия изумленно глянули на меня.

– Откуда вы узнали?.. Ах, – быстро продолжила она, – они вам, конечно, сказали.

– Никто мне ничего не говорил, но пока ты в больнице, можешь не волноваться о том, что выглядишь уязвимой. Отчасти поэтому ты и продолжаешь лечиться здесь.

– Точно так же она поражала нас в академии, – театральным шепотом сообщила Касс, и Эмилия, как ни странно, хихикнула.

Пробежав пальцами по ленте перевязи, она сдвинула ее в сторону от квадратной марлевой накладки, скрывающей сигаретный ожог.

– У моего папы есть кузен в Шантильи.

– А твой папа и его кузен тесно общались?

– Да, он ведь живет в двадцати минутах езды от нас.

– Я имела в виду дружили ли они? – усмехнувшись, уточнила Касс.

– А-а… ну, иногда они смотрели вместе матчи, но особо не дружили. Хотя я давно знаю его. А еще он заезжал вчера, узнать, хочу ли я жить с ним. Он кажется добрым.

– Что ж, это плюс, верно?

– Мне придется сменить школу. Но… – Эмилия глянула на нас и глубоко вздохнула. – Может, это даже не плохо? Я имею в виду, никто в Шантильи не узнает, что моих родителей убили, верно? Никто не узнает, что я испорчена.

– Ты вовсе не испорчена! – в унисон воскликнули мы с Касс, и глаза Эмилии вновь потрясенно округлились.

– Эмилия, уверяю тебя, – твердо сказала я, коснувшись колен Эмилии тыльной стороной руки, – все это происходило вовсе не из-за твоей испорченности. Твой папа очень долго обманывал тебя; возможно, он даже обманывался сам. Возможно, он убедил себя в твоей испорченности, чтобы не испытывать чувства вины за то, что обижал тебя. Но ты ни в чем не виновата. Уверяю тебя, поверь мне.

– Линкольн, папин кузен, хочет, чтобы я пошла к психотерапевту.

– На мой взгляд, это прекрасно поможет тебе.

– Папа обычно говорил, что к психотерапевтам ходят только извращенцы и слабаки.

– Твой папа во многом ошибался.

Девочка явно задумалась над моими словами, и, решив дать ей время усвоить их, мы простились с ней. Я лишь напомнила, чтобы она звонила Касс, если ей что-нибудь понадобится, – даже просто поболтать.

Закрывая дверь, мы вздрогнули, услышав:

– А вот и вы!

Хотя это оказалась не Симпкинс, а Нэнси, социальный работник.

– Простите. – Отдуваясь, она бежала к нам по коридору. – Не подумайте, что я выдохлась; просто мне не хотелось, чтобы вы ушли, не повидавшись со мной. Одна из медсестер сказала, что вы где-то здесь.

– Вот заехала проведать детей, – сообщила я ей.

– А что вы думаете о встрече с Мейсоном?

– Гм-м… А ему пойдет это на пользу? Учитывая, что мы принадлежим к женскому полу…

– Не надо, конечно, наседать на него, но при сохранении определенной дистанции он воспринимает разговоры довольно спокойно. И даже начал общаться с нами – немного.

– Он начал говорить?

– Писать. Но, честно говоря, я считаю это удивительным успехом.

– Нэнси, вы знакомы с Касс Кирни? Она работает в группе агента Симпкинс.

Нэнси протянула ей руку, и они с Касс обменялись энергичным рукопожатием и выразили удовольствие от знакомства.

– Вчера вечером Мейсон прочитал ту записку, и ему, по-моему, хочется узнать, кто вы, Мерседес. Не знаю, поможет ли ему встреча с вами, но, по меньшей мере, думаю, не повредит. И Тейт тоже согласен.

– Тейт – это ваш коллега?

– Да, он провел с Мейсоном целый день. – Нэнси привела нас по коридору к другой палате и, постучав в дверь, сказала: – Тейт, это Нэнси. Я привела с собой пару агентов.

– Заходите, – ответил добродушный мужской голос.

– Правило этой палаты, – прошептала Нэнси, поворачивая ручку. – За личный занавес нет доступа женщинам. Мальчик, видимо, чувствует себя нормально в несколько изолированном пространстве.

Семилетний Мейсон Джефферс сидел на большой напольной круглой подушке в дальнем углу комнаты. В нескольких футах от него, также практически на полу, сидел высоченный и тощий темнокожий мужчина, скрестив перед собой длинные ноги. Одетые в носочки ступни мальчика упирались в ноги Тейта, чуть пониже колена. При виде нас мальчик съежился, в глазах загорелся огонек страха, но в целом он оставался неподвижным – просто следил за нами, обхватив руками планшет, очевидно, принадлежавший Тейту.

Внешне мальчик выглядел вполне здоровым, не считая, разумеется, излишней, почти болезненной худобы. Я знала, что все не так просто, особенно учитывая то, что Касс рассказала мне в машине, но даже при очевидности его испуга он казался и пугающе спокойным.

– Мейсон, к нам пришли агенты, о которых мы с Нэнси говорили тебе, – сообщил Тейт мальчику. – Вот это – Мерседес Рамирес, – я кивнула, слегка подняв руку, – а рядом с ней…

– Касс Кирни, – представилась та, повторив мое приветствие.

– А у нас тут живет Мейсон Джефферс.

Глядя на спускавшийся с потолка занавес, я села на пол у той же стены, что и Тейт, убедившись, что ни на йоту не нарушила запретную линию. В итоге я оказалась примерно в трех метрах от мальчика, позади Тейта.

– У тебя выдалось потрясающе скверное утро, верно?

Он кивнул с серьезным видом.

– Возможно, я задам очень трудный вопрос, но мне важно узнать, нормально ли ты сейчас себя чувствуешь?

Поразмыслив над вопросом, Мейсон пожал плечами.

– Ладно, давай попробуем что-нибудь попроще: раз уж мы зашли навестить тебя, ты не против того, чтобы мы посидели здесь?

Он слегка задумался – и вновь пожал плечами.

– Хорошо. Но если ты передумаешь, если тебе захочется, чтобы мы ушли, просто дай знать Тейту, ладно? И мы уйдем. Это твоя палата, и нам не хочется стеснять тебя.

Казалось, Мейсон не понял толком моих слов, что было не так удивительно, как мне хотелось бы. Ему никогда не позволялось даже подумать, что у него может быть «его личное жилье».

– Ты не против, если я задам тебе еще несколько вопросов? Ответы на них могут быть либо «да», либо «нет»; все будет нормально, даже если ты не будешь знать или не вспомнишь ответов.

Бывают времена в такой работе, когда мне приходится так часто повторять слово «нормально», что оно уже не воспринимается мной как нечто реально нормальное. Но, неуверенно глядя на Тейта, Мейсон кивнул, поэтому я поудобнее устроилась у стены, скрестив ноги и спокойно положив руки на колени ладонями вверх, стараясь всей своей позой показать свой мирный настрой.

– Говорил ли с тобой человек, который привез тебя к больнице?

Он медленно кивнул.

– Это была женщина?

Очередной наклон головы.

– Ее лицо было скрыто под маской?

На сей раз он кивнул более уверенно.

– А теперь важный вопрос, Мейсон: она обижала тебя?

Мальчик помотал головой.

– Она упоминала других детей или какие-то фамилии?

Он опять отрицательно качнул головой.

– Когда вы сели в машину, она повезла тебя прямо к больнице?

Мейсон кивнул.

Это… нечто новое.

– Она выглядела такой же маленькой, как агент Касс?

В Касс росточку чуть больше полутора метров, поэтому такой вопрос казался весьма логичным, но как бы то ни было, сдержанный пинок в бок пояснил мне, что ее не радует моя логика. Мейсон смерил ее взглядом, потом его глаза скользнули по Нэнси, и в итоге он отрицательно помотал головой.

– Может, тогда она по росту ближе к мисс Нэнси?

Оторвав одну руку от планшета, мальчик неопределенно помахал ладошкой из стороны в сторону.

– А ты мог бы поднять большой палец, если выше, или опустить его, если ниже? Мейсон, сможешь ты показать мне более определенно?

Он вновь пристально взглянул на мисс Нэнси – та, не сходя с места, мягко улыбнулась ему – и, помедлив, неуверенно поднял большой палец.

– А теперь вопрос немного посложнее… Подними большой палец, если думаешь, что она ближе по росту к мисс Нэнси, и опусти, если думаешь, что она ближе по росту ко мне.

Несколько раз переведя взгляд с Нэнси и меня и обратно, Мейсон опять взялся за планшет и пожал плечами – скорее даже просто поднял их едва не до ушей. Пожалуй, зря я спросила об этом, сидя на полу.

– Ладно, Мейсон. Очевидно, что ты не уверен. Я понимаю, что все произошло слишком неожиданно…

Нельзя сказать, что он улыбнулся, но его плечи слегка опустились, а губы дрогнули – вероятно, в попытке вспомнить давно забытую улыбку.

Мне захотелось закрепить в нем это подобие улыбки. Я принялась задавать ему более простые вопросы, перейдя к своеобразной игре в «угадайку» и пытаясь определить его любимый цвет или любимого супергероя, и постепенно, поскольку мои догадки становились все более несуразными, мальчик начал клониться вперед на своей подушке, оживленно стремясь скорее принять или отвергнуть мое предположение, а Тейт одарил меня широкой улыбкой. Когда Мейсон начал позевывать, мы простились и, оставив его с Тейтом, вышли из палаты вслед за Нэнси.

– Есть ли у него родственники, способные обеспечить ему хорошую жизнь? – спросила Касс.

Нэнси кивнула, направляясь с нами к лифтам.

– Его дяди намереваются приехать сюда; они надеются прибыть сегодня вечером или завтра, если сумеют уладить дела с начальством. По-моему, это брат его отца и его муж.

– Если малыш освоился с планшетом, могу я попросить Тейта показать ему разные марки автомобилей? Нам очень помогло бы, если б удалось сузить варианты марок и моделей той машины.

– Я передам ему.

Я нажала кнопку вызова лифта.

– Одна из служащих вашего архива, Глория, – небрежно начала я, осознав, как вдруг напряглась Касс, – она всегда такая сердитая?

Не заподозрив ни малейшего подвоха, Нэнси тихо и грустно усмехнулась.

– О боже… Глория. Она… в общем, боюсь, у нее сейчас сложное время.

– Она больна.

– Да. Рак молочной железы, но метастазы уже захватили легкие и брюшную полость. Однако она упорно держится за работу, когда чувствует себя достаточно сильной. Думаю, благодаря работе она и держится на плаву, получая хоть какое-то удовлетворение. И, скажем так… возможно, отчасти благодаря тому, что сплетни Службы охраны порой перерастают в новости национального масштаба. А вы сами-то слышали что-нибудь о делах Службы охраны округа Гвиннетт? На юге, в штате Джорджия?

Мы с Касс в недоумении покачали головами.

– Глория выросла в окрестностях Атланты, и ее сестра и зять оба работали в том офисе. Она была медсестрой, а он – социальным работником. Недавно там произошел грандиозный скандал, и расследование обнаружило, что несколько сотрудников намеренно скрывали отдельные случаи насилия или уклонялись от полного расследования, причем все эти случаи касались детей самих работников или детей их друзей.

– И к этому оказались причастны ее сестра и зять?

Нэнси неохотно кивнула.

– Их посадили, но из-за рака суд не мог позволить Глории взять к себе племянниц и племянников. Сказали, что ей просто не хватит здоровья, чтобы заботиться о пятерых детях. Да, так и есть, верно, но в итоге этих детей раскидали между разными родственниками, к тому же после внезапной смерти ее мужа на ее долю выпало несколько поистине горестных месяцев. Если она обидела вас…

– О нет, ничего подобного. Она немного резковата, но у нее явно есть на то особые причины. Я просто раздумывала, то ли мы столкнулись с ней в неудачный день, то ли она просто по натуре ворчлива. Вы же понимаете, в любой конторе попадаются такие личности.

– Господи, конечно. Хотя если вы скажете ей, какой файл вам нужен, назовете хотя бы имя, то она найдет документы меньше чем за десять минут, точно зная, где именно надо их искать. Глория помнит имя каждого ребенка, попадавшего к нам в офис, а за последний год она так реорганизовала всю учетную систему, что в архиве наконец установился осмысленный порядок и все цифровые файлы теперь снабжены ярлыками и перекрестными ссылками.

– Каков прогноз медиков?

– К сожалению, не слишком обнадеживающий. Она поздно узнала о болезни.

– Мы помолимся за нее, – сказала я, и Нэнси просияла улыбкой. – Только… возможно, не стоит говорить ей об этом.

– Благослови Бог вас обеих… Ну что, теперь навестите Ронни?

– Он ведь, по-моему, уже у бабушки?

– Да, она живет к северу от нас, в Рестоне. Сейчас я дам вам номер ее телефона.

Мы решили позвонить ей после ухода из больницы. Последний час мобильный Касс периодически гудел и звонил, и почти все голосовые и текстовые сообщения поступили от Симпкинс. Малую толику сообщений прислали ее напарники по группе. Какие-то предупреждения, предположила я. Мне не удалось разобрать слова второго голосового сообщения, но тон его был сердитым.

– Постарайся не вдаваться в подробности ради меня, – посоветовала я ей, набирая номер бабушки Ронни.

– А что, если надо постараться ради детей? – спросила Касс. – Им ведь полезно общаться с тобой.

– Автоответчик. Оставить сообщение?

– Конечно. Тебе же пока еще ничего не запретили.

В академии я доводила наших преподавателей до безумия. И как только начинала вдаваться в подробности ради конечного успеха, Касс чувствовала это на внутриатомном уровне.

Дожидаясь условного сигнала, я прочистила горло: «Сообщение для миссис Флори Тэйлор. Мэм, это агент Мерседес Рамирес из ФБР. Я надеялась навестить Ронни, посмотреть, как он себя чувствует после всего случившегося. Буду благодарна, если вы сможете перезвонить мне, когда вам будет удобно». Я озвучила свой номер и вдобавок данные и номер Касс, после чего отключилась.

– Отлично. Мы можем сделать еще что-то в Манассасе, прежде чем вернемся и стоически встретим неприятности?

– Холмс и Миньон пока еще не заступили на дежурство, верно?

– Да, у них еще есть несколько свободных часов.

– Тогда не о чем больше и думать. Ланч?

– Ставлю двадцатку, что Симпкинс закидает Вика жалобами из-за того, что его группа плохо влияет на ее агентов.

– Принимаю пари. Бесполезно закидывать такими жалобами данного начальника подразделения, совершенно бесполезно.

18

«Ты вчера выиграла двадцать баксов, поэтому сегодня угощаешь нас кофейком», – уведомил меня Эддисон посредством текстового сообщения, пока я чистила зубы на его кухне.

То, что ему захотелось послать такое сообщение из ванной, внушало беспокойство. Он же мог просто крикнуть.

Это также оказалось предвестием того, какое дерьмо сулит нам грядущий день, поскольку Симпкинс распекала нас добрых два часа за «вмешательство в ее расследование». В итоге Вику пришлось вмешаться, и именно тогда ситуация отвратительно усугубилась. Хановериан редко ругался – ему не нравилось доставлять кому-то такое удовольствие, – но я уже давно не видела его в подобном состоянии. Какие бы амбиции ни вынашивала Симпкинс, Вик легко и просто обогнал ее на карьерной лестнице как по фактическому положению, так и по должности; он оперативно трудился в Бюро уже тридцать восемь лет.

«Вик начал работать в Бюро за два месяца до рождения Эддисона!»

Как ни странно, но это конкретное обстоятельство более всего беспокоило именно Брэндона.

После того как мы вылезли из «Доджа», я провела остаток утра, копаясь в материалах диска, недавно доставленного из архива. Его принесла одна из милых стажерок, и еще до того, как она дошла до моего стола, я поняла, где она работает; такие молодые стажерки, приписанные к архиву, выработали полную неуязвимость к валерьяновой привлекательности Эддисона, поскольку изначально чертовски боялись агента Альцеста. Со временем они осознавали, что ее не надо бояться, но когда покидали архив, уже в большинстве своем перерастали валерьяновую зависимость.

Мне жутко не нравилось копаться в старых делах, выискивая ребенка, способного вырасти в убийцу. Анализировать приходилось не только спасенных нами детей, но и их друзей и родственников, а также друзей и родственников тех, кого нам не удалось спасти, даже – в некоторых случаях – детей, жестоко обижавших своих сверстников. Да, в нескольких ужасных случаях насилие совершали сами дети. Чтение этих файлов ради оценки осознанных связей и подключения их к нашей системе поиска для обнаружения того, где они находятся сейчас… ужасающее занятие.

Я понимала, что дети, столкнувшиеся с извергами, могли сами превратиться в извергов, а некоторые из них, подрастая, начинали преследовать извергов. Мне просто претила мысль о том, что ребенок, которого я обнимала и утешала, мог вырасти и стать убийцей.

Медленная, нудная и разрывающая сердце работа, слишком живо напоминающая о том, что спасение есть некий момент, а не состояние бытия. От чего бы мы ни спасли их, нам не под силу повлиять на то, что будет с ними дальше. И это понятно мне лучше всех других.

Именно поэтому, на мой взгляд, нас упорно учили тому, как, закончив расследования, выбрасывать преступления из головы. Можно ли нормально заниматься нашей работой, постоянно осознавая, что даже наши успехи могут привести к ужасным последствиям?

К концу этого дня каждый из нас пребывал либо в состоянии крайнего раздражения, либо слонялся по комнате, стараясь вести себя тише воды ниже травы. К нам заглянул Вик, когда мы со Стерлинг, уже присев на края изысканного прибранного рабочего письменного стола Эддисона, уперлись ногами в его колени, чтобы не сбежал, и обсуждали меню, пытаясь решить проблему ужина. Все мы настороженно посмотрели на вошедшего.

Поскольку иногда Вик поступал весьма своеобразно, он мог полностью поддерживать вас публично, но при личном общении разражался мучительным и подробным анализом того, в чем именно вы ошиблись и почему вам больше никогда нельзя так поступать. Не выражая при этом ни жестокости, ни злости, он говорил даже скорее доброжелательно, однако…

Выглядел он чертовски разочарованным. А разочарование Вика побуждало вас чувствовать себя полнейшими идиотами.

– Успокойтесь, – проворчал он, – вам не о чем беспокоиться.

– Вы уверены? – с сомнением произнесла Стерлинг.

– Симпкинс перегнула палку. Ну да, вероятно, вам не следовало слишком много крутиться в больнице, но нам позвонил ведущий социальный работник и сообщил, как хорошо помогает детям общение с Мерседес, поэтому, очевидно, вы делали то, что нужно. Теперь о главном. Завтра никто из вас на работу не выходит.

– Как это не выходит?

– Так это. Вы торчите здесь слишком много. Когда вы занимаетесь бумажной работой, у вас накапливаются так называемые сверхурочные часы, которые Бюро не собирается оплачивать. Вы переработали уже неделю. Валите по домам. А еще лучше – поезжайте на вокзал и заберите наших девочек, поскольку мне придется задержаться здесь с начальником отдела для объяснения причин сегодняшнего скандала.

Собрав горстку меню, Эддисон аккуратно сложил их и убрал в верхний ящик, мягко сняв ради этого с колен ноги Стерлинг.

– Отлично, мы встретим их, – заявил он.

– Сегодня мы собираемся дома устроить вечер пиццы, – сообщил ему Вик.

– Я не позволю им увидеть апартаменты, пока ты сам не заявишься, но ты же понимаешь, что Дженни невольно может испортить сюрприз.

Вик смерил его выразительным взглядом, но капитулировал без лишних слов.

– Ладно, я сообщу вам, когда буду выезжать отсюда.

Соскользнув со стола, Стерлинг едва не вприпрыжку бросилась к своей сумке, захватив легкий мусорный пакет, прятавшийся за ее картотечным ящиком.

– Надеюсь, нам удастся справиться с ними.

– А ты не хочешь показать нам, что там у тебя? – спросил Эддисон, поглядывая на ее пакет.

– Пока нет.

Мы отправились на вокзал в машине Вика, оставив ему ключи Эддисона, поскольку только в салон Вика законно влезали по меньшей мере шесть человек. Когда мы прибыли, Стерлинг отправилась в туалет, а мы с Эддисоном разобрались, на какой путь прибудет их поезд. Сборы в дорогу обычно проходили у наших путешественниц несколько сумбурно. Инара и Виктория-Блисс предпочитали пользоваться услугами корпорации «Амтрак»[38]. Бесстрашная, казалось бы, Инара терпеть не могла самолеты и летала всего один раз. Причем только в один конец. Один-единственный раз. Она до такой степени ненавидела полеты, что действительно отменила возвращение на самолете и вернулась поездом. Прию вроде бы никогда не волновали способы передвижения, но она не собиралась лететь отдельно от компании, да еще тратить лишние пару сотен долларов.

– Тебе отзвонилась бабушка Ронни? – спросил Эддисон, когда мы примерно поняли, где их ждать.

– Да. Она сказала Касс, что Симпкинс запретила ей отвечать на мои звонки или перезванивать мне, чем сильно ее озадачила. Я не завидую Касс, ведь именно ей придется объясняться с ней.

– А тебе еще не запретили общаться с Касс?

– Когда Андерсон ушел обедать, я позаимствовала его компьютер для служебного разговора, поэтому если Симпкинс начнет выискивать блох, то обнаружит, что болтал с ней Андерсон.

– Она слопает его живьем.

– Я не против.

– И не только ты, верно? Разве не все наши дамы ненавидят его?

– Кого ненавидят? – внезапно поинтересовалась Стерлинг, неожиданно появившись за спиной, чем заставила его передернуться.

– Колокольчики, – пробурчал Брэндон, – клянусь богом, пора вешать колокольчики.

– Андерсона, – пояснила я Стерлинг.

– Ах да… большинство из нас терпеть его не могут.

– А меньшинство? – спросил он, еще прижимая руку к сердцу.

– У остальных нет надобности общаться с ним… А-а-а, вон они! – Она всучила мусорный пакет Эддисону, развязала узел и вытащила оттуда сложенный плакат с надписью, сделанной огромными, блестящими зелеными буквами: «Съезд Стервочек».

– Господи, – простонал Эддисон, возведя глаза к потолку в поисках вдохновения или терпения.

Мы могли точно сказать, в какое мгновение девочки приблизились настолько, чтобы увидеть плакат, поскольку Виктория-Блисс от хохота сложилась вдвое, потеряв равновесие, и Инаре с Прией пришлось ухватить ее за подол майки, чтобы она не разбила голову, рухнув с лестницы.

– Какой балдеж! Я просто тащусь! – вопила она на весь вокзал, либо не замечая, либо попросту игнорируя возмущенные взгляды, бросаемые на нее другими пассажирами и чинными семейными компаниями.

Едва они приблизились, начался процесс бурных объятий, и Виктория-Блисс даже хлопнула Эддисона по плечу. По существу, такова ее версия объятия с лицами мужеского пола.

– А где же Вик? – спросила Прия, обхватив Эддисона за талию и ущипнув его, когда он попытался забрать у нее одну из сумок.

– Офисные интриги.

Она закатила глаза и опять ущипнула Эддисона, когда тот второй раз попытался забрать сумки.

– Он уже небось пожалел о повышении?

– Не настолько, как мог бы пожалеть об отставке, если б не согласился на него. – Отказавшись от попыток забрать у Прии рюкзак, Эддисон умудрился завладеть дорожными сумками Инары и Виктории-Блисс.

После этого Инара забрала у Прии рюкзак, не вызвав у нее ни малейшего сопротивления.

Эддисон увял. Точнее не скажешь. Он выглядел как щенок, не понимавший, за что его наказывают.

– Прекрати дуться, – спокойно бросила ему Прия, – я дала обещание Кейли по поводу некоторых положенных туда фотографий.

– Разве я когда-нибудь рылся в ваших вещах без вашего явного одобрения?

– Нет, но речь идет о спокойствии пятнадцатилетней барышни, позволившей мне взять эти фотки, поэтому я обещала ей, что до моей сумки не дотронется никто, за исключением Инары и Виктории-Блисс, не говоря уже о фотографиях.

Обдумав ее слова, Брэндон перехватил поудобнее две другие сумки.

– Ясно.

Весело болтая, мы доехали до того ресторана монгольской кухни, где, по настоянию Прии, питались по меньшей мере один раз за время их пребывания у нас в гостях. Они поделились с нами впечатлениями о виденных ими спектаклях и выставках и о каких-то странных покровителях ресторана, где давно работали Инара и Виктория-Блисс. Прия показала нам фотографию большого и красочного набора стикеров, наклеенного на внутреннюю сторону двери, где они отметили разные экзотические блюда, которые уже пробовали этим летом, и по какой-то не объясненной никем из них причине все эти стикеры представляли исключительно профессиональных борцов-рестлеров.

Как только Вик прислал нам сообщение, что едет домой, мы покинули ресторан и гурьбой вернулись к машине, продолжая смеяться и болтать, перебивая друг друга. Время пролетело незаметно, небо уже окрасилось красками заката. Инара первой увидела нужный нам дом.

– Ого, он уже закончил ремонт гаража, – заметила она.

В зеркальце заднего вида я заметила хитрую усмешку Стерлинг, но та не повернулась, чтобы поделиться ею с девочками. И сделала фотографию своим мобильником.

* * *

– Ладно, разбирайте ключи, – заявил Вик, вручая каждой из девушек брелок с ключом.

Все они выглядели по-разному, забавно украшенные и сделанные на заказ в скобяной лавке и не имевшие ничего общего со скучными серебристыми или латунными изделиями, стандартно выпускаемыми для замков. Девочки взглянули на ключи, переглянулись и опять уставились на Вика.

– За мной. – Он повел их к новой тропинке, что ответвлялась от подъездной дороги в сторону гаража и заканчивалась за ним около крепкой двери. – Ну-ка, попробуйте открыть.

– Ви-и-ик… – протянула Инара.

– Давайте, смелей.

Ее ключ, ярко-голубой с божьими коровками, легко вошел в замок. Сразу за дверью она обнаружила узкий и довольно длинный лестничный пролет, а две ее подруги, осознав, что остальные застыли в ожидании, последовали за ней. Тогда и мы позволили себе вступить в гараж.

Едва мы завернули за угол, нас ослепила вспышка фотокамеры, и она означала, что там нас уже поджидали Дженни и Марлен. Всю весну и начало лета нанятая бригада рабочих усердно трудилась, пристраивая к гаражу второй этаж, полностью изолированный верхний уровень с проведенной электропроводкой. Там разместились маленькая кухня, в основном предназначенная для приготовления легких закусок, настоящая ванная комната, спальня с набором из трех кроватей, в виде своеобразного креста из строенных двухъярусных кроватей и приставной лестницей с широкими ступенями, – и, наконец, самое большое помещение: гостиная с уютными диванами, большими круглыми напольными подушками и установленным в углу телевизором.

– Добро пожаловать домой, – просто сказал Вик, пока девочки в изумлении разглядывали новые помещения.

Побросав свои сумки, они накинулись на него с жаркими объятиями и в итоге повалили на диван. Предваряя падение, Прия успела подсунуть под спину Вика одну из декоративных подушек, смягчив приземление. Затем, ухмыльнувшись, она запрыгнула на диван рядом с ним. Виктория-Блисс начала что-то весело щебетать, а Инара, сияя глазами, крепко прижалась к нему, уткнувшись лбом в плечо.

Ужом проскользнув между мной и Эддисоном и лишь слегка напугав его, Стерлинг обхватила наши талии.

– Нынче у нас отличный денек, – тихо заметила она.

И мне пришлось согласиться, несмотря на все, что случилось раньше.

Эддисон промолчал, но лицо его озарилось мягкой светлой улыбкой, приемлемой лишь в кругу любимой семьи, и его молчаливая радость была выразительнее громогласных одобрений.

На следующий день, по пути на работу, Вик высадил девочек из машины у дома Эддисона, серьезно предупредив их о необходимости нормального отдыха, а вскоре к нам присоединилась и Стерлинг с завтраком. Ни одна из трех девушек не имела особых планов на утро, и я не сомневалась, что ночью они почти не спали, пребывая в головокружительной эйфории от своих новых апартаментов. Когда гостьи немного взбодрились, мы по очереди удалились в спальню, переоделись в купальные костюмы и направились в бассейн. Меня не удивило, что Инара и Виктория-Блисс надели сплошные купальники с закрытой спинкой. Пусть даже они уже спокойнее относились к наличию огромных крыльев бабочек, насильно вытатуированных на их спинах, но предпочитали, как обычно, не показывать их в смешанных компаниях.

Прия вышла в ярко-синем бикини и расстегнутой спортивной рубашке. Я заметила, как Эддисон вздохнул и прикусил зубами внутреннюю сторону щеки, чтобы удержаться и не умолять ее надеть что-то более закрытое, поскольку, при всем своем замечательном уважении к личностной независимости, воспринимал Прию как свою маленькую сестру. Не знаю, многим ли братьям вообще нравится, когда их младшие сестры (или, подозреваю, любые сестры) щеголяют в бикини. Потом появилась Стерлинг в клубнично-розовом раздельном купальнике с кокетливыми оборочками на боках, и уже обе щеки Эддисона втянулись, образовав два суровых провала.

– А твоя мать знает об этом? – спросила Элиза, показав на длинную татуировку на левом боку Прии.

– Она сама помогла мне выбрать салон и сопровождала меня на каждый сеанс, – рассмеявшись, ответила девушка.

В начале лета она упорно соскальзывала на французский язык всякий раз, когда не обращалась непосредственно к одному из нас, – видимо, за три года жизни в Париже ее мозг перепрограммировался. Хотя последние пару недель уже не пользовалась французскими словечками.

Я изогнулась на стуле, чтобы получше разглядеть ее шедевр. Прия сообщила, что делала тату все весенние месяцы, но не говорила нам, какой именно рисунок выбрала. Последний раз, когда она заезжала сюда в начале лета, финальный сеанс еще не зажил, поэтому она ничего никому не показала. Если размер вызывал некоторое удивление, то идеи и образы были абсолютно в стиле Прии. Сделанная наподобие цветного витража большая шахматная королева стояла на цветочном пьедестале. Его составляли жонкилии, каллы, фрезии – все те цветы, что оставлял чертов маньяк, убивший ее сестру и потом преследовавший саму Прию. Голову королевы увенчивал венок из цветов Чави – солнечно-желтых хризантем. Над этими хризантемами раскинули крылья две бабочки, достаточно большие, чтобы разглядеть их специфическую окраску.

Мне не пришлось приглядываться, чтобы узнать их: Древесница западная и Голубянка мексиканская, более детально прорисованные крылья которых красовались соответственно на спинах Инары и Виктории-Блисс.

– Мне подумалось, что я наконец способна оставить это в прошлом, – тихо пояснила Прия.

– Это?

– Ощущение жертвы. Как будто раньше оно давило на меня, и я постоянно думала, как же можно внутренне освободиться от него.

Бессознательно я коснулась пальцами шрамов на моей щеке, скрытых под слоем водостойкой пудры. Прия видела меня без макияжа, но Инара и Виктория– Блисс, по-моему, еще нет.

Впрочем, с другой стороны, помимо этих татуировок у каждой из них хватало собственных шрамов. Руки Инары навечно запечатлели жуткие последствия вечернего взрыва в Саду – ожоги и осколки оставили свои отметины, когда она стремилась спасти других Бабочек посреди того ужаса. На ладонях и пальцах Прии тоже остались тонкие бледные шрамы – свидетельства ее отчаянных попыток завладеть ножом, и еще более явный шрам пересекал ее шею, где прогулялось лезвие маньяка.

Шрамы означали, что мы пережили некое испытание, даже если эти раны еще болят.

Этот день принес нам очень нужное ощущение полного отдохновения, даже после того, как жара вынудила нас искать прохлады под кондиционерами. К вечеру температура слегка понизилась, и мы вернулись в патио, нагруженные припасами для приготовления сморсов[39], поскольку Стерлинг выяснила, что Инара в жизни сморсов не пробовала. Костровой ямы в этом комплексе не предусмотрели, но укороченные ножки одной из решеток гриля позволили развести достаточно высокий огонь, а Прия принесла фотокамеру, чтобы запечатлеть первую пробу десерта Инарой. Она закрыла глаза, словно пробовала нечто райское; капля расплавленного шоколада запятнала уголок ее рта, кусочек зефира прилип к носу, и я не могла дождаться, чтобы показать Вику эту фотку.

Но потом загудел мой рабочий телефон.

Все застыли, уставившись на этот умный аппарат, бесхитростно вибрировавший у моих кроссовок. Никто из нас сегодня не вспоминал о делах. Точно все мы резонно согласились забыть о них на день-другой. Просто… отложить воспоминания.

Наклонившись, Стерлинг взглянула на экран.

– Это Холмс, – тихо сообщила она.

Схватив мобильник, я приняла вызов.

– Рамирес.

– Мне плевать, что там говорит Симпкинс, – вместо привета сразу заявила она, – но у детей истерика, и вы им необходимы.

– У каких детей?

– Очередная троица с плюшевыми мишками, выкрикивая ваше имя, полчаса назад забрела на пожарную станцию. Приезжайте в больницу принца Уильяма.

Жила-была некогда девочка, которая боялась плакать.

Казалось, она плакала всю свою жизнь. Те несколько дней в больнице, после ареста папы, едва она начинала плакать, в палату сразу прибегали медсестра или сотрудница социальной службы, если, конечно, с ней не было ангела. Они принимались утешать ее нежными голосами и мягкими объятиями, таких нежностей девочка еще не знала, и она начинала чувствовать себя лучше, пока страх опять не завладевал ею. Потом девочку отправили в первую приемную семью, где имели значение только слезные мольбы, вознесенные к Богу. Она не знала, как вознести свои слезы к Богу.

Она не знала, как можно хоть что-то вознести к Богу.

Но ту семью лишили детей после того, как один из мальчиков потерял сознание в классе и врач обнаружил, что они все истощены и заморены голодом. Всех детей отправили в другие приемные семьи, и девочке понравился второй дом. Там жили веселая, добрая женщина и мужчина с грустными глазами и мягкой улыбкой, и он, видимо, всегда знал, какая из девочек больше всего страдала, поскольку говорил с ними тихо и ласково, опустив руки по швам. Он никогда не трогал их, не наказывал, очень заботился об их личном пространстве и никогда не называл их уменьшительными прозвищами.

Он никогда не называл ее «ангелом» или «малышкой», никогда не называл ее «красоткой».

Но потом произошла дорожная авария, и, в отличие от маминой, это был действительно несчастный случай, и очередную группу детей разобрали в другие семьи. В следующем доме жилось тоже неплохо – всех устраивало, что они вспоминали друг о друге только за столом, – но потом к ним приехала жить тяжело заболевшая сестра мужчины со своими детьми, поэтому мужчина и женщина не смогли больше заботиться о чужих детях.

И вот тогда девочку отправили в дом, где жила женщина, чье сознание днем затуманивали таблетки, а по ночам – алкоголь и снотворное, и она даже не знала, что ее муж делал с детьми, отданными им на воспитание.

Папе понравился бы этот муж.

Девочка плакала, потому что это не должно было случиться, никогда в жизни ее больше не должны были подвергать таким мучениям (никогда, говорила ангел, никогда ей больше не придется страдать от этого), но тот мужчина пришел в ее комнату и сказал, что ей это нравилось, ведь она знала, что делала, и понимала, что ей не хватало должной мужской заботы.

Но она не могла перестать плакать; никогда не могла.

19

– Стерлинг, отвези девочек к Вику. Пошевеливайся, Рамирес, нам надо переодеться, – сказал Эддисон, засыпав гриль песком из пожарного ведра, чтобы погасить пламя, и по возможности забрав остатки сладкого пиршества. Немного погодя все мы подключились к уборке и быстро побежали в его квартиру. Девочки забрали сумки и, простившись со мной объятиями и поцелуями, ушли вслед за Стерлинг.

Казалось, глупо тратить время на переодевание, тем более что мы не участвовали в этом расследовании, но я не могла появиться в больнице в шортах и открытом топе. Мы влезли в джинсы, а поверх топа я натянула футболку с длинными рукавами и эмблемой Университета Майами, подброшенную мне Эддисоном. Не прошло и двух минут после ухода девочек, когда мы тоже вышли из дома, и даже выехали с парковки раньше их.

– Они забрели на пожарную станцию, а теперь этих троих детей доставили в больницу принца Уильяма, – сообщила я Брэндону, отчаянно вцепившись в потолочную ручку.

Спеша на место преступления, Эддисон гонял как безумный.

– Понятно, – буркнул он, обругал красный свет и поехал дальше, заметив, что улица пуста. – Три дня. Периоды между убийствами становятся все короче.

Взвизгнув тормозами, наша машина остановилась на больничной парковке сразу за служебными фургонами, и мы бросились ко входу в отделение экстренной помощи, следуя за детьми, казавшимися слишком маленькими для перевозивших их каталок. Мальчики походили друг на друга, как близнецы, но из-за худобы невозможно было определить их возраст, да и девочка выглядела не лучше. Холмс ждала нас на посту медицинской сестры. Напряженно выпрямившись, она готовилась встретить детей, но когда в реальности увидела их, полный стакан кофе выскользнул из ее ослабевших пальцев и разлился по полу.

– Они что, под наркотой? – прошептала она.

Одного из мальчиков била дрожь, но это не было похоже на сотрясающий все тело припадок: он скрипел зубами и мотал головой из стороны в сторону, отчаянно царапаясь и сдирая кожу с пальцев, оставляя на ней кровавые раны; при этом постоянно что-то бубнил, быстро и невнятно, проглатывая слова. Его близнец с блестевшим от пота лицом молчал, но зрачки его настолько расширились, что вряд ли он мог что-то видеть. Мальчик упорно пытался сглотнуть, но всякий раз его пересохшее горло издавало лишь сдавленные хрипы, сводя на нет все попытки. А их сестра…

Вопли их сестры прерывались лишь для судорожных вздохов; ее привязали ремнями к каталке, видимо, чтобы не позволить ей продолжать раздирать уже окровавленные руки. Безусловно, с ней случился нервный припадок: зрачки расширены, взгляд расфокусирован.

– Они под воздействием метамфетамина, – затаив дыхание, прошептала я. – Такой эффект дает лошадиная доза.

Вокруг них забегали медсестры; старшая сестра, отрывисто раздавая поручения, послала одну из них сбегать за врачами.

– И много им досталось? – спросила Холмс.

– Должно быть, их родители сами готовили его, – пробормотала я.

Господи, у меня самой вдруг затряслись руки. Мне приходилось раньше видеть детей под воздействием наркотиков, но не в таком кошмарном состоянии. Обычно детей подчиняли, а не возбуждали наркотиками.

– Их родителей уже обнаружили? – спросила я.

– Недалеко от пожарной станции, – мрачно ответила она.

– В их доме пожар?

– Эта наркотическая стряпня часто взрывается, – тихо чертыхнувшись, заметил Эддисон, – но думаю, на сей раз не обошлось без посторонней помощи. Если родители находились в доме…

– Это объясняет только то, что дети сами разодрали себя до крови.

– Туда выехал Миньон. Мы позвонили Симпкинс, она направляется к нам со своими агентами; но эта девочка, Зои, продолжает лепетать ваше имя. Может, вы…

– Разумеется.

Оставив Эддисона и Холмс вытирать пролившийся кофе, я вошла за занавеску к девочке. Холмс сказала, что ее зовут Зои. Она отбивалась от развязавших ее медсестер, беспорядочно молотила тощими руками, не прекращая воплей.

– Зои? Зои, ты слышишь меня?

Если она и слышала, то была слишком занята, чтобы ответить.

– Зои, меня зовут Мерседес, Мерседес Рамирес.

Вопли вдруг прекратились, и она уставилась на меня, хотя вряд ли увидела. С трудом приподнявшись, судорожно выдохнула, пробормотав:

– Мер-мер-мерседес. Мерседес. Спасет Мерседес… она говорила… Мерседес.

Свободной рукой старшая медсестра показала мне на место возле кровати. Я послушно присела, натянув выданные мне перчатки, и когда девочку переложили туда, я смогла завладеть ее руками – мягко, но решительно, поскольку ей хотелось вырваться и продолжить царапать себя. Все ее руки, сверху донизу покрытые яркими пятнами сыпи, были исполосованы яростными кровавыми расчесами.

– Это верно, Зои, – мягко произнесла я, – теперь тебе помогут. Тебя привезли в больницу, и твои братья тоже здесь. Мы поможем вам. Здесь вы будете в безопасности.

Судорожные вздохи перешли в рыдания, и она, обессилев, склонилась вперед, позволив мне обнять ее. Я осторожно подставила плечо под ее щеку, стараясь избежать непосредственно контакта моей голой шеи с ее лицом: мне не хотелось подвергнуться случайному воздействию наркотика, оставшегося на ее коже и одежде.

– Нам надо осмотреть тебя, – проворковала я, крепко держа ее, чтобы медсестры могли нормально работать.

Не теряя времени попусту, они ловко проверили состояние жизненно важных органов и поставили капельницу. Вняв увещеваниям, Зои повернула руку, позволив им взять анализ крови. Воздействие наркотика установлено, но нужно провести тщательную проверку показателей.

– Мои братья, – сдавленно прохрипела она.

– Они здесь, Зои, всё в порядке. Им тоже помогают. Они лежат за соседними занавесками.

Девочка начала задыхаться, и я мягко помассировала ее спину, стараясь немного успокоить дыхание.

– Та женщина. Она держала… тащила нас. Та женщина.

Девочка вдруг так сильно взмахнула рукой, что вторая игла едва не выскочила из вены. На ее запястьях отпечатались красные пятна, более темные, чем сыпь. Отпечатки пальцев? Начинающиеся синяки?

– Она схватила тебя за руку, верно, Зои? Удерживала тебя, чтобы твои братья не сопротивлялись?

Кивнув, та глубоко вздохнула. Дрожь ее уменьшилась, и девочка опять вздохнула, но уже спокойнее.

– Ангел… милосердный. Но у нее не было крыльев.

– Зои, когда она пришла, вы с братьями спали?

– Спали? Пытались уснуть… пытались, но у нас зудело все тело, все очень чесалось.

Она опустила взгляд на свои руки и попыталась высвободиться, чтобы почесать их. Одна из медсестер держала одну ее руку с капельницей, а я прижимала вторую руку к боку девочки.

– А когда у вас начала зудеть кожа? Зои? Когда начала чесаться?

– Мы хотели ужинать. В спальне кончилась еда. Мама и папа готовили нам ужин. Мы никогда не ели на кухне. Нет, поели только сегодня вместе с мамой и папой.

«Cagaste y saltaste en la caca. Jesucristo»[40]. Что за идиоты, нет бы стряпать чертову наркоту в сарае или гараже; так нет же, они пользовались собственной долбаной кухней… В спальне кончилась еда? Неужели дети прятали еду в своих спальнях, поскольку им не разрешали заходить на кухню? «Santa Madre de Dios!»[41]

– Значит, вы поужинали и пытались заснуть. И что случилось потом? Зои?

– Появился ангел, – тише произнесла девочка срывающимся и охрипшим от крика голосом. – У ангелов есть крылья. Но у этого не было.

– Что же сделал тот ангел?

– Она… она…

Внезапно Зои судорожно вздохнула, у нее начался припадок. Медсестры высвободили девочку из моих рук и положили на кровать, поддерживая ее конвульсивно дергающуюся голову. Один из медиков смотрел на часы, фиксируя протяженность приступа.

– Давно начался? – резко спросила молодой врач, откинув занавес и войдя в бокс.

– Сорок две секунды, – ответил медик с часами.

Ей сделали внутривенную инъекцию чуть выше запястья, но припадок начал ослабевать лишь через пару минут. Едва она обессиленно обмякла, на лицо ей надели кислородную маску.

– Сожалею, агент, но вам необходимо уйти отсюда, – сказала врач, и, надо признать, она действительно выглядела огорченной.

– Конечно. А как ее братья?

– Успокоились. Можете попытаться.

Стащив испачканные перчатки, я натянула чистую пару, просто на всякий случай, и направилась в следующий, скрытый за занавесками бокс. Да, там под неусыпным надзором медсестры лежал один успокоенный малыш; он жадно пил воду, его руки сотрясала мелкая дрожь. Опустошив чашку, он попытался протянуть ее за добавкой, но смог лишь неуверенно качнуть рукой в направлении сестры. Она налила еще немного воды из графина и опять вручила чашку ребенку. У локтя мальчика белел пластырь, оставшийся после взятия анализа крови, а к тыльной стороне ладони подсоединили капельницу. Медикам не пришлось мучиться с ним, как с Зои, – к его груди уже также подсоединили датчики кардиомонитора, а кислородная маска лежала на кровати сбоку от него.

– Сухость во рту, – тихо пояснила мне медсестра. – Пока мы можем помочь ему только водой, но скоро все-таки придется надеть кислородную маску.

Мимолетно улыбнувшись ей, я вновь посмотрела на мальчика и произнесла:

– Меня зовут Мерседес. – Он кивнул, словно, услышав знакомое имя. – А ты можешь сказать мне, как зовут тебя?

– Брайден, – проскрипел он.

– Отлично, Брайден. Сколько тебе лет?

– Девять. И Калебу тоже. А Зои восемь. – Он быстро поморгал, но не смог сфокусировать взгляд. – С Зои все в порядке?

– Никто из вас пока не в порядке, – честно ответила я, упершись руками в изножье кровати, – однако вам оказывают помощь, и на данный момент это самое важное.

– Я слышал испуганные голоса.

– У Зои случился припадок. – Медсестра испуганно глянула на меня и уже открыла рот, видимо, намереваясь прервать мои откровения, но сдержалась. – Ей сделали укол, чтобы снять этот припадок, и теперь проводят обследование, выясняя, чем еще ей можно помочь.

– Но она поправится?

– Не знаю, Брайден, но уверяю тебя: врачи сделают все возможное.

– Мама и папа не выбрались из дома, – поведал он мне, – они там спали. Она забрала Зои и нас тоже вытащила из дома, а потом он взорвался. Она сказала, что так и должно быть.

– А почему так должно быть, сказала?

– Она сказала только, что вы обеспечите нашу безопасность.

– Брайден, а ты помнишь, как выглядела эта женщина?

– Как ангел. – Он сосредоточенно сдвинул брови, допивая остатки воды. – Может, она только выглядела как ангел. Хотя я не очень хорошо рассмотрел ее. Но она была вся в белом. Как луна.

– Она дала вам что-нибудь? – спросила я, сама зная ответ, но мне было интересно, что ответит он.

– Мишек, – сразу ответил он, – белых мишек, и они немного шуршали.

– Как шуршали?

– Ну как… как… пузырчатая обертка, – немного подумав, объяснил мальчик, – или как китайская шелковая бумага, в нее обычно заворачивают подарки.

– Брайден, вы сели в какую-то машину?

Медсестра следила за показателями кардиомонитора и понемногу давала ему воду всякий раз, когда он допивал чашку, а я задавала Брайдену любые вопросы, которые смогла придумать до самого прихода врача, после чего перебралась в следующий бокс. На сей раз я не стала менять перчатки, ведь мне не пришлось касаться Брайдена. Однако оказалось, что Калеб не в состоянии отвечать на вопросы. Очевидно, он даже не слышал, что спрашивали его медсестры и врач. Под кислородной маской он упорно и непрерывно что-то бубнил и иногда, резко приподнимая голову, вертел ею из стороны в сторону, словно к чему-то прислушивался, но все его разговорные попытки никто из нас так и не смог понять.

Поэтому я вышла и вновь заглянула к Зои. Медикам удалось подключить девочку к кардиомонитору, вокруг нее суетились медики, поэтому я не стала входить и вернулась к сестринскому посту. Там маячил мрачный Эддисон, но Холмс куда-то исчезла.

– Она отправилась встречать Симпкинс, – предваряя мой вопрос, сообщил он.

Mierda.

– Тебя же вызвали сюда по особой причине, и ты сумела успокоить девочку.

– Да уж… успокоила вплоть до нервного припадка.

Брэндон вдруг щелкнул меня по лбу – не больно, а скорее обидно.

– Одно с другим никак не связано. Прекрати.

– Со слов Брайдена логично предположить, – со вздохом сказала я, стаскивая футболку, чтобы спокойно привалиться к стойке, не опасаясь оставить там наркотическую пыль с одежды Зои, – что наша убийца подготовила взрыв, перед тем как разбудить детей. Первой она разбудила Зои и взяла ее на руки, чтобы мальчики не сопротивлялись, если, конечно, они были в состоянии сопротивляться. Родители тихо спали в своей комнате, а она вытащила мальчиков на улицу, вернулась в дом, что-то еще сделала там, потом вышла вместе с Зои и до взрыва успела отвести всех детей на безопасное расстояние. Брайден сказал, что на него дохнуло жаром, но пламя до них не доставало. Она отвела их в машину – большую машину, сказал он, – посадила Зои на переднее сиденье и выдала им плюшевых мишек. Брайден попытался открыть дверцу, но замки, должно быть, заблокировали. Он не знает, долго ли они ехали. Она остановилась около пожарной станции, разрешила им выйти и выдала свои обычные указания, назвав мое имя. Когда они подошли к дверям станции, мальчик оглянулся, но плохо видел и не смог разглядеть, стоит ли еще на дороге ее машина. Один из пожарников сбегал туда, но не заметил поблизости никаких машин, так что, должно быть, она уехала.

В открытой майке я чувствовала себя неловко, особенно зная о приезде Симпкинс, но мне действительно не хотелось дольше, чем необходимо, носить испачканную метамфетамином футболку.

– У него начался припадок! – вдруг раздался возглас из бокса Калеба. Чуть позже то же самое констатировали из секции Зои.

Я уже собиралась броситься обратно к Брайдену, но Эддисон удержал меня, крепко схватив за руку.

– С ним же врач, – мягко напомнил он. – Понятно, что тебе хочется успокоить его, но сейчас ты будешь только мешать там, особенно учитывая, что двое других детей в таком нестабильном состоянии.

– Почему ты думаешь, что ему не так плохо, как им?

– Мы не можем знать, насколько ему плохо; нам известно лишь, что пока у него нет припадка.

– Рамирес, что за порнографию вы, черт возьми, позволяете себе? – резко спросила Симпкинс, решительно войдя в приемный покой; за ее спиной маячила Холмс.

Парочка Смитов, работавших в группе Симпкинс так давно, насколько она вообще это позволяла, тащились следом; увидев и узнав нас, они приветливо кивнули.

Напряженно вытянувшись во весь рост, я показала на сложенную на стойке футболку.

– Успокаивая девочку, я испачкала одежду наркотиком, – спокойно парировала я. – Теперь ее опасно носить, а нас так спешно вызвали сюда, что мы не успели захватить сменные вещи.

– Вам вовсе не следовало приезжать сюда.

– Я сама позвонила агенту Рамирес, – обиженным тоном напомнила ей Холмс.

– Очевидно, сейчас дети уже не нуждаются в вашей помощи, – продолжила Симпкинс, не обратив внимания на это напоминание, – уезжайте.

– Нет, – воспротивилась Холмс, – это я вызвала ее сюда.

– Вы же решили сотрудничать с ФБР…

– Именно сотрудничать. Я же не передала это расследование полностью в ваши руки, и мне необходимо, чтобы она присматривала за этими детьми.

Две разгневанные женщины сверлили друг друга взглядом, и, честно говоря, я порадовалась, что являюсь сторонним наблюдателем столь специфического яростного противостояния.

Как ни удивительно, первой сдалась и отвела взгляд Симпкинс.

– Кто предоставит мне отчет о текущем состоянии дела? – взревела она, топая к боксам, и две медсестры и врач встретили ее осуждающими взглядами.

Длинноногий Смит стащил с себя ветровку и протянул мне, а его коротконогий однофамилец вытащил пластиковый пакет из висевшей на боку сумки. Я засунула футболку в подставленный пакет, отправив туда же и перчатки, и с благодарностью взяла куртку. Помимо прочего, я подмерзла – в больницах почему-то почти всегда холодно, – и к тому же чувствовала себя более уязвимой, чем хотелось, в том смысле, который, в сущности, не имеет ничего общего с одеждой или телесной обнаженностью. В любом случае куртка помогла мне.

– Мы подождем в приемной, – сообщил Эддисон Холмс и Смитам, – сейчас тут лишние люди будут только мешать.

– В случае необходимости мы пошлем за вами кого-нибудь, – пообещал длинноногий Смит.

Смиты служили вместе уже тринадцать лет, шесть последних – в группе Симпкинс, но мне не приходилось слышать, чтобы о них отзывались как о единой команде. Честно говоря, я даже имен их не знала, поскольку всегда и везде они фигурировали как Смиты.

Приемная оказалась почти пустой. В одном углу на каком-то неудобном стуле раскачивалась взад-вперед рыдающая женщина, перебирая пальцами четки; в другой руке она сжимала паспорт и рабочую визу. Эддисон опустился на стул рядом со мной, взял меня за руку, наши пальцы сцепились в надежном сплетении, и я устало привалилась к его плечу.

– Ты сообщил новости Вику и Стерлинг? – еле ворочая языком, спросила я.

– Да. И сейчас отправлю очередное сообщение.

Я почувствовала жжение в глазах, и мне хотелось бы объяснить это просто какой-то отверженностью или вообще пылью, но на самом деле меня сжигали опустошающая ярость и страх, а на душе скребли кошки при мысли о том, какова будет реакция общества, если нам действительно удастся вычислить и арестовать этого самодеятельного ангела. В том же духе, с каким люди осуждают нарушителей закона, они с трогательной мотивацией обожают инициативных мстителей.

Спасение детей от насилия – вот что усвоит народ, когда откроются подробности этих дел. Пока газеты о многом умалчивают. Известно лишь, что в разных районах или даже окрестностях городка нашего округа произошли убийства, поэтому никто не сигналит мигалками, высвечивая связи между ними. К тому же редакторы популярных газет обычно ловко обрезают статьи, описывающие подвергавшихся насилию детей.

Мне захотелось домой.

Хотя я не была уверена, является ли тот дом еще моим.

20

Зои Джонс умерла той же ночью, в два часа тринадцать минут, в результате обширного инсульта, вызванного серией гипертермических приступов.

Калеб Джонс умер тремя часами позже от внезапного отказа жизненно важных органов, включая сердце.

Состояние Брайдена, как сообщил нам врач, стабилизировалось, хотя они продолжают всесторонне отслеживать его показатели, поскольку у него начали проявляться симптомы ломки. Эмоционально? Брайден отказывается разговаривать. Он никого не замечает, ни меня, ни Симпкинс, ни Холмс, игнорирует даже вопросы врачей и медсестер. Когда ему сообщили о смерти Зои, он заплакал, но когда пришлось еще сообщить о его близнеце, мальчик мгновенно замкнулся в себе.

Тейт, социальный работник, общавшийся в среду с Мейсоном, прибыл около шести утра и мрачно выслушал наши новости.

– Я немного задержался, поскольку заехал в контору ознакомиться с их делом, – пояснил он, показывая папку. – Четыре месяца назад в их доме провели инспекцию на основании анонимной жалобы; вроде бы она исходила от одного из их бывших соседей. Но в этот дом они переехали совсем недавно, и тогда все еще было чисто. Мы поговорили с детьми. Зои и Калеб тогда сказали, что бо́льшую часть времени они играют на улице. Брайден чаще сидел дома. По-видимому, именно он ходил на кухню, когда у них кончалась еда. В комнате мальчиков стоял маленький холодильник, под кроватями они держали пищевые контейнеры, где, по их словам, хранились какие-то закуски. Полагаю, если они заканчивались, только Брайден и ходил на кухню.

– У него возникло легкое привыкание, поэтому передозировка прошлого вечера оказала на него менее пагубное воздействие, – предположила я, и он кивнул, – но вчера их родители изменили своим привычкам. Они приготовили ужин для детей и съели его все вместе на кухне. Двое других детей получили необычайно большую дозу, и даже Брайден, вероятно, пребывал на кухне дольше обычного.

– В ходе проверки у детей также взяли анализы на наличие наркотиков, но они дали отрицательные результаты, поскольку тогда в доме было все чисто.

– А как насчет таких же анализов родителей? – спросил Эддисон.

– В доме было чисто, – повторил Тейт, – мы не думали, что Джонсы постоянно употребляли «дурь»; по нашей версии, они больше кайфовали, готовя ее, и продавали ради получения прибыли. У них не наблюдались явные симптомы наркоманов. Их бывший дом уже продали, поэтому нам отказали в разрешении провести там проверку.

– В итоге дети подсели на наркотики, в силу формальных юридических запретов. – Я потерла лицо – оно безумно чесалось от сочетания не смытой с вечера косметики, хлора и прочих больничных испарений. – А вам случайно не известно, как продвигается работа по ордеру составления списка сотрудников, имевших доступ к нашим файлам?

– Полагаю, продвигается. С этими файлами работал Ли. Он и Глория трудились, объединив усилия.

Это известие не рассеяло моих сомнений.

Несколько позже появились Вик и Элиза, нагруженные контейнерами с кофе и завернутыми в фольгу тарелками с выпечкой – подарком от Марлен, которая от беспокойства за нас не сомкнула глаз всю ночь. Стерлинг подкралась сзади к Эддисону, но не стала пугать его, как обычно поступала, а просто положила руку ему на затылок и выдала большую походную кружку кофе. И все-таки он дернулся от неожиданного прикосновения, хотя не так сильно, более сдержанно, и склонился в ее сторону, пробурчав слова благодарности.

Вик осторожно опустился на стул напротив нас и подался вперед, чтобы не повышать голос.

– Симпкинс позвонила шефу отдела Гордону и нажаловалась на ваше вмешательство, – сообщил он нам. – Перед разговором со мной тот успел пообщаться с детективом Холмс, и мы с ним решили сделать вид, что я в этом не участвовал, но вы можете вздохнуть свободно.

– Así que esto va bien entonces[42], – проворчал Эддисон.

– Ее группа будет продолжать работать по этому делу, но сама она отстранена. Гордон сделал ей выговор в административном порядке.

Мы оба удивленно глянули на него, потом перевели взгляд на Стерлинг. Она устроилась рядом с Виком и пожала плечами. Мы опять вопросительно посмотрели на Вика.

– Касс говорила вам что-нибудь о той истории, что произошла пару недель назад в Айдахо?

Я покачала головой.

– Она говорила, что там произошла какая-то катастрофа, но у нас пока не было случая выпить за этот кружок «кройки и койки» до того, как началась новая морока. В среду во время обеда мы обсуждали это дельце.

– Симпкинс так круто наехала там на сотрудника правоохранительных органов, что они отозвали просьбу о помощи до окончания расследования.

– В Айдахо? – удивленно пискнула Стерлинг. – Туда достаточно сложно получить приглашение.

– Этот вопрос следовало решить мне, как начальнику подразделения, но Симпкинс через мою голову направилась прямиком к начальнику отдела. В отделе внутренних расследований как раз изучали эту ситуацию, когда поступил запрос от Холмс, но они еще не пришли к общему заключению, Гордону захотелось, чтобы это дело возглавил ведущий агент как минимум с двадцатилетним стажем. Это придало бы делу особое значение, а в дальнейшем помогло бы защитить соответствующего агента.

– До меня дошли слухи, что она претендовала на вашу должность, – заметил Эддисон.

Я скромно опустила глаза, не собираясь подставлять Касс, подтверждая его слова.

– Мы не знаем, однако, есть ли тут связь, – поморщившись, осторожно заметил Вик. – Ее пока не уведомили, поэтому держите лучше рот на замке. Возможно, все решится сегодня, как только Гордон соберет полную информацию.

– У Смитов большой стаж, – заметила я, – но ни один из них не подходит на руководство группой. Касс – отличный агент, но у нее нет опыта руководящей работы, по крайней мере для такого дела. Джонсон еще в отпуске по медицинским предписаниям, поэтому привязан к кабинетной работе. И кто же остается… Уоттс и Бернсайд?

– Он заинтересовался Уоттс. Бернсайд лучше всего действует в команде по отслеживанию информации, поэтому им необходимо, чтобы он сосредоточился на компьютерной работе.

– Уоттс подойдет, – вставил Эддисон, больше для меня, чем для других, – у нее твердая рука.

– У Симпкинс такая же.

Стерлинг устроилась на стуле поудобнее и, скрестив ноги по-турецки, разложила на коленях салфетку, чтобы не мусорить крошками от разломанного на части круассана. Она слегка нахмурилась, явно о чем-то глубоко задумавшись, и, как обычно в такой задумчивости, ее рот скривился в недовольной гримасе. Я следила за ней несколько мгновений, видя, как меняется выражение ее лица по мере размышлений.

Потом Эддисон бросил в нее черничину из своего маффина, и она испуганно взглянула на него, вытаращив глаза.

– Поделись с группой, мыслитель, – сказал Брэндон.

– А что, если в моих мыслях нет ничего приятного? – машинально возразила она.

– К утру умерли два ребенка, и от большой семьи остался лишь очень больной мальчик, – тихо заметила я. – Не думаю, что у нас сейчас может быть хоть что-то приятное.

Элиза глубоко вздохнула и позволила Вику взять у нее раскрошенный круассан.

– Убийца опоздал со спасением этих детей, – выпалила она. – Даже, возможно, стресс от так называемого спасения обострил воздействие наркотиков на их организм. В итоге ей не удалось спасти этих детей. И что же будет дальше, учитывая тот факт, что промежутки между убийствами и так сократились?

– Она считала необходимым спасти этих детей, – хмуро взирая на остатки своего маффина, произнес Эддисон. – Что бы ни побуждало ее, какая бы личная травма ни кусала ее за пятки, речь в любом случае идет о необходимости. Неудача либо загонит это стремление внутрь, либо…

– Либо выгонит наружу вспышкой безумной активности, – закончила я.

– Она ведь больше даже не пытается пользоваться твоим домом, – заметил Вик. – Стерлинг проверяла камеры. В поле объектива попались всего две машины, не принадлежащие местным жителям, гости зашли в дома и остались там на всю ночь. Фактически они еще до сих пор там.

– Но она по-прежнему называет им мое имя. Почему?

– Как глубоко вы продвинулись вчера в анализе прошлых дел?

– Четверг?.. Недалеко. Оценка и проверка каждого имени требует времени.

– А можно ли выделить более узкие категории, чтобы мы могли помочь тебе в поиске? К примеру, можно отбросить те дела, где жертвами были мальчики…

– На самом деле нельзя, – вздрогнув, прервала его Стерлинг. – У мальчиков могла быть сестра, кузина, соседка, подруга, какая-то девочка, на которую повлияло то, как Мерседес помогла спасению. Мы же даем плюшевых мишек всем детям, не только непосредственным жертвам.

– И мы не можем исключить возможность того, что убийца – мужчина, – добавил Эддисон. – Много мужчин обладают высокими голосами или могут сыграть роль женщины. Учитывая популярные описания ангелов, парик может быть вполне уместен. Мы не знаем, какова гендерная принадлежность нашего убийцы. Чисто условно мы говорим «она», поскольку так полагают сами дети.

Он прав, несмотря на то, что интуитивно мы думаем иначе.

– И мы не можем полагаться на дела, где у меня возникала особая связь с жертвами, поскольку она не всегда была взаимной. Возможно, я круто подействовала на чью-то жизнь, совершенно того не сознавая.

– Чертовщина какая-то, – со вздохом произнес Вик, и все мы вздрогнули. Он очень редко чертыхался; по-моему, мы все привыкли воспринимать его проклятия как знак того, что дела действительно хуже некуда.

Войдя в коридор, Касс громко откашлялась, привлекая внимание, прежде чем присоединиться к нам.

– Я подумала, что вам нужно знать… Служба опеки связалась с бабушками и дедушками Брайдена. Отцовские живут в Алабаме, а материнские – в штате Вашингтон, и оба набора предков заявили о желании взять опекунство. Кроме того, они явно недолюбливают друг друга. Могут возникнуть трудности.

– Касс, – вздохнув, заметила я, – в ближайшее время тебе придется запомнить разницу между желательными и необходимыми знаниями.

– Ордер подписан, – устало улыбнувшись мне, продолжила она, – и к концу рабочего дня в понедельник мистер Ли собирается предоставить мне список людей, имевших доступ к нашим файлам. Бернсайд получил добро на доступ в их систему для отслеживания интернет-активности сотрудников.

– Умный понимает с полуслова, Глория Хесс помогает Ли составить список.

– Какого рожна… – Она глянула на Вика, залилась краской смущения, но не извинилась.

Его губы скривились в вымученной улыбке.

– Брайден не стал разговаривать с Тейтом, – немного погодя, добавила Касс, – он больше вообще ни с кем не разговаривает. Но, кажется, не возражает против того, чтобы Тейт сидел с ним.

– Тейт производит впечатление отличного парня.

– Да, мне тоже так показалось… – Она расправила какую-то складку на футболке, хмуро уставившись на нее. – Не могу понять: то ли я напялила ее наизнанку, то ли задом наперед.

– И задом наперед тоже, – ответила Стерлинг, – я вижу ярлычок на вороте.

– Ха! В любом случае к Брайдену, вероятно, не скоро вернется желание общаться. Тейт предложил – и Холмс с ним согласилась, – что вас, пожалуй, стоит отпустить домой отдохнуть. Понятное дело, если хотите.

Глянув на остатки кофе, я подумала, успею ли уснуть, прежде чем кофеин взбодрит меня.

– Спасибо, Касс, – от всех нас поблагодарил ее Вик. – Вы будете держать нас в курсе?

– Да, сэр.

Мы с Эддисоном дружно фыркнули, вогнав Касс в краску еще более глубокого смущения. А Стерлинг просто сочувственно посмотрела на нее.

– Касс, убийца оставил синяки на левом запястье Зои. Не знаю, удастся ли вам снять отпечатки, но, вероятно, определятся характерные для нее размеры. Сообщи об этом Холмс и их медэксперту.

Мы отправились вслед за Виком к нему домой и, предпочтя не разделяться, залегли прямо в гостиной. Стерлинг свернулась в кресле, уткнувшись лицом в колени. А нам с Эддисоном досталось по дивану, и более того, несмотря на весь адреналин, кофеин и просачивающийся через плотные шторы дневной свет, мы отключились чертовски быстро.

Через несколько часов меня мгновенно разбудил звонок с моего личного мобильника, вызвав учащенное сердцебиение. Стерлинг так резко встрепенулась, что свалилась с кресла и приземлилась на пол с визгом, заставившим Эддисона приподняться на локте, и через три попытки отчасти он даже проснулся.

На дисплее высветилось имя «Esperanza».

– Никаких новых детей, – успокоила их я, и Эддисон рухнул обратно на диван, повыше натянув покрывало.

– Ты не отвечаешь, – пробурчала Стерлинг, забираясь обратно в кресло.

– Не уверена, кто звонит, – то ли кузина, то ли тетя.

– И обе они тебя достали?

– Одна из них.

– Ох.

– Почему он все еще трезвонит? – спросил Эддисон, разлепив один глаз.

– Потому что я не хочу отвечать, если звонит Соледад.

Дождавшись включения автоответчика, я услышала сообщение. Afortunadamente[43], звонила сама Эсперанса, но ее сообщение ничего мне толком не объяснило: «Произошло нечто серьезное. Перезвони мне, если хочешь узнать все от меня, а не от моей матери».

Мне вовсе не хотелось знать, что им там кажется серьезным или смехотворным. Да я и не испытывала такой необходимости.

Я еще решала, стоит ли мне перезвонить ей, когда телефон вновь зазвонил, вибрируя, и ее имя опять появилось на экране. Черт возьми. Глубоко вздохнув, я приняла звонок.

– Алло?

Стерлинг поморщилась, услышав, как резко я ответила.

– Мерседес? Где ты пропадаешь, уже давно пора приниматься за дела. И почему у тебя такой голос, будто я тебя разбудила? – Голос кузины звучал измученно, что было необычно для Эсперансы. Огромная причина, чтобы я позволила ей восстановить спокойствие и здравый смысл.

– Мы всю ночь работали по одному делу. Что случилось?

– Сегодня утром семейный сбор.

– О господи, да мне плевать на ваши сборы.

– Нет, не плевать. Tio[44] заболел.

– Какой tio?

Последовала напряженная тишина, и пауза настолько затянулась, что до меня наконец дошло.

– Ох.

Мой отец.

– Рак поджелудочной, – продолжила Эсперанса, осознав, что сама я не собираюсь ничего спрашивать.

– Неприятное заболевание.

– Семья хочет освободить его из тюрьмы для лечения.

– Вряд ли это возможно, но безотносительно к моему делу.

Эддисон уже почти сидел на диване, опираясь на руку, и отчаянно старался проморгаться, чтобы глаза его перестали закрываться.

– Мерседес… – пропыхтела Эсперанса в самый микрофон, и тот придал ее голосу ураганную силу, – ты действительно думаешь, что остальные родственники не собираются докучать тебе этим?

– Именно так я и думаю, учитывая, что собираюсь отключить свой личный телефон, пока не сменю его номер.

– Большинство внуков никогда даже не видели его.

– Им повезло.

– Мерседес…

– Нет.

– Рак поджелудочной неизлечим. Ты же понимаешь, что он, вероятно, умирает.

– Mucha carne pal gato[45].

– Мерседес!

– Это она? – донесся до меня приглушенный голос ее матери. – Дай-ка мне сказать ей, как неблагодарны и злобны…

Не дослушав, я выключила мобильник, намереваясь не включать его в ближайшее время. У детей в больнице есть мой рабочий номер, как и у Прии, Инары и Виктории-Блисс. Опять же со мной можно связаться по электронной почте. Надо признать, Эсперанса меня разочаровала. Именно ей в обширном семействе Рамирес следовало понимать, что я больше не принадлежу к их клану.

– Шваркнешь им об стену? – пробурчал Эддисон.

– Сначала надо скачать оттуда классные фотки. А потом мы уничтожим его.

– Договорились. Ты в порядке?

– Нет. Хотя можно спать дальше. Эта проблема никуда не денется.

Брэндон мгновенно натянул на себя покрывало, оставив на виду лишь лохматые темные кудри.

Стерлинг серьезно посмотрела на меня, и я поразилась, каким юным выглядит ее лицо в обрамлении распущенных волос.

– Может, надо поговорить об этом? – тихо предложила она.

Элиза пока не знала той истории, что уже была известна Вику и Эддисону, как, впрочем, и ее бывшему боссу Финни. Потребовалось много лет и полбутылки текилы, чтобы я все-таки решилась поделиться с Эддисоном. Но Стерлинг… она важна для меня, и я уже определилась с доверием, тем чувством, что еще не обрела, когда рассказывала это Эддисону. Она уже на моей стороне, мы подружились. Даже породнились.

– Пока нет, – наконец ответила я, – мир еще не объят огнем.

– Звучит многообещающе. – Элиза опять свернулась в клубок под флисовым одеялом, на конце которого болтался ярлычок с каким-то извилистым жучком, а по всей поверхности разбежались разноцветные «Добрые мишки»[46]. Это любимое одеяло Бриттани, и она редко выдавала его в гостиную для чужого пользования.

Несмотря на усталость и опустошенность, теперь я долго не могла уснуть. Мне отчаянно не хватало для утешения того черного бархатистого медведя, что сидел на тумбочке около моей кровати, однако из-за этого дела я сомневалась, сможет ли теперь тот медведь вообще утешить меня. Он спасал меня в особо сложных жизненных моментах или напоминал, что моя жизнь стоит того, чтобы ее прожить, однако его роль могла исчерпать себя.

Не знаю, долго ли я пялилась в потолок, когда перед моим затуманенным взором появилось лицо Вика. Его добрые карие глаза смотрели на меня с какой-то грустной насмешливостью; мозолистая ладонь мягко откинула с моего лица волосы, палец слегка помедлил на шрамах.

– Спи, Мерседес. Ты не одинока.

Мой смешок больше напоминал всхлип, но я послушно закрыла глаза, а он продолжал поглаживать мои волосы, пока я не уснула.

Жила-была некогда девочка, которая боялась перемен.

Но…

Некоторые страхи, как она узнала в заключение, приводили к добрым переменам. Некоторые страхи не порождали ужаса и боли, а порождали просто… глубокое волнение. Искры смелости и самообладания.

Несмотря на изменчивость всех ее приемных семей, где единственным постоянством стала их кратковременность, девочка усердно училась в школе, познавая все те предметы, которым ее никогда не учили в процессе вялого домашнего обучения. Она упорно наверстывала упущенное – и еще упорнее добивалась новых успехов. Когда пришло время поступать в колледж, она имела прекрасные оценки и ряд личных эссе, которые поражали тщательно продуманным равновесием между ужасающим опытом ее прошлого и трогательным стремлением к светлому будущему.

Ее психоаналитик – вероятно, единственная персона, которую девочка предварительно зачислила на свою сторону, – ошеломленно смеялась, слушая их, и обещала, что с ними она найдет золотоносную жилу.

Она нашла.

Она получила приглашение и стипендию и, добавив к ней деньги, выплаченные ей по приговору суда папой около четырех лет тому назад, даже смогла позволить себе уехать из штата и начать совершенно новую жизнь. Там, где никто не знал, что с ней случилось (не считая тех, кто работал в приемной комиссии). Она даже сменила имя, законно и официально. Из-за этого ей пришлось жутко помучиться, меняя школьные документы, но оно того стоило. Ее старое имя принадлежало другой – ту девочку, не способную постоять за себя, обижало слишком много людей.

Она стала новой личностью; избавившись от старого багажа и акцента, отринув прошлое, она могла создать себе совершенно новую историю. Ничто больше не связывало ее с тем местом, где она родилась.

Она полюбила колледж. Новая жизнь пугала, ошеломляла и удивляла, подарив свободу, о которой она не смела и мечтать. У нее даже появились друзья. Постепенно, осторожно, не вполне искренне, но впервые в жизни, насколько ей помнилось, обретенные друзья начали доставлять ей неподдельную радость. Она ни с кем не встречалась – на это у нее не хватало ни смелости, ни уверенности в желании связывать себя близкими отношениями, – но друзья защищали ее, когда кого-то не устраивал ее отказ, когда ее старые инстинкты сражались с новой смелостью, и она была благодарна им.

Она нашла подработку, которая не требовала от нее особого общения с людьми и позволила еще уменьшить некоторые из давних страхов, и теперь она удивилась тому, как легко преодолела их. Она любила своих друзей и учебу, ей нравилось общаться с другими людьми, однако работа давала ей возможность уединиться для восстановления и установления новых целей. Ей нравилось такое равновесие; она гордилась тем, что ей удалось найти и поддерживать его.

Жила-была некогда девочка, которая боялась перемен.

Но она подросла и смело вышла в большую жизнь.

21

События в больнице и доме Джонсов произошли слишком поздно, чтобы попасть в субботние газеты, но уже после полудня новости закрутились в социальных сетях, и половину первой полосы в воскресенье посвятили «Наркотической трагедии», а мне реально хотелось врезать идиоту, придумавшему такой заголовок. Отчасти этот катастрофически бездарный отчет искупало лишь то, что автор не поднимал вопросы никаких других убийств. Смерть Джонсов в статье даже не отнесли к числу подозрительных; согласно мнению автора, получалось, будто дети ушли из дома искать помощь, и пока их не было, дом загорелся. Перечислялись ошибки пожарных, которые, безусловно, действовали не так умело, как полицейские детективы, и ошибочно упоминались агенты из управления по борьбе с наркотиками вместо агентов ФБР.

Это в каком-то роде стало защитой для всех остальных наших детей, и уж по меньшей мере для Брайдена.

Прия толкнула меня в плечо за завтраком в гостиной, где мы расположились, поскольку всех нас не могла вместить даже обычно редко пользуемая столовая.

– В какое время начинается месса? – тихо спросила она.

– Что?

– Месса, – терпеливо повторила Прия, – когда начинается?

Я изумленно уставилась на нее, слишком вымотавшаяся, чтобы полностью понять смысл ее вопроса.

– Мерседес, тебе станет лучше, когда ты сходишь к мессе. Сегодня же воскресенье. Так когда?

– Обычно она предпочитает половину десятого, – сообщил ей Эддисон, с полным ртом наполовину прожеванного яблочного пирога.

– Гм-м, – Прия глянула на часы и вскочила из-за стола, – тогда нам пора одеваться.

Она редко брала на себя какие-то инициативы, но уж если брала, то во многом походила на свою мать: сопротивление бесполезно. Не успев толком осознать происходящее, я оказалась в приличном наряде на заднем сиденье машины, держа в руках косметичку, Прия решительно держала передо мной зеркальце, на переднем пассажирском сиденье сидела Стерлинг, и Эддисон вез нас в церковь.

Мы представляли собой странное сборище. Прия не особо выполняла заветы индуизма, если это правильное определение, но ежедневно украшала себя бинди. Стерлинг принадлежала к иудейской конфессии, несмотря на ее глубокую и запретную любовь к бекону. Эддисон воспитывался как католик, но его вера не пережила похищение сестры, ее долговременного исчезновения вплоть до настоящего времени. Бывало, он присоединялся ко мне на Рождество или когда мне становилось невмоготу, однако давние воспоминания настолько врезались в его память, что в церкви он чувствовал себя неловко.

Но вот мы все заняли места на одной из скамей в глубине церкви. Прия и Стерлинг ненавязчиво следили за нашими действиями и повторяли их, Эддисон краснел всякий раз, машинально вставая, садясь или преклоняя колени. Когда все прихожане, скамья за скамьей, начали продвигаться к алтарю за причастием, Прия вопросительно глянула на меня.

Я покачала головой.

– Нельзя получить причастие без исповеди.

– А ты не можешь пойти на исповедь из-за работы?

– Работа – несущественный фактор, ведь можно не делиться конфиденциальной информацией, – прошептала я. – Важнее то, что я не могу получить освобождение от тех грехов, в которых искренне не раскаялась. – Прия еще выглядела сбитой с толку, и я добавила с невольной улыбкой: – Не думаю, что Бог ненавидит лесбиянок, но церковники нас не любят. Я сама и мои чувства считаются греховными, а я не могу в них раскаяться.

– Ох… – Прия обдумывала мои слова до полного окончания службы.

Она не получила никакого религиозного воспитания, но воспринимала разные конфессии как очарованный сторонний наблюдатель – не столько из-за их древней истории и ее образных отображений, сколько из-за заповедей и ритуалов, всех тех способов, которыми мы пытаемся упорядочить то, во что людям дозволяется верить.

Когда алтарная часть в основном опустела, Эддисон, глянув на меня, кивнул в сторону священника.

– Действуй. Мы подождем.

– По-моему, она не сможет… – с сомнением произнесла Прия, склонив голову набок.

– Исповедь – не то же самое, что наставления, – заметил он ей.

Предоставив ему объяснять Прии и Стерлинг суть этих различий, я поднялась со скамьи и прошла к алтарю. Отец Брэндон всего на пару лет старше меня, и он – славный человек. Половина детей и девочек-подростков толпилась вокруг него, поскольку он заслуживал доверия и уважительно относился к их чувствам, не поощряя при этом шалостей и капризов. В своем понимании людей он значительно превосходил отца Михаила, который обычно сердито поглядывал на меня во время проповедей.

– Ах, Мерседес, – приветливо улыбнулся мне отец Брэндон, передав последнюю из своих регалий ожидавшему служке, – ты была очень занята последние недели.

Таким образом он весьма тактично заметил, что я не появлялась на мессе почти месяц.

– Да, вы правы… – Как, черт побери, я могла даже упомянуть существо моих занятий?

Кивнув, он опустился на край алтарного возвышения и опустил сцепленные руки между колен.

– Работа? Или личные заботы?

– Да, – решительно ответила я, садясь рядом с ним.

Священник рассмеялся, сердечно и мягко, и я подумала, что надо будет потом не забыть поблагодарить за это Эддисона и Прию.

– У вас с Шиван все нормально?

– Она бросила меня.

– Мне жаль это слышать.

– Сомневаюсь, что мне тоже. То есть что я сожалею.

Он внимательно слушал, как я сдержанно, фильтруя информацию, сообщала ему о том, что происходило с теми детьми и Шиван, даже с моим отцом. Я никогда не разговаривала с отцом Михаилом, поскольку сан священника не исключает глупость, но отцу Брэндону хотелось довериться, и далеко не первый раз жизнь бередила мои собственные раны.

– Да, многовато ударов, – в итоге сказал он, и я подавила ироничный смешок. – Может даже показаться, будто вас обложили со всех сторон? Загнали в лесные дебри?

Я вздрогнула, но потом поняла причину, по которой он использовал эту фразу.

– Эти дети… их спасали из ужасающих ситуаций. Невозможно не признать этого, даже если нам следует, то есть мы попросту обязаны осудить столь отвратительные способы спасения.

– И ты спрашиваешь себя, что почувствовала бы, если б кто-то в детстве так же спас тебя?

– Когда мы изобличим этого человека, в средствах массовой информации начнется полный бардак. Народный мститель спасает детей! Народ проглотит это не задумываясь. Что серьезно затруднит нашу работу. К тому же… – Я вздохнула, пытаясь сама оценить ситуацию. – Этого Карающего Ангела явно достала система, не способная защитить беспомощных детей, но как может спасти их еще более глубокое погружение в эту самую систему?

– Те, кто переходит к насилию, обычно не в силах предложить нормального решения. Либо после тщетных попыток они пришли к выводу, что такое возмездие – их единственный путь к достижению цели.

– Но что-то побуждает их.

– Что-то побуждает и вас, – напомнил мне отец Брэндон, – и, вероятно, ваши мотивы не сильно отличаются.

– Этого-то я и боюсь.

Он кивнул и хмыкнул, ожидая продолжения моих откровений. И я продолжила:

– Человек, решившийся на такое, может решить и остановиться. Человеку необходимо остановиться и…

– Человек, не способный остановиться, должен быть остановлен. Должно быть, трудно будет остановить его, когда ты осознаешь, в чем расходятся ваши жизненные установки. – Священник задумчиво помедлил. – Агент, вытащивший вас из той лачуги: он причинил вам больше вреда, чем добра?

– Нет, – рефлексивно ответила я, – он спас меня.

– И ты спасаешь других. И ты не виновата, Мерседес, в том, что происходит с ними дальше. Твоя работа требует от тебя очень многого, но не этого. Не бери на себя больше, чем способна вынести.

Видимо, мы достигли конца разговора, давшего мне далеко не легкие темы для размышлений. Поблагодарив отца Брэндона, я встала и смахнула пыль с брюк.

– Мерседес? – Я оглянулась, и увидела, что он смотрит на меня с печальной улыбкой. – По поводу твоего отца…

Я испуганно сжалась.

– Предоставь это Господу, – просто сказал священник. – Твои чувства в данном случае принадлежат тебе, и только тебе. Независимо от того, каковы твои суждения, решать будет Господь.

Получив обильную пищу для раздумий, я смиренно вернулась к поджидавшей меня компании, и мы направились обратно к дому Вика. Правда, сделали крюк, заехав ко мне домой, чтобы я захватила свежую одежду, проверила почту и поговорила с Джейсоном. Тот продолжал ухаживать за моим газоном, а еще показал мне видеокамеры, которые он, по нашему примеру, установил на своем крыльце и почтовом ящике.

– Я никого не увидел, – огорченно сообщил он мне, – но все проверил.

– Спасибо, Джейсон. Послушай, у меня сдох мой обычный мобильник, поэтому я дам тебе – просто на всякий случай, – свой рабочий телефон.

– Должен сказать, детка, что я уже соскучился тут без тебя.

– Будем надеяться, что все это скоро разрешится и я опять смогу жить дома.

После ужина Стерлинг потащила меня к себе домой. Как бы они с Эддисоном ни спланировали поделить мои ночевки между собой, их план остался неизменным. Однако вместо того, чтобы заняться раскладкой дивана-кровати, Элиза слегка подтолкнула меня к двери в спальню.

– Тебе действительно хочется сейчас остаться в одиночестве? – спросила она в ответ на мой формальный протест.

Нет.

После знакомства с остальными помещениями в ее квартире, спальня меня ничуть не удивила, явив собой гармоничное и изысканное сочетание черного, белого и румяно-розового цветов. На горке подушек в изголовье кровати сидел большой светло-коричневый плюшевый медведь в курточке с эмблемой ФБР. Я взяла его и осторожно дотронулась до черного, сделанного из ниток носа.

– Прия подарила мне его, когда я получила запрос о переводе.

Разумеется, кто же еще.

Мы выложили оружие, поставили на зарядку телефоны и, проверив напоследок почту и сообщения, включили будильники. Затем, переодевшись, устроились под пуховым одеялом, и она даже не удивилась, когда я прижала к себе плюшевого мишку, хотя его ветровка шуршала, как настоящая, при малейшем движении. Она просто выключила свет. Через стены пробивались вечерние звуки: ее соседи ходили и разговаривали, слушали музыку, во что-то играли или смотрели телик. Но эти ненавязчивые помехи отчасти даже успокаивали в каком-то смысле, как и ровное дыхание Стерлинг рядом со мной.

Но потом ожил мой мобильник.

– Прошло всего два дня, – прошептала Элиза, слушая трели звонка.

Перевернувшись, я взяла телефон с тумбочки.

– Это Холмс, – сообщила я и приняла вызов. – Что у нас случилось на этот раз?

– Одиннадцатилетний Ноа Хаккен только что зашел в мой полицейский участок, – мрачно доложила она.

– Ранен?

– Весь в синяках с ног до головы, но божится, что никто его не обижал. Мы с ним едем в больницу.

– Я тоже подъеду.

Вызов прервался, но экран погас далеко не сразу.

– В больницу? – спросила Стерлинг, отбрасывая одеяло, чтобы включить свет.

– Да. Прости.

Легкий подзатыльник, несмотря на его легкость, все-таки застал меня врасплох.

– Мерседес Рамирес, не смей извиняться за подобные дела! – требовательно заявила Элиза. – Это не твоя вина.

Я понимала это, конечно, и тем не менее сейчас не могла ответить ей ничем иным, кроме молчания.

– Надо захватить с собой рабочие сумки. Сомневаюсь, что мы успеем заехать сюда перед работой.

В отделении «Скорой помощи» царила уже далеко не такая безумная атмосфера, как два дня назад. Jesucristo. Sólo hace dos dias[47]. Дежурная медсестра сразу узнала меня и направила к одному из боксов. Стерлинг осталась около поста, вознамерившись поговорить с медсестрой, а я резко направилась к занавешенному боксу, намеренно громко топая, чтобы заранее оповестить о моем приближении.

– Это Рамирес, – возвестила я.

Холмс отдернула занавес, и передо мной предстала пара невозмутимых медсестер и сидевший на кровати смущенный и забрызганный кровью мальчик с ручейками слез на испачканном лице. Он сидел в майке и широких мужских трусах типа боксерских, не скрывавших его тощего мускулистого тела, необычного для мальчика его возраста. Хотя Холмс не преувеличила, синяков и кровоподтеков он получил чертовски много, и одна из медсестер обрабатывала его покрасневшую, распухшую лодыжку.

– Меня зовут Мерседес Рамирес, – сообщила я мальчику, и тот, резко вскинув голову, взглянул на меня. – Кто-то называл тебе мое имя?

– Она убила мою маму, – медленно кивнув, ответил он. Его речь звучала неразборчиво, не то чтобы невнятно, скорее заторможенно, возможно, от воздействия какого-то транквилизатора.

– Он пытался сопротивляться, и она довольно сильно ударила его по затылку, – пояснила Холмс, – а в последние дни его одолела аллергия, поэтому мать дала ему таблетку «Бенадрила», чтобы лучше спал. Медикам надо проверить, нет ли сотрясения мозга, но они боятся давать ему обезболивающие, пока он еще находится под сильным воздействием «Бенадрила».

Меня немного испугало, что нам с Холмс теперь приходилось проводить вместе так много времени, и она, похоже, уже научилась отлично понимать мою мимику. Я оперлась на пластиковую спинку в изножье кровати, обвив ее руками так, чтобы мальчик видел их.

– Ноа, ты можешь рассказать мне, что у вас произошло?

– Я спал. – Он тряхнул головой, пытаясь сфокусировать рассеянный взгляд. – Мама отправила меня в кровать рано, чтобы я хорошо выспался. Завтра с утра пораньше мы собирались ехать в Уильямсберг, в парк развлечений Буш-гарденс. Отмечать мой день рождения.

Por amor de Dios, tenga compasión![48]

– Что тебя разбудило? – спросила Холмс.

Должно быть, она уже слегка поспрашивала его, до звонка мне по пути в больницу, но это никак не отражалось в ее мимике или невербальных жестах.

– Я подумал, что мне приснился кошмар. Один из каких-то страшных манекенов. Чья-то рука трясла меня за плечо, я открыл глаза и ужаснулся. Я пытался закричать, но эта рука зажала мне рот. – Последние слова он пробурчал невнятно; краска смущения поднялась по его шее, невольно выдавая убедительную реакцию уязвленной гордости мальчика. – Она велела мне молчать.

– Она?

– По голосу вроде бы она. Ну, подозреваю, что могло быть и по-другому, если так вырядился какой-то голубой придурок и гомик, но… гм… – он вдруг покраснел как рак, – я не мог нормально идти. И она обняла меня, типа, чтобы, может, направить в нужную сторону… И тогда я почувствовал, что она местами… хм… мягкая. Понимаете? Вроде как… – Еще больше покраснев, он сложил ладошку чашечкой и прижал к своей груди.

Одна из медсестер уткнулась головой в плечо, пряча улыбку.

До боли знакомая история. Она привела его в комнату матери и заставила стоять рядом с кроватью, а сама вонзала в нее нож, пока его мать не умерла. Ноа пытался драться с ней, но она ударила его пистолетом по затылку, и он упал, а она завершила начатое, потом посадила его в пикап… или внедорожник, он не уверен, но машина была точно больше маминого седана, – дала ему плюшевого медведя и высадила на улице рядом с полицейским участком.

Разумеется, сначала она назвала ему мое имя.

– Она упорно твердила, что спасала меня, – произнес Ноа слабым обиженным тоном. – Но от чего она спасала меня? Говорила, что моя мама должна заплатить. Что она не вправе так поступать со мной. Как поступать?

Мы с Холмс обменялись взглядами, и детектив, кивнув, предложила мне перехватить инициативу.

– Ноа, эта особа и раньше преследовала родителей, которые обижали или подвергали опасности своих детей.

– Но мама никогда не обижала меня! – возмущенно воскликнул мальчик, вскочив так резко, что, видимо, испытал приступ тошноты. – Она ни разу не обидела меня.

– Ноа…

– Нет. Мы смотрели всякие криминальные шоу, и я видел, что много детей говорят, что их обижали, но меня-то никто не обижал!

– Пару недель назад, когда ты зашел в гости к другу, кто-то позвонил в Службу охраны личной безопасности, чтобы разрешить эту проблему, – сообщила ему Холмс. – Они заявили, что ты сильно хромал и был весь в синяках.

– Мой папа был олимпийским гимнастом. – Его глаза загорелись, но в них сверкала решимость, а не расстройство – казалось бы, в нарушение всякой логики, – и мы лишь слушали, не смея возражать. – Он завоевал бронзовые медали, выступая за Нидерланды. Когда они с мамой поженились, то переехали сюда и начали тренировать гимнастов. Папа умер, когда я был еще совсем маленьким. И мне всем сердцем захотелось попасть на Олимпийские игры, как мой папа, но два года назад наш тренажерный зал закрылся. А я еще был не готов к поступлению в один из более профессиональных залов. В прошлом году я попал в список ожидания. Но ни одно из мест не освободилось. Они сказали, что если я буду упорно тренироваться, то могу опять прийти на пробы в следующем месяце.

– Так ты тренировался дома?

– Да, мама переделала для меня подвальный этаж. Хотя мы не так уж богаты. Потому-то меня и внесли в список ожидания; мне приходилось ждать вакантного места и стипендии. У нас дома только старые и не очень-то толстые маты, поэтому я часто получал синяки. Да еще вывихнул лодыжку, тренируя новый соскок с бревна. И… – он опять густо покраснел, – я старался отработать его до очередных проб, поэтому она так долго не заживала. Вы должны поверить мне, мама никогда не обижала меня. Все мои друзья знают, как много я тренируюсь.

– Ноа, ты не помнишь, приходил ли к вам домой кто-нибудь из службы опеки?

– Да, приходила женщина, ее звали Марта. Мы показали ей гимнастический зал в подвале, она посмотрела пару моих обычных тренировок и некоторые из видеоклипов. Она говорила, что поверила нам и что она все уладит… – Он быстро поморгал, пытаясь сдержать слезы. – Неужели именно из-за этого та женщина убила мою маму? Из-за того, что она не поверила нам?

– Ноа… – Выйдя из-за спинки кровати, я села достаточно близко к нему, чтобы предложить какое-то утешение. Он тут же ухватился за мою руку, сжав ее с яростной силой. Я не стала просить его ослабить хватку. – Эта особа, кем бы она ни оказалась… так поглощена необходимостью вершить справедливость, что слишком поторопилась, не выяснив все обстоятельства дела. Я знаю, что это трудно понять, и мне очень жаль… мне очень жаль, что это случилось с тобой и твоей мамой.

– А при чем тут вы?

Впервые я наконец осознала, что у меня есть вполне вероятный ответ.

– Потому что, кем бы ни была та особа, она знала, что я позабочусь о тебе. Ей кажется, что другие люди не проявляют достаточного внимания к обиженным детям; к тому же моя работа заключается в том, чтобы находить и сажать в тюрьму тех, кто обижает детей. Она назвала тебе мое имя, зная, что я способна забросить все дела и приехать сюда к тебе.

Слезы заструились по его щекам, размывая еще не смытую, засохшую кровь.

– Моя мама, – всхлипнув, простонал Ноа.

– Любила тебя. Невыразимо, беспричинно… больше жизни. Она любила и любит тебя по-прежнему. Никогда не забывай об этом, Ноа.

Он кивнул с мрачной сосредоточенностью.

Холмс опустила взгляд на свой блокнот.

– Ноа, а как звали твоего папу?

– Константейн Хаккен, – шмыгнув носом, ответил он, – с буквой «й».

Не закончив записывать имя, Холмс удивленно взглянула на мальчика.

– Не поняла, куда надо вставить «й»? – растерянно спросила она.

Улыбчивая медсестра подавила вздох.

Оказалось, что «й» идет после «е», и по этому поводу есть даже азбучная шутка, если бы я осмелилась огласить ее (я не осмелилась). Имя его матери – Мартье, а когда мы спросили о бабушках и дедушках, мальчик беспокойно поерзал на кровати. Затем пояснил, что родители его отца считали, что гимнастика недостаточно хороша для их сына, и они перестали общаться с ним со времени его подросткового возраста. Его мать выросла под опекой государства и никогда не знала своих настоящих родителей.

Впрочем, по моим прикидкам, когда элитные спортивные общества, в которые он пытался поступить, узнают его историю, для него быстро найдется и место, и приемная семья, готовая выступить в роли законных опекунов. Я сомневалась, можно ли назвать это Единственным Плюсом в данных обстоятельствах, но, по крайней мере, это рассеивало мрак трагедии.

Один из облаченных в форму полицейских дежурил около Ноа, когда за мальчиком пришел врач, чтобы отвести на компьютерную томографию. Мы с Холмс, выйдя в приемную, присоединились к Стерлинг и недавно подъехавшей Касс.

– Агент Уоттс уже тоже в пути, – незамедлительно доложила Касс, глянув на Холмс, – она едет из Норфолка.

– Ничего себе, адский путь… Неужели ей приходится ежедневно добираться до работы по три часа?

– База ее мужа дислоцируется в Норфолке, и там она проводит выходные, когда дела позволяют, а по будням ночует у деверя и его жены в Куантико.

– Утомительная ситуация. – Холмс покачала головой.

– Она постарается приехать как можно быстрее, но просила меня прибыть сюда первой.

– Тогда давайте введем вас в курс дела.

22

– Я как раз тоже собираюсь… – Я достала телефон, и Холмс кивнула, сосредоточившись на исполненной внимания Касс.

Стерлинг последовала за мной в приемную, где я действительно могла сделать звонок, на навлекая на себя нареканий.

– Значит, ты веришь ему? Что его не обижали? – спросила она.

– Верю, и это сулит неприятности.

– То, что веришь ему?

– То, что его никто не обижал.

– Ты не хочешь объяснить мне свою позицию еще разок? Нам же положено радоваться, когда детей не обижают…

– Насколько нам известно, до сих пор она не убивала невинных, – спокойно ответила я ей.

Атмосфера в приемном покое не отягчалась лихорадочным волнением, но там находились несколько человек, и их заинтересованные взгляды уже устремились на нашу форму. Взяв Элизу под локоток, я направила ее к выходу, и мы отошли от двери на достаточное расстояние, чтобы не мешаться у входа.

– Разве что, возможно, еще отец Мейсона, Пол Джефферс… Мы не знаем, осознавал ли он то, что делала его жена. Вероятно, нет, но наверняка утверждать это невозможно, и я не думаю, что наш убийца способен провести черту между неведением и пособничеством.

– Ладно, но…

– Зои и Калеб Джонсы умерли, и она решила, что запоздала с их спасением. Она винит в этом себя, и теперь сжигающая ее ярость будет проявляться еще быстрее и беспорядочнее. А что еще будет, когда станет известно, что Ноа вовсе никто не обижал и она убила совершенно невинную женщину, любившую и поддерживавшую своего сына?

– В нашем округе множество детей числятся в группе риска. – Стерлинг заметно побледнела, ее бледности не могло скрыть даже скудное наружное освещение. – У нас нет ни малейшего шанса узнать, к кому она направится в следующий раз. Нет ни малейшего шанса предупредить кого-то. – Она коснулась маленькой золотой звездочки Давида на своей шее. – Мерседес…

– Понятно. Уоттс необходимо срочно начать копать подозрительные связи работников Службы охраны. Нам также нужен список детей, которые удовлетворяют критериям убийцы. Все дела, заведенные в офисе Манассаса. Очевидно, это будет огромный список, но нам надо в любом случае обработать эти материалы. Время нас круто поджимает.

Я отправила ознакомительное сообщение Брэндону и Вику, надеясь, что они спокойно проспят эти оповещения. Все равно сейчас они ничем не могли помочь. Тем не менее, войдя обратно в больницу, мы не особенно удивились, когда вскоре к нам присоединился Эддисон с набором напитков.

– Заехал на бензозаправку, – прохрипел он, протягивая стаканчик Стерлинг. – Их чай выглядел подозрительно, и я взял горячий шоколад.

Брэндон выглядел настолько сонным, что вряд ли мог нормально вести машину; как же, черт побери, ему удалось так быстро примчаться сюда?

Сунув опустевший стаканчик в четвертое отделение контейнера, он взял оттуда второй стакан топлива для себя, тем самым подсказав мне пугающий ответ. Последний стакан Эддисон вручил мне – смесь горячего шоколада и кофе, поскольку на заправке вкус каждого из этих напитков ужасен, но в коктейле становится удобоваримым. Отчасти.

– Если поедем прямо в контору, то сможем продолжить работу над твоими файлами, – сказал он, выслушав все новости. – Может, нам удастся вычислить ее.

– Поговорю с Холмс. Возможно, она захочет, чтобы я была здесь, когда Уоттс будет допрашивать Ноа.

Однако мальчик, пройдя томографию, – к счастью, показавшую, что у него нет сотрясения мозга, – быстро и крепко уснул; видимо, вырубился от эмоционального потрясения в сочетании с «Бенадрилом». Его отвезли в палату педиатрического отделения, и Ноа даже не пошевелился, когда его перекладывали с каталки на обычную кровать. Хорошо еще, что перед сканированием мальчика вымыли и переодели в чистую одежду. Остановившись на пороге, мы заглянули в палату.

Вид спящего ребенка вызвал у Холмс легкую улыбку, отчасти нежную и, возможно, отчасти тоскливую.

– Далеко ли до Куантико?

– В это время дня? Около получаса езды.

– Тогда поезжайте. Уоттс вызовет вас обратно, если захочет, чтобы вы присутствовали на допросе.

– Отлично. Все обозримое будущее мы будем работать с файлами.

– Мерседес.

Обернувшись, я взглянула на нее более основательно.

– Видимо, я слишком долго проработала в Бюро, поскольку, когда кто-то из взрослых называет меня по имени, я мгновенно начинаю беспокоиться.

– Мы с Миньоном проработали вместе пять лет, а я сомневаюсь, что ему известно мое имя, – согласилась она. – Помните, как Ноа спрашивал вас о причине? Вы дали хороший ответ.

– Я сама постоянно спрашивала себя об этом и продолжаю искать точный ответ, – проворчала я. – Пока, по-моему, я нашла его лишь отчасти. Со своей стороны. Но думаю, что верный ответ гораздо сложнее.

– Мы выясним все сложности, если повезет. Однако на данный момент вы дали верный ответ.

Мы сообщили Касс о нашем отъезде и вышли из больницы. Эддисон сразу же начал беспорядочно искать свои ключи. Стерлинг ловко проникла в его карман, вытащила брелок и засунула ключи в глубину своей сумочки.

– Неа, – решительно заявила она ему, – тебе нельзя за руль.

– Да я всегда вас вожу.

– А сейчас не повезешь.

– Но я могу водить в любом состоянии.

– И тем не менее не повезешь.

Стараясь сдержать смех, я закусила губу. С тем же успехом можно рассчитывать на отступление морских приливов.

* * *

Расположившись в просторном зале заседаний, мы постепенно определились с классификацией. Мы с Эддисоном сосредоточенно изучали все старые дела нашей группы, просматривая детали и замечания, имевшиеся в файлах, и любые ссылки – на родственников, соседей, медиков, юристов. Любая жертва, дважды привлекшая наше внимание, считалась подозрительной, и мы передавали ее имя Стерлинг для следующего этапа изучения, состоявшего в определении ее нынешнего места пребывания.

Очень быстро это превратилось для нас в тягостный и рискованный поиск.

Ощущение жертвы не исчезает сразу после спасения. Оно не исчезает и в тот момент, когда обидевшие тебя люди взяты под стражу. Такое ощущение, осознание того, что тебя не просто заставляли страдать, а сделали жертвой, входит в твою плоть и кровь на долгие годы, даже на десятилетия. И это ощущение в ходе дальнейшей жизни может причинить такой же большой вред, как исходная травма.

Ощущение жертвы имеет собственную отвратительную форму рецидивизма.

После уничтожения Сада, в те дни, когда девушки либо погибали от тяжелых ран, либо начинали поправляться, выжило тринадцать Бабочек – в том числе Инара, Виктория-Блисс и Равенна. Через полгода их осталось лишь девять. Теперь их всего семь, хотя, справедливости ради, надо учесть, что Маренка погибла в дорожной аварии. Все оставшиеся подавили желание самоубийства, стремясь освоиться в мире, в том предполагаемо более добродетельном мире, где им надлежало суметь забыть о полученной травме. При всем кажущемся спокойствии, я понимала тревоги Инары о состоянии Равенны.

Самоубийства – будь то исходных жертв или их друзей и родственников – стали общей нитью наших поисков. Так же как употребление наркотиков и алкоголя. Так же как тюремное заключение. Так же как продолжавшиеся мучения из-за бытового насилия.

– А ты когда-нибудь выдавала мишек с крыльями? – спросил Эддисон, когда мы устроили перерыв. Это значило, что к тому моменту я уже с отвращением захлопнула ноутбук, испытывая необходимость провести хоть чертовы пять минут без этой дерьмово-гнетущей статистики, а он решил, что нам давно пора позавтракать, – на самом деле подразумевалось поглощение корзиночек с ореховой начинкой из огромного пакета.

– Нет, – выдохнула я, прижавшись лбом к прохладной поверхности стола, – я обычно покупала их оптом. Попадались игрушки разных цветов, но без всяких изысканных аксессуаров.

– Значит, ангельское подобие имеет для нее особый смысл.

– Да, наши «дети лета»[49] в основном упоминали, что она выглядела как ангел, – вставила Стерлинг, – и, возможно, она взяла на себя такую роль лишь потому, что кто-то из ее родственников или приемных родителей отличался особой религиозностью.

– Или, возможно, по созвучию с ее именем. Ангел, Эйнджел, Анжелика, Ангелика. Или, может, ее несчастного брата звали Эйнджел… Анджело.

– А я сказала бы, что, возможно, не в лучшее время Ивонна отправилась в декретный отпуск, но она лишь обругала бы нас за столь смутные версии, – пробурчала я.

– К тому же зачем использовать именно светлый парик? – продолжил Эддисон, игнорируя мое бурчание. – Даже в классическом искусстве волосы ангелов бывают всех возможных цветов. И далеко не все блондинки, в каких бы добрых ангелочков из «Драгоценных моментов»[50] вы ни предпочитали верить.

Стерлинг пожала плечами, милосердно не комментируя его знакомство с «Драгоценными моментами».

– Не смотрите так на меня… иудейские ангелы выглядят в должной мере устрашающе. Вы когда-нибудь читали, как их описывают? В них нет ни малейшего сходства с блондинками и милашками.

– Да и Христос не был блондином, но кто захочет согласиться с этим?

С глубоким стоном я опять открыла лэптоп.

– Ладно, попробуй найти Хизер Грант, – предложила я Стерлинг, выдав ей заодно дату рождения и номер карточки социального страхования. – Она пропала в Юте, а через месяц, когда ее нашли в каком-то поле, заявляла, что ее забрали ангелы.

– И кем оказались те ангелы?

– Пожилой парой, отчаянно хотевшей детей, но не имевшей возможности завести своих собственных или приемных. У него случился сердечный приступ, жена вышла за помощью, а Хизер сбежала. Она могла спокойно отвечать на вопросы, только если сидела у меня на коленях и играла с моим крестиком.

– Сейчас посмотрим, вот… ей уже… пятнадцать. Всё в порядке, живет по-прежнему на семейном ранчо. Несколько лет назад умерла ее мать, но на ранчо переехала бабушка, чтобы у девочки была женская компания. Ничего подозрительного.

– Сара Мерфи, – глядя на свой экран, сказал Эддисон, – ей сейчас, видимо, двадцать четыре года. Мужчина, похитивший ее для своей «небесной супруги», украсил потолок своей лачуги, построенной из подручных материалов, найденных на свалке, множеством пар крыльев. Она не могла уснуть, если в комнате не было Мерседес.

– Находится в тюрьме за нападение, – доложила Стерлинг через минуту. – Она сопровождала подругу к месту назначения в клинике абортов вместе с протестующими демонстрантами. Когда один из протестующих попытался ударить ее подругу каким-то транспарантом, Сара выхватила оный у него из рук и избила его палкой, к которой крепился транспарант. Ей сидеть еще несколько месяцев.

– Надо же! Слыша слово «тюрьма», не надеешься, что можно будет гордиться таким заключением.

– Кара Эрет, – подкинула я Элизе очередное имя. – Что бы там, дома, с ней ни произошло, к нашему времени ей фактически может быть года двадцать три.

– Сменила множество приемных семей, в семнадцать закончила среднюю школу и выпала из сети. После этого… в сущности, никаких сообщений о ней. Нам придется поручить ее поиск одному из специалистов, когда они к нам подключатся.

– Вот теперь можешь с полным правом сказать, как же не вовремя некоторые уходят в декретный отпуск, – напомнил мне Эддисон.

Я отбросила ореховую корзиночку и залепила ему оплеуху.

– Внеси ее в список подозреваемых.

– Она станет четвертой в этом списке, а мы пока изучили дела всего за полтора года.

В семь утра к нам зашел Вик с настоящим завтраком и напитками.

– Как идут поиски? – Он окинул нас всех серьезным встревоженным взглядом, раздавая плошки с яичницей-болтуньей по-западному, типа ленивого омлета.

– Мы обнаружили несколько имен для передачи аналитикам, для углубленного поиска, – зевнув, сообщила я.

Эддисон, со стоном поднявшись на ноги, подошел к столу Стерлинг и, стоя у нее за спиной, переложил в ее плошку все свои грибы.

– Похоже, наши поиски могут затянуться надолго.

Слегка переместившись, он забрал себе красный перец из плошки Стерлинг. Она наблюдала за его действиями с озадаченным, смущенным выражением.

Вик тоже вел наблюдения, но предпочел промолчать.

– Ты хочешь порадовать Дракониху или предоставишь это мне?

– Я сама, – со вздохом ответила я, – пора мне немного размяться.

– Сначала доешьте завтрак.

И Хановериан припарковался на одном из стульев, чтобы убедиться в нашем послушании.

Наконец, удовлетворившись тем, что мы не пытаемся поддерживать силы лишь чистым кофеином, он быстро удалился в свой кабинет. Допивая кофе, я старалась придумать внятный доклад, чтобы не выглядеть идиоткой перед агентом Дерн. Наконец, слегка подготовившись, отправилась с отчетом.

Еще не дойдя до лифта, я услышала гвалт громких одобрительных возгласов, доносившихся из-за угла, где вокруг Блейки столпилось, как ни странно, множество народа. Я узнала нескольких агентов из секции киберпреступности, хотя трудно разделить, какими именно делами занимаются агенты, если они обнимаются, некоторые даже плачут, а парочка легкомысленно смеется и приплясывает.

– Рамирес! – крикнула Блейки. – Мы нашли Слайтли.

– Слайтли… – тупо повторила я. – О, черт подери! Слайтли! Одного из ваших «пропавших мальчиков»!

Смеясь, она бросилась ко мне с распростертыми объятиями.

– Похоже, у него все нормально. Мы нашли его, и у него все будет нормально, а тот негодяй, который держал его, дал нам еще наводки по Нибсу, Тутлесу и Кёрли!

Я тоже обняла ее, не менее пылко. Они искали этих мальчиков и еще несколько других детей много месяцев, пытаясь прорваться через кольцо педофилов, которые использовали появляющиеся форумы для организации обменных сделок. Пару недель назад им удалось найти одного парнишку, но державший его мужчина запаниковал и убил малыша, осознав, что за ним пришли. Значит, Слайтли спасли и есть крепкие наводки еще на троих мальчиков? Это чудесный день для группы Блейки и их коллег из секции киберпреступности.

Но это вернуло меня к мыслям о Ноа и попыткам понять, почему же его мать убили, если она не делала ничего плохого.

Нажав кнопку вызова, я ждала лифт, и вот – в обрамлении разъехавшихся дверей – увидела Шиван и двух лингвистов по сектору борьбы с терроризмом в Юго-Восточной Азии. Через минуту-другую я смогу даже вспомнить их имена. Но они испуганно переглянулись и, медленно переводя взгляды с меня на Шиван и обратно, вышли из кабины.

– Мы только посмотрим… эй, да тут, похоже, веселая компашка! – смущенно заявила юная переводчица и утащила за собой подругу.

– Что за ужасы ты распространяешь? – сухо спросила я, войдя и нажав кнопку отдела внутренних расследований.

– Даже не думала, – возразила Шиван деревянным, как и ее поза, голосом. – Неужели ты думаешь, что никто в целой конторе не знает о твоих «доставках»?

– К дому больше никого не привозят.

– Правда?

– Правда.

Я незаметно поглядывала на ее колеблющееся отражение в металлических дверях лифта. Шиван выглядела измученной, усталой, явно из-за бессонных ночей. На языке так и вертелся вопрос о том, как же она жила… cógeme, эту декаду? Да, мы не виделись десять дней.

Но казалось, что прошло гораздо больше.

Однако я хранила молчание, пока лифт тащил нас вниз. Она предпочла уйти, а я не остановила ее. И вообще сомневалась, стоило ли нам еще о чем-то говорить. Сначала мы прибыли на ее этаж, и двери с лязгом разъехались. Шиван прошла мимо меня, расправив плечи и нерешительно помедлив перед выходом. Ее голова повернулась, еле заметно, словно она хотела оглянуться на меня. Но не оглянулась. Кто-то позвал ее из коридора, она вздрогнула и удалилась, не удостоив меня ни словом, ни взглядом. Двери закрылись, оставив в кабине меня одну.

Я не стала записываться на прием к Драконихе, поэтому мне пришлось немного подождать в приемной перед ее кабинетом, пока она словоохотливо и доходчиво напоминала очередному агенту, благодаря чему заслужила свое прозвище. Ее секретарь явно разрывался между чувствами смущения и гордости. Полагаю, если вы служите стражем перед логовом дракона, вас невольно будет радовать проявление его грозной силы.

– Неправомерное давление на свидетеля, – проворчал он, подбрасывая мне розовый леденец из пачки «Старберст», – вероятно, будет судебное разбирательство. Ее это далеко не радует.

Господи, что за базар… Это не моя забота.

Побагровевший агент вылетел в приемную, лишившись жетона и оружия, и секретарь, переждав еще пару минут, просунул голову в логово, чтобы сообщить о моем приходе.

– Вам хочется пожалеть агента Симпкинс? – вместо приветствия спросила меня агент Дерн.

– А если я скажу, что уже жалею?

– Две недели назад ей вручили документы о разводе. Ее свежеиспеченный экс-супруг ссылался на непримиримые противоречия, происходящие оттого, что она постоянно ставит свою работу выше интересов их семьи и брака.

– Почему, мэм, вы решили сообщить мне об этом?

– Потому что знаю: это не пойдет дальше вашей группы, а вы заслужили знать то, что не вы лично, не ваша группа или не ваше расследование сводили ее с ума, – резко пояснила Дракониха. – Присаживайтесь, пожалуйста.

Я села. Сегодня она предпочла сиреневый цвет – приглушенно мерцающий наряд, выбранный с отменным вкусом, драпировался мягкими складками, и я подумала, что Стерлинг предстоит еще поучиться тому, как надо носить такие пастельные женственные шмотки, не теряя при этом ни на йоту своего властного вида. Увы, Элизе придется подождать, пока она перестанет выглядеть столь соблазнительной малолеткой.

– Мне сообщили, что вы не общались пока ни с одним из наших психотерапевтов.

– Я поговорила обо всем со своим священником. Мне хотелось бы стать в будущем более откровенной.

– Как продвигается изучение ваших старых дел?

Я сообщила ей использованные нами показатели, не уклонившись от объяснений медленного прогресса. Ведь многие из наших поисков основывались на интуиции и личном восприятии, и мы не могли так просто передать материалы техническим аналитикам. Сначала нам придется максимально сузить список.

Дракониха опять опустила взгляд на страницу блокнота; записи выглядели как исключительно четкие стенографические значки, возможно, понятные только ей.

– Вы еще ночуете у своих коллег?

– Да, мэм.

– Если вам было бы более удобно дома…

– При всем уважении, мэм, – мягко перебила я, – не похоже, что в моем доме я теперь буду чувствовать себя в безопасности. Мне гораздо спокойнее у Эддисона и Стерлинг. Там я менее уязвима.

Она задумчиво кивнула, в ее темных глазах светилось явное понимание моего беспокойства.

– Будете продавать дом?

– Пока не знаю. Честно говоря, даже думать об этом не собираюсь, пока не закончится расследование.

– Понятно. Профессиональное мнение, агент Рамирес: когда, по-вашему, этот человек опять нанесет удар?

Я перебрала мысленно факторы и варианты, что терзали мой мозг уже много часов, а возможно, и дней. Хотя в итоге имелся один реальный ответ.

– Через два дня, если нам повезет. Но весьма вероятно, что раньше.

Жила-была некогда девочка, которая боялась сломаться.

Или, скорее, боялась новых психологических травм. Достаточно честная сама с собой, она признавала, что ее сломали уже давно. Некоторые из тех случаев она пережила; некоторые еще тревожили ее. А некоторые раны, как она поняла, не исцелятся никогда. Даже если когда-нибудь исчезнут телесные шрамы, шрамы на душе останутся с ней навечно.

Обидно неизменно признавать, что ей не суждено полностью исцелиться.

Но она признала это, считая определенные мучения необходимыми, даже полезными.

Когда саднили старые раны – во время слишком ярких и живых ночных кошмаров, когда кто-то тревожил в ней слишком тяжелые воспоминания, или спрашивал, почему она не любит фотографироваться, – она упорно напоминала себе, что уже давно не та беспомощная девочка.

У нее есть новое имя, и его никогда не узнают папа и его друзья.

Она поступила в колледж и закончила его с отличием.

У нее появились друзья, хотя после окончания учебы она рассталась с большинством из них. Но с некоторыми она поддерживала отношения даже после переезда и продолжала заводить новых друзей.

Она вернулась в Вирджинию. На самом деле ей не хотелось возвращаться, но казалось глупым вычеркивать из жизни целый штат только потому, что многие годы она была там жутко несчастна. Едва ли в этом виноват сам штат. И, сочтя возвращение в Вирджинию смелым поступком, она не корила себя за малодушное нежелание заехать в свой старый родной город. Такую уступку она могла себе позволить.

Она любила свою работу и очень гордилась ею. Она помогала людям, помогала детям. Детям, так похожим на ту маленькую девочку, какой она сама когда-то была. Многое еще ей не удавалось сделать или принять – возможно, и никогда не удастся, – но помогать она могла. Могла помочь детям, отчаянно нуждавшимся в помощи, и ради этого ей не приходилось бередить свои раны.

В моменты сомнений, если ей начинало казаться, что она скорее похожа на покрытую шрамами уродину, чем на реального человека, она вспоминала своего ангела и черпала в этих воспоминаниях новые силы. Плюшевый мишка по-прежнему сидел на ее кровати – подарок и символ добрых побуждений. За все эти годы он видел так много ее слез, хотя временами видел и проявления радости, даже того рода слезы, что порождали безудержный счастливый смех…

И в каком-то смысле она и сама стала ангелом. Поначалу она испытывала потрясение, осознавая появление этого ангела, уходя по его делам из своей квартирки. И сама не особо понимала причины потрясения. В конце концов, даже ангелам надо где-то жить. Однако мир ведь такой огромный… Ей послали знак, решила она, подтверждение того, что она нашла самое необходимое занятие. Она сознательно помогала детям, и ее ангел по-прежнему помогал детям. Она по-прежнему оставалась ангелом.

Она исцелялась, и страх начал отступать.

23

Я почти не сомневалась, что Стерлинг тайно не подсыпала мне снотворное лишь из-за весьма реальной вероятности нашего вызова на очередное преступление. Ей, однако, ничуть не передавалась моя нервозность – она быстро отключалась, затем поворачивалась во сне на бок лицом ко мне, и ее колени упирались мне прямо в задницу. Как только время доходило до двух ночи, напряжение отступало, точно отлив. Так поздно еще никогда не звонили. Или рано?

Несмотря на то, что я поставила будильник мобильника на половину седьмого, глаза мне удалось продрать лишь в начале одиннадцатого. Стерлинг, уже принявшая душ и одетая, сидела за столом, разгадывая кроссворд, и в ответ на мой сердитый взгляд просто пожала плечами.

– Тебе необходимо было поспать. Вик велел не будить тебя, пока ты сама не проснешься.

Мне оставалось только недовольно бурчать себе под нос. Что я и делала, поскольку ворчание доставляло мне капризное удовлетворение, почти как Мэтли[51], хотя я прекрасно осознавала, что оно ничего не изменит.

Мне потребовались все ухищрения, приобретенные за многие годы пользования косметикой, чтобы тени под глазами выглядели по-человечески приемлемыми, и даже тогда мы назвали бы это частичным успехом. Когда я вышла, Стерлинг предложила мне плошку с овсянкой, стакан апельсинового сока и первую полосу газеты.

Треть листа над сгибом занимала фотография матери Ноа. Описывалась также жизнь Константейна Хаккена (его имя писалось по-разному во всех трех местах, где упоминалось, – ох уж эти газетчики!), его олимпийские победы и неожиданная смерть от разрыва аневризмы, когда Ноа было три года.

Если б отец был жив, его сын, вероятно, мог бы с ранних лет получать усиленную физическую подготовку, а не пытаться самостоятельно преуспеть в любимом спорте. Мартье Хаккен руководила местным «кредитным союзом» и раз в неделю безвозмездно работала в школе сына, а также активно участвовала в делах школьного родительского комитета. Вполне благопристойное наследство в виде усердной работы и любящего сына.

В статье на нижней части листа, однако, упоминалась серия подобных убийств. К ним не привязывали взрыв в доме Джонсов – совершенно иной почерк, – но перечислялись Уилкинсы, Вонги, Андерсы и Джефферсы, и жирным шрифтом выделялся вопрос: «Не появился ли в Манассасе наш собственный серийный убийца?»

– Comerse el mundo[52], – вздохнув, констатировала я.

– Насколько я понимаю, что бы ты ни сказала, ответ от меня не требуется.

– Увы, такие новости нам не нужны.

Я списалась с Уоттс – чисто на тот случай, если мы не встретимся в конторе, – и отправила ей фотки наиболее злободневных абзацев этой статейки. В ответ она сообщила о том, что наших детей в больнице перевели в угловые палаты и выставили там постоянную охрану, а к бабушке Ронни Уилкинса отправили агента сообщить новости и убедиться, что ее не осаждают любопытствующие или сладострастные типы.

Едва мы добрались до работы, на меня налетела Касс и потащила в конференц-зал, где остались в неприкосновенности все материалы наших вчерашних трудов.

– Мы получили список по Службе охраны с именами всех сотрудников, имевших доступ к запрошенным нами файлам. Они занялись поиском файлов по детям в сходных обстоятельствах, но, по-моему, для этого им понадобится больше времени, чем у нас имеется. Для ускорения они собираются отфутболить их Смитам.

Сидя за столом с другой стороны, Эддисон выразительно хмыкнул и подвинул мне горячий шоколад со стручком перца.

В основном список в точности соответствовал нашим ожиданиям. Социальные работники и медики приобщались к этим файлам по мере разрешения разных аспектов каждого случая, а архивные секретари занимались тем, что добавляли документы, поступившие к ним из внешних источников. И логично, что эти самые секретари время от времени заглядывали в сами файлы, проверяя, все ли документы учтены.

– Глория Хесс, похоже, осуществляет у них контролирующую функцию? – спросила я, листая страницы. – Лишь ее имя упоминается в каждом деле, не считая последней недели, когда подключились Нэнси, Тейт и Деррик Ли.

– Да, она числится старшим секретарем, – ответила Касс, – хотя и не обязана исполнять контролирующую роль.

– То есть, видимо, она занималась обучением новых сотрудников, но при этом, благодаря некоторой дотошности натуры, не ленилась убедиться в правильном исполнении заданий.

– Скорее всего. Но неужели она проверяла все файлы?

– Все до единого, на протяжении многих недель. Не слишком ли много записей, если вдуматься, особенно для больного человека, не способного больше трудиться полный рабочий день?

Склонившись над столом, Касс взяла папку из стопки у локтя Эддисона. Поглощенный материалом на экране своего планшета, тот даже не цыкнул на нее.

– Наш аналитик копнул под Глорию.

Фото на документе, скопированное из досье Департамента регистрации автотранспорта, свидетельствовало о дораковом состоянии – если наличие волос можно считать показателем – и запечатлело пепельную блондинку с густыми волосами, заплетенными в перекинутую через плечо косу. Лицо более полное, с нормальным румянцем, и общий вид… более радостный. Менее подавленный.

– Муж у нее умер через пару недель после обнаружения ее заболевания, – сообщила я, отслеживая пальцем соответствующую строчку. – Упал замертво, получив обширный инфаркт, без каких-либо более ранних симптомов или очевидных рисков.

– Какие же высшие силы она так разозлила? – Покачав головой, Касс уткнулась подбородком мне в плечо, чтобы лучше видеть текст. – Запущенный рак, умерший муж, сестра и зять сели в тюрьму за злоупотребления, ей отказали в опеке над их детьми, ее рак не поддается лечению… Точно какой-то злобный ангел поставил на ней крест и начал плющить.

– Но разве она достаточно здорова, чтобы таскать этих детей? Ронни Уилкинса несли на руках и в машину, и из нее. Ей пришлось практически нести Эмилию Андерс. Тащить Мейсона. И Ноа тоже упорно сопротивлялся…

– А другие не сопротивлялись?

– Нет. Она использовала Сэмми, чтобы добиться послушания Сары и Эшли, и Зои – для усмирения Калеба и Брайдена. Никто не пытался сопротивляться, понимая, что она могла повредить младшим.

– У меня такое ощущение, что пока мы упускаем реально важный момент, и я сомневаюсь, что у нас есть эффективный способ для его проверки.

– Почему эти дети, грубо говоря, белые? – высказала предположение Стерлинг, не сводя глаз с экрана своего лэптопа.

– Отлично, значит, это могло быть важно.

– Не уверена. Просто это очевидный вопрос. Все эти семьи, если отчасти исключить Вонга, принадлежали к европеоидам. Солидный аргумент в пользу того, что убийца тоже белой расы.

– Такой тип миссии в целом свидетельствует в пользу белого убийцы, – напомнила я, – и не стоит забывать, что самой системе присуща в некоторой степени расовая дискриминация.

Стерлинг кивнула, но Касс, недоуменно глянув на нас, уточнила:

– Какой системе?

– Маленьких представителей национальных меньшинств гораздо вероятнее отберут у родителей по менее подтвержденным причинам и менее вероятно – отдадут обратно их семьям, без особого надзора за родителями. Принято считать, что они забирают детей из групп национальных меньшинств «ради блага детей», но оставляют белых детей родителям тоже «ради блага семьи». Дети из групп этнических меньшинств с большей вероятностью подвергнутся нездоровому обхождению в приемных семьях, но наш убийца до сих пор охотился только за родными родителями, а не за приемными семьями, то есть логично преследовать белых родителей, которым вернули детей, несмотря на доказательства насилия. – Не слыша отклика, я повернула голову и взглянула на задумчиво нахмурившуюся Касс. – В чем дело?

– Ты даже не думала об этом аспекте.

– Эти факты легко прослеживаются. Таких детей быстрее забирают, а возвращают со значительными сложностями.

– А какие из файлов наших детей побывали в руках Глории в дни этих убийств?

– Да буквально все, – заметила я, подняв досье Глории и сверившись со списком.

Касс попятилась от стола, вооружившись телефоном.

– Бернсайд, – сказала она на пути к двери, – это Кирни. Мне необходимо выяснить, к каким последним файлам имела доступ Глория Хесс. И также, на всякий пожарный, проверь Деррика Ли.

Интересно, можно ли отправить администратора в командировку в другой округ для проведения более обстоятельной проверки его в Службе охраны. В конце концов, раз Ли руководит этими секретарями, он мог знать все их логины. Поскольку все мы лишь условно подразумеваем убийцу женского рода, Ли нельзя исключать из списка потенциальных подозреваемых.

Мой мобильник подал голос, но высветился внутренний номер ФБР, поэтому этот трезвон не вызвал того нервного содрогания, какое вызывали недавние звонки.

– Агент Рамирес.

– Агент, это дежурный пропускного бюро. К вам тут посетитель.

– Какой посетитель?

Стерлинг и Эддисон настороженно глянули на меня, но я недоуменно пожала плечами.

– Она показала нам удостоверение на имя Маргариты Рамирес.

– Cógeme.

Мой мобильник зазвонил опять, и, оторвавшись от экрана, я увидела на сей раз имя Холмс.

– Я получила рабочий вызов из полиции; передай ей, я скоро спущусь, пусть сидит тихо. – Не дожидаясь ответа дежурного, я переключилась на новый звонок. – Рамирес.

– Фармацевт из нашей любимой больницы вышел покурить и обнаружил двенадцатилетнюю Аву, спавшую на скамейке. При ней два ангельских мишки.

– Кровь?

– Нет.

– Я заскочу к Уоттс и Кирни, и мы все решим.

Как же мне хотелось грохнуть этот чертов телефон об стену… Никаких хороших вестей. Закончив разговор, я глубоко вздохнула, обдумывая возможные варианты действий.

– Я должна ехать в Манассас, – наконец сообщила я напарникам. – В сквере около больницы найдена спящая девочка.

– Спящая? Или одурманенная?

– Не знаю. Я сообщу Вику.

– А как насчет твоей посетительницы? – спросила Стерлинг.

– Тоже Вику.

Не дав себе поддаться искушению пуститься в объяснения, на что у меня не было времени, при всем желании (а желания, кстати, тоже не было), я схватила сумку и покинула конференц-зал, взяв под локоток Касс и развернув ее обратно к выходу.

– Мы едем в Манассас, – сообщила я подруге, – но я должна срочно озадачить Вика одним дельцем. Ты заскочишь за Уоттс?

– При чем тут мы… но уже давно не утро, почему же жертву обнаружили так поздно? Возможно, есть свидетели…

– Подробности расскажу в машине. – Я развернула ее и направила в нужном направлении, шлепнув по пятой точке для придания стимула движению.

Учитывая, что наша дружба выдержала уже десяток лет, Касс лишь тихо присвистнула и бросилась вниз по лестнице искать Уоттс.

Вик сидел в кабинете. Он рассеянно пожелал мне доброго утра, не поднимая головы от каких-то записей, но щелчок закрытой мной двери привлек его внимание.

– Мерседес? Что случилось?

– Два события.

Я очень коротко сообщила ему о нахождении новейшего ребенка, и Хановериан мрачно кивнул.

– Что у нас на второе? – спросил он, заметив, что я напряженно молчу.

Спокойно, Мерседес, дыши глубже.

– Внизу моя мать, – наконец выдавила я.

Это заставило его отложить ручку и откинуться на мягкую спинку кресла.

– Твоя мать…

– Вероятно. Вполне возможно, еще одна из родственниц. В нашем большом семействе имя Маргарита на редкость популярно. Однако… увы, скорее всего, там именно моя мать.

– Когда ты в последний раз видела ее?

– Она заезжала к моим приемным родителям, когда мне было тринадцать лет. Именно после этого меня перевели в Службу охраны другого города.

С тех пор минуло девятнадцать лет.

– И ты догадываешься о причине ее прихода сюда.

– Моему отцу недавно диагностировали рак, – пояснила я и, в ответ на его поднятую бровь, добавила: – Поджелудочной железы.

– Я поговорю с ней. Ты хочешь, чтобы я убедил ее уехать?

Внутренний голос интуитивно кричал «да», но та часть меня, что упорно – с неизменным упорством – чувствовала вину, несмотря на понимание того, что выбор все равно за мной, нашептывала, что правильно для меня сказать: «Подождать».

Вик догадался о причинах моих колебаний и, обойдя вокруг стола, заключил в сердечные объятия.

– Я выясню, сняла ли она номер в отеле. Если еще нет, то помогу ей устроиться.

– Только не в Манассасе, пожалуйста.

– Не в Манассасе, обещаю.

Я склонила голову ему на грудь, ощутив неровности операционного шрама даже через рубашку и майку. Та пуля изменила его жизнь, но изменила и наши жизни тоже. Какие-то ничтожные граммы оказались настолько весомы.

Отстранившись, Вик пригладил выбившиеся из моего «конского хвоста» пряди волос, которые вечно вылезали из зажимов, его ладонь мягко коснулась моей головы, и на лбу запечатлелся отеческий поцелуй.

– Езжай, поговори с той девочкой, – пробормотал он. – Я уговорю твою мать подождать, когда ты будешь готова.

За двадцать семь лет я не сумела подготовиться к такому разговору. Я пыталась несколько раз, в раннем детстве, но она неизменно останавливала меня. А теперь…

Я кивнула, сморгнув слезы, вызванные – могу поклясться своим смертным днем – просто истощением и стрессами нашего летнего дела, и открыла дверной замок в двери его кабинета. Касс и Уоттс поджидали меня около лифта. Они обе безучастно взглянули на Вика, который, не давая никаких объяснений, одарил их мягкой улыбкой.

Едва войдя в вестибюль, я мгновенно увидела ее. Она сидела, напряженно выпрямившись на стуле около стола дежурного, с намотанными на руку четками, крестик которых покоился у основания ее большого пальца. Именно в такой позе мать и помнилась мне с детства; почему-то я никогда не думала о том, что она уже стара. Естественно, стара, ведь ей почти семьдесят лет. Но, несмотря на значительные перемены, натура ее осталась неизменной, и мое сердце мучительно сжалось.

Вик переместился в мою сторону, заслонив меня от матери, и когда мы подошли к ней ближе, подтолкнул меня вместе с Касс и Уоттс в сторону проходной. Когда мы трое уже выходили из здания, я услышала, как он обратился к ней:

– Миссис Рамирес, меня зовут Виктор Хановериан. Я начальник того подразделения, где работает ваша дочь.

Касс стрельнула в меня встревоженным взглядом.

– Это не обсуждается, – прошептала я. – Когда мы доедем до Манассаса, я буду полностью сосредоточена на проблемах Авы.

– Нормально, Рамирес, у всех у нас бывают свои резоны, – спокойно кивнув, бросила Уоттс. – Просто сообщи мне, если тебе понадобится отвалить.

Не уверена, смогу ли я вообще сказать такое.

Жила-была некогда девочка, которая боялась своего отца.

Это было совершенно естественно; ведь он так долго причинял ей дикую боль. Но даже сейчас, спустя множество лет, та боль оставалась ее глубочайшей раной, ее самым жутким, подсознательным ночным кошмаром.

Она не видела его со времени судебного процесса, с тех его кратких моментов, когда требовалось ее присутствие. Девочка дрожала, сидя на скамье за прокурором, рядом со своим адвокатом, или стояла на свидетельской трибуне, взволнованно наблюдая за своим папой. Тот выглядел ужасно сердитым. Она всегда знала, что надо бояться, когда он так сердит. Когда адвокат в последний раз выводила ее из зала суда, она оглянулась через плечо и увидела, что ее папа в одном из своих лучших рабочих костюмов стоит за столом и провожает ее таким гневным взглядом, словно именно она виновата во всех грехах.

Он ненавидит ее, подумала она, но в этом она не виновата. Она вообще ни в чем не виновата.

Обычно так она и считала.

Ее папу посадили в тюрьму, где ему самое место, и какие бы неизгладимые шрамы он ни оставил на ней, новых ран он уже никогда ей не нанесет. Она была в безопасности. Она исцелилась. Жизнь ее стала нормальной. Она очень долго шла к этой нормальной жизни, но ангел пообещала, что у нее все будет в порядке, и в конце концов так оно и получилось. Теперь у нее все в порядке.

Потом она получила письмо от отца.

Она не узнала его почерк на конверте, но, увидев написание обеих ее имен, испытала укол страха… Уже много лет она не испытывала такого внезапного мучительного страха. Потом она увидела имя в верхнем левом углу, дополненное тюремным номером и названием учреждения.

Ей понадобилось четыре дня, чтобы осмелиться вскрыть этот конверт.

И еще три, чтобы прочитать письмо.

Оно начиналось словами: «Мой Прекрасный Ангел».

Ему захотелось извиниться лично. Хотелось очень многое сказать ей. Согласится ли она увидеться с ним?

Она не хотела.

Она совершенно не хотела, и тем не менее… и тем не менее…

Она также не думала, что кто-то удивится, когда в конце концов явилась на свидание. Он всегда обладал слишком большой властью над ней.

Он по-прежнему выглядел как папа. Хотя и постарел, поседел… стал более мускулистым. Тренировался с парнями во дворе, пояснил он ей, впервые в жизни привел себя в лучшую форму. Она так похорошела, заметил он, но добавил, что скучал по ее рыжей шевелюре. С огненной шевелюрой она выглядела просто совершенством. В глазах его появился странный блеск, который бессознательно вспомнили ее мгновенно согнувшиеся плечи и напрягшиеся мускулы.

Он снова женился, поведал он ей, на женщине, захотевшей его спасти.

Они ждали ребенка, продолжил он, в августе, и его адвокат полагал, что появится шанс, учитывая переполненность тюрьмы, на благожелательный исход запроса на освобождение. Согласно приговору, ему предстояло еще сидеть долгие годы… десятилетия, но адвокат полагал, что он сможет, если повезет, выйти через несколько лет.

Это будет девочка, ухмыльнувшись, сообщил он. «Мы назовем ее в твою честь, – добавил он. – У меня опять будет моя родная девочка, как будто ты никуда не исчезала. Я буду любить мою малышку», – заключил отец, и когда она в ужасе выбежала за дверь, его хохот пронзил ей сердце.

Жила-была некогда девочка, которая боялась своего отца.

Если он выйдет из тюрьмы, ее маленькой сестре тоже придется бояться его.

24

Двенадцатилетняя Ава Левайн, пышущая здоровьем девочка, сидела на больничной кровати с парой знакомых нам плюшевых мишек на коленях и смотрела на нас со смущенной улыбкой. Ее каштановые волосы в полном порядке, достаточно упитанна для ее возраста и роста и без видимых признаков каких-либо повреждений.

Но когда она, следуя указаниям врача, легла на кровать, под складками ее свободной ночной рубашки обнаружилась выпуклость, которая могла свидетельствовать либо о беременности, либо о плачевном состоянии печени. Думаю, никому из нас, в сущности, не нужно было мнение доктора, чтобы подтвердить первый вариант.

– А моим родителям не нужно прийти сюда? – спросила она, когда врач, закончив осмотр, помогла ей сесть.

Холмс проверила сообщения на своем телефоне. Вызов несомненно выдернул ее прямо из постели; она перехватила зажимом зачесанные назад волосы, в спешке не заметив выпавших прядей. Ее растрепанный облик в потрепанных джинсах и настолько выцветшей футболке, что надпись на ней уже не читалась, завершали непарные сандалии.

– Детектив Миньон, милая, уже почти доехал до твоего дома.

Что за идиотство?

Нэнси, сидя на стуле рядом с кроватью, встревоженно глянула на нас.

Это же наш знакомый мишка. Безусловно, все тот же ангельский мишка, и нам совершенно ясно, что мы имеем двенадцатилетнюю беременную девочку. Так почему же все прочее настолько странно?

– Ава, тебе известно, что ты беременна? – спросила Уоттс, подойдя к изножью кровати.

– В общем, да, – ответила девочка, по-прежнему выглядя благовоспитанно-озадаченной.

Уоттс ждала совсем другого ответа, но ей вполне хватило профессионализма, чтобы не показать этого.

– А ты знаешь, Ава, кто является отцом?

– Мой папа.

El mundo está en guerra. Por lo que solo hay que dejar que se queme[53].

– Я давно просила маленькую сестричку, – продолжила девочка, не замечая, естественно, нашей старательно сдерживаемой реакции, – но мама сказала, что у нее что-то сломалось, когда я родилась, и поэтому у нее в животе больше не может появиться детей, поэтому я сама сделаю это. – Ее сияющая улыбка приувяла, не дождавшись проявления нашей ответной радости. – Что-то не так?

– И твоя мама знала?

– Она сама предложила нам такую отличную идею, но папа обрадовался больше всех. Он называл нас своими сообразительными девочками. Но что же все-таки случилось? – опять спросила она, явно начиная немного беспокоиться.

Холмс повернула ко мне свой телефон, на экране высветилось новое сообщение от Миньона: «Родители мертвы. Имеющиеся следы свидетельствуют, что там находился только убийца. В комнате девочки пакетики “Тайленола”. PM».

– Ава, ты принимаешь какое-то снотворное?

– Выращивание малыша утомительно, – задумчиво кивнув, ответила она. – Мама говорит, что я должна много спать, и тогда моя сестричка и я, мы обе будем здоровы. Она заботилась обо всем.

То есть если беременная девочка приняла взрослую дозу снотворного, то убийце, вероятно, не удалось привести ее в достаточно бодрое состояние для осознанного лицезрения предстоящей расправы.

– Почему все вы так…

– Ава, действия твоих родителей… противозаконны, милая, и вредны для здоровья.

– Нет, мама давала мне разные витамины и все такое прочее. Я прекрасно себя чувствую.

Уоттс поймала взгляд Нэнси, которая подалась вперед на своем стуле.

– Не имеет значения, Ава, что ты принимаешь, чем питаешься или как долго спишь; твой организм пока совершенно не готов к вынашиванию ребенка или к требованиям нормального родоразрешения. По мере увеличения срока беременности он будет подвергаться все большей опасности. И когда агент Уоттс говорила, что это противозаконно… по закону ты не можешь дать согласие ни на что подобное, пока не станешь значительно старше. Такие действия родителей…

– Нет, – обиженно возразила Ава, прижимая к себе мишек, – мои родители любят меня, и мы все очень счастливы. Мы не делаем ничего плохого.

Холмс выглядела чертовски измученной. Несомненно, ей приходилось заниматься всеми этими «ангельскими» делами, поэтому вряд ли последние недели ей удавалось нормально отдыхать по ночам.

Пройдя по палате, я встала между Уоттс и Нэнси.

– Ава, ты помнишь, как тебя доставили к больнице?

Она задумалась; ее пальцы нервно забегали по смятому золотому нимбу одного из мишек. Это движение до боли напомнило перебор молитвенных четок, и мне решительно не удалось выбросить из головы мгновенно возникший там образ моей матери с ниткой металлических и стеклянных бусин на руке.

– Кажется, не очень, – наконец ответила девочка. – Помню, что я уснула около телевизора. Папа, видимо, перенес меня в кровать.

– Сюда, Ава, тебя привез не знакомый тебе человек, который узнал, что твои родители позволили тебе забеременеть, и очень рассердился. Он привез тебя сюда, чтобы ты не подвергалась опасности, пока тебя не обнаружат, однако… Мне искренне жаль, Ава, но этот человек убил твоих родителей.

Не существует никакого милосердного способа сообщить такое известие ребенку. Сомневаюсь также, что есть какой-то милосердный способ сообщить такое любому человеку, уж если на то пошло, но ребенку – нет наверняка.

Она прищурилась и тупо уставилась на меня.

– Что?

– Детектив Миньон поехал к тебе домой, чтобы найти твоих родителей, – мягко напомнила я, – и он нашел твоих родителей умершими. Кто-то убил их. И учитывая, что тебя привезли сюда со знакомыми уже нам плюшевыми мишками, мы поняли, что этот же человек недавно убил родителей нескольких других детей.

– Нет, – ее голова медленно качнулась из стороны в сторону, но вскоре уже начала дергаться с нарастающей неистовой частотой, – нет, нет, вы врете… Вы всё врете!

Нэнси и медсестра вдвоем бросились успокаивать ее, поскольку у девочки явно начиналась истерика. Пока без слез – потрясение слишком свежо, – но она кричала пронзительно и горестно, и кардиомонитор точно отражал пики ее участившегося сердцебиения.

Зачастую дети – обычно и даже ожидаемо – отрицают, что их обижали. Но это исключительный случай! Чтобы так искренне даже не осознавать…

Ее горе вызвало у меня сочувствие, но я не могла заставить себя пожалеть о том, что ее родители мертвы.

Какую отличную идею предложила ее мама! Господи, бедная девочка…

Шок перерос в состояние безумной тревоги, а к тому времени, когда Аву удалось успокоить, она впала в обессиленное оцепенение и лежала под кислородной маской, закрывавшей нижнюю половину лица. Медсестра поглаживала волосы девочки, и благодаря ее успокаивающим действиям Ава погрузилась в сон, прижав к груди плюшевых мишек.

– По-моему, в ближайшее время вы не дождетесь от нее ничего существенного, – тихо заметила медсестра.

Нэнси и Касс остались в палате, отодвинув стулья от кровати, чтобы освободить больше места. А мы с Холмс и Уоттс вышли в коридор.

Детектив заглянула в палату через дверное стекло, потом повернулась ко мне.

– Почему ей выдали двух медведей?

– Второй для ребенка.

Она испустила судорожный вздох.

Уоттс, подавив раздражение, тихо фыркнула.

– Пока она в таком полубессознательном состоянии, бесполезно называть ей ваше имя; она пока даже не прочла ту записку, что была приколота к ее рубашке. Рамирес, если вам нужно вернуться на работу, то вы можете уезжать.

– Вы думаете, понадобится отдельный ордер на запрос списка тех, кто имел доступ к досье Авы?

– Нет, у текущих расследований обычно накапливается больше простора для маневров. По крайней мере, для сбора такого рода сведений. Я собираюсь отправить Смитов в Службу охраны поговорить с секретарями. Возможно, они привезут Глорию Хесс для допроса. Рамирес…

– Я понимаю. Мне нельзя присутствовать на ее допросе.

Можно позволить общаться с детьми, раз это успокаивает их и помогает отвечать на вопросы. Ведь им назвали мое имя. Работа с моими старыми делами считается поиском, но не расследованием. Я являюсь ценным материалом для этого расследования, но не его составной частью. Юридические формальности, как бы глупы они ни были, защищают нас. Однако если подозреваемых официально доставят в участок или нашу контору, я не имею права участвовать – и даже просто наблюдать за допросами.

Черт бы побрал эти права.

И у меня, в сущности, нет пока возможности быстро вернуться в Куантико. Мы ведь приехали сюда на машине Уоттс.

Вероятно, мне следовало бы сейчас проведать тех детей, которых еще держат в больнице, но я не смогла заставить себя пойти к ним. Может, это отступление, признание того, что у меня сегодня нет сил для таких визитов…

Выйдя из больницы, я пыталась сообразить, помню ли, где находится моя машина. Если она около дома Эддисона или Стерлинг, то до нее можно быстро добраться на такси. Но также существовала вероятность, что она стоит в гараже в Куантико, а такси дотуда мне не хотелось бы оплачивать.

У меня в руке зазвонил мобильный, но мне не хотелось ничего знать, ничего, ничего… с чего это мне названивает Дженни Хановериан?

– Дженни?

– Мерседес, – дружелюбно произнесла она, – муж сообщил мне, что тебе может понадобиться вернуться в Куантико. Девочки приобщают Марлен к современному искусству, показывают ей «Супер Майка»[54], поэтому я свободна как птица.

Уоттс, ты дьявольски умна.

– Мне не хочется беспокоить тебя…

– Однажды я гоняла в Атланту только потому, что Холли, отправившись на легкоатлетические соревнования, забыла свои кроссовки. Забей на это; по дороге мы поболтаем о том, что такое беспокойство.

Холли все-таки ее дочь, однако я вдруг остро осознала полнейшую собственную неспособность продолжать любого рода дискуссию – сама эта мысль показалась мне странной, поразительной и пугающей.

Она подъехала на своем минивэне – с пятном синей краски на бампере, появившимся после того, как один из уроков вождения Бриттани закончился уничтожением ящика с игрушками, – и пристально изучала мою физиономию, пока я копалась, пристегивая ремень безопасности. А потом всю поездку щебетала о своем огороде и той военной кампании, что она вела с вторжением кроликов. Это в своем роде талант, есть в нем нечто…

Нечто недоступное Шиван, вдруг осознала я. Когда мы с ней общались, она тараторила о своих делах, потому что не хотела знать о моих заботах. А Дженни щебетала, понимая, что мне сейчас не до разговоров, и меня потрясло, насколько разные мотивы могут порождать столь сходное поведение.

Мы заскочили купить запоздалый, по любым меркам, обед: сэндвичи с беконом и жареным сыром и несколько разных видов супа, а беглый взгляд по офисному вестибюлю вполне убедил меня в отсутствии там моей матери. Наверху Вик выдал мне карточку местного отеля с адресом и записанным на ней номером комнаты, но не добавил ни слова.

Мне следовало, вероятно, догадаться, где теперь моя машина.

После обеда Дженни покинула нас, отмахнувшись от моей благодарности. Она просто поцеловала каждого из нас в щечку, а Эддисону подарила два поцелуя, заметив, как он покраснел после первого, и со смехом удалилась.

– Если она когда-нибудь бросит тебя, – торжественно заявила я Вику, – я женюсь на ней.

Тихо посмеиваясь, тот ушел к себе, оставив нас с нашими поисками. И ничего смешного; в конце концов, каждый из нашей троицы в свое время делал предложение его матери.

Вторую половину дня мы провели, усиленно копаясь в моих делах, иногда посылая подозрительные имена Касс для более фундаментального изучения ее аналитиками в системах, к которым Стерлинг не имела доступа. Ава, доложила она, отправилась с акушеркой на ультразвук. Ее мать покупала ей витамины, но самые обычные, а не специально назначаемые в пренатальный период, и соответственно девочка не наблюдалась у врачей. Разумеется, не наблюдалась… Любая клиника страны сразу доложила бы о таком криминале.

– В Службе охраны держат и бумажные, и цифровые досье! – вдруг воскликнула Стерлинг.

Учитывая, что за последние полчаса никто из нас не вымолвил и слова, ее резкое восклицание немного ошарашило нас с Эддисоном.

– Верно, – после долгой паузы согласилась я, – мы получили копии нескольких файлов с бумажных досье.

– Так почему же мы полагаем, что наш убийца имел дело только с цифровыми файлами? Там явно есть еще целый архив.

Я не знала номера мобильников Смитов, поэтому послала сообщение Касс, получив ответ с обещанием дать Смитам наводку проверить это.

И вот, часом позже, она позвонила на телефон в наш зал заседаний и потребовала включить громкую связь.

– Стерлинг, черт тебя подери, ты гениальна! – заявила Касс.

– В общем, да, – не смутившись, откликнулась Стерлинг. – Почему на сей раз?

– Потому что наши файлы пропали из архивного отдела. Архивариусу пришлось прошерстить всю картотеку, чтобы сверить номера этих файлов с электронными таблицами и выяснить, какие из них изъяты в законном порядке, но на данный момент мы получили три отсутствующих по неизвестной причине.

– Досье Авы?

– Нет, оно в наличии, хотя находится в неправильном месте. Кто-то унес его и принес обратно, поставив не на свое место. Мы учли всех знакомых нам детей.

– Кто сообщил в Службу охраны о Левайнах? – спросила я.

– Соседка. Между двумя домами сетчатая ограда, и она увидела Аву в бассейне. В купальном костюме.

И купальный костюм со всей очевидностью показал ее странно округлившийся живот.

– Какой у нее срок, уже известно?

– Сама Ава не знает, поскольку месячные у нее вообще были только один раз. Врачам не от чего оттолкнуться. Акушер говорил примерно о восемнадцати неделях.

Четыре с половиной месяца. Отец небесный…

– Глорию доставили в участок для допроса, а судья тут же подписал ордер на обыск ее дома и машины. Если у нее обнаружатся отсутствующие досье…

– А если не обнаружатся?

– Тогда мы попросим расширить полномочия ордера на других секретарей и сотрудников. Буду держать вас в курсе.

Мы несколько ошеломленно созерцали умолкший телефон на большом совещательном столе.

– Кто-нибудь знает, где стоит моя машина? – придя в себя, спросила я.

Эддисон фыркнул, а Стерлинг улыбнулась.

– В рабочем гараже, – сообщила она мне, – по-моему, на четвертом уровне.

– Спасибо.

Когда через пару часов я принялась собирать вещички, намереваясь уйти, Стерлинг последовала моему примеру.

– Не понадобится ли тебе ТВ?[55] – тихо спросила она.

– Я не собираюсь пьянствовать.

– Понятно, но я подозреваю, что твой уход как-то связан с утренней посетительницей, а выглядишь ты так, будто кто-то сообщил тебе, что за тобой охотится клоун-убийца.

– Клоун-убийца… О чем ты?

– Это из области сильных эмоций. Тебе же все равно придется столкнуться с ними? Вот я и спрашиваю, не возьмешь ли ты меня на роль Трезвого Водителя, учитывая, как хреново ты водишь, когда тебя захлестывают эмоции. Понимаю, как это трудно…

– А кто был твоим ТВ, когда ты расплевалась с придурочным женихом?

– Финни, – пожав плечами, сказала Элиза.

Ее бывший босс послал ее к нам, когда нам понадобился новый агент, а сам он уже ушел на повышение с оперативной работы. Они с Виком долго работали вместе, и это во многом объясняло, почему Стерлинг отлично вписалась в нашу команду.

Мне следовало бы сказать: «Нет, я справлюсь сама».

– Спасибо.

Я не смогла отказаться.

Поэтому Элиза повезла меня в тот отель, и я могла бы держать пари, что Вик сам оплатил номер, поскольку моя мать никогда не позволяла себе подобных трат. Даже если речь шла не о модных шмотках, не о дорогущих предметах роскоши, а всего-то о двадцати девяти долларах на ночь с тараканьим хором. В моем детстве мать едва ли соглашалась тратить деньги на себя, и даже теперь, при наличии одному богу известно скольких внуков, крайне маловероятно, что она изменила своим привычкам.

Я вертела в руке визитку отеля, не обращая внимания, что Стерлинг уже припарковалась, опустила окна и выключила мотор.

Она не пыталась ни о чем спрашивать; ни малейшего любопытства, волнения или подзуживания с ее стороны. Просто вытащила журнал кроссвордов и принялась увлеченно разгадывать их.

– У тебя есть какие-нибудь влажные салфетки? – спросила я.

– В бардачке.

Желание избавиться от макияжа в середине дня может показаться странным и даже нелепым, но с помощью этих салфеток и зеркальца смотрового козырька я тщательно смыла все следы косметики. Теперь мое лицо приобрело реально ужасный вид. Синяки под глазами, желтоватый цвет лица от недосыпа. Щека обезображена бело-розовыми рубцами.

– Я никуда не собираюсь, – сообщила мне Стерлинг, не отрывая взгляд от кроссворда, – располагай временем по собственному усмотрению.

– Спасибо тебе.

Заставив себя вылезти из машины, я вошла в отель и поднялась по лестнице на третий этаж, поскольку сейчас мысль об ожидании лифта вызвала у меня нервную дрожь. Дверь с номером 314 ничем не отличалась от соседних: простая белая панель с массивной пластиной замка под ручкой.

Прошло пять минут, а я все еще не смогла заставить себя постучать в эту дверь.

В итоге мне и не пришлось, поскольку после звяканья дверной цепочки ручка повернулась и в щели приоткрывшейся двери появилось лицо моей матери.

– Мерседес, – прошептала она.

Да, моя мать.

– Ты должна уехать обратно, – безапелляционно заявила я.

Жила-была некогда девочка, которая боялась всего мира.

Однажды, еще в детстве, она подумала, что мир мог стать лучше, что он мог улучшиться. Ей отчаянно хотелось верить в это, и одно время она верила.

Однако дело в том, что людские миры зачастую рушатся. Когда целый человеческий мир разбивается вдребезги и уничтожается, неужели это менее страшно, чем апокалипсис? Разве не таков в реальности смысл этого слова?

Уйдя из папиной тюрьмы, она пережила несколько кошмарных дней. И не просто потому, что папины слова жутким звоном отдавались в ее голове, не просто из-за его впечатавшейся в память широкой торжествующей ухмылки. Вдобавок к этому всплыло множество воспоминаний. Ей пришлось взять несколько отгулов, чтобы избавиться от кошмаров. И еще несколько дней для лечения в клинике. Она просто не смогла сама избавиться от нервной дрожи. Или от рыданий. Или от панического страха.

Это было слишком тяжело. Все это было невыносимо тяжело.

Все те годы жестокого насилия и папиных приходов в ее комнату по вечерам с камерой наготове.

Мама нашла спасение без нее.

Все те подвальные годы с папиными друзьями.

Больница и судебный процесс, и множество приемных семей, бесконечная череда кошмаров, лишь изредка перемежавшихся благополучными или терпимыми периодами.

А теперь ее отец собирался выйти из тюрьмы. Он собирался поиметь другую малышку. Другую дочь для своих…

Для своих…

Но она изо всех сил старалась избавиться от страха, горя и ярости. Убеждала себя, что это бессмысленно. Если – а это весьма сомнительное и маловероятное «если» – ее отца освободят досрочно, нет, черт возьми, ни малейшего шанса, что ему позволят приблизиться к его дочери. Ни одному человеку с историей ее папы не позволят приблизиться к маленькой девочке.

Верно же?

Она вернулась к работе, все еще пребывая в расстроенных чувствах, но уже менее мучительных. Немного менее мучительных. Возможно, работа поможет ей. Она напомнила себе о пользе выбранного поприща. Помощь детям стала теперь еще более важна для нее.

Но этот маленький мальчик…

На ее столе лежит его досье; красивый мальчик с такими же, как у нее, глазами, взгляд страдающий и слегка обреченный, но более чем откровенный. В досье полно доказательств порочности его родителей, однако мальчика возвращают к ним. Снова и снова. Все потому, что есть определенные правила, всяческие юридические тонкости и лазейки, и слишком много детей подвергаются опасности, и далеко не достаточно денег, домов или людей, способных помочь им.

Поэтому этот мальчик с омраченной душой и слишком откровенным и обреченным взглядом будет страдать дальше, снова и снова подвергаться насилию…

Ронни Уилкинсу нужен ангел.

25

– Девятнадцать лет, Мерседес, – и это все, что ты можешь мне сказать? – Мамино лицо сморщилось, выражая еще не забытое мной с детства раздражение, но она распахнула дверь и добавила: – Заходи.

– Нет, я здесь не для того, чтобы вести разговоры. Тебе надо уехать обратно, или куда захочешь, все это уже не моя забота.

– Ты грубишь матери; я воспитывала тебя по-другому.

– Да, по-другому, вынуждая терпеть домогательства отца.

Размахнувшись, мать отвесила мне пощечину и в ужасе уставилась на свою ладонь – ведь это легче, чем смотреть на мое изуродованное лицо.

– Эсперанса поведала мне о медицинском прогнозе, – помедлив, продолжила я, – сообщила о том, что всем вам хочется сделать. Привезти его домой и позволить умереть в окружении семьи. Но он пока не умер, и если вы хоть на минуту допустили, что я когда-нибудь смогу даже подумать допустить его к детям…

– Он никогда не обижал никого другого.

– Моих ран более чем достаточно. Я не могу помешать вам подать ходатайство, но не стану подписывать его. Ни как жертва, ни как агент ФБР. Более того, я напишу судье свои возражения по этому поводу.

– Такой разговор не ведут в коридоре, – возмущенно произнесла она.

– Мама, мы не ведем разговор. Я лишь сообщила тебе о том, что никогда не сделаю.

Ее волосы почти полностью поседели, но выглядят по-прежнему густыми и здоровыми; заплетенная коса свернута в узел на затылке, тонкие волнистые прядки выбились из укладки, словно протестуя против столь чопорной строгости. Лицо изрезано морщинами, но темно-карие глаза остались такими же, какими я их помню. Она похожа и не похожа сама на себя. Даже ее одежда практически не изменилась: украшенная вышивкой белая блузка и длинная многоярусная разноцветная юбка – единственные вещи, которые она позволяла себе покупать, потому что папа влюбился в нее благодаря таким юбкам, как она обычно рассказывала нам. Разве что вырез блузки стал немного выше, чем раньше, да плечи поникли под кружевными краями воротника. Что ж, минули десятилетия…

– Отправляйся домой, мама, – сказала я, и помимо воли голос мой смягчился, прозвучав почти сердечно, – возвращайся к семье и смирись с тем фактом, что давным-давно потеряла свою младшую дочь.

– Но я не потеряла тебя, – возразила она, не замечая слез, заструившихся по ее впалым щекам. – Вот же ты стоишь передо мной, еще более упрямая, чем в детстве.

– Ты потеряла меня в ту минуту, когда я сообщила тебе о том, что делал папа, а ты ответила, что я должна быть послушной дочерью.

– Он же был твой папа, – бессильно произнесла мать, – он был…

Отчасти я осознавала ограниченность ее разговорного английского. Английским у нас пользовались в школе, на работе и в общественных заведениях. Дома мы говорили по-испански, если только другим детям не приходилось выполнять школьные домашние задания. По соседству жили родственники – исключительно родственники – многочисленные разнородные кузины и кузены, тетушки и дядюшки, бабушки и дедушки и престарелые потомки, переехавшие в соседние дома на нашей улице или за углом. Если б не школьные уроки, то вы не услышали бы английской речи на нашей улице вплоть до угловых магазинов. В общем, испанский язык окружал бы вас почти до центра города.

Я коснулась ладонями ее лица и, подавшись вперед, поцеловала в лоб. Такой поцелуй от Вика означал желание поддержать меня. Но мой поцелуй означал прощание.

– Уезжай домой. Ты потеряла дочь, и она никогда не вернется домой. Она нашла для себя новую, лучшую семью.

– Тот мужчина, тот начальник, – злобно прошипела мать, – он отнял тебя у меня!

– Он спас меня. Первый раз – из той лачуги и второй раз – от тебя. Прощай, мама.

Я развернулась и ушла, отчасти осознавая, как в глубине моей души рыдала маленькая девочка, обиженный ребенок, не способный понять, почему с ним так поступают и почему никого не волнуют его страдания. «Терпи, – хотелось мне сказать той девочке, – тебе становится все хуже, но потом станет лучше. Потом нас спасут».

* * *

Когда я залезла в машину, Стерлинг ни о чем не спросила. Она просто включила зажигание и выехала на дорогу в сторону Манассаса, в сторону дома.

Дом…

– Можем мы заехать ко мне домой? – спросила я, пока мы мчались по шоссе. – Мне нужно кое-что сделать.

– Легко. – Она поглядывала на меня краем глаза, но в основном все же смотрела на дорогу. – Звонила Касс. Пока поиски в доме Глории не выявили ничего подозрительного.

– Серьезно?

– Ну, они еще ищут. Уоттс и Холмс держат ее в участке, но допроса пока еще не было. Ждут результатов.

– Ох, Элиза, что за кошмарный день…

– Да.

Мой уютный скромный коттедж в спокойных тонах с цветами Джейсона вдоль дорожки и перед крыльцом выглядел как обычно. Не понимаю, почему я ждала, что его вид изменится. Изменилось мое восприятие этого дома. Не могло ли оно также изменить его вид?

Но этого не случилось. Ключи открыли дверь с привычной легкостью, и внутри все так же осталось неизменным, не считая слоя пыли, накопившейся за одиннадцать дней отсутствия. Шиван оставляла здесь мало вещей – лишь немного одежды, туалетные принадлежности и пару книжек у кровати. Ее уход ничего не изменил.

Даже в спальне кровать по-прежнему не убрана и, вероятно, еще немного хранит ее запах. Я не заходила сюда с того вечера, когда в мою дверь постучала Эмилия Андерс. На моей прикроватной тумбочке сидит черный бархатный мишка, и множество его родственников устроились на опоясывающих комнату полках.

Прежде я никогда не сравнивала эту коллекцию с родственным окружением.

Взяв из-под кухонной раковины мусорные мешки, я вернулась в комнату и принялась стаскивать плюшевых мишек с полок и запихивать их в мешки. И вот все до последнего треклятого медведя исчезли с полок, даже если некоторые еще валялись на полу. Моя рука обхватила черный бархат любимца в смешном галстуке-бабочке и с выцветшим красным сердечком, и я… я не смогла.

Прижимая его к груди и стараясь не думать об Аве, точно так же державшей чертовых ангельских мишек, я привалилась к стене и, сползая на пол, просунула ноги под кровать. Через несколько минут Стерлинг осторожно прошла между упавшими медведями, не наступив ни на одного из них и лишь слегка сдвинув парочку в сторону, чтобы освободить себе место рядом со мной.

Не знаю, долго ли мы просидели там в тишине. Достаточно долго, осознала я, заметив, как потемнел проникающий в окна свет, как вытянулись тени на полу и исказились проекции.

– Во время оно я была младшей из девяти детей, – прошептала я наконец. – Поначалу жила в комнате с двумя другими младшими сестрами, но когда мне исполнилось пять лет, у меня появилась собственная комната в мансарде. Я очень гордилась ею. Там стояла прелестная, как у принцессы, розовая кровать под балдахином, а рядом – белый сундук для нарядных платьев. И на самом верху двери имелся замок, до которого я не могла дотянуться. Причину этого я узнала позже, после вечеринки по случаю моего дня рождения, в ту самую первую ночь в моей новой комнате.

Опустив медведя, я прижала его к своим бедрам. Потертая мордочка сплющилась больше обычного; набивка от старости так свалялась, что его формы уже не восстанавливались после объятий, как раньше.

– В течение трех лет мой отец приставал ко мне, и вся моя остальная семья игнорировала это. Знали все мои сестры и братья, все остальные взрослые родственники, но люди их поколения тогда в Мексике… о таких делах просто умалчивали. Поэтому они опускали глаза и отворачивались.

– Три года, – повторила Стерлинг еле слышным шепотом.

Может, на нее подействовала особая сокровенность тайны, может, изменчивый свет, исчезавший в складках постельного покрывала. Сам момент словно подсказывал, что любой громкий звук будет разрушителен.

– Мой отец также пристрастился к азартным играм. Семья не знала об этом. Иначе они были бы менее снисходительными. Разнообразные ветви нашего семейного клана худо-бедно сводили концы с концами, полагаясь друг на друга, и его азартные игры означали, что он подвергает опасности весь клан. Он связался на свою голову с одной частной группировкой. Не мог даже продать дом, чтобы скрыть долги. По соседству жили исключительно родственники, то есть ему пришлось бы все объяснять. Но даже дома не хватило бы.

– Поэтому он отдал им тебя.

– Он послал меня поиграть в лесу за домом, и когда никто не видел, они схватили меня. Их лачуга стояла в глубине леса, в такие дебри никто практически не забредал.

– И долго?..

– Два года.

Иногда, когда я просыпаюсь, мне кажется, что я еще чувствую под собой те неструганые доски и наручник вокруг лодыжки, еще слышу дребезжание тяжелой цепи по дереву при любом моем движении.

– Там жили и другие дети. Заложники, может, или выигрыши. Они никогда не задерживались надолго, но пара мужчин воспылала страстью ко мне. Говорили, что им нравился мой страх. Я пробыла там почти два года к тому моменту, когда у меня появился шанс сбежать. Эта лачуга была сколочена кое-как; даже потолок не доделали. Дождливым летом все начинало гнить, и мне удалось вытащить болт, на котором висела моя цепь. Обмотавшись ею как меховым боа, чтобы та не звякнула, я на цыпочках пробралась мимо спящих мужчин к выходу и со всех ног помчалась в лес.

– Ты не любишь леса́, – после моего продолжительного молчания заметила Стерлинг. – Эддисон обычно сам идет туда, если есть возможность избавить тебя от этого.

– Sí. Да. Тогда выдалась темная ночь, и слишком густые кроны не пропускали лунный свет. И повсюду попадались мелкие овраги. Я бежала, бежала и бежала. Частенько падала, но заставляла себя подняться и бежать дальше. С каждым падением мне становилось все страшнее. И я заблудилась, не смогла найти выход из леса. Кричать я тоже не могла – жутко боялась. Мне могли, конечно, помочь, но, вероятнее всего, меня нашли бы те мерзавцы.

– И они нашли тебя?

– Утром. Заметив, что я сбежала, они отправились на поиски. Цепь зацепилась за корни, и когда я попыталась высвободить ее, то упала на краю ущелья. Из-за наручника я сломала лодыжку и просто беспомощно висела там на цепи. Они избили меня за попытку бегства. – Проведя мягкой медвежьей лапкой по рубцам на щеке, я добавила: – Следы от разбитой бутылки.

Элиза склонила голову мне на плечо и затаила дыхание.

– После этого они засунули меня в погреб. Его стены были каменными, а люк запирался на кучу засовов. Честно говоря, не знаю, хватило бы у меня храбрости еще на одну попытку, но это оказалось неважно. Через несколько дней меня разбудили крики. Крики и выстрелы. Я съежилась там в подвальном мраке, потом заскрежетали засовы, крышка люка откинулась, и проем заслонила фигура крупного мужчины. Я задрожала от ужаса. Ведь все могло стать еще хуже, верно? Но потом кто-то передал ему фонарь, и его луч заплясал по моим ногам; потом этот мужчина сбежал по ступенькам, опустился передо мной на колени и сказал, что его зовут Виктор.

Я почувствовала изумление Элизы; она вздрогнула всем телом, но практически не изменила позы.

– Наш Вик?

– Наш Вик. Он сказал мне, что теперь со мной все будет в порядке, что те мужчины больше никогда не обидят меня. Они отобрали у меня даже футболку – все, что оставалось на мне из одежды, – поэтому Вик закутал меня в свою куртку, а тем временем кто-то из его команды принес инструменты, чтобы снять с меня чертов наручник. Еще один парень – по-моему, Финни – принес одеяло и плюшевого мишку. – Я помахала Стерлинг медвежьей лапкой и скорее почувствовала, чем услышала ее тихий смешок. – Вик поднял меня и вытащил к свету, наверх, где царила кошмарная неразбериха. Вокруг толпилось множество людей. Некоторые из мужчин, державших меня взаперти, были убиты, но большинство только ранены или закованы в наручники. Когда мы с ним проходили к выходу, на мгновение все на нашем пути замолкали. Замирали в напряженном молчании, потрясенно глядя на нас, а потом возвращались к своим делам.

– Мне знакомо такого рода молчание.

– В этих лесных дебрях не было никаких дорог, через них не смог бы проехать ни один вездеход. Вик тащил меня две с половиной мили до ближайшего выхода из леса, где стояли машины с включенными фарами и бешено крутящимися мигалками. Он отнес меня в машину «Скорой помощи», а я боялась отпускать его; тогда он остался со мной, пока парамедики обрабатывали мое лицо и лодыжку и все остальные раны. Он сказал, что отвезет меня домой к моим родителям.

– Не представляю, чтобы это могло хорошо закончиться.

– Я принялась кричать. Сказала ему, что не могу пойти домой, не могу вернуться туда, чтобы мой папа опять обижал меня. Я обещала, что буду хорошо себя вести, умоляла сделать что-нибудь, чтобы мой папа больше не смог меня тронуть. И его лицо вдруг сделалось таким… честно говоря, не уверена, видела ли ты когда-нибудь Вика в состоянии, когда он готов взорваться и испепелить все огненным взглядом.

Голова Элизы качнулась на моем плече.

– Я видела, как он злится, но не до такой степени. Помню намек на нечто подобное три года назад, когда мы разбирались с дебильным Арчером, но он предоставил его Финни.

– Когда в больнице подлечили и забинтовали все мои травмы и шрамы, он вернулся с социальным работником и другим полицейским, и они расспросили меня об отце. Моя комната в доме осталась в неприкосновенности; отец не мог ничего там убрать, не желая давать повод родственникам заподозрить, что он не надеется на мое благополучное возвращение. Все в нашей семье считали, что меня похитили, даже моя мать. Только он знал, что произошло на самом деле. В общем, полицейский поднялся туда, увидел верхний замок и сундук с платьями, покрытыми кровью и спермой, нашел мой дневник, приклеенный скотчем к передней спинке кровати. Моего отца арестовали, и мужчины из леса признались, что меня отдали им в уплату карточного долга. Родственники дружно отрицали, что им известно о его насилии надо мной. Семейный клан.

Стерлинг кивнула.

– Они пришли в ярость, когда суд постановил отправить меня на воспитание в приемную семью. Им казалось, что меня должны отпустить домой. Ох, как же они разозлились и на меня тоже – ведь мне следовало просто выразить благодарность за спасение из леса… Следовало, ради семьи, вернуться домой и держать рот на замке. Мне приходилось переезжать в другие приемные семьи из-за того, что мои родственники упорно преследовали их своими посещениями. Моя tía… тетя Соледад пару раз пыталась похитить меня из школы. По прошествии трех лет мой социальный работник добился разрешения перевести меня в другой город. С тех пор я видела моих двоюродных братьев и сестер пару раз, но не больше. Хотя они не хотели…

– Не хотели отказываться от тебя, несмотря на то что, в сущности, отказались уже давно.

– Увы. Именно так. Мой отец с тех пор сидит в тюрьме, все идет должным образом, а скоро он умрет там. Возможно, раньше, чем ожидалось, – от рака.

– Так вот почему они опять пытались поговорить с тобой, верно?

– Они и не прекращали этих попыток. Поэтому мне приходилось так часто менять номера мобильного. Но да, именно поэтому сюда приехала моя мать. Эсперанса сообщила им, что я работаю агентом ФБР в Куантико. Их маленькая девочка, посмотрите-ка, как далеко она пошла… Ведь, будучи изначально той самой жертвой, я стала уважаемым агентом, и если я попрошу освободить его, то он, несомненно, сможет при содействии судьи провести дома остаток своих дней.

– И они действительно просили тебя об этом?

Я кивнула – и невольно улыбнулась, услышав возмущенное бормотание Элизы, явно звучавшее как приглушенные моей футболкой проклятия.

– Ты сама попросилась в группу Вика? – успокоившись, спросила она.

– Нет. Даже если бы мне предложили, я вряд ли согласилась бы. Мне казалось странным попытаться проявить себя в качестве взрослого агента перед тем, кто вытащил меня из погреба обнаженной десятилетней девочкой. Когда я получила это назначение, он повел меня на обед, еще до моего знакомства с Эддисоном, и мы серьезно поговорили, пытаясь понять, сможем ли работать вместе. Вик сказал тогда, что не будет ничего постыдного, если я откажусь, и он обеспечит мне назначение в другую группу, без какой-либо досадной огласки и слухов. Но к концу того дня…

Двадцать два года этот плюшевый мишка прижимался ко мне, даря привычные утешения и объятия, как в моменты ночных кошмаров, так и в моменты успешных достижений. Однажды мы, я и мишка, попали в автомобильную аварию, и я не позволила парамедикам дотронуться до себя, пока они не зашили ему лапку, несмотря на то, что кровь, хлеставшая из моей руки, запачкала все вокруг. Тогда мне было двенадцать лет.

– Именно благодаря Вику я стала агентом ФБР, – добавила я.

Он вытащил меня из полнейшего ада, и его доброта помогла мне почувствовать, что когда-нибудь, возможно, у меня все будет благополучно. Он освободил меня, он спас меня. И я вовсе не пыталась отдать ему какой-то долг, мне просто… просто хотелось сделать то же самое для других. Он ведь вернул меня к жизни.

– А теперь кто-то использует твою историю против тебя, – пробурчала Элиза, слегка коснувшись кончиком пальца медвежьего галстука-бабочки.

– Не думаю, что против меня. По-моему, это лишь стремление отдать другим жертвам тот мой подарок.

Мы сидели молча. Вдруг я задала вопрос, который еще не пыталась задать никому из агентов:

– А тебя, Элиза, что привело в отдел преступлений против детей?

– Отец моей лучшей подруги оказался серийным убийцей, – спокойно ответила она, на самом деле даже с легкой усмешкой. – Я рассказывала об этом Прии три года назад. Арчер тогда вел себя с ней как придурок… В общем, отец моей лучшей подруги оказался серийным убийцей, и несмотря на то, что он убивал взрослых женщин, я осознала, как повлияла на детей правда, всплывшая в ходе того расследования. До этого я часто ночевала у нее дома. Он заботливо укладывал нас спать. И он же совершал все те убийства. Мне захотелось понять, как такое может быть. Не удалось, конечно, но благодаря этому я стала как одержимая изучать мотивы и психологию преступников. И однажды, когда я вернулась домой из колледжа на зимние каникулы, папа спросил меня, не собираюсь ли я заниматься этим по жизни.

– А ты тогда, наверное, еще и не помышляла об этом?

– Верно. То есть в моем багаже уже имелась пара спецкурсов по психологии и криминологии, но тогда я не отучилась в колледже и двух лет. Успела разобраться только с информационными системами и пыталась решить общую проблему выбора. Однако отец помог мне понять, что я могла бы мотивированно работать, помогая другим. И я выбрала детские преступления – ведь мы по-прежнему дружили с Широй, и я еще помнила, какой ужас мы испытали, узнав про ее отца, поэтому мне захотелось помогать именно детям. А наше подразделение как раз позволило мне заниматься этим.

Посидев еще немного, Элиза поднялась на ноги и предложила мне руку, чтобы помочь встать. Мы окинули взглядом разбросанные по полу плюшевые игрушки. У меня в кухне закончились мусорные пакеты.

– Оставь их пока, – посоветовала Стерлинг, – вернешься позже, тогда и решишь. Ты собирала их долгие годы, и сейчас чертовски неудачный момент для принятия важных решений.

– Ты думаешь, избавление от плюшевых мишек может стать важным решением?

– Если они напоминают тебе, почему ты выбрала такую работу…

– Ну и мудра же ты, Элиза Стерлинг!

– Наверное, мы еще вернемся к этому вопросу. Учитывая все прочее, будет безответственно с моей стороны позволить тебе напиться; в общем, надеюсь, что этого будет достаточно.

У меня зазвонил мобильник. Я вытащила его из кармана, но не смогла заставить себя ответить. Не дай бог, мне опять сообщат об очередном ребенке.

Стерлинг забрала у меня телефон, глянула на экран и приняла вызов, включив громкую связь.

– Привет, Кирни! Мерседес и Стерлинг слушают тебя.

– С ума сойти. – Тихий голос Касс слегка фонил, возможно, она тоже пользовалась громкой связью. – Бернсайд проверил всех сотрудников, имевших доступ к нашим файлам за последние несколько недель, и составил особый список для тех, кто не оставил после себя дополнительных данных, тех, чей интерес к ним, вероятнее всего, был чрезмерным.

– Понятно. И в него попала Глория?

– Вот тут начинаются какие-то странности.

– Что ты имеешь в виду?

– С одной стороны, многие имели доступ к файлам наших детей, и в том числе Глория, даже в те дни, когда ей делали химиотерапию. Но у здешних сотрудников нет удаленного доступа.

– Так, значит, кто-то другой пользовался логином Глории. Может, Ли?

– Если и он, то не со своего компьютера – его комп чист, и секретари, вероятно, заметили бы, если б он торчал за компьютером Глории. Но еще более странно то, что один практически ежедневный поиск не относился к Службе охраны Манассаса. Запросы поступали в Службу Стаффорда – искали адрес, по которому там нет никаких файлов. Как вы думаете, зачем кому-то понадобилось делать ежедневный поиск адреса, который не только не принадлежит юрисдикции нашего отделения, но и находится за пределами подведомственного ему района?

– Стаффорд? Стаффорд, Стаффорд-Каунти… – Включай интуицию, Мерседес, прислушайся к тому, что она скажет. – Проверь-ка этот адрес по моим старым делам.

– Сейчас гляну… – В тишине моего дома я слышала, как стучат клавиши с ее мобильного. – Черт побери, Мерседес. Девять лет назад, четырнадцатилетняя девочка, Кара Эрет. Отец избивал ее, насиловал и предлагал своим друзьям. Черт. Ты ночевала с ней в больнице.

– Ангел-хранитель, – пробормотала я, оживляя воспоминания, – она говорила, что обрела наконец ангела-хранителя. Ее мать врезалась на машине в дерево, когда Каре было лет девять или десять. Ее отец до сих пор в тюрьме – пожизненно, как мне помнится, – поэтому он не может жить в том доме. И я сомневаюсь, что самой Каре под силу жить в родительском доме. Мы просматривали это дело утром, но не нашли ее следов после средней школы. Известно, где она сейчас?

– Мы покопаемся и найдем. Перезвоню, когда нароем данные.

– Кара Эрет, – медленно повторила Стерлинг, словно оценивала, как звучит это имя. – Мы включили ее в наш особый список. Но какая у нее связь с Глорией? Или кто вообще мог пользоваться ее логином?

Я покачала головой, еще пытаясь мысленно выстроить утраченные связи.

– В детстве она была блондинкой, но отец выкрасил ей волосы в рыжий цвет, когда начал продавать своим дружкам, – сообщила я Стерлинг, выплескивая множество недавно прочитанных подробностей этого дела. – Вдруг нам надо искать именно Кару, но она…

Я не успела закончить мысль, услышав очередной звонок на мой мобильный, но он поступил не от Касс. Номер я не узнала.

– Рамирес.

– Мерседес, – раздался хриплый шепот. – Мерседес, она здесь!

– Она здесь? – машинально повторила я. – Где именно? Кто она?

– Это Эмилия, – опять прошептала звонившая девочка. – Та женщина, которая убила моих родителей, она пришла за моим дядей Линкольном!

26

– Мы выезжаем, – мгновенно ответила я, и Стерлинг приготовила ключи и мобильники еще до того, как мы дошли до двери. Бросив мне брелок с ключами, она включила свои телефоны. – Эмилия, ты в безопасности? Ты спряталась?

– Нет, я должна предупредить дядю.

– Эмилия, тебе необходимо спрятаться. – Мои руки спокойно вставили ключ в зажигание – выучка подавила адреналин. Я заметила, что Стерлинг отправила по одному телефону сообщение на номер Касс, а по другому – запросила номер полицейского участка Шантильи.

– Я не могу позволить ему умереть, как умерла моя мама. Он прекрасно заботился обо мне. Он вообще хороший и не обижал меня. Я просто не могу бросить его без помощи.

– Она уже в доме? – спросила я, выезжая на улицу. Стерлинг, забрав у меня от уха телефон, нажала клавишу громкой связи и вставила его в базу рядом с прикуривателем.

– Нет, она пока ходит вокруг дома.

– А в доме только ты и твой дядя?

– Нет. С нами еще его подруга.

– Хорошо. Эмилия, беги в их комнату, постарайся, чтобы тебя не заметили в окна. Разбуди их. Действуйте быстро, но незаметно. Шуметь нельзя, иначе вы все можете пострадать. Телефон держи при себе.

Из телефона доносилось ее тяжелое дыхание. Матерь Божия, смелая девочка… Стерлинг прикрыла рукой рот, чтобы приглушить ее разговор с дежурным офицером участка Шантильи. Мчась на предельной скорости, я постучала по ее второму мобильному и крутанула пальцем – единственное, на что я была способна в таком освещении.

Элиза поняла меня и начала набирать очередное сообщение – на сей раз Холмс, чтобы дать ей знать, что мы летим по околоземной орбите на личной машине без мигалок и сирен. Она передала эти сведения дежурному офицеру, поэтому будем надеяться, что мы сумеем добраться до Шантильи, не встретив благонамеренного офицера, который справедливо попытается остановить нас за множество нарушенных правил дорожного движения.

В нашем салоне послышался слабый и сонный голос Линкольна Андерса:

– Эмилия? Что случилось, Эми?

– Та женщина, что убила моих родителей. Она здесь, – сообщила ему девочка, держа мобильник прямо перед собой.

– Милая, тебе приснился ночной кошмар? – спросил женский голос, тоже как бы пьяный со сна.

Господи, я и не думала, что уже так поздно…

– Нет, она здесь, ходит вокруг дома. Нам надо спрятаться.

– Эмилия, включи громкую связь, – попросила я ее, – дай твоему дяде выслушать меня.

– Ладно… – Она вздохнула, и я услышала, как изменился общий фон.

– Мистер Андерс, говорит агент ФБР Мерседес Рамирес. Эмилия позвонила мне. Раз она говорит, что эта женщина около дома, поверьте ей. Полиция Шантильи уже едет по вашему адресу. У вас есть погреб или подвал, где вы можете спрятаться?

– Нет, – ответил мужчина уже более осмысленным тоном. – У нас, конечно, есть погреб…

Я поморщилась от досады.

– … но вход в него снаружи. Мы не можем попасть в него из дома.

– А в доме есть какое-нибудь оружие?

– Н-нет.

– Этот адрес за пределами городской черты, – прошептала Стерлинг. – Дежурный говорит, что две машины будут там через десять минут.

Десять минут. Черт побери, боже правый…

– Вы можете выбраться из дома? – требовательно спросила я. – Можете добежать до соседа?

– Быстрее, Стася, вставай. Мы можем просто… – Мужчина умолк, и послышался шепот Эмилии. – Она уже в доме, – сообщил он.

– Уходите. Бегите немедленно!

Стерлинг, бросив на меня потрясенный взгляд, поднесла свой телефон к микрофону и включила функцию записи.

Тишину разнес вдребезги выстрел, потом раздался какой-то хрип, сменившийся криками.

– Эмилия, БЕГИ!!! – взревела я, слыша очередные выстрелы. Кричала уже только Эмилия, и я сильно сомневалась, что она меня услышала.

– Прекрати, – потребовал другой приглушенный голос, – прекрати, теперь ты в безопасности.

Эмилия уже рыдала, а потом послышался испуганный возглас.

– Перестань сопротивляться мне, – резко произнес голос, – ты же теперь в безопасности. У тебя все будет хорошо.

– Эмилия!

Очередное невнятное рычание и вопли Эмилии, дикие, срывающиеся, потом шум каких-то брошенных вещей – должно быть, что-то врезалось ей шею, – а после этого…

Очередной выстрел – и глухой удар тяжелого падения.

– Нет, нет, нет, – заскулил голос, – нет, этого не должно было случиться. Нет. НЕТ. Тебе положено быть СПАСЕННОЙ! Я помогаю СПАСАТЬ тебя!

Сквозь эти крики пробивалось хриплое прерывистое дыхание. Я расслышала и еле слышные шаги. Частота их свидетельствовала, что кто-то бежит, а полиции, черт побери, еще не слышно, теперь они уже не успеют даже поймать ее!

– Кара! – заорала я, сомневаясь, услышит ли она меня. – Кара, это Мерседес. Ты помнишь меня?

Но в ответ я услышала лишь мучительные стоны кого-то из раненых. Слезы заструились по обескровленным щекам Стерлинг. Она сообщила дежурному офицеру о необходимости вызвать машины «Скорой помощи».

Через несколько минут – слишком поздно – мы услышали в доме голоса полицейских.

– Один живой! – послышался возглас, но тут кто-то из них наступил на телефон Эмилии, и связь прервалась.

Я мчалась на скорости сто десять миль при ограничении сорок пять, но даже эта скорость оказалась слишком медленной.

Когда, взвизгнув покрышками, я остановила машину перед домом Андерса, во всех окнах горел свет, ярко освещая необычайно свежее место трагедии. На подъездной дороге стояли два фургона «Скорой помощи», и мы бросились к входной двери, откуда выбежали два парамедика с каталкой.

Они везли мужчину. Брата ее отца, Линкольна Андерса.

– А девочка? – крикнула я.

Один из медиков печально покачал головой, и они поспешили дальше к фургону.

Полицейский у дверей едва бросил взгляд на наши удостоверения.

– Женщина и девочка умерли мгновенно, еще до того, как упали, – сообщил он нам. – Женщина убита выстрелом в сердце, девочка получила пулю в голову с близкого расстояния.

– Мы говорили с ней по мобильному, – срывающимся голосом пояснила ему Стерлинг. – Она заметила злоумышленника, вызвала нас и пошла разбудить своего дядю и его подругу. Они пытались убежать из дома.

– Почему она позвонила вам? Почему не в полицию?

– Ее родители были убиты третьими в серии этих убийств. – Я потерла руками щеки. – Девочку доставили к моему дому, и я дала ей мой номер телефона на случай необходимости. Она заметила около дома ту женщину.

– Так вы та самая…

Стерлинг так грозно рявкнула на него, что полицейский мгновенно побагровел.

– Да я не имел в виду ничего особенного, – протараторил он. – Дежурный сообщил мне, что вызов поступил из ФБР, и мы не могли понять причины, только и всего. Но мы читали об этом в газетах.

– Это расследование ведет агент ФБР Кэтлин Уоттс, сотрудничая с детективами Холмс и Миньоном из полиции Манассаса.

– Уоттс звонила нашему шефу, она должна вот-вот подъехать.

– Для этого ей потребуется гораздо больше… – Стерлинг не договорила, увидев внедорожник с мигалкой, остановившийся за ее машиной, и изумленно добавила: – Тогда же она была еще в Манассасе. Мерседес, она же была еще в Манассасе.

Подразумевалось, что она еще допрашивала Глорию.

Уоттс и Холмс бежали к нам по лужайке.

– Кара Эрет, – на ходу крикнула Уоттс, – после ухода из приемной семьи сменила имя на Кэролайн Тиллерман. Она работает секретарем в архиве. Наши офицеры на пути к ее квартире, и мы дали сигнал всем постам с данными ее машины.

Кэролайн Тиллерман. Мы же с Касс говорили с ней лицом к лицу в конторе Службы охраны.

Я посмотрела на Холмс; она выглядела значительно более потрясенной, чем обычно.

– Мы постоянно поддерживали связь с Эмилией, – сообщила ей я.

Она закрыла глаза и, машинально подняв большой палец в жесте одобрения, послала мне своеобразный воздушный поцелуй.

– Все мы тщательно проверяли Линкольна Андерса, когда тот изъявил желание взять Эмилию, – заметила Стерлинг. – Служба охраны проверяла его по своим каналам, но и мы тоже. Он был совершенно чист. Его самые серьезные прегрешения выразились в паре штрафных талонов за превышения скорости. Почему, черт побери, она решила прикончить его?

– Сегодня утром в Службу охраны поступила анонимная жалоба.

– Анонимная…

– Сегодня утром?

– Звонивший сообщил, – раздраженно кивнув, пояснила Уоттс, – что его подруге нельзя доверять детей, потому что она убила мальчика.

– Что? – хором взвыли мы.

– В подростковом возрасте Стася Якова помогала своему отцу чистить ружья на кухонном столе, а один из соседей попросил ее отца помочь ему перенести что-то тяжелое. Поэтому он велел ей отложить чистку оружия до своего возвращения. Но тут вошел ее брат под сильным кайфом – и принял ее за грабителя. Он бросился на нее с ножом и нанес несколько порезов и уколов, поскольку ей не хотелось причинить ему боль. Но потом он приставил нож к ее горлу, и тогда она схватила еще не разобранный пистолет и выстрелила ему в ногу.

– Истек кровью?

– Нет. Она вызвала «Скорую», его доставили в больницу, но когда ему дали наркоз для операции…

– Он был наркоманом.

– Отец пришел в конце их схватки. Именно он оттащил сына от нее. Это была явная самозащита, и ее ни в чем не обвиняли.

– А не поступила ли эта анонимная жалоба от одного из бывших дружков или подружек ее брата… – Я покачала головой. – Однако Кара, вероятно, уже была не в состоянии нормально изучить этот вопрос. Услышав имя Эмилии, она приняла мгновенное решение.

Мой мобильник опять начал звонить, и я тихо чертыхнулась.

Стерлинг отобрала его у меня.

– Это Касс, – сообщила она и приняла звонок, включив громкую связь. – Кирни, вас слушают Рамирес, Стерлинг, Уоттс и Холмс.

– Эмилия? – первым делом спросила Касс.

– Увы, опоздали…

– Дьявол! – Она судорожно вздохнула, и телефон четко донес до нас и ее вдох, и выдох. – Кэролайн Тиллерман не обнаружена в своей квартире. Полицейские нашли несколько масок, белые комбинезоны, как чистые, так и испачканные кровью, белые парики, тоже как чистые, так и окровавленные, коробку с белыми ангельскими мишками… весь ее набор, за исключением ножа и пистолета. Но обнаружили также пачки патронов.

– Нам известно, какая у нее машина?

– Темно-синяя «Хонда CRV», выпуск двухтысячного года. Мы обнаружили в квартире все восемь файлов, пропавших из Службы охраны; наши агенты и полицейские уже на пути в те дома, чтобы обеспечить охрану семей.

– А что насчет адреса в Стаффорде?

– Тот дом является собственностью капитан-лейтенанта флота Де-Шома Дугласа. Он живет там со своей женой Октавией и их девятилетней дочерью Нишель. В службах охраны округа Стаффорд и по их прежним местам жительства не обнаружено никаких жалоб или подозрений на насилие в семье.

– Позвоните в полицейское управление Стаффорда, пусть вышлют туда полицейских.

– О чем вы думаете? – спросила Уоттс.

– Кара только что в упор выстрелила в ребенка, которого стремилась спасти. Из-за этого она сейчас в полном раздрае, и если пыталась заехать в свою квартиру, то увидела там полицейских. Куда бы вы поехали, если б вам больше некуда было деться?

– Я поехала бы домой, – медленно произнесла Холмс, – к мужу и дочери.

– Представьте, что вы одинокая женщина двадцати трех лет.

– Тогда к родителям.

– Но ее мать мертва, а отец сидит в тюрьме. Значит, остается тот дом в Стаффорде, где отец когда-то устроил ей настоящий ад. Тот дом, где теперь некий мужчина живет со своей маленькой дочерью, и она ежедневно проверяла, нет ли на него жалоб.

– Но жалоб-то совсем нет, – заметила Стерлинг.

– А ты думаешь, теперь это имеет значение для женщины, чей голос мы слышали по телефону?

Элиза потрясенно покачала головой.

– Бернсайд уже звонит в Стаффорд, – доложила Касс. – Потом он также позвонит из вежливости в Службу криминальных расследований ВМС, учитывая, что владелец дома является флотским капитан-лейтенантом. Похоже, нам удалось установить, что вывело Кару на тропу войны.

– И что же?

– Несколько месяцев назад ее отец нанял частного детектива, чтобы разыскать дочь. После успешного розыска он послал ей письмо с просьбой навестить его. Это письмо все еще в ее квартире, поэтому мы позвонили в его тюрьму.

– Неужели она ездила к нему?

– Да. Хотя суть вот в чем: ее отец снова женился, и его жена ждет ребенка. В августе у нее должна родиться девочка.

– Ты можешь объяснить мне, как, черт подери, человек, посаженный в тюрьму за совращение дочери, получил разрешение на супружеские свидания? – рявкнула Уоттс.

– Он не получал, но если завести дружбу с тюремщиком, тот может контрабандой вынести сперму, а новая жена – обратиться в клинику для больных бесплодием. Того охранника уволили, но дело было сделано.

– И отец, который долгие годы продавал дочь своим дружкам, получит очередную девочку… Мне вспомнился разговор с ним после ареста; он, вероятно, специально выследил ее и, просто чтобы помучить, решил поговорить с ней лично. Ублюдок явно двинулся со злости, желая опять навредить ей. Верно, это, должно быть, стало для нее безумно сильным потрясением.

– Мы подключили к делу еще группы Блейки, Квомо и Канга, чтобы иметь достаточно людей. Хановериан дал добро.

– В Стаффорде ее ждет развязка, – мое сердце выбивало барабанную дробь, – и она уже не в силах ничего изменить.

– Почему ты так уверена в этом?

– А что мы делаем, заблудившись в жутких мирских дебрях? – мягко спросила я.

Шагнув ко мне, Стерлинг подалась в мою сторону.

– Мы стремимся домой, – напомнила я ей. – Ее мир объят всепоглощающим пожаром, и она бежит домой, но, попав туда, невольно оживит все жуткие воспоминания, и ей захочется увидеть ту девочку, захочется лично обеспечить ее безопасность.

– Кирни, отправь стаффордский адрес Эддисону.

– Он еще в конторе, – ответила Касс.

– В какой конторе? – вместе воскликнули мы со Стерлинг.

После тихих шорохов и гудка мы услышали усталое ворчание Эддисона.

– Далеко ли мы едем?

– Сообщите ему по пути, а сейчас – ноги в руки, – скомандовала Уоттс. – Рамирес, Стерлинг, вперед!

– А как быть с дорожными правилами? – нерешительно спросила Стерлинг.

– К чертовой бабушке. У вас лучше всего получится уговорить ее; просто обеспечьте, чтобы Кирни провела арест. Дайте мне ваши ключи и берите мои. У меня машина с мигалкой.

Уоттс протянула руку. Стерлинг забрала у меня свои ключи и отдала их ей, перехватив у нее брелок с ключами от служебного внедорожника.

В денверском отделении Стерлинг имела репутацию отчаянного гонщика, опережая самых опытных агентов. Никогда не попадала в аварии, ездила без малейшего ущерба, но всю поездку пассажиры проводили в молитвах. А сейчас, похоже, это как раз то, что нам нужно. Когда мы рванули по улице, я вдавила ноги в пол, почти завидуя морякам, попавшим в шторм.

– Умоляю, позволь нам добраться вовремя, – прошептала я. – Por favor![56]

27

Когда наши тормоза взвизгнули перед домом Дугласов, его уже ярко расцветили красно-белые цвета. Эддисон, стоявший у двери со штатным полицейским, вздрогнул, глянув на часы.

– Она примчалась сюда первой, вероятно, прямо из Шантильи, – сообщил он нам. – В доме мать. Отец на пути в больницу, но мать отказывается уезжать, пока не убедится, что ее дочь в безопасности.

– Мать в порядке?

– Ранена в руку, сквозное ранение, задет бок. Парамедики перевязали ее и наблюдают за состоянием. С ней Кирни. Полиция организовала проверку машин на дорогах и поиск в лесу; ФБР послала в помощь группу агентов, и если понадобится поисково-спасательная операция, то военно-морские силы окажут содействие за пределами Куантико.

– Зайдем в дом. Мне необходимо поговорить с миссис Дуглас.

Миссис Дуглас сидела на своей кухне, обхватив руками стакан воды. В основном она слушала Касс, стоявшую рядом с ней, но упорно смотрела в окно уютного эркера, вмещавшего обеденный столик со стульями, словно стремилась увидеть за ним идущую по улице дочь. Недавно ей пришлось увидеть, как ее муж упал, сраженный выстрелом, а ее дочь похитили, и, видит бог, мне не хотелось усугублять ее страдания, но у нас не было времени.

– Миссис Дуглас, меня зовут Мерседес Рамирес, я агент ФБР. Есть здесь какие-то места, где обычно играют местные дети? Все, кто живет по соседству.

Она внимательно взглянула на меня.

– Простите, не поняла…

– Женщина, забравшая вашу дочь, раньше жила здесь. Не просто поблизости, а именно в этом доме. Она не собирается уезжать из Стаффорда, поэтому нам необходимо начать поиски с тех мест, где обычно собираются дети. Где они могут собираться втайне от родителей?

– Гм… нет, по-моему, здесь поблизости нет подобных местечек… – Она глянула на листочки, приклеенные к дверце холодильника, и вздрогнула. – Разве что один домик на дереве! Нишель нарисовала его на картинке. Они с соседскими девочками обнаружили его несколько недель назад. Говорили, что он полуразвалился, и я… я отругала ее за то, что она ходила так далеко в лес.

– Они рассказали вам, где именно он находится?

– Нет. Говорили только, что где-то в глубине.

– Вы упомянули соседских девочек. С какой стороны от вас?

Выяснив, где находится нужный дом, я добежала до него и принялась колотить в дверь, Эддисон стоял за моей спиной. Дверь открыл круглолицый мужчина в банном халате.

– Что случилось? – напряженно спросил он. – У Дугласов все нормально?

– Сэр, ваши дочери дома?

– Да, но что, собственно…

– Нишель Дуглас похитили, – прямо выложила я ему, – и мы полагаем, что похитительница может пойти с ней к тому домику на дереве, что недавно нашли ваши девочки вместе с Нишель.

– Нам не разрешили больше туда ходить! – послышался из глубины коридора тонкий голосок. Девочка выскользнула из-за спины отца и, испуганно глядя на нас, добавила: – Миссис Дуглас сказала, что это слишком далеко.

– Mija, я не стану ругать тебя за это, – мягко сказала я, присев, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. – Мне просто нужно узнать, где он находится. Сможешь ты объяснить, как туда дойти?

Она нервно пожевала губу.

– А с Нишель все в порядке?

– Мы как раз пытаемся найти ее. Но нам нужна твоя помощь.

– Подождите… – Девочка убежала вверх по лестнице и быстро вернулась, притащив листок бумаги. – Я нарисовала карту, – сообщила она, сунув листок мне в руки, и разгладила помявшуюся бумагу, прежде чем приступить к пояснениям. – Сначала надо зайти прямо в лес, перебраться через ручей, а потом там увидите странную груду камней. От нее идите направо, до кучи старых шин. Там поверните налево и идите прямо… в общем, очень долго, и там уже увидите то дерево с домиком. Только вам нельзя забираться в него по лестнице, у нее все гвозди проржавели, и миссис Дуглас говорит, что из-за этого придется делать уколы от столбняка.

– Прекрасное описание, милая, спасибо. – Я выпрямилась и передала карту ее отцу. – Оставайтесь пока в доме. Скоро сюда подъедет толпа наших агентов и полицейских.

– Разумеется. Надеюсь… – Он с трудом сглотнул и притянул к себе дочь. – Надеюсь, вы благополучно найдете ее.

Между домами нас встретила Касс.

– Приехал Хановериан, – сообщила она, – он остался с миссис Дуглас. Куда мы пойдем?

– Нужно достать побольше фонарей, и мы отправимся в лес.

Касс свистнула одному из полицейских, и, обеспеченные увесистыми фонарями, мы без промедления побежали к деревьям, а вслед нам неслись обещания того, что подмога последует за нами сразу по прибытии. Нам следовало бы подождать их, но, глянув на меня, Эддисон решил, что мы выступим первыми. Вытащив оружие и опустив стволы к земле, мы побежали вперед по двое, освещая путь лучами фонарей.

Этот лес резко отличался от тех тощих хвойных насаждений, что пронзали небеса за моим родным домом. Здесь было больше толстых лиственных деревьев, и их менее колючие и ароматные ветви не так сильно цеплялись. Мы хранили молчание, тревожа лесной воздух лишь нашим тяжелым дыханием. Позади остались дома с их шумным окружением, и теперь до нас доносились лишь странные обрывки тихого словесного гула. Мы перешли вброд ручей, мелкий, но довольно широкий, чтобы перепрыгнуть его, и двинулись дальше, не обращая внимания на хлюпавшую в кроссовках воду, выискивая впереди описанную девочкой груду камней. Преодолев около мили, увидели этот ориентир и свернули направо. И довольно быстро добрались до кучи шин.

«Идите прямо… в общем, очень долго», – говорила девочка, и я начала слегка тревожиться, учитывая, как далеко мы уже углубились. Прибавив шаг, мы с Эддисоном устремились вперед, освещая путь в разных направлениях, чтобы иметь возможность разглядеть какие– то особые признаки, если Кара попытается незаметно подкрасться к нам.

Мили через две мы услышали чей-то крик – и другой пронзительный голос. Со всех ног бросившись туда, наконец увидели впереди просвет. Замедлив шаги, насколько могли себе позволить, мы старались двигаться как можно тише, но множество валявшихся на земле сухих веток и сучьев оказались предательскими звуковыми ловушками.

– Ни шагу дальше! – завопила женщина в белом, зажав горло Нишель и оборвав ее призывный крик на полуслове. Дуло ее пистолета раскачивалось из стороны в сторону рядом с лицом девочки.

Выключив фонарь, я засунула его за спину, в ременные петли джинсов.

Эддисон, со вздохом кивнув, сделал знак Стерлинг и Касс разойтись в разные стороны, чтобы зайти к дереву с тыла. Сам он припал к земле за одним из деревьев, чтобы я могла свободно пройти мимо него.

– Кара, – спокойно сказала я, – Кара, это я, Мерседес. Я знаю, что ты не хочешь обидеть Нишель.

– Я забочусь о ее безопасности! – воскликнула она, но ее голос по-прежнему приглушала простая белая маска. – А они заставят ее страдать. Они всегда заставляют страдать.

– Так же как твой отец заставляет страдать тебя, – согласилась я, выходя на поляну. Ее пистолет тут же нацелился на меня, но я продолжила, не пытаясь подойти слишком близко: – Я знаю, что у его новой жены должна родиться маленькая девочка. Но я обещаю тебе, Кара, что у него не будет ни малейшего шанса причинить боль той малышке.

– Я позабочусь о ее безопасности, – упрямо повторила она.

– Кара, может, ты снимешь маску? Позволь мне увидеть твое лицо, милая, я хочу убедиться, что с тобой все в порядке.

Она нерешительно помедлила, но потом все-таки, подняв руку с пистолетом, отступила за спину Нишель, используя ее в качестве щита, и сняла маску. Та упала за землю вместе с длинным серебристо-белым париком. Ее натуральные светлые волосы, заплетенные в тугую косу, слегка запачкались и потемнели от пота. Эта молодая женщина с широкоскулым, откровенно встревоженным лицом совсем не походила на ту сломленную девочку, фотография которой хранилась в досье. Она выглядела вполне жизнеспособной. Веселая и доброжелательная девушка из конторы Службы охраны тоже никак не вязалась с тем измученным ребенком, который начинал рыдать, едва я выходила из ее больничной палаты.

Но когда Кара открыто взглянула на меня, я сразу разглядела все тот же застарелый страх.

– Ну вот и ты, милая… У вас с Нишель все в порядке?

Девочка взирала меня с подозрительной недоверчивостью, по щекам ее текли слезы. Мне хотелось подмигнуть или улыбнуться ей, чтобы хоть как-то успокоить, но я не могла, пока Кара напряженно вглядывалась в меня.

Кара, тоже плача и покачивая головой, простонала:

– Я не могу позволить им причинить ей боль.

– Тогда позволь мне позаботиться о ней. Ты же знаешь, что я не обижу ее.

Пистолет вновь резко нацелился на меня.

– Вы должны были позаботиться о безопасности Эмилии, но позволили ей поехать к той женщине! А та женщина убила мальчика!

– Нет, Кара, она никого не убивала. Ее брат набросился на нее, находясь под воздействием наркотиков. Она лишь защищалась. И он не мог умереть от той легкой огнестрельной раны. Из-за принятых им наркотиков он очень плохо перенес анестезию. Милая, тот парень умер из-за наркотиков. Она не сделала ничего плохого.

– Нет! Нет, вы лжете!

– Кара, я никогда не лгала тебе. Отпусти Нишель ко мне. И я позабочусь о ее благополучии.

– Нет, никто не способен обеспечить нам безопасность, – мрачно возразила она. – Весь этот мир опасен, Мерседес. Порочен и опасен. – Ее тайдуотерская манера растягивать слова почти не ощущалась, когда она разговаривала с нами в конторе, но сейчас, в душевном смятении, проявилась в полной мере.

– Но, Кара, мы же еще живы. Понимаешь, и ты и я, мы по-прежнему живы. Наши отцы заставили нас ужасно страдать, но мы выжили. И мы помогаем другим детям. Милая, ты действовала очень смело и упорно старалась обеспечить безопасность этих детей. Помнишь, Сару? Сару Картер? Ей теперь гораздо лучше, Кара, и у нее теперь все хорошо. Именно благодаря тебе.

– Ее отчим был мерзавцем, – заметила Кара, слегка опустив пистолет.

– Точно. Он жестоко обижал ее. И ты остановила его.

Нишель не пыталась вырваться, но сосредоточенно следила за мной, и в ее голове, похоже, активно крутились винтики. Когда Касс наступила на сухую ветку и треск громыхнул в тишине, Нишель тут же, слегка изменив позу, хрустнула какой-то мелкой веткой.

Ай да умница… ты великолепно соображаешь, детка.

– Кара, я понимаю, что ты защищаешь Нишель, но помнишь, что я рассказывала тебе о правилах? Мне запрещено убирать оружие, если я вижу оружие перед собой. Помнишь?

– Папиному приятелю, – слегка кивнув, откликнулась блондинка, – ему пришлось положить пистолет.

– Верно. Я понимаю, Кара, что ты охраняешь безопасность девочки, но тем не менее твое оружие опасно. Что не позволяет мне убрать мое.

– Но…

– Кара, разве ты не хочешь, чтобы я помогла тебе?

Она выбрала себе другое имя, Кэролайн, но то детское имя Кара изначально вошло в ее плоть и кровь, этим именем кровоточили ее раны. Кара – так звали испуганную девочку, нуждавшуюся в утешении. Ту девочку, которая доверяла мне.

Касс и Стерлинг не смогут выстрелить сбоку, не рискуя жизнью Нишель. Она должна убрать оружие.

– Я не хотела причинить боль Эмилии, – всхлипнув, простонала Кара, – мне хотелось только защитить ее…

– Я знаю. Знаю, что ты пыталась защитить ее, она просто не понимала этого. Она испугалась, Кара. И мы совершаем ошибки, разве не так, когда мы испуганы? Убери пистолет, милая.

Желательно до того, как ее еще больше напугает приближение вертолета, а его отдаленное урчание я уже слышала.

Но Кара слишком долго колебалась. Вертолет завис над поляной, залив все ослепительным светом прожектора. Давно привыкшая к таким операциям, я мгновенно прищурилась, а Кара завизжала:

– Вы пытались поймать меня в ловушку! Вы обманули меня!

– Кара, я понимаю, ты действовала из лучших побуждений, но ты убивала людей. И это влечет за собой определенные последствия.

Эддисон, Стерлинг и Касс, все шагнули на поляну, с пистолетами, нацеленными на Кару. Они не приближались, еще стараясь дать мне возможность договориться с ней.

Но я потеряла ее. Дрожа от возбуждения, Кара пристально смотрела на меня полными слез глазами.

– Мерседес, я же помогала им. Как ты помогала мне. Почему же… я думала, ты будешь гордиться мной. Почему же ты пытаешься остановить меня? Почему?

– Кэролайн Тиллерман, – голос Эддисона прорезал оглушительное тарахтенье лопастей вертолета, – опустите оружие. Вы арестованы за убийства Сандры и Дэниела Уилкинс, Мелиссы и Сэмюела Вонг…

Ее лицо исказилось безумной яростью. Она сделала резкий выпад, споткнувшись из-за сопротивления Нишель, и выстрелила. Эддисон с хриплым стоном упал на землю.

Внезапно прозвучал выстрел, и на лбу Кары расцвела черно-красная роза. Она вздохнула, попыталась сделать второй вдох и рухнула на спину. Нишель мгновенно отбежала от нее.

Я поискала взглядом Стерлинг и Касс, они обе напряженно смотрели на меня.

Dios mío[57]. Так это я стреляла…

Кошмар, это был мой выстрел.

Стерлинг, бросившись вперед, отпихнула ногой пистолет и обняла девочку, развернув ее в сторону от распростертой на земле Кары. В ее распахнутых глазах сверкало изумление, открытый рот застыл в потрясенном крике.

Услышав стон за спиной, я резко развернулась. Эддисон.

– Мерседес…

Я опустилась рядом с ним. Скорчившись, он обхватил руками левую ногу ниже колена, изо всех сил притянув ее к груди. Между его пальцами просачивалась кровь, густая и темная. Сунув в кобуру вдруг невероятно потяжелевший пистолет, я содрала с себя блузку, рассыпая по земле оторвавшиеся пуговицы, и принялась обматывать его рану.

– Ты же понимаешь, – процедил Брэндон сквозь стиснутые зубы, – теперь-то уже все наверняка сочтут, что мы с тобой спим вместе.

Первый тугой узел я затянула над пулевым отверстием, и Эддисон взревел от боли.

– Как он? – дрожащим голосом спросила Стерлинг.

– Его нужно будет поднять. Вертолету здесь не сесть, а сам он дойти не сможет. А тащить его из леса слишком далеко.

– Так ты завуалированно пытаешься обозвать меня толстяком?

– Так я завуалированно пытаюсь подшутить над тобой, мечтая предоставить твою раненую плоть милосердной заботе Прии.

Этот кретин живо ухмыльнулся в ответ.

– Когда ее ранили, я являл собой образец сдержанности.

– Это еще не значит, что она будет вести себя так же.

Эддисон поморщился от пульсирующей волны боли, и я почувствовала, как под моими руками судорожно сжались его мышцы.

– Вопрос! – проревел морпех в полном снаряжении, спустившись на веревке с зависшего вертолета. – Кто-то ранен?

Касс, схватив его за локоть, подтолкнула в нашу сторону. В корпусе морской пехоты, если я правильно помню, не предусмотрено наличие медицинского персонала, но в большинстве подразделений есть специально подготовленные санитары. Солдат бросил быстрый взгляд под уже пропитавшуюся кровью повязку, потом повернул голову и передал указания по рации, закрепленной на плече. Второй морпех спустился на землю с какой-то складной панелью и веревочной оснасткой.

– О черт, нет… – проворчал Эддисон.

Я щелкнула его по лбу испачканными кровью пальцами.

– Еще как да; ты отправишься с ними и не забудешь поблагодарить их, – грозно предупредила я его.

А потом, воспринимая его как брата и осознавая, что мы оба до безумия напуганы, я прочесала пальцами его всклокоченную кудрявую шевелюру. И оторвалась от Эддисона только тогда, когда морпехи ловким приемом плавно подняли его и перенесли на оснащенное веревками дощатое сиденье. Подсоединив это устройство к свисающим из вертолета веревкам, они сделали серию крепежных узлов, на мой неискушенный взгляд, слишком простых для безопасности, и обвязали также веревками себя и Эддисона. Лебедка вертолета начала поднимать их. Напоследок я увидела, как Брэндон устало и чуть насмешливо отсалютовал морпехам, втянувшим его на борт.

Вцепившись в мою руку обеими руками, Касс рывком подняла меня с земли.

– Нишель, – напомнила она мне, не глядя на удаляющийся вертолет.

Точно. Травмированный ребенок, абсолютно не понимавший, что происходит.

Плечи девочки подрагивали, но она крепко обхватила Элизу руками, уткнувшись лицом в ее живот. Стерлинг растирала ей спину между лопатками, давая необходимую точку опоры.

– Нишель?

Чуть повернув голову, она глянула на меня одним глазом.

Я присела на корточки рядом с ней, стараясь не касаться обнявшейся парочки своими окровавленными руками.

– Ты очень храбрая девочка и большая умница, – похвалила я ребенка. – Ты ведь сразу сообразила, что мы пытались сделать, правда?

– Не сразу, – пробурчала Нишель в футболку Элизы.

– Но быстро догадалась. Несмотря на такую пугающую обстановку, ты догадалась и помогла нам. Спасибо тебе, Нишель. Мне жаль того, что случилось, и очень жаль, что сначала ты испугалась еще сильнее. Но ты знаешь, твоя мама ждет тебя дома и очень беспокоится о тебе.

Она слегка взбодрилась. Не настолько, чтобы отойти от Стерлинг, но, по крайней мере, я уже увидела ее лицо целиком.

– Она хорошо себя чувствует? – порывисто спросила Нишель. – У нее текла кровь из раны, но я не смогла увидеть, тяжело ли она ранена.

– Да, сейчас ей больно, – признала я, – но она быстро поправится. Как только увидит, что ты цела и невредима, вы вместе поедете в больницу. Твоего папу уже доставили туда. Хотя я не знаю, как он себя чувствует. Его увезла машина «Скорой помощи», еще до того, как я подъехала к вашему дому.

Лесной массив огласился призывными криками. Касс, дежурившая около тела Кары, убрала мобильник в карман.

– МАРКО! – что есть мочи заорала она, и из леса донеслась волна потрясенного смеха.

– Федеральная дуреха, – завопил кто-то в ответ. – Только избранным позволено так называть Марко!

– Не могла же я крикнуть «Поло», зная, что ты недостаточно сообразителен, чтобы поставить на первое место «Марко»!

Нишель хихикнула, хотя выглядела слегка шокированной их громогласной перепалкой.

– Нишель, мы действительно очень обрадовались тому, что с тобой всё в порядке, – продолжила я, сама испытывая легкое головокружение, – поэтому можем выглядеть глуповатыми. Это нормально, понимаешь?

Она кивнула, смущенно улыбнувшись.

На поляну вывалила небольшая толпа, в основном полицейские и пара наших агентов. Женщина в форме офицера полиции подошла к нам и улыбнулась девочке.

– Привет, Нишель. Меня зовут офицер Френдли[58]. Ты помнишь меня?

После кратких раздумий опять послышался легкий смешок.

– Вы выступали в моей школе. Говорили, что ваше настоящее имя и вправду офицер Френдли.

– Так оно и есть, – заметила женщина, показав на свой именной жетон. – Ханна Френдли. Пока мы искали вас, из больницы позвонили твоей маме. С твоим папой все будет в полном порядке. И совсем скоро ты увидишь их обоих.

Нишель оглянулась в сторону Кары, но вставшие плотной стеной полицейские полностью заслонили ее тело.

– Можно мне… мне…

– Все нормально, Нишель, ты можешь спросить нас, о чем хочешь.

– Я ведь не сделала ничего плохого, правда? Она похитила меня не потому, что я плохо себя вела?

– Ничего подобного, – твердо заверила я ее. – Эта женщина жила здесь в детстве. Ее отец был плохим человеком, он обижал ее; и когда она безумно расстроилась из-за одного несчастья, то подумала, что твои родители могли обижать тебя, поскольку живут теперь в том самом доме. А ты ни в чем не виновата – ни ты, ни твои родители. Уверяю тебя.

Нишель пристально посмотрела на мое лицо, словно запоминая его; взгляд ее темных глаз задержался на шрамах, полученных мной в то время, когда я была лишь на год старше, чем она.

– Ладно, – наконец кивнув, сказала девочка, – и теперь я могу пойти домой?

– Безусловно, – подтвердила офицер Френдли, предлагая ей руку.

Нишель взяла ее за руку и позволила увести себя от меня и Стерлинг. Элиза помогла мне встать, видимо заметив, что мои ноги слегка дрожат, и не только потому, что мне слишком долго пришлось сидеть на корточках.

И хотя мне, вероятно, не следовало бы, я вдруг осознала, что машинально проскользнула между полицейскими, и опустилась на колени рядом с Карой, за пределами лужицы крови, вытекшей из ее простреленной головы. Тонкая золотая цепочка зацепилась за воротник ее белого комбинезона. Найдя крепкий на вид прутик, я подцепила им цепочку и, осторожно потянув ее, вытащила в итоге медальон в форме сердечка.

– Есть у кого-нибудь перчатки?

Напротив меня, с другой стороны от тела, стоял один из агентов группы Канга, уже натянувший пару перчаток.

– Нужно что-нибудь забрать?

Я кивнула на покачивающийся на прутике медальон.

– Я хочу посмотреть, что в нем.

Он взял подвеску и осторожно открыл ее. В одну половинку была вставлена фотокарточка юной Кары с простым белым плюшевым мишкой, на фоне красных занавесок; вероятно, она снялась в кабинке фотоавтомата. На снимке смеющаяся девочка с крашеной золотисто-рыжей шевелюрой, сотворенной ее отцом, но уже заметными светлыми от корней прядями ее натурального оттенка. В другую половинку вставлена газетная вырезка с моим лицом, увенчанным ореолом, нарисованным блестящим золотистым фломастером.

Мне стало совсем дурно, и я с трудом подавила приступ тошноты.

– Спасибо, – прохрипела я, – можете закрыть медальон.

– Ну что, полегчало? – криво усмехнувшись, спросила Касс.

Мне вдруг вспомнился вопрос, навеянный мне разговором с отцом Брэндоном. «Как узнать, приносят ли наши действия больше вреда, чем добра?»

– Мерседес, девять лет назад ты спасла ее – и изо всех сил старалась спасти сегодня. Но ты не виновата в том, что произошло с ней за последние девять лет. И ответственность за это – тоже не твоя забота.

– Она пострадала из-за нашей правозащитной системы.

– Так же как и ты.

Я удивленно взглянула на нее, но она хмуро взирала на меня туманным, отстраненным взглядом.

– Послушай, ты, конечно, ничего не рассказывала мне, а я не спрашивала и не спрашиваю сейчас, но, надеюсь, ты же не считаешь меня совершенно слепой? Мне известно, что ты много лет жила в приемных семьях, но, говоря о доме, имела в виду лишь свой последний коттедж. Неужели ты думаешь, я не сумею прочесть между строк, как дерьмово тебе было во всех остальных домах?

– Полным дерьмом был только один, – призналась я. – Потом меня долгие годы переводили с места на место, поскольку мои родственнички упорно пытались вернуть меня в семейное лоно.

– И тем не менее ты, Мерседес Рамирес, хренова мученица, сама являешься доказательством того, что выбранный Карой путь не был единственно возможным.

– Тебе последнее время никто не говорил, какой ты плохой утешитель?

– Вообще-то я и вполовину не так плоха, как Эддисон, – пожав плечами, парировала Касс, опять попытавшись поднять меня.

Возможно, в ее словах есть доля истины.

– Ну, давай, шевелись. Пора возвращаться к Хановериану, тогда вы сможете поехать в Бетесду проведать Эддисона.

Она упорно тянула меня за руку, а я упорно сопротивлялась, опять взглянув на Кару.

– Я должна…

– Мерседес! – Потеряв терпение и не дождавшись моего взгляда, Касс взяла меня за подбородок и заставила посмотреть на нее. – Ты пыталась убедить ее со всей возможной добротой. А теперь постарайся быть доброй к себе. Никто не собирается осквернять ее тело. Они просто дожидаются судмедэксперта. И никто не налагал на тебя епитимью, поэтому живо поднимайся с колен.

Но именно это я и чувствовала – чувствовала, что должна искупить свой грех. Епитимья. Может, нужно ночное бдение… Кара нуждалась во мне, нуждалась в спасении. Справедливо ли, возможно ли, но она верила, что я смогу спасти ее, а мне не удалось.

Рука Стерлинг обвила мою талию, присоединяясь к ожесточенной борьбе Касс, и их усилия увенчались успехом. Спотыкаясь и пошатываясь, мы втроем двинулись в обратный путь, причем удалились исключительно вовремя, чтобы не стать вечным поводом для насмешек стаффордских полицейских.

28

До дома Дугласов мы добрались в тот момент, когда машина «Скорой помощи» увозила в больницу Нишель и ее мать. Вик, стоя на подъездной дорожке, окинул нас пристальным озабоченным взглядом, прежде чем сгрести всех троих в медвежьи объятия. Собравшиеся полицейские и агенты со смехом наблюдали за нашими судорожными попытками вырваться и сохранить равновесие, чтобы Вик избежал решительно ненужного ему приземления на жесткий бетон, хотя самому ему было явно наплевать на наши заботливые усилия; он не собирался ослаблять хватку.

Касс, покрасневшей до корней волос, удалось вывернуться первой. Время от времени она сотрудничала с нашей группой, но, по-моему, еще не испытывала мощи объятий Хановериана. Вдвоем со Стерлинг мы уже смогли поудобнее устроиться в его обхвате, дающем ощущение домашнего уюта.

– Эддисону прострелили ногу, – пробурчала я, уткнувшись носом в его куртку.

– Да, знаю. Мы съездим проведать его. Сначала только дадите показания, и можем ехать.

Значит, ему придется выпустить нас из рук.

Вик продолжал обнимать меня за плечи, даже когда мы все наконец выпрямились, выстроившись в ряд, а Касс позвонила Уоттс, чтобы мы дали показания непосредственно ей. В свете предстоящих разборок пока обошлись без подробностей. Выстрел агента наповал сразил подозреваемого, поэтому Отделу внутренних расследований безусловно придется провести расследование. Факт моего присутствия при задержании находился на грани дозволенного, учитывая требование ведущего дело агента, но формально против правил, что несколько осложняло мое положение. Поэтому Уоттс просто опросила нас всем скопом, собрав у мобильника, так что процесс дачи показаний уподобился так популярной в школьные годы игре «Тайное свидание принцессы».

– Я могу доставить машину Эддисона обратно в Куантико, – предложила Касс после окончания разговора, – а вы с Уоттс обменяетесь машинами через пару дней, если, Стерлинг, у вас нет особой срочности.

– В данный момент, – пожав плечами, откровенно заявила Элиза, – я вообще не понимаю, что мне нужно.

– А у нас есть здесь агент, которому можно доверить отвезти машину Уоттс в гараж? – спросил Вик. – Ведь сейчас они могут просто поехать со мной.

– Конечно, есть. Она не очень горевала, позволяя водить ее Квомо, а он пока еще торчит в лесу. Я передам ему столь почетное поручение.

Стерлинг передала Касс ключи, и мы загрузились в машину Вика для поездки в Бетесду. Вставленный в CD-плеер диск с одним из альбомов его любимой Билли Холидей[59] донес до нас ее негромкий голос, окутывая убаюкивающим вокалом. От крови мои руки начали чесаться, но если я начну сцарапывать или оттирать ее, то испачкаю Вику всю машину. Хотя, конечно, благодаря его дочерям у нее бывали времена и похуже, но я все-таки решила потерпеть. Это даже слегка напоминало епитимью, и на сей раз здесь не было Касс, чтобы отругать меня.

– Мы оставили в моей машине сумки, – внезапно провозгласила Стерлинг.

– И что с того?

– В Стаффорд я прикатила без прав.

Обернувшись, я изумленно уставилась на раскинувшуюся за нами Элизу. Та встретила мой взгляд сонной улыбкой и пожатием плеч.

И вдруг я захохотала как безумная, представляя, как мы объясняем полицейскому, почему гоним с бешеной скоростью, не имея прав. Стерлинг тоже захихикала, и даже Вик начал посмеиваться – уж ему-то известно, как водит Элиза, вознамерившись успеть на пожар. Дурацкий, нелепый смех, но я не могла остановиться, дохохоталась до слез, а они мгновенно сменились рыданиями, вот я и продолжала рыдать, уткнувшись в согнутую в локте руку и умудрившись не испачкать физиономию кровью.

Господи!

Стерлинг, отстегнув ремень безопасности, по возможности изящно проскользнула между передними сиденьями и, неловко изогнувшись над центральной «торпедой», заключила меня в очередное объятие. Она что-то говорила, тихо, не громче, чем Билли Холидей, и я ничего не понимала. Далеко не сразу до меня дошло, что она говорит на иврите, и, слушая ее успокаивающее мурлыканье, я невольно задумалась, что оно означает: возможно, молитву, или колыбельную, или выраженный в мягкой форме совет вытащить уже голову из задницы, быть проще и не делать из этой чертовой мухи слона.

Загадочная натура Стерлинг. Да, она могла мурлыкать все, что угодно, из вышеперечисленного.

Когда мы подъехали к больнице, Вик припарковался и, вытащив из кармана носовой платок, принялся вытирать мне лицо и шею. Я попыталась помочь, но он решительно отвел мои руки в сторону – ну да, они ведь испачканы в крови. По непонятной причине я зациклилась на этой крови.

Эддисона, как мы выяснили, уже поместили в хирургическое отделение, и врачи пока не решили, нужно ли вставлять железо в его бедро и заковывать его в латы. Перелом очевиден, но, учитывая, что он активно действующий агент, хирург стремился сделать все возможное, чтобы избежать потери им способности быстро вернуться в строй. Насколько я помню, ему удалось попасть в военно-морской госпиталь Бетесды.

Стерлинг затащила меня в ванную комнату, чтобы нормально вымыть мне лицо и руки. Когда мы вернулись к Вику в приемный покой, он разговаривал по мобильному с Прией, поведав ей о ранении Эддисона. Я сомневалась, стоило ли ему звонить ей так поздно, но, с другой стороны, понятие ночи для Прии весьма растяжимо. Не только ее братец Эддисон, но и сама она вела полуночный образ жизни – по крайней мере в летние месяцы. Голос Вика звучал невозмутимо и успокоительно, и мы за много лет привыкли подчиняться такому его влиянию. Даже плечи Стерлинг расслабленно опустились на пару дюймов.

В какой-то момент Вик отправился на поиски кофе и завтрака, оставив полусонную, привалившуюся ко мне Стерлинг оберегать меня. Я вытащила из кармана удостоверения и, аккуратно убрав их обратно, положила жетон на колено. Моему жетону уже исполнилось десять лет, и его почтенный возраст отлично виден невооруженным глазом. Золотистая поверхность выступающих букв потерлась и потускнела там, где металл терся об одно из черных кожаных отделений моего бумажника с документами. На краю – вмятина от столкновения с дорожным бордюром во время одного из задержаний, на донышке буквы «U» из аббревиатуры «US» темнеет остаток въевшейся крови, от которой, видимо, уже не избавиться никакими чистящими средствами, а верхний орел почти обезглавлен, поскольку новоиспеченный агент Касс, с ее страхом оружия, раньше забывала, что у пистолетов есть устройство, называемое предохранитель. В тот день, когда она укокошила орла на моем жетоне, спокойно лежавшем на вроде как безопасной оружейной полке, к ней как раз приставили в качестве личного наставника офицера по мерам обеспечения безопасности на стрельбище. И тот офицер заявил, что это сделано в интересах всеобщего благополучия и здоровья.

Примерно в центре жетона – рельефная фигура правосудия, неизменно слепой и обремененной весами и мечом Фемиды. В идеале наша задача – отправление правосудия. Без предубеждения или предвзятости Фемида взвешивает факты и опускает меч на главу виновного.

Коснувшись орлиных крыльев, я пробежала пальцем по буквам, определившим почти треть моей жизни.

ФЕДЕРАЛЬНОЕ БЮРО РАССЛЕДОВАНИЙ

МИНИСТЕРСТВО ЮСТИЦИИ

Когда-то, только получив этот жетон, я практически так же ощупывала пальцами эти слова, снова и снова касаясь их, словно это был единственный способ убедиться в его реальности. Жетон был новеньким, вдохновляющим и пугающим, и ему удалось стойко продержаться все десять лет, несмотря на многочисленные потери.

Но кое-что не изменилось. Жетон по-прежнему выглядит пугающим.

Поступая на эту службу, я понимала лучше большинства агентов, что работа в ФБР непроста, не могла быть простой, и все-таки я еще надеялась, что она окажется понятной. Нет, «понятной» – не точное определение. Я ожидала, что она будет очевидной. Вызывающей, да, порой мучительной, но неизменно и очевидно благотворной. Мне не приходило в голову, что я могу задаться вопросом благотворности своих действий.

Ни для кого не секрет, что система правосудия, включая систему Службы опеки, несовершенна. Мои третьи приемные родители, а именно мерзкий отец семейства и его почти половозрелый сынок, обожали подглядывать за девочками в душе. Я догадалась, что, пропуская обед, можно принимать душ в школе, и старшие девочки последовали моему примеру. У младших сестер не было возможности самостоятельно принять душ дома или в спортзалах, но мы сообразили, что, пока мужчин нет дома, мы можем довольно быстро помочь им вымыться в домашней ванной, у входа в которую на всякий случай дежурил кто-то из нас.

Но мне еще везло. Приемные семьи большей частью заслуживали доверия, и если не всегда могли одарить детей сердечным отношением и богатством, то все равно обеспечивали нас предметами первой необходимости, не слишком ущемляя при этом нашу гордость или достоинство. Мои последние приемные родители, то есть матери, были своеобразными. С ними мне на редкость повезло, и, как мне кажется, я понимала это уже тогда.

Скольким спасенным нами детям не так повезло? Скольким, не имевшим безопасных семей, пришлось вернуться к тому же, в итоге попав в ситуацию еще более ужасную, чем в родном доме?

Сколько еще будет жертв, подобных Каре, и скольким удастся избежать толчка к скоропалительным убийствам в ходе витка их саморазрушения?

Скольким я помогла возродиться?

– Ты капаешь мне на мозги, – пробурчала Стерлинг. – Хватит уже, успокойся.

– Пытаюсь.

– Нет, не пытаешься. – Она выпрямилась и отяжелевшей от усталости рукой неловко похлопала меня по щеке. – Все нормально. Просто тяжелый день.

– А как пережить нестерпимо тяжелый день?

– Позволить тебе и Эддисону провести бо́льшую его часть, накачивая меня спиртным до бесчувствия.

– Согласна, это вариант… Вик выбрал эту работу, – продолжила Элиза после паузы, – поскольку страшно переживал за детей, как большинство родителей. Эддисон – поскольку не хочет, чтобы другие семьи страдали от мучительного бремени вечных сомнений и поисков. Мой выбор определило знание того, как сложны эти преступления для семьи и друзей, и мне хочется облегчить им бремя по мере сил. И, конечно, все мы сделали такой выбор ради детей. Безусловно. У нас есть также множество других причин. Но целиком и полностью ради детей – только ты. Ты работаешь исключительно ради них. Чтобы спасать их. Чтобы помогать им. Ты поможешь также любому нуждающемуся, потому что добра и щедра, но у детей право приоритета. Поэтому, безусловно, ты готова тащить тяжелейший груз ответственности.

Она устроилась поудобнее, уткнувшись подбородком в мою ключицу, а лбом – в шею под ухом.

– На мой взгляд, именно поэтому ты – лучший агент, способный подвергать сомнению последствия твоего влияния на других, а все из-за твоей безумной добросовестности. Но твое место, Мерседес, именно на этой работе. Не смей ни на йоту усомниться в этом.

– Ладно, hermanita[60].

Через несколько часов, спустя долгое время после того, как Вик вернулся с завтраком, видимо, опустошив для нас троих торговый автомат, в приемный покой вышла хирург и одарила нас широкой улыбкой. Стальной обруч, стягивавший мне грудь, слегка раздвинулся.

– С агентом Эддисоном все будет в полном порядке, – сообщила она, опускаясь в кресло напротив нас. – Его перевезли в послеоперационную палату, пока он еще отходит от наркоза. Как только сознание начнет возвращаться к нему, мы дадим ему все инструкции, которые он, видимо, будет склонен игнорировать.

– Ха. Вы точно распознали его натуру.

– Я оперирую морпехов; все они по натуре такие же, как он. Агент Эддисон пробудет у нас по меньшей мере несколько дней, и их число может увеличиться, в зависимости от успехов первых дней лечения. А успехи в основном будут зависеть от его хорошего поведения. И ради этого мне нужно, чтобы вы обуздали его: мы не стали вставлять ему никаких стержней, но это не означает, что нам не придется вернуться в этому вопросу, если он все испортит. Это означает соблюдение наложенных ограничений, принятие обезболивающих, строгое следование рекомендациям терапевта. Похоже, он нуждается в дружеском, но жестком внушении.

– Да уж, на таких внушениях мы собаку съели, – усмехнулся Вик.

– Обычно в послеоперационную палату мы пускаем только по одному визитеру.

– Но?.. – подавшись вперед, спросила Стерлинг.

– Но его первыми словами после операции стали ваши имена, поэтому, полагаю, для более эффективного отдыха и спокойствия ему будет лучше лицезреть вас всех. Только помните: он нуждается в покое.

Вик с полной серьезностью дал обещание от имени всех нас, а мы с Элизой на сей раз слишком устали, чтобы попытаться проявить непослушание. Хирург сама отвела нас в палату, где бледный и сонный Эддисон возлежал на широкой больничной кровати, опутанный проводами и трубками, подсоединенными к его груди и рукам. Приветствуя нас, он поднял руку и явно растерялся, увидев подключенную к ней капельницу.

– А он под хорошим кайфом, – еле слышно заметил Хановериан.

– Vete a la mierda[61], Вик, – ругнулся Брэндон, еле ворочая языком.

– Протрезвев, ты вспомнишь, что я говорю по-испански. И понимаю, что ты там лепечешь. Ты привел в недоумение только Стерлинг.

– Я не сказал бы такого Стерлинг!

Святый боже, Эддисон возмутился не на шутку. Поискав рассеянным взглядом Стерлинг, он поманил ее к себе, шевеля пальцами до тех пор, пока она не подошла к кровати, и подтянул ее еще ближе, заставив неловко наклониться едва ли не к самому его лицу.

– Я не сказал бы такого тебе, – со всей серьезностью повторил он ее носу.

– Я ценю твою деликатность, – практически тем же тоном ответила Элиза и чмокнула его в кончик носа.

Вик выглядел искренне удивленным. Бросив на меня заинтригованный взгляд, он спросил:

– Мы знали об этом?

– Ты, верно, шутишь… Об этом не знали даже они сами.

– Но ты знала.

– Если вспомнить пари, заключенное во время плавания в бассейне с девочками, может, и догадывалась. Мы с Прией ставили на «когда», а Инара и Виктория– Блисс – на «никогда».

– И ты даже не подумала поделиться?

Я прижалась к его широкому плечу, с улыбкой наблюдая за тем, как Эддисон пытается убедить Элизу, что он уже реально в полном порядке.

– Мне не хотелось, чтобы его принялись поддразнивать до того, как он сам разберется в своих пристрастиях. Не хотелось, чтобы он отшутился и пошел на попятную.

– Вам же известно, что личные связи в группе недопустимы. Неуставные отношения.

– Мне также известно, что, поддерживая дружбу с девочками, мы тоже нарушаем инструкции. Все мы слишком близки. Слишком тесно связаны. Но мы же, черт возьми, одна из лучших команд в Бюро. Мы справимся и с этим.

– Да. Да, вы справитесь.

Мы стояли около стены, созерцая и чувствуя этот родственный сердечный пыл, пока Эддисона опять не изумил вид капельницы, и мы стали свидетелями того, как Элиза свалилась от смеха с кровати.

29

Позднее тем утром Дженни привезла в Бетесду Прию, уже после того, как Эддисона перевели в обычную палату. Разумеется, Инара и Виктория-Блисс не меньше беспокоились за него, но никому из нас, по-моему, не хотелось давать им лишний повод для поддразнивания его. Брэндон смутно помнил, что происходило с ним в послеоперационной палате, и терпеть не мог больницы, поэтому покамест пребывал в состоянии легкой раздражительности и обидчивости.

Даже скорее тяжелой.

– Отправляйтесь домой, – скомандовала нам Дженни, включая и собственного мужа. – Горячий душ. Нормальный сон. И ради бога, переоденьтесь в чистые шмотки. Никому из вас не разрешается возвращаться сюда как минимум восемь часов.

– Но…

– Виктор Хановериан, не вынуждай меня звонить твоей матери.

Он улыбнулся и нежно поцеловал ее.

– Мне просто хотелось понять, как долго ты продержишься без соучастия Ма.

Дженни с улыбкой вернула ему поцелуй, но рука ее, тянувшаяся к его щеке, вдруг обошла ее вниманием и вместо этого весьма болезненно скрутила ему ухо. Вик, поморщившись, последовал за движением руки, чтобы уменьшить натяжение.

– Виктор, не прошло еще и года, как ты валялся в той же постели и врачи сомневались, выкарабкаешься ли ты отсюда, хоть как-то избежав компании простыни и мешка. Пожил бы серьезно хоть несколько лет, прежде чем начинать шутить со мной в больницах.

Должным образом смущенный, он опять поцеловал ее.

– Ты права, прости. Я вел себя как бесчувственное бревно.

– Спасибо.

Стерлинг мельком глянула на меня; ее рука лежала в руке Эддисона, хотя он крепко спал.

– Идеальные взаимоотношения?

– Несомненно.

– Вы имели в виду словесное общение или жесткое обращение? – поморщившись, спросил Вик, массируя ухо.

– Да, – решительно ответили мы, и Дженни, развернувшись к нам, с улыбкой погнала нас за дверь.

Прия, сменив Стерлинг на стуле у кровати, устроилась поудобнее, упершись пятками в матрас.

– Не волнуйтесь. Если он попытается встать, я пригрожу, что выдерну у него катетер. Он так перепугается, что сразу станет вести себя прилично.

После такого напутствия мне пришлось едва ли не волоком вытаскивать истерически хихикающую Элизу из больничной палаты.

* * *

Несмотря на приказы жены отвезти нас домой, Вик счел разумным отвезти нас обратно в Куантико. Обе наши машины находились там – я предполагала, что Уоттс уже доставила туда машину Стерлинг, – так же как наши сумки, но мне еще надо было кое-что сделать.

Подойдя к столу агента Дерн в Отделе служебных расследований, я вручила ей свой жетон и пистолет, и она, развернувшись на стуле, убрала их в надежный стенной сейф. Не буду врать, мучительно было видеть, как они исчезли за этой стальной дверцей. Обычно, если мой пистолет попадал в сейф, я знала его шифр, пусть даже это была временная комбинация в номере отеля – к примеру, дата резни в День святого Валентина (Стерлинг), дата появления Прии в нашей жизни (Эддисон) или годы рождения Холли, Бриттани и Джейни (Вик). Или моя комбинация – дата спасения меня из лачуги Виком.

– Мы не думаем, что это расследование преподнесет какие-то сюрпризы, – сообщила Дерн, передав мне пакетик шоколадных драже, вытащенный из верхнего ящика стола. – Нам понадобится несколько дней, чтобы увязать тут у нас концы с концами, и тогда мы вызовем вас. Я сказала бы, у вас будет время хорошенько подготовиться, но вы и так постоянно держали нас в курсе этого дела, поэтому лучше используйте это время для отдыха. Не представляю, что вы будете бездельничать больше недели или двух, прежде чем мы вернем вам жетон.

Не знаю, что отражалось в тот момент на моем лице, но она вдруг выпрямилась в кресле, взглянув на меня с озабоченным интересом.

– Агент Рамирес, вы что, не хотите получить назад ваш жетон?

– Я… я не знаю, – тихо призналась я.

Несмотря на то что говорили мне сегодня утром Касс и Стерлинг… черт, даже несмотря на то, что я сама говорила Вику… я сомневалась, что смогу продолжать заниматься детскими делами, не получая ран, вынести которые у меня не хватит сил.

Исходное удивление в глазах Драконихи плавно сменилось пониманием, и она успокоенно откинулась на спинку кресла. Сняв с носа очки для чтения и сложив дужки, выпустила их из рук, и они кособоко повисли на цепочке, упав ей на грудь.

– Мерседес, с этим сталкивается каждый агент, – мягко произнесла Дерн, – по крайней мере, каждый хороший агент. То, что вы проработали много лет, не усомнившись в своем призвании, свидетельствует в вашу пользу, но также и в пользу Хановериана и Эддисона, и вашей взаимной поддержки. Сомнения в том, что ваше будущее с нами, не делает вас плохим агентом. Так-то вот. Но у вас будет время все обдумать.

– А вам когда-нибудь приходилось… – Я прикусила язык, не закончив вопроса, но Дракониха улыбнулась.

– С тех пор прошел сорок один год, – ответила она. – У нас работал агент, который преследовал подозреваемого и применил смертоносную силу. Никаких свидетелей, но его команда и местные копы, с которыми он работал, заметили, что само это дело, казалось, вызывало у него странное раздражение. В результате наше расследование не смогло выяснить, что именно случилось в том конфликте. Мы рекомендовали временное отстранение и полную психологическую оценку перед его возвращением к исполнению служебных обязанностей.

– И что же произошло с ним?

– Он сдал жетон и оружие, отправился домой, достал из шкафа свой личный пистолет, застрелил жену и двух детей, а потом застрелился сам.

– Господи…

Она кивнула, ее улыбка стала печальной.

– Думаю, вам знакомы того рода вопросы, которые я задавала себе после этого несколько недель, и даже дольше. Не я ли спровоцировала это? Ответственна ли я за эти смерти? Не упустила ли я что-то в ходе расследования? Не могло ли что-то подсказать нам, что данный человек способен сделать это? Способна ли я заниматься такой работой, если не понимаю, как это могло случиться? Как я смогу остаться на этой работе с таким грузом? Не в первый раз, Мерседес, вас озадачивают эти вопросы, хотя, возможно, впервые они встали перед вами с такой определенностью. Решите ли вы остаться или уйти, проблема на этом не закончится. Такие моменты, как и вопросы, становятся неотъемлемой частью нашей жизни.

– А как вы их решили?

– Моя дочь очень переживала. Останусь ли я еще Чудо-Женщиной[62], если уйду из ФБР? – Она рассмеялась, увидев потрясенное выражение моего лица, и пояснила: – Моя маленькая дочка считала всех агентов ФБР супергероями, а свою маму, естественно, – Чудо-Женщиной, вооруженной волшебным лассо. Причем я не просто ловила злодеев, а еще и защищала других супергероев. Ей тогда было четыре года. Она не понимала, как много сложностей в нашей работе. По ее понятиям, я была Чудо-Женщиной, а Чудо-Женщина всегда побеждает злодеев… – Дракониха покачала головой и, достав из ящика очередной пакетик, высыпала себе на ладонь несколько драже. – Могла ли я с ней спорить?

– Кара Эрет думала, что я была ангелом.

– С тех пор были и другие дела. Борьба за жизнь продолжается, и кризисы неизбежны. Будут другие расследования, которые также заставят вас страдать, хотя, возможно, по совершенно другим причинам. – Она закинула в рот драже, прожевала и быстро проглотила. – Не переживайте, Мерседес, из-за этого захвата. Работа поможет вам обрести новые силы, и быстрее всего вы обретете их в Бюро.

Я кивнула, уже раздумывая над ее словами.

– Как там Эддисон?

– С ним все будет в порядке. Может, теперь нога станет реагировать на погоду, хотя вряд ли он в скором времени сможет тренироваться на стадионах.

– Даже в свои лучшие годы, – изящно передернув плечами, заметила Дерн, – я не понимала тех, кто целенаправленно бегает по лестницам. А уж тем более по стадионам! Но в то же время мне почти семьдесят, и у меня по-прежнему здоровые коленки, поэтому, возможно, я была права.

Я покинула ее кабинет, посмеиваясь, что, вероятно, нельзя назвать нормальной реакцией для агента, только что отправленного в административный отпуск. И это меня слегка озадачило.

Впервые за последние недели я села за руль собственной машины и вывела ее из гаража. Дом ждет, даже если я уже не совсем уверена, что он остался моим домом, – за прошедший месяц с небольшим мой уютный маленький коттедж запятнал себя преступлением. Заехав в магазин, я купила для Джейсона упаковку кексов, и мы закусили ими на его крыльце, а пока он пропалывал сорняки на своих клумбах, я пришивала пуговицы и ставила заплатки на какие-то дырки, потому что он умудрялся цепляться своими рубашками за любые острые выступы.

– Значит, все закончилось? – спросил Джейсон.

– Все закончилось.

– Я рад, что вы уладили это дело.

Остаток дня я провела, слоняясь вокруг дома, впервые почти за неделю включила свой личный мобильник и, подсоединив его к лэптопу, перенесла туда фотографии, которые хотела сохранить. После этого с известным удовлетворением я вытащила SIM-карту и выбила дерьмо из этого треклятого мобильника бейсбольной битой. Я все равно собиралась менять его и на сей раз даже не подумаю сообщать номер Эсперансе.

Я осознавала, конечно, что могла бы просто сменить номер, не уничтожая мобильный. Но такой способ доставил мне большее удовлетворение.

Ближе к вечеру я сходила в «Уоллмарт» и вернулась с набором пластиковых контейнеров. Черный бархатный мишка опять устроился на моей прикроватной тумбочке, целый и невредимый, но остальные улеглись слоями в пластиковые коробки, наряду с нафталиновыми шариками для защиты от моли. В стиральной подсобке, оборудованной кондиционером, имелась кладовка, где вещи могли храниться, не подвергаясь воздействию сырости и прочих внешних проблем, и когда стопка коробок исчезла за закрытой дверью, у меня возникло ощущение, будто мне отрубили палец.

Стены моей спальни выглядели опустевшими, даже оголенными, но, возможно, так даже лучше. Поменяв постельное белье, я распласталась на кровати, нагретой солнечными лучами, и отпустила свои мысли на волю. Мне надо принять решение, но, как правильно заметила агент Дерн, у меня достаточно времени. Не стоит спешить, раз есть время.

Вечером я опять поехала в Бетесду. Согласно словам дежурной медсестры, еще не прошло и получаса, как Эддисону вкатили полную дозу «Дилаудида», поэтому неудивительно, что он пребывал в отключке, когда я вошла в палату. Дженни исчезла, но Прия растянулась на узеньком диване с пачкой фотографий и пугающим запасом альбомов для газетных вырезок и прочих памятных мелочей.

– Ха, ну и как дела у Эддисона и Стерлинг? – спросила она.

– Это он сказал тебе? – Я устроилась на кресле между ней и кроватью, справа от Эддисона.

– Вроде того, – с сомнением протянула Прия. – Он спросил меня, не странно ли будет продолжать называть человека по фамилии после поцелуев.

– И что ты ответила?

– Что не более странно, чем постоянно называть по фамилии своих сестер, – с хитрой усмешкой заявила она. – Я рада, что ты слегка оклемалась.

– Оклемалась, – повторила я, смакуя это слово, – пожалуй.

Прия знает, как трудно бывает оклематься. Она прожила, пытаясь оклематься, пять лет и до сих пор пытается последние три года, залечив раны; у нее все еще бывают дни, когда в лучшем случае удается лишь оклематься.

Я вытащила журнал головоломок, надеясь избавиться от искушения украдкой заглянуть ей через плечо, чтобы выяснить, чем она занимается. Прия, разумеется, даст нам посмотреть эти альбомы, когда будет готова.

– Равенна наконец-то проявилась, – сообщила она, задумчиво разглядывая какой-то снимок. – Жила с подругой на Внешних отмелях. В поисках Интернета им пришлось бы перебираться на другой остров, но они не заморачивались. Она только сегодня опять включила свой мобильник.

– Как она себя ощущает?

– Оклёмывается, – улыбка вернулась, мимолетная, но искренняя, – и собирается присоединиться к нам в Мэриленде для финальной фотосессии. После этого намерена обновить свой паспорт и подготовить все необходимое, чтобы отправиться потом вместе со мной в Париж. По-моему, она почувствует себя лучше, когда их с матерью разделит океан.

– Меня немного беспокоит то, чему она может научиться от тебя и твоей матери.

– На нашей улице, недалеко от нашего дома, есть балетная студия. Я делала много их официальных фоток, они разрешали мне снимать репетиции и занятия в классах, и даже несколько сценических программ. Думаю, я сведу ее туда и представлю им.

Да, Патрис Кингсли с детства любила танцевать, а Равенна поддерживала свой дух, продолжая танцевать в Саду, и даже после спасения я сама не особо понимала, кто больше стремился танцевать – Равенна ради самосохранения или Патрис, просто любившая танцы.

– Отличная идея, – прошептала я, и Прия, кивнув, наклеила какую-то полоску бумаги и взяла лист с поблескивающими стразами стикерами.

Около полуночи, когда она уже крепко спала, закутавшись в плед, Эддисон пошевелился и, привстав на локтях, окинул взглядом палату.

– Hermana?

– Я здесь.

– Подними свою задницу и перебирайся ко мне на кровать. Твое кресло я вижу словно в тумане.

Усмехнувшись, я отложила журнал с ручкой и осторожно присела к нему на кровать. Его левая нога поддерживалась чем-то вроде формованного пенопласта, но мне не хотелось стеснять его. К счастью, трубка капельницы и провода приборов тянулись с другой стороны кровати. Я прилегла к нему под бок, пристроив голову ему на плечо, и мы просто передохнули немного в тишине.

– Кто-нибудь позвонил моим родителям?

– Они путешествуют по Аляске с твоими дядей и тетей. Мы сообщили им, что ты поправляешься после операции, а сам ты позвонишь им, как только перестанешь кайфовать под наркотой.

– Пожалуйста, скажи мне, что вы не…

– Нет, мы не говорили твоей матери, что ты ловишь кайф, – фыркнув, заявила я. – Просто сообщили, что тебе дают сильное болеутоляющее.

– Мне это не нравится.

– Бедняжка…

– Да, чертовски не нравится, – промямлил он, опять проваливаясь в сон.

Ненависть Эддисона к сильным обезболивающим не имела ничего общего со стремлением оставаться мужественным и терпеливым; он просто терпеть не мог того, что из-за них выпадал из реальности.

Не знаю, когда сама я задремала. Мне смутно помнится, что кто-то коснулся моих волос, и я почувствовала тяжесть одеяла, но убаюкивающий голос сразу успокоил и усыпил меня.

30

Раннее утро вторника выдалось солнечным. Я сидела на простой деревянной скамье около одного из залов служебных совещаний Отдела внутренних расследований, постоянно и нервно постукивая большими пальцами по мобильнику. Мои колени тоже дергались, и только неимоверным усилием воли я удерживала каблуки от выбивания бешеного ритма по полу. Явно и очевидно я являла собой издерганный комок нервов, не способный оторвать взгляд от собственных рук, из-за страха того, что увижу, как открывается и застывает пресловутая дверь.

В коридоре раздались спокойные звуки приближающихся шагов, и кто-то сел на скамью рядом со мной. Не глядя, я узнала, что это Вик. Даже помимо знакомого ощущения его присутствия – он пользовался одним и тем же лосьоном после бритья дольше, чем я жила на этом свете.

– Это же протокол, протокольная процедура, – тихо произнес Хановериан, по-прежнему пытаясь сохранить мою умозрительную гордость, несмотря на то, что, кроме нас, в коридоре никого не было. – Ты проходила ее раньше, пройдешь и сейчас.

– На сей раз ситуация кардинально изменилась.

– Так, да не так.

Протокол. Верно, любое использование агентом огнестрельного оружия влечет за собой расследование обстоятельств в Отделе внутренних расследований – ведь надо убедиться, что он выбрал наилучший вариант действий, что мы не упустили возможности менее жесткого выбора. Да, мне уже приходилось проходить такую процедуру, и почти все время, при всем неудобстве сидения перед сотрудниками Отдела внутренних расследований и объяснений в мельчайших подробностях того, что сделано, в итоге разборка обнадеживала. В каком-то смысле успокаивало несомненное знание того, что ты не только принял правильное – единственно правильное – решение, но твое агентство поддерживает тебя, и все его агенты подотчетны на соответствие высоким стандартам добросовестности и этики.

Сегодня ничего меня не обнадеживало, сегодня все было по-другому.

Рука Вика опустилась мне на колено. Не сжала, просто легла. Привычно теплая и надежная.

В коридоре раздался скрип и стук костылей, и оба мы, повернув головы, увидели, как из-за угла медленно выходит Эддисон. Его верхняя половина выглядела прилично, практически в готовности к продолжению службы – белая костюмная рубашка дополнялась черным галстуком с крошечными разноцветными стразами и черным форменным пиджаком. Вместо брюк, однако, на нем были черные домашние штаны вроде пижамных, старательно отглаженные в безнадежной попытке придать им вид форменных, и черные кроссовки, которые он не надевал со времени церемонии получения звания старшего спецагента. Достаточно широкие штаны так прекрасно скрывали объемистый бандаж вокруг его левой ноги, что несведущий человек даже не подумал бы, что с ней что-то неладно.

Но выглядел Эддисон жутковато. На запястье, выглядывая из-под обшлага, еще желтел пластиковый больничный браслет, а почти недельная темная щетина на лице уже могла сойти за бороду. Резкие морщинки вокруг глаз выдавали его жульничество с приемом обезболивающих.

Pendejo[63], получил пулю всего неделю назад, но черт нас всех побери, если мы попытаемся склонить его к благоразумию. Dios nos salve de idiotas y hombres[64].

– Ты едва не опоздал, – вместо приветствия сообщил ему Вик.

Остановившись перед нами, Эддисон с минуту решал, куда бы ему пристроить костыли.

– Еще бы, – проворчал он наконец. – Похоже, все агенты в нашей конторе бросили работать, чтобы поболтать со мной.

– Выражали радость по поводу твоего возвращения?

– Поучали, как надо теперь жить, – поправил Брэндон, почесывая заросший подбородок. – Уоттс заявила, что мне нельзя доверять, – в том смысле, что в таком состоянии я не способен должным образом позаботиться о себе, поэтому всем и каждому нужно присматривать за мной.

– В ее словах есть изрядная доля правды.

Благодаря такому дружескому поддразниванию, знакомому по множеству подобных наших разговоров, мое напряжение слегка уменьшилось, я закрыла глаза и, прижавшись затылком к стене, позволила их голосам заполнить мои мысли. Мои пальцы, однако, продолжали барабанить по мобильнику. От этого непрерывного движения у меня уже начали ныть запястья, но я не могла остановиться.

Носок кроссовки слегка подтолкнул мою ногу.

– Привет, – сказал Эддисон, – мы с тобой.

– Я понимаю, – ответила я, повысив голос, чтобы придать ему убедительности.

– Ты поступила правильно.

– Я понимаю.

– Мерседес! – выразительно произнес Брэндон и умолк, дожидаясь, когда я посмотрю на него, – такому приемчику этот свинтус научился у Вика. – Мы же с тобой.

Я сделала глубокий вдох и медленно выпустила воздух, повторила эту операцию, на сей раз сосчитав от десяти.

– Я понимаю, – наконец выдавила я, – мне просто…

– Может, это поднимет настроение? – поинтересовался новый голос, и Эддисон, от неожиданности пошатнувшись, едва успел поддержать себя костылями.

Рядом с ним с кроткой улыбкой стояла Стерлинг, держа картонку с четырьмя горячими напитками.

– Колокольчики, – в очередной раз ворчливо пообещал Эддисон, – я повешу на тебя колокольчики.

– Обещания, обещания, – пропела Элиза, вручив Вику стаканчик, источавший сильный аромат черного кофе с ореховыми сливками, а мне – нечто с густым запахом шоколада. – Я предвидела, что ты будешь сегодня дергаться, – заметила она, пожав плечами, – но ежели ты предпочитаешь кофе, мы можем поменяться.

– Нет, горячий шоколад пользителен. Горячий шоколад… – Моя рука, свободная от стаканчика, продолжала упорно постукивать по мобильнику, заячье сердчишко практически разрывалось от страха. – То, что надо. Спасибо тебе.

– Один из них для меня, верно? – Эддисон глянул на два оставшихся в картонке стаканчика.

– Да, черный, как твоя вечерняя душа. Ты сможешь выпить его, как только нас запустят в зал.

– Без кофеина? – спросил Вик.

– Я побеспокоилась бы о кофеине, – опять пожав плечами, сказала Стерлинг, – если б он принимал лекарства; но поскольку он их игнорирует…

– Я принимаю лекарства! Вик, не смотри на меня так огорченно, я принимаю их.

– Не все-е-е, – распевно проговорила Стерлинг, и по замечательному взгляду, исполненному обиды за столь коварное предательство, что Эддисон бросил на нее, я заподозрила, что именно она вытащила его из больницы. И также, подозреваю, не сообщила, какую цену ему придется заплатить за это.

– Я приму обезболивающие, когда мы переживем этот день, но мне, знаете ли, не хотелось пускать слюни и нести бред, давая показания в зале совещаний. – Брэндон потянулся за ближайшим стаканчиком, но Стерлинг отвела картонку подальше.

– И как же ты будешь пить его с костылями?

– Я видел, как это делаешь ты.

– У тебя не то телосложение, чтобы выполнить такой трюк.

Кончики ушей Эддисона заметно покраснели, и он бросил быстрый взгляд в оба конца коридора, проверяя, нет ли лишних ушей.

– В чем проблема? – ехидно спросил он. – Я же стараюсь ограничиться одним семинаром в год по сексуальным домогательствам.

– Хватит ребячиться, – пробасил Вик.

Эддисон вспыхнул, но подчинился. Стерлинг не стала утомлять себя негодующими взглядами; даже после своих наиболее ехидных и двусмысленных выпадов она с легкостью принимала такой невинный вид, что никому и в голову не могло прийти, что она имела в виду нечто дурное. Сегодня впервые Элиза явилась на работу, добавив живости цвета к своему обычному строгому наряду, и выбранная ею ярко-синяя блузка великолепно подчеркивала синеву глаз. Это тоже цвет силы, в отличие от мягких или женственных оттенков, но я обрадовалась, что она наконец почувствовала себя достаточно комфортно, чтобы отказаться от суровой черно-белой гаммы.

Направлена ли была их болтовня на то, чтобы помочь мне сосредоточиться? Если б они искренне беспокоились о том, чем обернется сегодняшнее расследование, то вели бы себя тише воды ниже травы (Вик и Стерлинг) или абсолютно навязчиво и несносно (Эддисон, неизменный Эддисон). А сейчас, судя по их поведению, жизнь продолжается, дела идут своим чередом.

За двумя моими стоящими визави со скрипом открылась дверь. Все залы совещаний на этом этаже имели скрипучие двери, вне зависимости от того, как часто смазывались их петли высокоэффективными антикоррозийными средствами. Ходил слух, что некий предприимчивый агент специально подсовывал булавки в петли, чтобы их скрип предупреждал об открытии двери любого страдальца, ожидавшего в коридоре вызова для показаний или дисциплинарного взыскания. Я понятия не имела, имеет ли этот слух под собой реальные основания, но также знала, что никто из агентов никогда не будет выяснять это. Мы не лишены суеверий, даже если нам следовало бы быть умнее.

Появившийся в дверях молодой парень, вероятно только-только закончивший академию, старательно прочистил горло и объявил:

– Агенты, мы готовы вас выслушать.

– Мерседес? – Вик сжал мое колено.

Я кивнула, медленно вздохнула и наконец встала.

Слегка толкнув меня плечом, Эддисон уткнулся носом в мою щеку и пробурчал:

– Помни, что мы за тебя. Ты не одна здесь, chula[65].

Я почувствовала, как изменился его, знакомый мне, запах из-за больничной отлёжки. За прошедшие десять лет эти двое мужчин стали мне родными, и Стерлинг тоже успела породниться с нами. Они встанут за меня стеной на пороге ада и даже за ним.

И я тоже всегда готова прикрыть их.

31

Через два с половиной часа, когда допросы в основном закончились, агент Дерн отпустила нас на обед. Вердикт, какой-никакой, будет оглашен, когда мы вновь соберемся. Ожидая принятия решения, мы удалились из зала совещаний в свою рабочую комнату, где застали наших девочек с прицепленными на блузки гостевыми бейджиками. Они притащили кучу закусок, напирая на то, что вдобавок окажут нам моральную поддержку. Инара и Виктория-Блисс на самом деле уехали в Нью-Йорк еще в пятницу, но вчера вечером опять приехали, чтобы явиться сюда, и это много значило.

Эддисон попробовал свой сэндвич. После ранения у него пропал аппетит, что естественно, но не здоро́во. Он едва не окосел от этой боли, у него даже начал подергиваться левый уголок рта. Как можно осторожнее я подсунула свою ногу под его раненую конечность и, приподняв ее, обхватила за лодыжку и водрузила себе на колени. В горизонтальном положении нога его хоть и не перестанет болеть, но все же так ей будет легче. Испустив тихий вздох, Брэндон слегка пихнул меня локтем.

Честно говоря, я думала, что мы проделали это удивительно незаметно, но Вик, поймав мой взгляд, слегка улыбнулся и покачал головой, выражая неодобрение упрямством Эддисона.

Прия с рассеянным видом положила на стол руки и ненавязчиво подвинула в мою сторону пару декоративных альбомов.

– Вик, Эддисон, ваши экземпляры тоже близки к завершению, но мне показалось важным сделать вовремя эту парочку.

Я открыла обложку, осознавая, что Вик и Брэндон пригнулись ко мне с двух сторон. Стерлинг улыбнулась и начала убирать контейнеры. На первой фотографии – Инара, в те самые первые дни после спасения из Сада; спина ее украшена татуировкой крыльев Древесницы западной в бежевых, рубиново-розовых и сиреневых тонах; ее бока и руки в ранах и ожогах от пожара, вызванного взрывом, и от осколков стекла. Слегка повернув голову, она, прищурившись, смотрела на кого-то через плечо. А напротив в уголке страницы – менее давняя фотография, с обнаженной спиной; в местах бывших ран осталось несколько узких шрамов, вокруг талии пенится радужная пестрота пышных юбок, голова повернута, словно она бросила быстрый взгляд через плечо; видимо, кто-то поддразнивал ее. Окраска крыльев слегка выцвела, руки скрещены на груди так, что видны лишь кончики пальцев. Остальные углы страницы заполнены изображениями крошечных бабочек и стопок книг.

Следующая страница посвящена Виктории-Блисс – бриллиантовый крезиловый синий тон в сочетании с черным тоном Голубянки мексиканской; они так же впечатляющи и ярки, как остальные цвета ее стильной внешности. Эта первая фотография, как и Инарина, явно сделана сразу после больницы, но на второй она сфотографирована на пляже – нижняя часть купального костюма, голубые сборчатые мальчишеские шорты; она явно спрыгнула с плоской скалы в пенные волны. Ее руки вытянуты вперед, словно она летела с большой высоты, а ноги взбивают пену сзади.

А вот и Равенна. Ее ноги перебинтованы из-за глубоких порезов, нанесенных тяжелыми осколками падавшего стекла, на ее темной коже выделяются белые, бледно-желтые и оранжевые тона крыльев. На более новом снимке – то ли Равенна, то ли Патрис, то ли вообще некая совершенно новая личность, гармонично вобравшая в себя изысканные достоинства обеих своих ипостасей: в обрезанных легинсах она застыла на одной ноге в танце en pointe[66], руки вытянуты в одну сторону, и другая нога также горизонтально вытянута в ту же сторону. Непоколебимая, грациозная и уверенная поза, несмотря на проливной дождь. В ее глазах светится надежда, ее будущее зависит от удачи и мудрой заботы матери и дочери Шравасти.

Очередные страницы посвящены остальным выжившим Бабочкам, в прошлом и настоящем, здоровым и в большинстве веселым. Исцелившимся. Последняя страница из первой части альбома посвящена Кейли, похищенной в день своего двенадцатилетия. Она пробыла в Саду достаточно недолго и избежала татуировки в виде крыльев, поэтому, в отличие от других девушек, ее сфотографировали полностью одетой. Она долго преодолевала последствия – не только из-за того, что ее изнасиловали и похитили в столь юном возрасте, но также из-за значительного и разнообразного общественного резонанса, вызванного ее похищением. Сейчас, всего за несколько месяцев до ее шестнадцатилетия, на фотографии она с сияющей улыбкой гордо показывает свои новенькие ученические права.

Таков был летний проект Прии. Я продолжала медленно переворачивать страницы, запечатлевшие девочек в моменты их новой жизни; для некоторых групповых фотографий они, очевидно, специально собирались вместе. Инара защищала Кейли в Саду и всеми силами старалась помочь ей потом справиться с травмами – и вот они на одной из страничек, закрыв глаза и улыбаясь, раскинулись на покрывале, залитые солнечным светом. Совершенно не осознавая, что на них вот-вот выплеснется наполненный водой воздушный шарик. Это… это реально дьявольская шуточка.

Но, с другой стороны, их затеи совершенно нормальны и безопасны, и, господи, какой же большой путь прошли эти замечательные девушки к успешной новой жизни!

На последней странице собрались вместе все семеро выживших, запечатленные на каком-то дворе или лужайке в момент разудалой пляски; все одеты в белые открытые платья без рукавов, их волосы распущены, а за спинами, поблескивая на солнце, колышутся яркие разноцветные крылья бабочек, в которые дети обычно наряжаются на карнавалы или Хэллоуин. Все они весело смеются.

– Часть снимков не удалась, – заметила Инара, приобнимая Прию, – иногда на восстановительной стадии их было трудно убедить, что жизнь у них налаживается. Мы с Прией придумали этот проект, чтобы они сами смогли увидеть и понять это. Но нам захотелось сделать такие же фотосессии для вас всех. Поначалу мы доставляли вам слишком много хлопот, а вы нас удочерили, и именно нам, полагаю, следовало постараться убедиться, что ваши раны тоже исцелились.

Виктория-Блисс скомкала салфетку и так бросила ее в сторону Эддисона, чтобы он не смог подхватить ее.

– Мы благодарны вам, – заявила она, – и знаем, что после судебного процесса вы не видели остальных, когда миссис Макинтош сообщила нам о стипендиях, которые она выделила для всех нас. В общем, нам хотелось подарить вам новые фотографии, чтобы вы думали не только о прошлом.

– Это потрясающе, – прошептала я, проиграв в борьбе со слезами, победно заструившимися по моим щекам. Но Вик тоже расчувствовался, и даже Эддисон, блестя глазами, из последних сил стоически сдерживал скупые слезы.

– Второй альбом, Мерседес, лично для тебя, – заметила Прия.

– То есть мне следует смотреть его в одиночестве?

– На твое усмотрение. Я просто имела в виду, что парни не получат полные копии. – Увидев шутливо обиженную гримасу Эддисона, она показала ему язык. – Зато никто больше не получит каникулярные фотографии спецагента Кена.

– К тому же, – задумчиво произнесла Инара, – в его альбоме будет несколько дополнительных снимков, учитывая, что спецагент Кен и мой голу– бой дракончик вместе отправились на встречу с девочками.

– Боже мой, – просипел Брэндон, выглядя как польщенным, так и шокированным.

Все три девушки одарили его озорными улыбками.

Положив второй альбом поверх первого, я открыла его и обнаружила фотографию восьмилетнего Брэндона Максвелла, жертву похищения моего самого первого расследования в качестве агента. С полными слез глазами и сияющей улыбкой он сидел вместе со своими родителями, держа на коленях ярко-зеленого плюшевого мишку. За ней следовала новая фотография, слегка зернистая, как бы не в фокусе, восемнадцатилетнего парня в оранжевой с белой отделкой шапочке и мантии выпускника колледжа. С белозубой, поблескивающей брекетами улыбкой, а на шапочке пристроился потрепанный, выцветший, зеленый мишка.

– Обалдеть…

Целый альбом. На каждой странице фотографии детей с плюшевыми мишками, спасенных во время наших расследований, и их же фотографиями, сделанными этим летом. Возрастной диапазон детей начинался в первом десятке и простирался до середины третьего, и все они…

– Мы получили разрешение от агента Дерн, – сообщила Прия, поглядывая, как я переворачиваю страницы. – На самом деле мы сомневались, разрешено ли связываться с такими семьями, но она сказала, что все будет в порядке, поскольку связываться с ними будет Стерлинг, а мы не станем разглашать никакой частной информации.

– Элиза?

– Это же твоя десятая годовщина в Бюро, – с улыбкой произнесла она и пожала плечами. – Я говорила им, что мы хотим сделать для тебя подарок, и они все охотно соглашались и с удовольствием посылали нам по электронной почте снимки с мишками, если они у них сохранились. Вероятно, нам удалось собрать лишь процентов двадцать пять. Но, честно говоря, это довольно солидный процент. Они присылали нам фотки, а мы их распечатывали.

Среди фотографий имелись и снимки самой Прии, тощей, двенадцатилетней, резко вытянувшейся девочки с голубыми прядками в ее черных волосах. На одной фотографии она сидела, обнимая плюшевого медведя и хмуро взирая на дневник с так и не законченным письмом к Чави. Другой снимок запечатлел ее мать, должно быть, совершенно изумленной вспышкой ярости Прии, и потрясенным Эддисоном, в лицо которому летел все тот же плюшевый мишка.

Эддисон тяжело вздохнул, но теплая, сердечная улыбка показывала всю неубедительность тяжести его вздоха.

А за ними следовала недавняя фотография, на которой Прия сидела за столом в ресторане; ее майка обрезана наискосок пониже груди, поэтому хорошо видна сделанная на боку татуировка. Перед ней на тарелке сидел мишка в крошечной белой майке с красными буквами, гласящими: «Я пережил ужин с Гвидо и Сэлом».

Большинству Бабочек мы не стали дарить плюшевых мишек – они уже выросли из детского возраста, и нам казалось, что не стоило излишне опекать их. Правда, подарили одну игрушку Кейли, и на снимке, где она сидела в машине своей мамы, мишка расположился на приборной панели.

Еще несколько фотографий запечатлели детей последнего месяца, и меня так переполняла благодарность, что я практически не могла говорить.

Вик встал и, обойдя стол, по очереди обнял девушек, чмокнув каждую в щеку.

– Это чудесный подарок, девушки. Спасибо вам.

Я кивнула, не способная, как дурочка, вымолвить хоть слово, и еле сдерживала идиотские рыдания.

Юный агент, который вел протокол во время допроса в Отделе внутренних расследований, просунул голову в конференц-зал. Как мы узнали, его звали Эриксон.

– Агенты? Когда вы будете готовы…

Мы заскочили в кабинет Вика, чтобы оставить альбомы в надежном месте, и проводили девушек до выхода. Все трое, по очереди, крепко обняли меня, бормоча слова благодарности, и если поездка вниз на лифте позволила мне слегка успокоиться, то чертово прощание опять пробило на слезу. Вик, не глядя, вручил мне носовой платок.

Когда мы вновь заняли наши места в зале заседаний, на столе перед тем местом, где мне приходилось сидеть последние три дня, лежали мои документы, закрытая папка с моим делом, мои удостоверение и жетон с эмблемой. Я обхватила руками этот жетон, ощупав знакомые изъяны.

Кому-то – вероятно, агенту Дерн – удалось все-таки удалить остатки крови из нижней части буквы «U». Года четыре я безуспешно пыталась очистить его, используя разнообразные средства: от пластмассовых палочек с ватными тампонами до иголок, упорно пропитывая грязь мыльной водой, – и вот теперь жетон абсолютно чист. Потускневшие потертости выступающих поверхностей рельефов Фемиды и орла окружали более блестящие буквы, меньше истершиеся в кармашке моего бумажника. За десять лет этот жетон стал частью меня самой.

– Агент Рамирес.

Я взглянула на агента Дерн; она сидела напротив за столом, глядя на меня с необычайным сочувствием.

– Данное расследование выяснило, что ваши действия были не только уместны, но и необходимы. Хотя нас огорчила гибель преступницы, вы поступили так, как должны были, чтобы защитить не только вашего напарника, но и взятого в заложники ребенка, и мы благодарим вас за службу. Ваш административный отпуск заканчивается, и хотя мы также рекомендуем вам пройти курс психологической поддержки, способный помочь справиться с эмоциональными последствиями, вам разрешается вернуться на действительную службу.

– Если вы сами этого хотите.

Эддисон зажал рот ладонью и уставился в стол с таким озадаченным видом, что в попытках не показать своей злости, должно быть, страдал неимоверно. Стерлинг, сложив руки на коленях, тоже не сводила с них глаз, хотя они блестели влагой.

Вик…

Вик вынес меня из ада, когда мне было десять лет, и с тех пор спасал еще множество раз. Он встретился с моим взглядом, улыбнулся печально, но спокойно и кивнул.

Я пристально взглянула на жетон в своих руках, глубоко вздохнула и посмотрела на агентов Отдела внутренних расследований, сидевших напротив меня за столом.

– Агент Рамирес, вы приняли решение?

Еще один медленный глубокий вдох, и, собрав всю свою храбрость, я четко ответила:

– Приняла.

Жила-была некогда девочка, которая боялась причинить боль другим.

В контексте это звучало странно, и она понимала это. Ведь ее так долго заставляли страдать люди, которым полагалось любить ее, заботиться о ней, о ее безопасности. Она по-прежнему полна шрамов, неизбывно терзавших ее душу и тело. Она ощущала их под своими пальцами, вспоминая о своих страхах.

Существует внешний предел, ограничивающий возможное исцеление. Наступает момент, когда фактор времени уже не играет роли: исцеление дошло до максимально возможной точки.

Но она пережила все, выжила в испытаниях, разрушавших ее, и постепенно ей удалось начать свою новую жизнь. Она победила, у нее появились друзья, и она нашла свой путь к любимой работе.

Ей просто хотелось помогать людям, помогать детям.

Только этого она и хотела, практически с того самого момента, когда осознала существование такой возможности. Когда она наконец избавилась от всех тех лет и наслоений страхов, то поняла, что может взглянуть в будущее, и осознала, что ей нужно жить дальше, помогая другим так же, как когда-то помогли ей самой.

Однажды ночью, после многолетних страданий, к ней спустился ангел; он освободил и спас ее.

На этом ее страдания не закончились, и раны ее продолжали болеть, но все-таки это событие изменило ее жизнь. Она заглянула в глаза ангела – добрые, печальные и ласковые – и поняла, что обрела путь на всю оставшуюся жизнь, если только у нее хватит сил пойти по нему.

И ведь она помогала, разве не так? Больше помогала, чем вредила?

Иногда это было не в ее власти. Она старалась спасти детей, обеспечить им лучшую жизнь, и разве ей в большинстве случаев это не удавалось? Или разве она не стремилась всеми силами избавить их от прошлого, от забытых ею воспоминаний – ее личных воспоминаний, – убеждая, что важнее то, что будет с ними дальше?

Она сомневалась, хорошо ли уравновешены чаши весов. Помогла ли она больше, чем повредила?

Но Мерседес знала – надеялась, молилась и понимала, – что этот страх помогает ей стать лучшим агентом. Он заставлял ее беспокоиться об их будущем, а не только о прошлом. С одними детьми она потерпела неудачу, других детей ей удалось спасти, и есть еще дети, за спасение которых она продолжала бороться (пока еще не спасенные дети), и да будет она проклята, если посмеет отказаться от любого из них.

Жила другая испуганная девочка, выбравшая иной путь, но Мерседес выбрала именно этот – и она будет идти по нему вперед, только вперед.

1

Сестра (исп.).

2

Матерь Божья (исп.).

3

Вот уж угораздило, черт возьми! (исп.)

4

Да (исп.).

5

Как хочешь (исп.).

6

Удачи (исп.).

7

Девочка, красотка (исп.).

8

Хватит, довольно! (исп.)

9

Держи себя в руках! (исп.)

10

Дерьмо, дрянь (исп.).

11

Имя Рональд происходит от английского «надежный», однако тотемным животным мужчин с таким именем является краб, который атакует клешнями, пятится, тащит свою жертву, а если борьба неравная – зарывается в песок.

12

Да, Боже мой (исп.).

13

Здесь и далее: нижеупомянутые события описаны в романе Д. Хатчисон «Розы мая».

14

Тетя (исп.).

15

Девочка (исп.).

16

Бабушки, дедушки (исп.).

17

Твоя бедная мама (исп).

18

Имеется в виду эмблема факультета Пуффендуй школы чародейства и волшебства Хогвартс (из книг английской писательницы Дж. Роулинг).

19

Зачем? (исп.)

20

В бейсболе: хиттер – игрок нападения, отбивающий битой мяч; питчер – игрок обороны, подающий мяч; аутфилд – самая дальняя часть бейсбольного поля.

21

Игра слов построена на близком по звучанию английском ругательстве «fuck it» и фамилии игрока Фукетт (Fouquette).

22

Куантико – город в округе Принс-Уильям, шт. Вирджиния; рядом с ним находится большая военная база, на территории которой, в частности, расположена Академия ФБР.

23

Имеется в виду шуточная расшифровка аббревиатуры ФБР, или в английском варианте FBI (Federal Bureau of Investigation), что отражено в надписи на футболке «Female Body Inspector», или в переводе – «Инспектор Женского Тела»; при этом имеется в виду мужская особь, которая любит щупать женщин за «интересные» места.

24

«Амазон» – крупнейшая в мире американская компания, продающая товары и услуги через Интернет.

25

Братец, братан, чувак (исп.).

26

Люблю тебя, скучаю по тебе и… надеюсь, этого достаточно (исп.).

27

Что за чертов идиотизм?! (исп.)

28

А может, скорее луна свалится с небес (исп.).

29

Марта Хелен Стюарт (р. 1941) – американская телеведущая и писатель, получившая известность и состояние благодаря советам по домоводству.

30

Имеется в виду т.н. «Резня в День святого Валентина» 1929 г.; мафиозная разборка, когда в одном из гаражей в Чикаго были застрелены семь гангстеров.

31

Томас Стернс Элиот (1888–1965) – американо-английский поэт, драматург и литературный критик, представитель модернизма в поэзии. Цитируется строка его знаменитого стихотворения «Любовная песня Альфреда Пруфрока» в пер. А. Сергеева.

32

Черт меня подери (исп.).

33

Слава тебе господи (исп.).

34

Забудьте о сводных сестрах, в следующий раз мы найдем Золушку (исп.).

35

Господи Иисусе (исп.).

36

Что за дерьмо? (исп.)

37

Инфекция, передающаяся половым путем.

38

«Амтрак» – Национальная корпорация железнодорожных пассажирских перевозок США.

39

Сморсы – от искаженного английского «еще немного» («some more») – традиционный американский десерт из воздушных конфет типа зефира, шоколада и печенья, который обычно едят в детских лагерях по вечерам, готовя его на бивачном костре.

40

«Ты облажалась и вляпалась в самое дерьмо. Господи Иисусе» (исп.).

41

«Пресвятая Богородица» (исп.).

42

Ну и классно тогда (исп.).

43

К счастью (исп.).

44

Дядя (исп.).

45

Обжорство сгубило кота (исп.).

46

Забавные герои американского мультсериала, вышедшего в 1985 г.

47

Господи Иисусе. Прошло всего два дня (исп.).

48

Ради всего святого, имейте сострадание! (исп.)

49

Идиоматическое выражение, обозначающее невинных и наивных людей, не готовых к ужасам реального мира.

50

Серия кукол «Драгоценные моменты» стала выпускаться на основе завоевавших всемирную популярность одноименных открыток с очаровательными детками, которые с 1975 г. рисовал американский иллюстратор С. Батчер.

51

Вероятно, имеется в виду ворчливый герой американского мультсериала «Мэтли и Дастардли», созданного в 1969–1971 гг. компанией «Ханна-Барбера».

52

Мировое потрясение, мировой пожар (исп.).

53

Этот мир охвачен войной. Так пусть он сгорит дотла (исп.).

54

«Супер Майк» – американский фильм реж. С. Содерберга, частично основанный на реальных событиях из жизни главного героя, актера Ченнинга Тейтума, в юности подрабатывавшего стриптизером.

55

Трезвый водитель.

56

Пожалуйста! (исп.)

57

Боже мой (исп.).

58

«Говорящая» фамилия: «Friendly» (англ.) – дружелюбный, доброжелательный, готовый помочь.

59

Билли Холидей (1915–1959) – американская певица, во многом повлиявшая на развитие джазового вокала своим оригинальным стилем пения.

60

Сестренка (исп.).

61

Пошел бы ты на хер (исп.).

62

Чудо-Женщина – героиня, созданная в 1941 г. американским психологом, изобретателем и художником У. Марстоном для ряда комиксов, мультипликационных и игровых фильмов: амазонка с Бермудских островов, обладающая фантастическими способностями, неуязвимая для пуль и вооруженная волшебным лассо; вместе с Бэтменом и Суперменом входит в Американскую лигу справедливости – союз непобедимых супергероев.

63

Дурень, недоумок (исп.).

64

Боже, упаси нас от слабоумных мужчин (исп.).

65

Крутая, красотка (исп.).

66

На пуантах (фр.).

Content

Дот Хатчисон
Дети лета

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

1