Мария Дэвана Хэдли

Хищная птица

MARIA DAHVANA HEADLEY

AERIE

Печатается с разрешения автора и литературных агентств The Gernert Company, Inc. и Andrew Nurnberg

Copyright © 2016 by Maria Dahvana Headley

© C. Арестова, перевод на русский язык, 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2018

***

Мария Дэвана Хэдли вместе с Нилом Гейманом принимала участие в составлении антологии «Фантастические создания», сборника о сверхъестественных существах, имевшего огромный успех. Написанные Хэдли книги также завоевали любовь миллионов читателей и принесли автору несколько литературных премий. Роман «Магония» стал бестселлером The New York Times и был назван одной из лучших книг 2015 года еженедельником Publishers Weekly.

«Книга Марии Дэваны Хэдли – настоящая бомба, рожденная ее острым умом и горячим сердцем Не роман, а мечта».

Нил Гейман

Продолжение романа «Магония», бестселлера #1 The New York Times

***

ПОСВЯЩАЕТСЯ ДЖАСПЕРУ, РОУЭНУ И ХЭЙЗЕЛ ЭНН,

КОТОРЫЕ ЕЩЕ НЕ ДОРОСЛИ ДО ЭТОЙ КНИГИ,

НО УЖЕ ПОКАЗАЛИ СЕБЯ ПРИРОЖДЕННЫМИ

ВОЗДУХОПЛАВАТЕЛЯМИ

{{{{ &! &! &! }}}}

ПРОЛОГ

Я слушаю пение. Поет все и везде. Мир в стенах моего дома и мир за его пределами. Птицы, и ветер, и деревья. Электричество, и вода в трубах, и лестничные ступени под тяжестью шагов. За окном трещит лед, в кухне пляшет по разделочной доске нож. Весь мир – несмолкающий голос. Я не беззвучна, даже когда молчу. Я слышу, как стучит мое сердце, а еще как растет пропасть между мною и всеми остальными, потому что никто и нигде не умеет петь, как я. Похоже, я одна с таким голосом. С такой песней.

Я слушаю пение и размышляю. Доведется ли мне когда-нибудь услышать голос, равный по силе моему? Найти певца, который сумеет взять ноты, покорившиеся мне одной?

Но если и есть в мире вторая такая душа, я ее не слышу. Мой голос подобен музыкальному инструменту, который был создан для игры в оркестре, а вместо этого в одиночку исполняет репертуар из ненаписанных песен. Должно быть, так чувствует себя изобретатель, еще не поделившийся своим творением с публикой.

Здорово, наверное, хотя…

Должно быть, так чувствует себя последний представитель вымирающего вида птиц.

Я слушаю.

Слушаю.

Слушаю.

ГЛАВА 1

{АЗА}

Добрый вечер и добро пожаловать в резиденцию Бойлов! Время одиннадцать тридцать, и до семнадцатого дня рождения старшей из дочерей этого семейства осталось всего полчаса, а вышеупомянутая дочь тем временем тенью крадется к задней двери.

Вот бы стать невидимкой и/или телепортироваться прямиком в пункт назначения, но, увы, на такой случай песни не предусмотрено.

Выход один: велосипед + дождь, слякоть, снег. Типичная погода для той ночи, когда я решила совершить вылазку на природу.

На мне миллион слоев одежды. Пижамные штаны заправлены в меховые сапоги (в результате чего я смахиваю на крохотного и очень странного дровосека), а поверх всего этого – плащ-дождевик. Если бы кто-нибудь взялся снимать экранизацию «Приключений Азы Рэй», там я, возможно, была бы одета иначе. Кто знает, может, киношная Аза носила бы платья?

Впрочем, розовый цвет мне совсем не к лицу, а юбкам с оборками я предпочитаю комбинезоны. С другой стороны, день рождения – прекрасный повод пересмотреть свои принципы, что я и делаю каждый год. «Нужно ли мне меняться?» «Стоит ли попробовать?» «Не пора ли Азе стать белой и пушистой?»

Изначально я задавалась подобными вопросами, чтобы отвлечься от мыслей о смерти и перестать считать отведенные мне деньки, а теперь… теперь они сами лезут в голову.

Короче говоря, я не сторонница пышных нарядов, даже по торжественным случаям. У меня с самого рождения все не как у людей – пусть же так будет и дальше. На три четверти пиратка, на четверть инопланетянка.

Под многочисленными слоями тряпок, которые я на себя напялила, находится еще один слой, неотъемлемый и самый важный из всех. Одеждой его назвать нельзя, хотя в чем-то он очень на нее похож.

Это я о человеческой оболочке с воздушного корабля. О той, которая покрывает мое магонское тело.

Да-да, вы не ослышались. Магонское.

Звучит как название неземной цивилизации? Мои поздравления, дорогие участники шоу! Вы выиграли чистопробного пришельца. А может, и грязнопробного. Почему это полезное словечко до сих пор никто не использует?

В этой своей оболочке я ни капли не похожа на себя настоящую. Со своим привычным обличьем я рассталась еще год назад, когда выяснилось, что и оно мне не родное. В новой же оболочке я стала совсем другим человеком.

Образно выражаясь, конечно, ведь на самом деле никакой я не человек.

Аза Рэй Бойл погибла год назад, и все же она, то есть я, до сих пор жива.

Азу Рэй Куэл знают только в Магонии, на моей родине, расположенной высоко в облаках. Там творят погоду, и там поют свои песни шквальные киты.

На земле же я обитаю под маской Бесс Марчон.

Как меня сюда занесло? Семья. Судьба. Все Мыслимые Причины На Свете да еще Парочка Совершенно Немыслимых.

Мое прежнее тело, как и это, было фальшивкой, камуфляжем и предназначалось кому-то другому.

И все же на протяжении целых шестнадцати лет оно было моим.

Я начала умирать с тех самых пор, как меня доставили на землю. Кашляла, задыхалась, тонула в воздухе, вечно была на волосок от гибели. Незавидное положение. Однако, смотрясь в зеркало, я хотя бы знала, кого в нем вижу.

Я скучаю по тем временам, когда была Азой Рэй Бойл.

Но ее оболочка разрушена, и, если я хочу остаться на земле, придется довольствоваться ролью Бесс.

На самом деле не так уж и важно, какая на мне оболочка: душа у меня одна. К тому же такие вещи, как внешний вид, никогда меня особенно не волновали. Мне вот-вот стукнет семнадцать, и, уверяю вас, вы не найдете королеву выпускного бала под этим дождевиком. А если бы она все-таки там оказалась?

Тут же вытолкала бы ее взашей.

Как бы я ни выглядела, родилась я магонкой.

Но, покидая Магонию, я и не подозревала, чем для меня обернется разлука с небом.

В немецком языке (ну разумеется, а в каком же еще) есть специальное слово для описания чувства, которое гложет запертых в клетку перелетных птиц, когда наступает пора миграции. Взвинченная непоседливость, паническое беспокойство из-за осознания того, что ты сейчас должен лететь. Zugunruhe. Так вот, я в полной zugunruhe. Постоянно. Чувствую себя птицей, которая бьется крыльями о крышку клетки в отчаянной попытке прорваться к солнцу. Год назад я отмечала день рождения совсем иначе. В небе дугой раскинулось северное сияние, зажглись звезды-прожектора, и передо мной во всем своем великолепии раскинулась целая вселенная. Год назад я отмечала день рождения в Магонии. Я была избранной. Дочерью капитана.

Теперь же я фальшивая ученица по обмену, которой нечем больше заняться, как только по ночам удирать из собственного дома.

Обычная ночь из обычной жизни, в которой день рождения я могу праздновать разве что втайне, потому как теперь я Бесс Марчон, а не Аза Рэй Бойл.

В холле моей школы прямо на входе висит фотография той девушки, которой я когда-то была, а под ней табличка с датой рождения и смерти.

МОЕЙ смерти.

Нет ничего более воодушевляющего, чем проходить мимо этой таблички каждое утро. История моей жизни звучит до того дико, что сама бы не поверила, не будь ее так легко подтвердить.

Таков уж мой удел. ЕЕ удел.

Что ни утро глядит на меня из зеркала, а потом – с фотографии в школе. Сегодня у меня день рождения, так на табличке написано.

Но меня больше нет.

Сегодня день моей смерти.

Вот только я на тысячу процентов жива.

Год назад я очнулась на парящем в облаках корабле и узнала, что принадлежу к народу, который живет в небе высоко над землей.

Год назад я обнаружила у себя в грудной клетке самую что ни на есть настоящую дверцу, которая ведет в специальную полость, предназначенную для моего канура, Милекта, и для песни отведенного мне в партнеры магонца Дая.

Оба меня предали.

Год назад я поняла, что моя биологическая мать, Заль, хочет использовать силу моей магонской песни, чтобы превратить сушу в воду и устроить всемирный потоп. Все во имя магонцев, умерших с голоду по вине ничего не подозревающих землян.

Все во имя мести.

И я чуть не исполнила ее заветное желание: чуть не растопила ледники Западного Шпицбергена, чуть не подняла уровень Мирового океана до критической отметки, чуть не спровоцировала экологическую катастрофу. Но вовремя остановилась.

Год назад Джейсон не дал мне стать чудовищем, которое из меня хотела сделать мать. Год назад Заль и моего магонского суженого забрали в столицу и бросили в тюрьму.

Просто не верится, что прошел целый год.

Кажется, эти события случились не далее как вчера. Но нет: с того момента, как я очутилась в Магонии, прошло почти триста шестьдесят пять дней.

Теперь я уже не тот человек, каким была год назад. И в прямом смысле, и в переносном.

Все, что я знала о нашей планете и о жизни в целом, мне пришлось переосмыслить.

Вышеперечисленное неточной стенограммой выгравировано на табличке под фотографией Азы Рэй Бойл, расположенной в школьном холле. Чтобы не видеть этого безобразия, я всегда крепко зажмуриваюсь и прохожу этот участок на ощупь.

Я проскальзываю в темную кухню.

Зажигается свет. Ну вот, застукали!

Сквозь прищуренные веки мне удается разглядеть Илай, мою младшую сестру. Стоит в теплых гетрах у шкафчиков с посудой и пьет зеленый смузи, хотя на часах без малого двенадцать ночи. Смерив меня взглядом, она изгибает бровь, как будто хочет сказать: «Даже не мечтай, Аза Рэй, мимо караульного тебе не пройти». Иногда мне кажется, что иметь такую сестру, как Илай, – это все равно что жить в крепости, обнесенной глубоким рвом. Пока она дома, о тайных похождениях можно забыть. У меня ушли годы на то, чтобы осознать, что сестра у меня всевидящая и вездесущая.

И это очень даже круто, за исключением тех моментов, когда тебе позарез нужно улизнуть из дома.

– Боишься в полночь превратиться в тыкву? – спрашивает Илай. – Ты поэтому решила слинять до наступления дня рождения? Или это просто странное стечение обстоятельств?

– Мне скорее грозит снова стать Золушкой, – отвечаю я. – Тыква – это не про меня.

– Золушка мечтала выйти замуж за принца и ходить на высоких хрустальных каблуках. Когда ты в последний раз открывала эту сказку? Никакая ты не Золушка. Если только не существует альтернативной версии сюжета с прошаренной Золушкой, которая носит…

Она опускает взгляд на сапоги-снегоступы с меховой отделкой, доходящие мне до самых колен. На блошином рынке прикупила. Комментариев не требуется.

– …что ты там на себя напялила, а к принцу и на пушечный выстрел не подойдет.

– Ладно, – говорю. – Допустим, я спешу на рандеву. С прекрасным незнакомцем.

– Фу-у, – протягивает она. – Рандеву! Шутишь, да?

– Нет, я это на полном серьезе, – ухмыляюсь я.

– Если бы я собралась на ночную вылазку, меня бы никто не застукал, – говорит она.

– Потому что ты самый скрытный человек на свете.

– Правду говоришь. – Сестра награждает меня улыбкой, явственно свидетельствующей о том, что про ее похождения мне известно далеко не все. Случись ей когда-нибудь уйти в загул, мы, наверное, ничего и не заподозрим. Никаких следов эмоций на лице. Только следы зеленого смузи в уголках губ.

За спиной у Илай стоит террариум. На этих выходных у нас гостят мышки из маминой лаборатории, потому что ее ассистент взял отгул. Их любимое занятие – наматывать круги по террариуму, периодически ныряя в воду, где они по целому часу могут плавать, задерживая дыхание. Поначалу от этого зрелища мне становилось не по себе (казалось, что мышата бросаются в воду, чтобы утопиться), но теперь я от них просто балдею. Мои маленькие морские обезьянки!

Сейчас мамины эксперименты продвигаются куда лучше, чем раньше. Раньше мыши дохли как мухи, а теперь вот живут себе припеваючи.

Это все благодаря маминому упорству, благодаря тому, что она решила бороться за жизнь дочери, несмотря на утверждения врачей, что та не протянет и нескольких месяцев.

В младенчестве я совсем не могла дышать, и мама – а она у нас ученый – начала искать способы сделать эту потребность не такой насущной.

Наблюдая, как один особенно ловкий грызун плавает брассом, я гадаю, понадобится ли мне еще когда-нибудь препарат, который разрабатывает мама. Не исключено. Оболочки изнашиваются, а сыворотке, которая течет в жилах этих мышей, я обязана жизнью.

Неудивительно, что мамины «подопечные» стали мне как родные.

Илай придвигает ко мне прямоугольный сверток.

– Раз уж ты не намерена задерживаться тут позже полуночи, я поздравлю тебя прямо сейчас, – говорит она. И, откашлявшись, добавляет: – Сразу за два года.

Некоторое время мы с сестрой смотрим друг на друга через стол, а по щекам у нас катятся слезы. Но распускать нюни – это не в нашем стиле, поэтому уже через пять секунд мы берем себя в руки.

Разделавшись с оберточной бумагой, я открываю коробку и достаю оттуда сложенную в несколько раз кожаную вещицу с мехом и… молниями?

И вот я снова всхлипываю: Илай подарила мне летный комбинезон. Настоящий. Старинный. Такие, кажется, носили военные летчики во времена Второй мировой. Под стать меховым сапогам.

Я смущенно поднимаю влажные от слез глаза. Никогда еще не видела на сестрином лице такую широченную улыбку.

– С электроподогревом! – смеется Илай.

Она нажимает переключатель, и на нем загорается огонек. Ничего себе! А Илай все хохочет.

– Надевай, – говорит она, расстегивая молнию комбинезона. На секунду мне становится страшно: вдруг надену летный костюм, и меня тут же заберут на небо? Может, не стоит испытывать судьбу?

Хотя… как тут не примерить такое сокровище?

Сбросив на пол ненужные слои одежды, я запускаю ноги в штанины и застегиваю молнию. В этом костюме миллион карманов, и он ГОРАЗДО лучше обычного комбинезона. Гораздо лучше костюма дровосека с дождевиком. Гораздо лучше любой из когда-либо принадлежавших мне вещей.

– Сидит безупречно, – говорит Илай.

– Но я не умею пилотировать самолет.

Она смеряет меня своим фирменным взглядом.

– А это не для самолета. – Повисает многозначительная пауза. Илай знает про Магонию, про летающие корабли, про ростр – особое сословие людей-птиц, которое магонцы держат в рабстве. Среди них у меня, кстати, немало друзей.

Знает она и про мою магонскую мать. И про то, кем меня считают наверху. А теперь вот дарит мне летный комбинезон.

– Чтобы на него накопить, я пять долгих месяцев нянчила фонтанирующих отрыжкой малышей. Сделай так, чтобы мне не пришлось об этом жалеть, – говорит она.

На кармане красуется золотая надпись в россыпи серебристых звездочек.

– Разумеется, нашивку с твоим именем я заказать не могла.

– «Carpe omnia», – читаю я.

Не «carpe diem» – «лови мгновенье», а «carpe omnia» – «наслаждайся всем».

Хороший совет.

Я сгребаю сестру в охапку и стискиваю так сильно, что она издает сдавленный стон. Тогда я ее отпускаю.

– Ладно, проехали, – говорит она, поправляя гетры.

– Проехали, – повторяю я, теребя застежки на карманах.

– Слушай, – говорит она, – тут такая история приключилась.

– Какая?

– Джули говорит, что видела тебя сегодня в школе.

Секунду я перевариваю сказанное.

– И что в этом странного?

– Тебя прежнюю. Азу.

Мы молча смотрим друг на друга. Уверена, Илай сейчас думает о том же, о чем и я.

Хейуорд.

Та самая девушка, по образу которой была сделана моя старая оболочка. В младенчестве ее забрали в Магонию, а на ее место подкинули меня. Они с Илай биологические сестры.

– Ты якобы стояла через дорогу от школьного спортзала и пристально его разглядывала, – продолжает Илай. – Джули подумала, что видит привидение. Она ведь ошиблась, правда? Не могла же Хейуорд заявиться к нам в школу?

– Должно быть, ей все это померещилось.

– Маме с папой будем говорить? – спрашивает Илай.

Я мотаю головой.

– Если бы Хейуорд спустилась на землю, мы бы об этом знали.

Кару, моя птица сердца, ее бы точно почувствовал.

– Джейсону тоже не говори, – предупреждаю я. – Не хочу его тревожить. Сама во всем разберусь.

Илай послушно кивает, но я все равно подозреваю, что она может проболтаться. С нее станется. Я выбегаю на улицу, убеждая себя, что все будет хорошо.

До дня рождения считаные минуты, и ничего плохого со мной не случится.

Продираясь на велосипеде сквозь дождь-град-снег-слякоть-бурю, я представляю, что нахожусь на палубе воздушного корабля, где могу защитить родных и близких с помощью одного лишь вдоха, одной верной ноты. Я твержу себе, что хочу жить только этой, земной, жизнью, а большего мне и не нужно.

Но это неправда.

Я подъезжаю к дому Джейсона и, минуя парадную дверь, начинаю карабкаться по водосточной трубе. Так романтичнее. К половине пути я успеваю отморозить все пальцы и посадить на коленку синяк, но раз уж ты решила залезть к кому-нибудь в комнату по водосточной трубе, нужно довести дело до конца. Иначе стыд тебе и позор.

Меж тем в моем воображении вышеупомянутая труба уже оторвалась от стены и падает на землю. Спасибо, я уже однажды пробовала повторить полет Икара, прыгнув на самодельных крыльях с гаража. Если я, повелительница стихий, сейчас рухну и подверну лодыжку, это будет не только позорно, но и до крайности нелепо.

Добравшись до второго этажа, я останавливаюсь. В окне виднеется Джейсон. Он крепко спит. Мне редко случается видеть его таким, потому что он с детства страдает бессонницей, а с тех пор, как меня забрали в Магонию, вообще почти не смыкает глаз.

Завораживающее зрелище… Что бы ему ни снилось, не хочется его будить.

Вот бы он всегда так мирно спал: никаких сомнений, никакой паники, никакого беспокойства по поводу и без.

К несчастью, он только и делает, что беспокоится за меня. Бывает, уставится в никуда, а сам в это время собирает всякую там статистику, составляет какие-то бесконечные списки и рассчитывает вероятности… даже не представляю чего.

Временами, когда мы вместе, он будто витает в облаках, и, может быть, в этом виновата я сама. Может быть, это я витаю в облаках.

В Магонии меня считают избранной. Соблазнительный титул, а на поверку – полная чушь. Миллионы лет мифов и легенд. Тебя заставят во все это поверить, а потом убедят, что у тебя особое Предназначение.

Но вдруг избранной самой захочется выбирать свою судьбу? Вдруг она отвернется от своего Предназначения? Что тогда?

Я смотрю на Джейсона. Я его избранная. А он – мой.

В полумраке его лицо выглядит так, будто его вырезали из дерева: под скулами залегли тени, нос крупнее, чем нужно, и больно уж кривой – хотя чему тут удивляться, он ведь четыре раза его ломал.

Каждая из этих травм была получена у меня на глазах, и в трех случаях из четырех – по моей же вине. (Что я могу сказать? С кем не бывает!) Мой взгляд задерживается на его длиннющих ресницах. Эти ресницы – единственное, что в нем осталось от ребенка. Я знаю каждую отметину на его коже, будь то родимое пятно или «боевой» шрам.

Я знаю Джейсона Кервина не хуже, чем саму себя. А может быть, и лучше, ведь со мной за последнее время столько всего произошло. Он в отличие от меня ничуть не изменился, хотя сторонний наблюдатель, наверное, скажет, что, повзрослев, Джейсон очень похорошел.

Время идет. Кто-то становится симпатичнее, кто-то вообще расстается со старым телом.

Но, как бы он ни выглядел, внутри он навсегда останется аллигатором с длинным чешуйчатым хвостом, который явился без приглашения на мой праздник.

С тех пор прошло уже двенадцать лет.

Вот что стало с ним.

Вот что стало со мной.

Вот что стало с нами.

Я поддеваю пальцами оконную раму и тяну ее на себя.

ГЛАВА 2

{ДЖЕЙСОН}

Меня будит скрип открывающегося окна: кто-то тайком пробирается ко мне в комнату. Я пытаюсь нашарить рукой телескоп – на кой он тебе, Кервин?! – и в этот момент…

Моя девушка (даже само словосочетание до сих пор кажется мне чем-то из области фантастики, потому что в реальной жизни такого счастья я уж точно не заслуживаю) кубарем скатывается с подоконника на пол. И как она умудрилась взобраться на второй этаж по водосточной трубе, да еще в середине декабря? Такое под силу далеко не каждому.

Но Аза Рэй – она особенная.

Аза Рэй – она неповторимая.

Я притворяюсь спящим, потому что: 1) она хочет сделать мне сюрприз; и 2) каждый раз, когда я смотрю на нее, меня охватывает непреодолимое желание схватить ее за руки и никогда не отпускать.

Вот что случается с теми, кому довелось испытать боль потери. Чувство защищенности покидает тебя навсегда. Особенно если твоя девушка все время куда-то бежит, бежит со всех ног и во всех возможных направлениях. Тут есть из-за чего поволноваться.

Оконная створка захлопывается и прищемляет Азе ногу. Далее следует поток самых отборных ругательств. Но с ней все в порядке, она просто играет в шпионку. Окрыленная успехом, она даже мурлычет себе под нос мелодию из «Розовой пантеры».

Чтобы не портить ей удовольствие, я делаю вид, что смотрю уже десятый по счету сон.

В действительности же я почти никогда не сплю. А как тут уснешь?

Представьте, что ваша девушка может поднять воду из детского бассейна на соседской лужайке и превратить ее в груду камней или, скажем, сделать из тротуара бездонное озеро. Представьте, что у нее удивительное, неземное мышление, что она рассказывает вам истории об облаках, из которых торчат серебристые щупальца, и поет вам магонские песни. Однажды она подарила мне загадочный камень с зеленовато-серым отливом, который у меня же на глазах сотворила из дождя. Никогда прежде я не видел ничего подобного. Когда я поинтересовался, что это такое, она пожала плечами и ответила: «Да так, мини-метеор».

Представьте, каково это – ее любить.

Представьте, каково это – ее потерять.

Все считали ее погибшей. Все, кроме меня. Такой человек, как Аза, просто не мог умереть.

Оказалось, я был прав: Аза не умерла, она стала – а точнее, всегда была – существом из другого мира. Она открыла в себе новые способности.

А теперь представьте, что вам каждый день приходится обо всем этом беспокоиться, что вы ежедневно боитесь снова ее потерять, волнуетесь, как бы ее не забрали обратно на небо.

Чуть-чуть приоткрыв глаза, я наблюдаю, как Аза на цыпочках пересекает комнату, снимает шапку и встряхивает головой. Затем она принимается вытаскивать ноги из сапог, одновременно с этим расстегивая молнию – кстати, а что это на ней такое надето? – в результате чего теряет равновесие и снова чуть не падает. Видно, до сих пор не привыкла управлять своим новым телом.

– Чтоб я провалилась! – говорит она, наклоняясь надо мной, полураздетая, со вздыбившимися волосами. – У тебя уже, наверное, сна ни в одном глазу?

– Это мое обычное состояние, – усмехаюсь я.

– По-моему, как-то раз, лет пять назад, ты проспал всю ночь до самого утра.

– Вот это уже ненормально.

Аза сует под одеяло ледяную руку и нащупывает мои ребра. Явно подумывает, не погреть ли пальцы у меня под мышкой. Я хватаю ее за запястье, валю на кровать, прижимаю к себе и накрываю одеялом.

Мы лежим лицом к лицу, и она тихонько прыскает со смеху.

– Могла бы зайти через дверь. – Мне не дает покоя, что она отправилась сюда посреди ночи тайком и совсем одна (да еще и в бурю), но я стараюсь этого не показывать.

Аза не из тех, кто следует правилам, а если попытаться ее вразумить, она все начнет делать наперекор. От бурь мне становится не по себе. Всякий раз, когда небо темнеет, у меня в голове проносится мысль, что это ее последний день на земле и вместе с тем начало чего-то ужасного.

– Думаешь, мои родители не догадываются, что ты здесь ночуешь?

– Магонцы вообще-то не любят пользоваться дверьми, – говорит она, уткнувшись холодным носом в мою шею. – Впрочем, это была плохая идея, потому что на улице холодно и слякоть. Погода просто ужас! – Она поеживается. – А еще, кажется, у меня отвалились пальцы ног.

Ее замерзшие ноги медленно забирают тепло из моего тела. Ну и пусть. Подумаешь – померзну немножко. Главное, что Аза со мной, в моей постели. До сих пор не верю своему счастью. Я столько лет тайно, молча, беспомощно любил ее, столько лет гадал, ответит ли она взаимностью. Она обвивает ногами мои лодыжки.

– Не волнуйся, не отвалились, – говорю я, и лицо ее расплывается в улыбке. Она придвигается еще ближе. Я целую ее в лоб, в нос, в губы, а моя рука скользит по ее спине, плечам и ребрам, которые сохранили прежние очертания, несмотря на то, что поверх них надели новую оболочку. Голос у Азы тоже не изменился, да и сама она осталась такой, какой была всегда.

Так чего же я психую? Ну, у меня есть по крайней мере пятьдесят поводов для беспокойства. Больше всего я боюсь, что на землю начнут падать якоря, а затем воинственные небесные жители заберут ее обратно в Магонию.

Вряд ли я такой один. Может быть, все окружающие живут в постоянном страхе потерять любовь своей жизни и просто хорошо его маскируют?

Конечно, неземных созданий среди нас не так много, но наверняка у каждого есть что скрывать. Любой на моем месте страдал бы паранойей, но у меня все куда хуже: я постоянно чувствую себя так, будто стою на краю обрыва, а под ногами у меня Ниагарский водопад.

Ладно, все не так плохо. Последние пару месяцев я регулярно пил успокоительные, и они здорово помогли. Я больше не живу в состоянии панической тревоги, которую можно заглушить только бесконечным повторением числа пи. Тем не менее, в какой бы ситуации я ни оказался, мой мозг сразу же начинает представлять худшие варианты развития событий и придумывать, как их избежать. Так уж он устроен.

Раньше я знал, что девушка, которая мне дороже жизни, может умереть в любой момент.

Теперь у меня появилась надежда. Но, оказывается, и у этого чувства есть свои недостатки.

«Надежда – штучка с перьями, – говорит Эмили Дикинсон у меня в голове. – В душе моей поет – Без слов одну мелодию – Твердить не устает»[1].

Штучка с перьями, именно так. А мне вот совсем не хочется, чтобы у надежды были перья.

В прошлом году, когда мы с Азой вернулись из Западного Шпицбергена, я решил нанять человека, который охранял бы ее дом, но даже самые дешевые услуги в этой области – скажем, слежка за мужем-изменником или за скользким партнером по бизнесу – стоят от трех с половиной штук долларов в день. Я это серьезно. Естественно, ТАКИХ денег у меня нет. Пришлось найти другой выход.

И засыпать по ночам стало еще сложнее.

В теоретической математике есть такое понятие, как парадокс горошины и солнца, или, если вы предпочитаете научные названия, парадокс Банаха – Тарского. Из него следует, что горошину можно разделить на части и составить из них объект размером с солнце – и наоборот. Вселенная эластична.

Аза тоже.

Я хочу, чтобы она была близко, как горошина на ладони, но есть силы, которые стремятся превратить ее в солнце.

На часах уже полночь.

– Закрой глаза, – говорю я, доставая коробок спичек.

Она повинуется, но сначала награждает меня своим коронным взглядом, как будто говоря: тебе ничем меня не удивить, мне известно все обо всем на свете.

А вот и нет!

– Держи, – я кладу подарок ей в руку. – Только не над кроватью.

Я зажигаю спичку, и раздается шипение.

– Можешь смотреть.

Она открывает глаза: в руках у нее бенгальский огонь в форме амперсанда.

– С днем рождения, Аза Рэй, – говорю я.

Темноту прорезают яркие брызги. Судя по выражению ее лица, с подарком я угадал.

& – это именно то, чего я хочу. &, &, &. И еще много &.

Я протягиваю Азе маленький сверток, и она тут же его открывает. Внутри компас, хороший, лучший из всех, что я смог найти. На крышке компаса выгравирован крошечный корабль с крыльями. К подаркам на день рождения я отношусь очень ответственно.

– Стрелка может двигаться в любом направлении.

– В смысле?

– Он будет работать и здесь, внизу, и ТАМ, наверху, – говорю я. – Если возникнет такая необходимость. – По центру компаса вращается маленькая сфера, от которой во все стороны расходятся лучи.

Она наводит компас на меня и улыбается.

– Что ты с ним сделал, Кервин?

Компас немного прокачали, а мне под кожу вживили маленький датчик, и теперь вместо севера он всегда будет указывать на меня.

Да-да, непроверенные технологии – дело рисковое, можете не говорить. Но как только я узнал, что такие штуки уже используются, пусть даже в узких кругах, я не смог устоять и начал прочесывать подпольные форумы биохакеров. Ради такого подарка, я считаю, можно и раскошелиться.

– Вдруг пригодится? – говорю я, и она поднимает на меня свои невероятные чернильные глаза, в которых поблескивает огонь.

– Куда я, по-твоему, собралась? – спрашивает Аза.

А что, если однажды ночью ей взбредет в голову пуститься навстречу приключениям?

– Никуда, – говорю, – но всякое может случиться. Там, кстати, есть встроенный фонарик и еще парочка-тройка полезных функций.

– То есть, если я потеряюсь в каком-нибудь темном месте, мне нужно будет направить компас на север, включить фонарик – и я увижу, в каком направлении находишься ты?

– Совершенно верно.

Недавно я решил собрать статистические данные о любви и катастрофах. Мне встретилось много видов любви: утраченная, разрушенная, запутанная, несчастная и, наконец, любовь, которая сама является катастрофой. Сейчас я пытаюсь выяснить, всегда ли эти два понятия неразрывно связаны между собой. Пока что однозначного ответа я не нашел.

– Ну что? – говорю.

– Что? – улыбается она.

– Тебе не нравится?

– С ума сошел? – говорит она. – Как мне может не понравиться такой подарок?

– Если хочешь, я верну его в магазин, – говорю я, выхватывая компас у нее из рук. Она тут же забирает его обратно.

– Как ты собрался возвращать компас, запрограммированный вместо севера указывать на ТЕБЯ? Думаешь, я захочу, чтобы им пользовался кто-то чужой, а, Кервин? – Она с улыбкой заглядывает мне в лицо.

– Это вряд ли, – говорю я.

Она пылко целует меня, прижимаясь ко мне всем телом так, что между нами вообще не остается свободного пространства. Мы как два кусочка самого необычного пазла на свете.

Есть и утешительные данные, подтверждающие, что не каждые отношения обречены на провал: мои родители по-прежнему друг от друга без ума. Каждый день, год за годом они боролись за свою любовь, даже когда борьба представлялась им невозможной, – так мне сказала Кэрол пару месяцев назад. Кэрол не романтик, она у нас в семье реалист. Это от Евы я слышу воодушевляющие слова о том, что в любви можно найти спасение, когда тебе кажется, что весь мир погрузился во мрак, а вот Кэрол – человек приземленный.

– Я знаю, что Ева всегда меня поддержит, – сказала она. – Даже когда я целыми днями пропадаю в больнице, даже когда у пациента ухудшается состояние, и мне начинает казаться, что я плохой врач, и параллельно я волнуюсь за тебя…

В этот момент она многозначительно на меня взглянула. Я предпочел сделать вид, что не понимаю ее экивоков. У меня нет сил успокаивать мам, пока я сам переживаю из-за судьбы всего мира и, главное, из-за судьбы своей девушки.

– Иногда Ева выводит меня из себя, иногда я ее допекаю, но мы все равно любим друг друга. Ни один человек на свете не подходит мне больше, чем она.

Разумеется, Кэрол с Евой не подозревают, что Аза жива.

Мы сами вольны выбирать свою судьбу. Аза выбрала меня, и вот год спустя она все еще хочет быть со мной – настолько сильно, что даже готова залезть ко мне в окно ночью в бурю.

Аза едва слышно напевает отрывок магонской песни. Под потолком появляется крошечная звезда, голубая по центру и красная по краям. Она такая яркая, что больно смотреть, и такая завораживающая, что невозможно оторваться.

Я включаю камеру на телефоне, чтобы снять звезду и песню Азы для своего архива. Я пытаюсь найти научное объяснение умению магонцев преломлять воздух и управлять материей.

Если вспомнить, что высокие ноты могут разбить стекло, а с помощью низких частот можно отделить кислород от топлива и тем самым потушить огонь, их способности перестают казаться такими уж сверхъестественными.

Сейчас Аза не сотрясает землю: она всего лишь сотворила звезду в миниатюре у меня в комнате. С каждым днем у нее все лучше получается управлять своим голосом.

– Почему у тебя такой вид? – спрашивает она.

– Потому что я по уши влюблен в тебя, дурочка, – говорю я.

Она обнимает меня за талию и целует. Через секунду я отвечаю на ее поцелуй, стараясь жить настоящим. У меня неплохо получается.

– Я тоже по уши влюблена в тебя, дурачок, – говорит она.

Перекатившись на живот, я придавливаю ее своим весом. Я вдыхаю запах, оставшийся после бенгальского огня, и разглядываю ее лицо в свете магонской звезды.

Я целую девушку, которая каким-то чудесным образом стала моей. Мне больше не хочется смотреть на звезду.

Мне хочется смотреть на одну только Азу и верить, что она никогда меня не покинет.

ГЛАВА 3

{АЗА}

Итак, первые часы восемнадцатого года жизни я провожу с человеком, которого люблю больше всех во вселенной.

Я говорю это, прекрасно осознавая, насколько эта самая вселенная велика. Мне было из чего выбирать. Над нами целое небо, а в нем – звезды, крылья, мысли.

Один лишь Джейсон всегда безоговорочно верил мне. Даже самые нелепые россказни принимал всерьез. И всегда был рядом, с тех пор, как мне исполнилось пять.

Джейсон держал меня за руку, когда я умерла. Он же держал меня за руку, когда я чуть не истребила население земли. Я чувствовала себя потерянной, чужой среди людей и уже не верила, что способна воскреснуть. Джейсон был со мной с самого начала – не бросит и в конце (когда бы он ни наступил и где бы нас ни застал).

Хейуорд не лезет у меня из головы. Стоп! Хватит думать о том, что может произойти. Живи настоящим.

Джейсон & Аза.

Просто [{{ }} & {{ }}]

Что такого сложного в этом «&»?

Да все.

Чтобы отвлечься, я кладу голову Джейсону на плечо и прижимаюсь лицом к его шее. Как же хорошо лежать тут с закрытыми глазами и разглядывать изнутри свои веки…

Я могла бы сделать вид, что подлегла к нему в постель с самыми невинными намерениями, что просто хотела уснуть, держа его за руку, но кто же в это поверит? В наших жилах течет горячая кровь… несмотря на то, что у кого-то она красная, а у кого-то синяя.

В общем, мы уже не первый месяц занимаемся сексом. На практике секс оказался вовсе не таким, каким его представляешь с чужих слов, и уж точно не УНИВЕРСАЛЬНОЙ категорией человеческого бытия.

Секс – это, пусть и важный, но всего лишь один из компонентов человеческой жизни. А теперь, когда я перестала быть одинокой птицей (драматизирую, виновата), и моей жизни тоже.

В моем понимании секс был переменной примерно в таком вот уравнении: любовь + секс = потрескивающая электричеством нега, плюс микс из поп-хитов, плюс великие поэты, плюс бабочки в животе, плюс румянец наутро после Рождества, помноженный на новый музей с коллекцией доселе невиданных жучков и паучков. Однако же в первый раз все вышло далеко не блестяще – сказалось отсутствие опыта. Тут нельзя выехать за счет парочки почерпнутых из интернета интересных фактов: с сексом такое не прокатит. По крайней мере, если вы рассчитываете получить от него удовольствие.

Я понятия не имела, что к чему, да и Джейсон тоже, поэтому наш первый раз, который случился полгода назад, мягко говоря, не задался.

Мы оба нервничали…

…было много «ой», в основном в моей озвучке…

…но и ему выпал шанс подать голос, когда я, вконец разволновавшись, принялась извиваться змеей и залепила ему со всей силы по носу (бедный нос, вечно ему достается), и тут мы оба такие ИЗВИНИ ПРОСТИ ПОЖАЛУЙСТА РАДИ БОГА ИЗВИНИ.

Начнем с того, что заниматься сексом – и так дело нелегкое, а я еще с замиранием сердца ждала, не выкинет ли чего-нибудь мой магонский организм. К счастью, обошлось без сюрпризов. Наш первый опыт был таким же неловким и неуклюжим, как у всех. Я, конечно, исследований не проводила, но, что бы там ни показывали в фильмах для подростков, думаю, никто не начинает с усыпанной розовыми лепестками постели и ароматических свечей. А если и начинает, вряд ли все получается как в кино.

После второй попытки у нас появилось немало вопросов к мирозданию, потому что делали мы все то же самое, а результат оказался совсем другим.

Получилось! Но мы решили, что это нечаянное чудо нам никогда не повторить.

Дубль три: ОПЫТ + НЕКОТОРЫЕ УСИЛИЯ = УСПЕХ. Ослепительный фейерверк. В ту ночь мы словно спасали друг другу жизнь. Знаю, как это звучит, но иногда все бывает именно так.

Понятное дело, секс получается волшебным далеко не всегда. Иногда, несмотря на любовь и взаимное влечение, секс напоминает поездку на велосипеде со спущенной шиной.

Иногда вы куда-нибудь да приезжаете.

Иногда нет…

А иногда мне хочется петь…

Есть между сексом и пением некое сходство.

Особенно если речь идет о пении с Даем. Петь с ним было легко и естественно. Вместе мы сотрясали небо и поднимали волны из океана.

И уж конечно, наши с ним песни никогда не перетекали в долгие дискуссии о таких вещах, как ДА-ДА, Я НЕ ВЫДУМЫВАЮ как, например, впервые задокументированная в четырнадцатом веке падающая с неба таинственная субстанция под названием «звездное желе».

Вы уж простите за это нескладное предложение, но по-другому сказать язык не поворачивается.

Звездное желе. Нет, ну надо же! Я пребывала в полной уверенности, что ни один Джейсон Кервин не посмеет поднять столь мерзкую тему, ПОКА КУВЫРКАЕТСЯ СО МНОЙ В ПОСТЕЛИ, тем самым вынуждая меня прервать весь процесс и кинуться к компьютеру. Иисусе. Звездное желе?!

Как оказалось, оно и вправду существует.

Это такое склизкое вещество, кишащее различными, по-видимому ядовитыми, бактериями, которые активизируются после дождя. На землю оно падает в виде бледных сгустков.

Оно известно под разными именами. Звездная гниль. Звездная слизь. Романтично, не правда ли?

Если вы, как Джейсон, говорите по-валлийски, то вот вам еще вариант: pwdre ser. А если владеете латынью (тоже как Джейсон), можете смело использовать название stella terrae, что в переводе означает «звезда земли».

Согласно одной омерзительной теории, у которой нашлось немало приверженцев, падающие звезды – это сперматозоиды, посланные оплодотворять яйцеклетки планет. А звездное желе в таком случае… ну вы поняли.

Есть еще одна преотвратнейшая теория…

Парень, лежащий со мной рядом, открывает глаза.

– Хватит думать, Аза Рэй, – сонно бормочет он. – Я слышу, как ты думаешь. Прекрати.

– Не могу, – говорю. – Я вся состою из мыслей.

Тогда он находит способ если не остановить меня, то хотя бы отвлечь. Отличный способ, безо всяких спущенных шин.

По-моему, это и есть любовь. Как бы то ни было, другой версии любви я не знаю. Я изо всех сил стараюсь не думать о той версии, в которой нас постигает какое-нибудь ужасное несчастье. О той версии, в которой мы живы, но разлучены.

Мы целуемся, а я все равно нервничаю.

Из-за своей песни.

Из-за Хейуорд.

Нервы, нервы, нервы.

Половина шестого утра. Тихонько прикрыв за собой входную дверь, я тут же спотыкаюсь о Еву, которая сидит на крыльце с чашкой кофе в руках. Можно считать, повезло. Вот наткнись я на Кэрол, вторую маму Джейсона, тогда мне бы не поздоровилось. Ева хотя бы понимает, что девушки – явление неотвратимое в жизни молодых людей.

Она поворачивается ко мне с хитрой ухмылочкой, какую не увидишь на лице ни у одной мамы на свете. У Евы темно-коричневая кожа и серые глаза, а ее скрученные в дреды волосы одинаково улетно смотрятся и с деловыми костюмами, которые она надевает для выступлений в ООН, и с камуфляжными штанами, в которых копается в навозе. Ее имя приводит других ученых в благоговейный трепет, а вот обычные люди, которые в таких вопросах не ориентируются, видят в ней не эксперта по (среди прочего) генной инженерии, болезням растений и мировой стратегии борьбы с голодом, а умелого садовода-любителя.

Не случайно Джейсон такой мозговитый. Ева любого скептика закидает научными фактами, а потом окончательно собьет с толку, вручив ему гигантскую органическую тыкву в подарок. Об огороде Кервинов ходят легенды.

Ева непринужденно так спрашивает: «Ночевала у Джейсона, Бесс?»

А я непринужденно так отвечаю: «…»

Если быть точной, я не ночевала у Джейсона, а всего лишь провела с ним первые утренние часы. Но, судя по выражению лица Евы, не избежать мне Серьезного Разговора.

– Презервативами пользуетесь? – интересуется Ева. Я внутренне содрогаюсь. «Предохраняться» – вот общепринятый родительский эвфемизм!

– Да, – говорю. – Само собой. Защита, ответственность и так далее и тому подобное. И ТЭ-ДЭ! И ТЭ-ПЭ!

Ее взгляд задерживается на моем лице чуть дольше обычного, и тут я понимаю, что выдала типичный ответ в стиле Азы Рэй. Нацепив свой лондонский акцент, я продолжаю:

– В смысле… о нет, про резинки мы не забываем, так что…

О господи! Неужели эти слова и правда вылетели из моего рта? Откуда они только взялись? Мало того что я сказала «резинки», так еще и «о нет» вставила! Почему по запросу «британский сленг в области контрацепции» мой мозг выдал такое?

Еву, похоже, посетили те же самые мысли. Всем своим видом она как бы говорит: «Вы нарушили правила общения с родителями бойфренда, барышня. Теперь вас ждут дальнейшие расспросы».

В шкафу в прихожей Кервинов уже КОТОРЫЙ ГОД стоит огромная банка с презервативами, которым они, упаси боже, не ведут счет. Ну разумеется. Мы с Джейсоном к ней даже не притрагиваемся: заказываем свои собственные через интернет.

– «Резинки»? – повторяет Ева. – Вы там жвачки жуете, что ли? Мне прочитать тебе лекцию о контрацепции?

Я медленно умираю.

Тем временем Ева продолжает смотреть на меня в ожидании более адекватного ответа.

– Мы используем ТОННЫ презервативов, – говорю я. И снова мимо. Я складываю губы в некое подобие убедительной улыбки, которой не поверит ни один родитель на свете. – Никаких незапланированных малышей не будет!

Другие родители на их месте устроили бы скандал. Но мамы Джейсона, похоже, решили, пусть уж молодежь занимается этим дома, чем, скажем, в оранжевом «камаро».

– Всенепременно, – говорит Ева, сильно напоминая Джейсона.

– Всенепременно, – вторю я.

Она приподнимает кофейную кружку, как бокал с шампанским, и провожает меня подозрительным взглядом. По дороге домой я строчу Джейсону смс.

Как и следовало ожидать, приходит довольно безрадостный ответ: ОБЕ МАМЫ ТУТ. ПОДРОБНАЯ ЛЕКЦИЯ О СЕКСЕ С ПРИМЕЧАНИЯМИ И СПИСКОМ ЛИТЕРАТУРЫ.

В этот миг мы чувствуем себя самыми обыкновенными влюбленными подростками, которых подозревают в самых обыкновенных для влюбленных подростков прегрешениях. Знакомый сценарий. Мы оба чувствуем себя спокойнее, когда все идет по знакомому сценарию.

Перед тем как зайти домой, я в последний раз бросаю взгляд на небо. И хотя сегодня день рождения/смерти Азы Рэй, утро не предвещает ничего необычного.

Так почему же каждый нерв в моем теле дрожит в ожидании перемен?

ГЛАВА 4

{ДЖЕЙСОН}

Прежде чем заехать за Азой и ее сестрой, я сканирую небо с помощью мобильного приложения для анализа погодных аномалий. Все чисто – во всяком случае, так считает мой телефон. И все равно с самого утра я как на иголках. Где же праздничный настрой?

Дело в том, что именно так он у меня и проявляется.

Из года в год дни рождения Азы пролетали, как мильные столбы на пути к неминуемой катастрофе. Из года в год я пек торты и развешивал гирлянды. Лишь на одном из этих праздников, на самом первом, в честь ее пятилетия, я еще питал какие-то надежды, да и те были рождены неведением. К тому времени, как нам исполнилось по шесть лет, я уже знал о смерти, о том, что она попытается украсть у меня Азу. Когда нам стукнуло по семь, я начал писать свое письмо с извинениями, а к пятнадцатилетию Азы оно разрослось до сорока страниц. Я никогда не читал ей это письмо. Она и не знала о его существовании.

Из года в год я скрывал свои страхи за напускным весельем, а после каждого праздничного ужина возвращался домой, чтобы в очередной раз прошерстить интернет в поисках лекарства от неизлечимой болезни легких.

В некотором смысле теперь, когда бояться нужно только погоды, жить стало легче. Я часами изучал старинные бульварные газеты и результаты современных медицинских исследований, читал об экспонатах кунсткамер и цирковых уродцах. Сколько всего кошмарного произошло с людьми, которые родились со странными, необъяснимыми, завораживающими отклонениями…

Совсем как моя девушка. Бывает, таких ужасов начитаешься, что хочется поскорее все это забыть. Выхваченные с неба магонские суда. Эксперименты в секретных правительственных лабораториях посреди пустыни. Вскрытие трупов небесных жителей во имя науки. Кого-то из них выкинули с небесных кораблей просто для того, чтобы стало одним ртом меньше. Как подумаю об этих несчастных, больно сжимается сердце.

С тех пор, как Аза вернулась из Магонии, у нее всегда такое выражение лица, будто каждая наша встреча может стать последней. Каждый раз она на всякий случай безмолвно говорит мне «прощай». И думает, будто я ничего не замечаю. Мне начинает казаться, что она готова в любую минуту ухватиться за сброшенный с неба канат и залезть наверх.

Да, поводов для беспокойства предостаточно. И их не так-то просто выбросить из головы.

Когда твоя возлюбленная объявляет: ах да, есть один парень, Дай, он со мной запечатлен, потому что судьба предначертала нам быть вместе и петь дуэтом – сложно стоически выдержать такой удар. Я вообще-то не из ревнивых, но…

Ладно, чего скрывать, я готов на стенку лезть от ревности, даже когда держу Азу Рэй в своих объятиях.

Заль и Дай хотят забрать Азу наверх. Я хочу, чтобы она осталась внизу.

Аза хочет…

Аза хочет всего и сразу.

Вдруг «всего и сразу» не сыскать ни на небе, ни на земле?

– Вид у тебя чудной, – говорит Илай, садясь в машину. – Аза отправилась в школу пешком. Ты опоздал.

– У тебя тоже вид чудной, – говорю я.

– Я тебя умоляю, – фыркает она.

Весь внешний облик Илай отличается строжайшей симметрией, а одежда выглажена и застегнута на все пуговицы. Ничего общего с беспорядочной, хаотичной Азой-то-есть-Бесс. Теоретически они и не сестры вовсе. А на деле – конечно же, сестры. Чудны́е сестры. Вещие сестры[2].

– Сегодня важный день, – говорю.

Илай меня понимает. Она была со мной в последний день земной жизни Азы, в те самые последние минуты в машине «скорой помощи». Она была со мной на похоронах. Ровно триста шестьдесят пять дней назад я притащился в школу в костюме аллигатора, а Илай – в помятых шмотках и с обкромсанными волосами. И конечно, у обоих были разбитые сердца.

Пожав плечами, Илай дотрагивается до моей руки, ведь в глубине души она добрая и отзывчивая, и пристально на меня смотрит.

– Мы движемся вперед, – говорит она. – Разумные люди не оглядываются назад. Психовать просто нет смысла, Кервин.

Я смотрю на нее круглыми глазами. Книжек по психологии начиталась, что ли? Она снова пожимает плечами.

– Йога, – объясняет она. – И медитация. А еще тай-чи и сеансы у психолога. О Магонии я упоминать не могла, но все же. Балет с гимнастикой уже не помогали и, чтобы часами не пялиться в небо, пришлось выбрать себе другие занятия. Тебе-то, разумеется, подобные проблемы не знакомы.

Она смеряет меня Многозначительным Взглядом. Так нечестно!

– Я нашла себе новое местечко для тренировок. Мог бы составить мне компанию. Отлипни от компьютера, выберись на солнце и перестань думать хотя бы на десять минут.

И как меня только угораздило подружиться с младшей сестрой своей девушки? Впрочем, она одна понимает, каково это – потерять Азу, а потом снова ее обрести. Мне не с кем больше поговорить. Для их родителей эта тема слишком болезненная, а кроме них о том, что Аза жива, не знает ни единая душа. Мы с Илай навсегда связаны событиями, которые нам пришлось пережить вместе. Но с каких это пор ей позволено распинать меня за домоседство?

– На тебя без слез не взглянешь. А какой ты стал бледноликий…

– Что, прости?

– Пытаюсь общаться с тобой на твоем же языке, – говорит она. – У тебя того и гляди мозги из ушей потекут. А на лбу появились новые морщинки. Три месяца назад их там не было. В общем, выглядишь ты куда старше, чем положено, а ведешь себя как отец-одиночка.

Я вздыхаю. Вот мы и на школьной парковке.

– Почему она решила пойти пешком? – спрашиваю я наконец.

– Праздничный мандраж, – отвечает Илай. – Вы оба сегодня сами не свои. Но у нас по плану торт, свечи и всеобщее веселье, так что придется взять себя в руки. Ради мамы с папой. Я знаю, ты любишь мою сестру, но ты такой не один. К тому же нельзя весь день о ней тревожиться. От твоей опеки ей не продохнуть.

Скривившись от такого неудачного выбора слов, я спрашиваю:

– Это она тебе сказала?

– Ей нужен парень, а не телохранитель. Соберись, тряпка!

Несколькими секундами позже она исчезает в здании школы. Я сижу в машине, медленно доходя до кипения.

Мне вообще-то позволено переживать. Строго говоря, Аза все еще умирает. На ней чужая оболочка, украденная с магонского корабля, которая рано или поздно придет в негодность. К тому же кто знает, кому и для чего она предназначалась?

Бесс Марчон, личность, которую Аза использует с прошлого года, приехала в Штаты по обмену, из Лондона, и следующие пару лет будет жить в семье Бойлов. Отсылка к «Маленьким женщинам» не случайна. Аза решила дать еще один шанс безвременно почившей Бесс Марч, которую вечно кутали в одеяло, хотя она об этом не просила. Бессмертная Бесс.

Голос ученицы по обмену сильно смахивает на голос некой усопшей Азы Рэй, но лондонский акцент это сходство маскирует. Подозрение отводят и другие факторы. У Азы Рэй Бойл кожа была мертвенно-бледного цвета с голубоватым отливом, а Бесс Марчон негритянка. Какого дерьма я только не наслушался в связи с этим. Ни за что на свете не подумал бы, что народ будет так на нее реагировать.

В общем, за прошедший год я много чего узнал о предубеждениях в мире людей, и эти знания достались мне тяжелой ценой. А я еще, дурак, считал, что земляне смогли бы нормально относиться к выходцам из Магонии… Иллюзии. Земляне не могут нормально относиться даже к другим землянам.

У многих нашлось что сказать по поводу Бесс. Расистских комментариев В Полном Смысле Этого Слова никто, конечно, не отпускал, но такие вещи все равно всегда чувствуешь. Опыт у меня есть. Ева темнокожая, и когда я в детстве ходил с ней гулять…

Скажем так: я думал, с тех пор мир изменился к лучшему. Между прочим, я не знаю, с кем из мам у меня биологическое родство. Кожа у меня светлее, чем у Евы, но темнее, чем у Кэрол, так что по внешнему виду невозможно определить, кто из них меня родил. Вот такие замечательные у меня мамы. Без шуток. Чужие люди им не указ, и я вырос таким же.

История рода человеческого не изобилует образцами для подражания, так почему бы не жить по-своему, пусть даже для кого-то твой образ жизни будет в диковинку?

Магонцы ничем не лучше людей – проблем хватает и внизу, и наверху. Возьмите хотя бы ростр, которых они поработили. Каково им живется в Магонии? Я, к слову, до сих пор ломаю голову над тем, как по-научному объяснить их способности к перевоплощению…

Сегодня я слежу за всем, что происходит вокруг, с утроенной бдительностью.

Что не помешало мне совершенно забыть о необходимости присутствовать на уроках. Я захожу в школу. По пути в класс замечаю, что все как-то странно на меня палятся. Похоже, вид у меня действительно неважный.

Прохожу мимо мистера Гримма, который с прошлого года, когда в меня ударила молния, как-то чересчур пристально за мной наблюдает. Я предпочел бы меньше внимания к своей персоне.

– Джейсон, – говорит он, – не воображай, будто никто не заметил, как ты сидел у себя в машине. Сегодня наказания не будет, но больше поблажек не жди. Ты плохо себя чувствуешь?

– Нет, – говорю, хотя на самом деле…

Возможно, Илай права. Я четыре урока просидел на парковке, пытаясь постигнуть загадки вселенной, и даже не заметил, как пролетело время.

Зайдя в класс, я первым делом ищу глазами Азу. Аза, она же Бесс, сидит в трех партах от моего места, и я понятия не имею, что творится у нее в голове.

Выглядит она счастливой, но думает явно не обо мне.

Впрочем, я и сам думал не о ней. Я был поглощен мыслями о небе, море и лесной глуши, а также о всевозможных штуках, исправить которые мне не под силу.

Будем считать, что мы квиты?

Аза смотрит в никуда.

Я смотрю на Азу.

На ее лице мелькает загадочное выражение, лоб морщится, взгляд невидяще устремляется вдаль. Неужели беседует с Кару, своей птицей сердца? Или у нее просто разболелась голова? А может быть, она прямо сейчас планирует побег в свое небесное королевство…

Паранойя, Кервин, это называется «паранойя».

Выкинув из головы всякую чушь, я мысленно систематизирую все возможные способы решить проблемы Магонии и земли. В моей памяти хранятся предания о летающих кораблях, отчеты о температурных скачках за десятки веков, записи о природных катаклизмах из средневековых хроник, отрывки из старинных книг чудес, в которых говорится о дождях из листьев и побегов, а также многое другое. Эти сведения я сопоставляю с данными о деятельности людей.

Я кое-что читал о суперрастениях, но, насколько могу судить, волшебной пищевой культуры, способной накормить всех землян и жителей небес, просто не существует.

Я размышляю о (в алфавитном порядке): бананах, ГМО, жаре аномальной, засухе, Магонии, миндале, озоне, паразитах, пестицидах, пыли зерновой, пятнах мусорных в океане, пятнах нефтяных, смерчах, химикатах, штормах ледяных и щуплости семян. В словаре катастроф найдется еще немало статей. Что, если все эти бедствия обрушатся на землю одновременно? Что, если Магония перестанет творить погоду?

Далее я отделяю феномены магонского происхождения от тех, которые возникли по милости землян, а заодно пытаюсь понять, много ли людей знает о Магонии. Некоторые определенно знали о ее существовании годами.

На днях передавали о дожде из блестящих волокон, серпантином сыплющихся с неба. В народе их называют «ангельскими волосами». По официальной версии, это дипольные противорадарные отражатели – полоски из фольги или стекловолокна, которые выбрасываются в воздух военными самолетами для создания радиолокационных помех. Иными словами, чтобы воздушные суда нельзя было засечь на радаре.

По словам Азы, магонцы используют похожие защитные механизмы: маскируют свои корабли, окружая их облаком из маленьких частиц. Такой у них камуфляж для разведывательных миссий. Правда, я почти уверен, что полоски из фольги они не используют. Любопытно, каково это – попасть под дождь из магонского камуфляжа?

Человеческому глазу открывается далеко не все. Некоторые вещи спрятаны у всех на виду.

Я снова бросаю взгляд на Азу. Она шустро водит ручкой по бумаге.

Она выглядит такой человечной… Гляжу на нее и думаю: она моя.

Я полностью доверяю ей.

Почерк у нее остался прежним, движения руки ничуть не изменились, и сегодня ее день рождения.

Обидно, что не существует группы поддержки для людей, которые встречаются с людьми, которые не являются людьми.

Уже одно название звучит дико, будто строчка из песни какой-нибудь шизанутой рок-группы. И все же мое воображение рисует такую сценку: я сижу за большим столом с горсткой парней, которые тоже встречаются с магонками, и каждый из нас по очереди берет слово.

«Я всегда волнуюсь во время грозы. Когда грозы нет, я тоже волнуюсь. Я переживаю всякий раз, когда она кашляет. Я места себе не нахожу, когда она не берет трубку».

Но если бы такая группа поддержки и существовала, я был бы единственным ее членом. Один парень за столом в пустой комнате.

Аза поднимает глаза, улыбается и шлет мне воздушный поцелуй.

Я больше не один. Напротив меня за большим столом сидит Аза Рэй.

Дыши, Кервин, просто дыши.

ГЛАВА 5

{АЗА}

Что бы я ни говорила сестре, при одной мысли о том, что Хейуорд могла явиться сюда, я прихожу в нервное возбуждение.

Если она тут, внизу, значит, ее кто-то прислал.

Заль, Дай, да кто угодно. Из Хейуорд вырастили настоящего киллера, а по происхождению она – настоящая Бойл. Если она тут, внизу, значит, ее послали за мной.

Я хочу в небо/Я не хочу в небо/Я хочу сражаться/Я не хочу сражаться/Я скучаю по пению/Я…

Скучаю по Магонии.

Как ни досадно в этом признаваться, я правда скучаю по Магонии. Против воли. Я не хочу по ней скучать. Но.

Я иду в школу пешком, одна, заглядывая в каждый темный уголок, встречающийся на моем пути, но Хейуорд нигде не видно. Вряд ли она придет в школу, зная, что как две капли воды похожа на погибшую ученицу, она же не умалишенная. Такой жест привлечет к ней слишком много внимания.

Я захожу в класс задолго до звонка и взываю к своей птице сердца.

Я ищу ее и…

ЩЕЛК – я лечу прямо на солнце, вытягиваясь всем телом, – набираю скорость – лавирую – складываю крылья и устремляюсь вниз. Я неопознанный летающий объект.

Если быть точной, не я, а Кару. Он поет мне с магонских небес, а я отвечаю ему с земли. Мой беззвучный голос объединяется с его громким криком, и вместе мы выводим ноту, которую не смогли бы взять поодиночке. Кару – птица вольная, он сам выбирает, с какой скоростью и куда ему лететь. Подключаясь к его сознанию, я вижу все, что доступно его взору.

«Где Хейуорд?» – спрашиваю я. Кару не отвечает. Ему куда интереснее летать, чем ворошить прошлое. Мне же, напротив, не удается с этим прошлым расстаться. Сегодня мой день рождения, и мне не по себе.

Это еще слабо сказано. У меня складывается впечатление, что первые часы своего семнадцатилетия я провела в психушке. Как же это странно и грустно – притворяться совершенно другим человеком, внутри оставаясь все той же Азой… Я загадка без ответа. Так было всегда, только раньше я была умирающей девочкой, а теперь стала пришельцем, и если раньше все гадали, какая у меня болезнь, то теперь им пришлось бы гадать, к какому я принадлежу биологическому виду.

Я до сих пор не разобралась, как ЖИТЬ тут, на земле.

В Магонии я была дочерью капитана с мощнейшим голосом, способным перевернуть мир, а здесь я обычный Подросток. Версия 1.0.

В Магонии люди моего возраста считаются взрослыми, там я могла бы уже стать капитаном корабля, да кем угодно. А тут я беспомощна.

– БЕСС МАРЧОН! ТЫ МЕНЯ СЛЫШИШЬ?

Над моей партой склонился мистер Гримм. Вид у него, прямо скажем, недоброжелательный. Джейсон сидит всего в нескольких партах от меня, задумчиво глядя в пустоту.

– Бесс, ты что… пела? Это как минимум свидетельствует о том, что ты не слушала материал. Ты сюда приехала учиться или в акапельный ансамбль пробоваться? Если литература тебя не интересует, можешь пройти вниз по коридору.

Э-э… Ух ты…

– Да, простите, я не специально.

– Надеюсь, такое больше не повторится, – говорит Гримм.

Мне всегда нравился мистер Гримм. Он все такой же странный, все так же похож на физкультурника с острым, как бритва, умом. Не следовало летать со своей птицей сердца у него на уроке. От него ничто не укроется.

– Я снова с вами.

Весь класс вытаращился на меня так, будто я ходячая аномалия, но, несмотря на то, что тело у меня новое, мне не привыкать. Надо бы отнестись к ним с сочувствием. Они-то вместо того, чтобы парить над облаками, вынуждены торчать здесь, на земле.

– Контрольная работа, – объявляет Гримм.

– Даю вам десять минут, – говорю я, точь-в-точь как сказала бы Аза Рэй.

– Бесс, избавь нас, пожалуйста, от комментариев, – вздыхает Гримм.

Когда он поворачивается к доске, я снова погружаюсь в сознание Кару. Мимо проплывает крупная стая шквальных китов. Я смотрю на их серые спины и слушаю их песни, пролетая под фонтанами брызг, дождем падающих на землю. Сильная, легкая, с гладкими перышками, я плавно скольжу по небу. Меня несет сам воздух.

Все предельно ясно.

Для таких полетов и были созданы крылья Кару, и с ним я обретаю невесомость.

Иногда я прошу Кару пролететь над магонской столицей, Маганветаром, чтобы проверить, не выбралась ли Заль из тюрьмы, но сегодня я этого не делаю. Сегодня он волен лететь, куда ему вздумается. Как бы сильна ни была моя птица сердца, она всегда будет надломленной. Она столько лет провела в изоляции, что у нее крыша поехала – или что там едет у птиц?

А я…

Я тоже надломленная.

Я не пела с Кару с малых лет, как это принято у магонцев, поэтому нам приходится учиться всему походя. Раньше он пел с моей матерью, Заль, но их связь разорвали в наказание за то, что она попыталась затопить землю.

Что не помешало ей повторить попытку спустя много лет – на этот раз с моей помощью.

Канур не может жить без партнера по песне. Бедный Кару пятнадцать лет провел в клетке, разговаривая с самим собой, и теперь, чтобы его не нагнали темные воспоминания, вынужден лететь как стрела.

Мы с ним прекрасно друг другу подходим.

Кару показал мне гнезда в скалах, ледяные пещеры, возвышающиеся там, где небо встречается с землей, воздушного кракена (гигантское головоногое с длинными щупальцами, словно сотканными из тумана) и пару-тройку летающих существ, которых я при всем желании не смогу описать.

В земной атмосфере множество живых созданий, и каждый снегопад, каждое дуновение ветра – это творение одного из них. Если бы люди узнали об этом раньше, наш мир выглядел бы сейчас по-другому.

Перед глазами яркой вспышкой мелькает закат, алые облака. Кару летит сквозь них, освещая песней свой путь. Пусть многое в этом мире пошло наперекосяк, нам есть за что его благодарить. За алые закаты, например.

Я беру в руку карандаш, пододвигаю листок бумаги и, пока Кару мчится навстречу заходящему солнцу, пытаюсь сосредоточиться на жизни на земле, на контрольной работе.

– Песня Амьена в Арденнском лесу, – говорит Гримм. – Вперед.

Занятный выбор. К счастью, эти строки я знаю наизусть. Я принимаюсь яростно строчить. Шекспир часто писал о птицах и погоде, отдавая особое предпочтение бурям. Что его вдохновляло? Загадка. Кто знает, может быть, он тоже плавал по небу на воздушных кораблях.

Кто под зеленою листвою

Желает отдыхать со мною

И хору птичьих голосов

Кто вторить весело готов —

Пусть придет, пусть придет, пусть придет!

Здесь, на лоне природы,

Он врагов не найдет,

Кроме зимней, суровой погоды![3]

Вот у меня врагов хватает, но сегодня я стараюсь выбросить их из головы. Над школой нависло серое небо, запруженное прекрасными чудовищами, но здесь, в классе, тепло и уютно, и все вокруг прилежно работают.

У меня есть любящая семья, любящий парень – мне очень повезло.

Я бросаю на него взгляд.

Мой север.

Он смотрит перед собой невидящими глазами, не обращая на меня внимания.

Мы с Кару беззвучно поем, прямо посреди урока, создавая грозу, способную оросить сухое поле. Магония и земля могли бы действовать сообща. Что им мешает? Дождь + поля = урожай. Урожай + Магония = счастье.

Но земляне не имеют ни малейшего понятия о существовании небесного края, а магонцы либо боятся «утопленников», либо открыто их ненавидят. Какая глупость! Но люди не любят делиться. Половина населения земли голодает. Сдается мне, единственное, что объединяет разумных существ со всех уголков вселенной, – это страх и эгоизм.

Кару издает крик, и я снова перемещаюсь на небо, где, сложив крылья, мой сокол пролетает мимо шквального кита. Над нашей головой идет сотворенный нами дождь.

Я закрываю глаза и ощущаю его наслаждение. Он обводит взглядом горизонт. Вдалеке, с краю, появляется микроскопическая черная точка, которая увеличивается с каждой секундой. Никак не разберу, что это такое… Птица, что ли? Почему-то при виде этой точки у меня по спине пробегают мурашки. Я предупреждаю Кару, чтобы держался от нее подальше.

Она движется нестройными рывками, а затем, когда Кару залетает за шквального кита, исчезает из виду. Небо, звезды, видение теряет резкость.

Я содрогаюсь. Эта загадочная точка мне совсем не нравится.

Будь осторожен, пою я безмолвно, но Кару настолько поглощен полетом, что ничего не отвечает.

Кару сильный, он за себя постоит. В схватке ему нет равных.

Так почему же я распереживалась?

А вот почему. После всего, что произошло на мой прошлый день рождения, вряд ли можно ожидать, что я встречу свое семнадцатилетие с ледяным спокойствием. В моем случае волноваться – это как раз нормально.

Может быть, все-таки стоит попросить Кару пролететь над тюрьмой Заль? Так, на всякий случай.

Но что-то меня останавливает.

Я поворачиваюсь к Джейсону и шлю ему воздушный поцелуй, пытаясь вернуться к реальной жизни.

Мне едва удается удержаться, чтобы не послать ему крошечную грозовую тучку.

Нет уж. У меня все под контролем.

ГЛАВА 6

{ДЖЕЙСОН}

После уроков Аза куда-то уходит.

«Любишь – отпусти», – говорит мой мозг, цитируя идиотский слоган с плаката, который я в семилетнем возрасте видел в кабинете зубного. Я отпускаю ее, делая вид, что этот поступок не стоит мне никаких усилий. Сегодня я далеко не в лучшей форме: не выспался, весь на взводе, иду на ненужные риски, постоянно отвлекаюсь на небо.

Гримм застукал меня на уроке, когда я отслеживал места массовой гибели птиц. Судя по данным радарных наблюдений и новостным сводкам, они штабелями падают с небес – и дело тут не в птичьем гриппе. Случается, что птичек сбивают ракеты или реактивные самолеты, но сегодня утром в шестистах милях отсюда с неба свалились целые тысячи черных дроздов. Я досконально изучил все доступные сведения, чтобы узнать причину их смерти. Быть может, какому-нибудь идиоту взбрело в голову запустить фейерверк недалеко от места ночевки птиц…

Или.

Дождь из птиц – явление не то чтобы уникальное. В 2001 году в индийском штате Керала некоторое время шел красный дождь.

История повторилась в 2012. Ученые выяснили, что осадки были окрашены спорами местных водорослей, вызывающих цветение воды. Всякий раз, когда я думаю об этом происшествии, на ум приходят два объяснения: научное и… Магония.

Помните разразившийся в начале восьмидесятых политический скандал вокруг так называемого желтого ливня? США тогда обвинили СССР в использовании химического оружия. Изучив состав «желтого ливня», который шел в Лаосе и Камбодже в семьдесят пятом, эксперты выяснили, что это всего-навсего пчелиный помет. Такова, по крайней мере, официальная версия, а материалы по делу до сих пор не рассекретили.

Так что, возможно, «ливень» имел магонское происхождение, а правительства различных стран просто прикрывают свои зады.

Вот что в последнее время занимает мои мысли. Кстати, магонцам не составило бы особого труда полить землю ядовитыми веществами вместе с дождевой водой, уничтожая (в основном) ничего не подозревающее население почти таким же способом, какой выбрала Заль.

Хорошо, что мне не выпала доля сражаться на ее стороне!

Пока я строил графики и диаграммы на планшете, за моей спиной нарисовался Гримм. На его лице читался особый интерес. У меня там почти все зашифровано, однако же…

– Особый проект, Кервин?

Нет, правда, никто кроме меня и не поймет, что я ищу.

– Ага, научный, – заверил его я.

Проект у меня действительно научный. К несчастью, он снабжен фотографиями дохлых птиц из разных уголков планеты. Гримм наклонился над планшетом, разглядывая изображения.

– А это что за пернатое? – спросил он.

Он указывал на видео человека-птицы, которое я смонтировал под руководством Азы с помощью базовой компьютерной графики. Аза хотела, чтобы я понял, как выглядят ростры. Я склеил парашютиста и орла, и, по ее словам, вышло довольно правдоподобно. Чего только не достигнешь, имея мозги в голове и компьютер под рукой.

– Да так, ниче. Эт я дурью маялся, – отвечаю я голосом, позаимствованным из ситкомов пятидесятых годов. – Это наш совместный проект с Аз… то есть Бесс.

Во всем виноват недосып. Гримм с сочувственным видом вернулся на место, а я поклялся впредь быть осмотрительнее. Никуда не годится совершать такие нелепые ошибки, не то еще потащат к психологу, начнут названивать родителям или, не приведи господь, отправят к школьной медсестре! Нет, только не в день рождения Азы.

В результате, когда мы с Илай встречаемся после уроков, она окидывает меня быстрым взглядом и выносит вердикт: «Нет».

А затем заставляет ехать на окраину города, где она нашла дерево с парочкой идеально ровных ветвей. Видимо, собралась провести для меня мастер-класс по фитнесу. Мне уже здесь не нравится: на соседнем холме расположено кладбище, на котором, как все думают, захоронен труп Азы, и там же я в последний раз видел Хейуорд.

– В настоящий спортзал ходить не пробовала? – интересуюсь я. – Они ведь существуют.

– Спортзалы находятся в четырех стенах, – парирует Илай, – а тебе нужен солнечный свет. Ты как растение, загнувшееся без фотосинтеза.

– Я вообще-то не растение, а человек. Разве нам не нужно готовиться к празднику?

– У тебя все на лбу написано, Кервин, – говорит она. – Ты на грани нервного срыва.

На этих словах она выходит из машины и мчится к своему дереву. Двумя секундами позже она уже свисает с одной из веток вниз головой.

– Выбирайся из своей черепушки, сестрин ухажер! – кричит она, высунув голову из густой кроны.

– Это никакая не йога! – кричу я в ответ.

– Да ты и в йоге ничего не смыслишь, – говорит она.

Не показать ли ей позу журавля, которую я разучил, чтобы раздражать Азу? Это единственная поза из йоги, которую я умею делать. Хотя какой смысл? Все равно она права.

– Слушай, – говорит Илай. Она начинает раскачиваться, едва держась за ветку кончиками пальцев. Я и не знал, что она такая сильная и гибкая – прямо как Хейуорд. Впрочем, это неудивительно, они ведь биологические сестры.

Только Илай добрая. В основном.

А Хейуорд убийца. По большей части.

Раскачиваясь на ветке, как на турнике, Илай делает подъем в стойку на руках. Сестры Бойл, надо отдать им должное, девушки способные. Все трое.

– Илай, – говорю я.

– Что? – откликается она, застыв кверху ногами.

– У меня такое в жизни не получится.

– Тебе нужно хоть чем-нибудь себя занять, – говорит она, делая вращение назад. – Ты зацикливаешься на плохом.

Я пожимаю плечами:

– Это не новость.

– Аза в курсе, что творится у тебя в голове? Ты рассказывал ей, сколько всего помнишь о дне ее смерти?

– Нет, – говорю. – Не хочется обсуждать этот кошмар. Я изложил ей отредактированную версию событий.

– Я тоже помалкиваю, – говорит Илай. – А со стрессом справляюсь с помощью спорта. Вот этот элемент называется «Полночь». Сама придумала.

Она снова встает на руки и вытягивается по струнке, как будто не существует никаких летающих кораблей, дождей из птиц, умирающих от ядовитых выбросов шквальных китов, вражеских капитанов и целой доселе неведомой расы, вознамерившейся нас истребить.

– Ты только и делаешь, что волнуешься, – говорит она.

– Все равно мне такое ни за что не повторить, – говорю я, восхищаясь ее мастерством. Илай настоящая спортсменка, пусть даже такой дисциплины, как гимнастика на деревьях, и не существует.

– Попробовал бы упрощенный вариант, – говорит она с надеждой в голосе.

– Почему бы сразу не научиться летать?

Продолжая стоять на руках, Илай закатывает глаза точно так же, как это сделала бы Аза, и тут я понимаю, как неудачно подобрал слова.

Она возвращается в исходное положение и смеряет меня серьезным взглядом.

– Я просто хочу, чтобы у нас с тобой хватило сил ее защитить, если за ней снова придут, – говорит Илай. – На этот раз мы хотя бы знаем, с кем имеем дело. Я не расстанусь с ней снова.

На короткое мгновение все ее страхи отражаются у нее на лице. Такое не часто увидишь.

Но спустя пару секунд она уже с невозмутимым видом бегает босиком по веткам, отрабатывая координацию движений. Среди Дыхания (спецотряда преданных Магонии людей, похищенных еще в младенчестве или, что случается гораздо реже, примкнувших к магонцам во взрослом возрасте) есть бойцы, которые обладают практически сверхъестественными способностями, и Хейуорд одна из них. Илай, похоже, изобрела собственную версию боевой подготовки.

Что я могу сказать? Каждый справляется с переживаниями на свой лад.

Я наблюдаю, как Илай бьет морду воображаемому врагу посреди замерзшего поля. Кому еще придет в голову тренироваться на улице в разгар зимы? Закутавшись в куртку и натянув шапку на уши, я сижу у стены, опоясывающей поле, и предаюсь мрачным размышлениям о Дае, Магонии, судьбе и нервных срывах.

– Подъем, – говорит Илай. Оказывается, я так вымотался, что вырубился прямо на месте. Недобрый знак. – Я закончила.

– Я не сплю, – бормочу я.

– Вот и хорошо. Тебе еще торт печь, – говорит она. – И помяни мое слово, рано или поздно ты окажешься на этом дереве вместе со мной.

– Обязательно, – говорю. Ей меня не изменить. У Илай гибкое тело, а у меня зато гибкий ум. Мы оба хотим защитить родных и близких, просто используем разные средства.

Мы садимся в машину, и я везу ее домой. Сегодня мне уже вряд ли станет лучше, но это ничего, я привык находиться в подвешенном состоянии. Когда я не знал, ответит ли мне Аза взаимностью, терзался двадцать четыре часа в сутки. Корябал послания на всем, что подвернется под руку, придумывал сотни способов, которыми она меня отвергнет, и так ни разу и не осмелился представить себе будущее, в котором мы стали парой.

Аза поджидает нас на крыльце в своем костюме летчицы с меховым воротником. Я так и не понял, откуда он взялся, но выглядит она сногсшибательно – вылитая Амелия Эрхарт[4]. Я помню, какая участь постигла миссис Эрхарт, но запрещаю себе об этом думать.

Аза машет нам рукой, по-прежнему погруженная в себя.

– Мысленно рассекала небо верхом на Пегасе? – интересуется Илай.

Аза рассеянно отвечает:

– Скорее уж на шквальном ките.

– Вам обоим срочно нужно по куску торта, – объявляет Илай. – Я не смогу одна веселиться за всех. Кое-кому надо приступить к готовке – незамедлительно. Хватит хандрить. За дело!

Метнув на меня сердитый взгляд, Илай скрывается в доме.

Я подсаживаюсь к Азе.

– Выкладывай, что случилось, – говорю. – Предупреждаю, своими «ничего» ты только убедишь меня в обратном.

– Все нормально, – отвечает она не особенно убедительным тоном.

– Что стряслось? – допытываюсь я.

Она вздыхает.

– Подруга Илай утверждает, что видела меня вчера у школы. Прежнюю меня – Хейуорд.

Я мгновенно вспыхиваю. Почему я не в курсе? Кто подкачал? Почему Илай меня не предупредила?

– Я с самого утра ее ищу. Всю округу обошла, но безрезультатно. Будь она тут, неподалеку стоял бы корабль Дыхания, но его тоже не видно.

– Тут ты права, – говорю я. Никакой подозрительной активности в небе. Впрочем, Хейуорд могла прибыть сюда десятком различных способов, Дыхание ведь путешествуют не только на летающих кораблях. Она могла высадиться на землю в пятидесяти милях отсюда и поймать попутку. Дыхание – люди, поэтому они, в отличие от магонцев, прекрасно чувствуют себя в нижних слоях атмосферы.

В последний раз, когда я видел Хейуорд, она просто появилась на пороге моего дома без всякого предупреждения (никаких вам гроз, никаких молний и раскатов грома), притворилась Азой и попыталась меня убить.

– А ты откуда знаешь, что поблизости нет корабля Дыхания? – спрашивает Аза, нахмурив брови.

Упс!

С недавних пор я больше не вижу магонские суда невооруженным глазом, но это не мешает мне отслеживать их передвижение.

– Я просто предположил, – говорю. – Облаков нет, негде прятаться.

Нельзя допустить, чтобы Аза сама бросилась на поиски врага. Паника толкает людей на ошибки. Если Хейуорд и в самом деле пожаловала на землю, Аза в большой опасности.

– Возможно, подруге твоей сестры все это просто привиделось, – говорю я, прощупывая почву.

– Возможно, – соглашается она.

Похоже, мой список дел на сегодня только что увеличился пунктов на сорок. Нужно подготовиться к появлению Хейуорд, нужно…

А вдруг Аза будет совсем не против, чтобы ее забрали наверх?

Судорожно сглотнув, я начинаю:

– А вдруг…

Не поделиться ли с ней всем, что мне известно? Нет, не стоит.

– А вдруг что?

– Ничего, – говорю. Она пристально смотрит на меня, но я продолжаю молчать.

Ну что же.

Я всю жизнь пытался добиться невозможного, с малых лет планировал для Азы счастливое будущее. Я делаю вид, что разглядываю улицу, чтобы спрятать от нее лицо. Родным и близким не стоит знать о наших самых глубоких переживаниях и самых темных страхах. О наших секретах.

– Я тебя в обиду не дам, – говорю я, не глядя на нее. Она бы все поняла по выражению моего лица. Я беру ее за руку и сжимаю холодные пальцы. – Я с тобой, все образуется.

– Откуда тебе знать?

– Ты до сих пор жива, мы вместе, а значит, чудеса случаются.

Аза молчит. Повернувшись к ней лицом, я ловлю на себе ее серьезный, пристальный взгляд.

– Ты – главная радость в моей жизни, – говорю я.

– Правда?

– Правда. – Странно… неужели она сомневается в моих чувствах? Я возвращаю беседу в привычное для нас русло, озвучивая весьма неприятный, но не дающий мне покоя вопрос: – Я вселяю в тебя ужас?

Короткая пауза.

– Нет, – говорит она. – Ты тоже главная радость в моей жизни, потому что никто не умеет печь такие вкусные торты, как ты.

Всем своим видом она пытается убедить меня, что все будет нормально, что ее мысли заняты одним лишь предстоящим праздником. В то же время в ее взгляде читается немая просьба не возвращаться больше к этому разговору. Знакомый взгляд. Раньше она награждала им тех, кто интересовался, каково это – быть неизлечимо больной.

Что ж, если она так этого хочет, буду делать вид, что все хорошо.

Она резко встает и, не дав мне опомниться, исчезает за дверью. Что-то подсказывает мне, что она не до конца со мной откровенна. Уверен, и ей что-то подсказывает, что я не до конца откровенен с ней.

Я-то знаю, в чем покривил душой. Прежде чем проследовать за Азой внутрь, я достаю свой тайный мобильник и отправляю смс.

ГЛАВА 7

{АЗА}

Родителей я обнаруживаю в гостиной: мама отрывается по полной под какую-то странную мелодию, а папа сыплет чудовищными шутками, над которыми сам же и угорает. У меня создается впечатление, что мы находимся по разные стороны стеклянной стены.

Вот бы куда-нибудь спрятаться от дорогих мне людей, чтобы их оградить…

Что-то надвигается. Об этом кричат все мои инстинкты, все органы чувств.

И тут мама такая: «А ты знала, что мыши умеют петь?»

Я (сделав над собой усилие): «Так вот что у вас тут играет?»

Я-то думала, они электронную музыку слушают, а это, оказывается, хор мышат в современной аранжировке. Вышло очень ритмично. Даже не знаю, что сказать.

Мама: «Это мышиная версия… творчества Барри Уайта».

Я: *приподнимаю одну бровь*

Мама: «Правда-правда! Она на них действует как афродизиак. Мышки в кухне наверняка уже разбились на пары».

Не хватало только, чтобы она завела про презервативы для грызунов…

Мама изображает, что поет в микрофон, папа отвечает тем же, и оба прыскают со смеху, как люди, привыкшие смешить друг друга со времен Юрского периода.

Ладно, рассказы о безумствах моих родителей к делу не относятся.

Я весь день прочесывала квартал в поисках Хейуорд. Дала ей шанс выйти на связь, но она его не использовала. Никаких следов или тайных знаков, ни единого корабля Дыхания в небе – ничего.

Тревожно ли мне? О да. Бегают ли у меня по спине мурашки? Определенно. Хейуорд не объявилась, но меня терзают дурные предчувствия.

Мышиная брачная песня навевает мысли о Магонии. Так могли бы щебетать какие-нибудь крохотные экзотические птички.

Ребенком я ночами сидела на крыше, разглядывая созвездия. Помню, иногда сверху доносились… какие-то звуки. Как это ни парадоксально, оказывается, я смотрела на родной мир, а оттуда на землю смотрели мои сородичи, пытаясь меня разыскать.

Может быть, так и устроена жизнь? Может быть, в ней все пытаются друг друга найти?

Пару месяцев назад Джейсон раскопал в интернете запись пятидесятидвухгерцевого кита, которого прозвали так благодаря уникальной частоте издаваемых им звуков. Его песня была очень грустной и сразу напомнила мне о раненых шквальных китах и кислотном дожде.

Но что, если тот кит, «самый одинокий кит на свете», просто-напросто так шикарно поет, что ни одному животному не хочется его прерывать? Или же его волшебную, невероятную песню никто не в силах повторить.

Тогда мы с ним очень похожи.

Может быть, рассекая морские просторы, он трансформирует соленую воду во что-то иное, превращает потерпевшие крушение корабли в подводные статуи – в общем, преобразует материю вместо того, чтобы горевать о своей нелегкой судьбе. Может быть, он выпал из Магонии и поет в одиночку, потому что вся его китовая семья осталась парить в облаках.

Я поступила наоборот: взмыла в небо, бросив своих бедных родителей на земле.

Мне кажется, папа никогда по-настоящему не верил, что я умерла. Почти все детство я провела в больницах, и он всегда был рядом. Наверное, ему пришлось стать мечтателем, чтобы легче переносить вечные поездки в «Скорой» и всякие больничные ужасы.

– Как ты думаешь, каково это – кататься верхом на ките? – спросил он однажды. Мы сидели в приемном отделении, куда меня доставили из-за очередного приступа кашля, и он держал меня за руку. Я тогда еще была умирающей девочкой.

– Не знаю, – ответила я.

– Я думаю, это все равно что летать на дирижабле.

– Вовсе нет! – сказала я, поддаваясь на его уловку. – По-моему, это все равно что ехать на скоростном поезде, только под водой.

– Поезд под водой… это субмарина, что ли?

– Ага.

– А может, удерем отсюда и станем бродячими похитителями скоростных субмарин? – предложил папа.

– Но мы же утонем, – сказала я.

– Ни в коем случае! – сказал он. – Мы такое придумаем! Мы наденем водолазное снаряжение, а все морские обитатели будут страшно мне завидовать.

– Это почему?

– Потому что со мной будет Укротительница китов и королева морских глубин.

– И кто же она?

– Как кто? Моя дочка. Если, конечно, она пожелает, чтобы я ее сопровождал. У меня ведь нет опыта верховой езды.

Я закатила глаза, но, сказать по правде, я была без ума от папиных небылиц. Они с легкостью соскальзывали с его языка в любом месте и в любое время, как будто были главами одной большой книги. Неудивительно, что, когда я вернулась из Магонии, папа поверил мне с первой же минуты.

Мама, напротив, предпочитает научный подход.

Она сразу же взяла у меня кровь на анализ и вскоре обнаружила, что все прежние отклонения от нормы на месте. Под новой оболочкой скрывалась все та же девушка-ошибка.

Ее грудина по-прежнему выпирала, подобно вилочковой кости у птиц, а сердце по-прежнему было перекошено набок. Рентген показал, что Бесс Марчон имеет все признаки синдрома Азы Рэй.

Несмотря на события последнего года, мама не прекратила своих исследований.

Она пятнадцать лет разрабатывала лекарство от астмы, которое тестировала на мышах и тайком давала мне. Разумеется, это в высшей степени противозаконно. Когда она наконец рассказала мне правду, то еще долго смотрела на меня, а потом добавила: «Когда твой ребенок болен, ради его спасения ты пойдешь на что угодно, и никакие законы тебя не остановят. Я бы и не такое сделала».

Я говорила, что мама у меня рок-звезда научного мира? Упоминала, что ее команду, вероятно, ждет номинация на Нобелевскую премию? Мыши, способные задерживать дыхание, – это настоящий прорыв в медицине. Возможно, маме и ее коллегам удастся создать универсальное лекарство от астмы, которое параллельно будет защищать человека от содержащихся в воздухе токсинов, позволяя ему часами удерживать кислород в легких. Препараты, которые разрабатывает мамина команда, в основном направлены на лечение наследственных заболеваний, но могут принести пользу и здоровым людям – подготовить их иммунные системы к противодействию химическому оружию. Кто знает, что ждет нас в будущем? Не болезни, так война.

Папа с мамой почему-то всегда верили в чудеса. Я вот своими глазами видела невозможное, а они – нет. Или они что-то от меня скрывают?

Если Хейуорд и в самом деле здесь, им грозит большая опасность. Она убьет их и глазом не моргнет, если ей дадут такой приказ…

Все возможные страхи подтачивают меня изнутри. Но что же делать? Круглые сутки себя изводить?

У меня есть еще один повод для беспокойства: родители хотят, чтобы Хейуорд вернулась, я это вижу. Поэтому им лучше не знать о ее возможном визите. Магонцы отравили ей разум, настроили ее против людей. Она не желает иметь ничего общего с утопленниками, даже если эти самые утопленники – ее биологические родители.

Иногда мама подолгу стоит во дворе нашего дома и смотрит в небо. Конечно, я ее не виню. По разным не зависящим от нас причинам ни мне, ни Хейуорд так и не удалось стать для нее идеальной дочерью.

Папа тоже ждет Хейуорд, но относится ко всей ситуации куда спокойнее. Он, видите ли, нутром чует, что дочка скоро вернется домой. Как, почему – он не знает, у него просто такое чувство. В этом весь папа.

В данный момент папа балансирует на стремянке, развешивая по стенам гирлянды, которые смастерил в мою честь. Он совершенно помешался на морских узлах, но никак не научится их завязывать, а рыболовная сеть, которую он сплел из золотых нитей, имеет скорее эстетическую, нежели практическую ценность. Когда я прохожу мимо, он кидает мне на плечо игрушечный якорь.

ВСПЫШКА – и я начинаю видеть глазами Кару. Откуда-то издалека доносится непонятное жужжание, и Кару с любопытством прислушивается.

Какое-то оно знакомое, это жужжание, но сокола занимает другое: он разглядывает магонский военный корабль, плывущий вдалеке, и перекликается с привязанной к его мачте гигантской летучей мышью. Ее голос звучит странно, с надрывом, так, что хочется заткнуть уши. Может, ей страшно?

Кару стрелой летит по направлению к судну, и тут я замечаю черную точку, с быстротой молнии атакующую парус-летучую мышь. Парус вскрикивает от боли, Кару пускается в погоню…

– Аза, – говорит папа.

– А? Что?

– Ты меня слушаешь?

– Нет, – отвечаю я, но связь уже прервана. Рывком вернувшись к действительности, я снимаю «якорь» с плеча. Это шоколадка на бумажной цепочке.

– Ну ты даешь, – говорю я, стараясь вести себя как ни в чем не бывало.

– Я записался в кулинарный кружок, – говорит он. – Теперь могу готовить чудовищные угощения на дни рождения дочерей – надо же как-то применять почерпнутые знания.

Раньше папа был худшим поваром на свете, но в последний год его стряпня стала куда сноснее. А может, дело в том, что на борту «Амины Пеннарум» я питалась в основном галетами из птичьего корма.

Илай закрепляет на стене растяжку с надписью «АЗА РЭЙ. ВЕРСИЯ 2.0».

На вид мы идеальная семья.

Если забыть обо всех наших Отклонениях.

Спрятавшись вместе с Джейсоном в кухне, я пытаюсь связаться с Кару. Не отвечает. То видение не дает мне покоя…

Я подхожу к террариуму и принимаюсь наблюдать за его обитателями, которые то носятся кругами, то ныряют в воду на задержке дыхания. Все они мутанты.

Вы подопытные, думаю я. Вы результат эксперимента. Иногда у меня возникает стойкое ощущение, что я тоже результат эксперимента, что чья-то огромная рука растягивает мое сердце из стороны в сторону, чтобы проверить, насколько оно эластично.

Джейсон садится напротив с кухонной лопаточкой в руке.

– Ты будто воды в рот набрала, – комментирует он.

– Воды… в рот… – Покусывая внутреннюю сторону щеки, я молча взываю к Кару. Безуспешно.

Мой праздничный торт украшает великолепно исполненное изображение неба. Мастерства Джейсону не занимать. В самом центре сладкого небосвода плывет корабль, а рядом с ним – штормовая акула (я-то думала, Джейсон и вспоминать о них не захочет). По бокам этот шедевр кулинарного искусства расписан созвездиями.

– Знаю, у меня нет права жаловаться в свой день рождения, учитывая, что год назад тебе пришлось планировать мои похороны, – говорю я. – Но этот день вечно преподносит нам неприятные сюрпризы, а теперь вот Хейуорд… Еще Кару то и дело видит в небе какие-то странные объекты. А вдруг…

Джейсон выводит на торте шквального кита из глазури. Всего пара штрихов, а как красиво вышло! Особенно мне нравится изящный изгиб спины.

– Вечером пройдусь по кварталу, оценю обстановку.

Джейсон поднимает голову, и в его глазах сверкает незнакомый огонек.

– Никуда ты не пойдешь, – говорит он.

А потом снова наклоняется над тортом. Может, я ослышалась? Нарисовав напоследок зигзагообразную молнию – вылитый Ван Гог за работой – он наклоняется ко мне, чмокает в губы и приподнимает блюдо с тортом.

Неужели он только что поставил точку в споре поцелуем?!

Неужели он только что велел мне перестать разыскивать Хейуорд? Да как у него язык повернулся? Во мне вскипает гнев. Он не знает, ему не понять…

Тут в кухню вваливаются папа с дудкой-язычком, мама и сестра.

И вот мы стоим вокруг стола в темноте, и мои близкие поют «С днем рождения тебя», и горят свечи, ровно семнадцать штук, и впервые за долгие годы не нужно желать, «чтобы я не умерла».

Зажмурившись и стиснув зубы, я задуваю свечи, а когда открываю глаза, ловлю на себе взгляд Джейсона. Не могу понять, о чем он сейчас думает.

Я разрезаю торт, проводя ножом прямо по кораблю. Джейсону даю кусочек со шквальным китом, родителям вручаю облака, а штормовую акулу приберегаю для Илай. В свою тарелку я кладу кусок с изображением чистого неба, чтобы можно было представить на нем Азу Рэй Куэл и Кару, исполняющих магонские песни.

Чтобы можно было представить на нем все то, чего я лишилась.

После праздника я провожаю Джейсона до машины, и мы некоторое время молча смотрим в небо. Каждый думает о своем, а может быть, мы оба думаем об одном и том же. Моему взору открывается Магония, ведь она повсюду. Кару не видно, зато не видно и вражеских кораблей. Вон сквозь облака лениво ползет катамаран, вон плывет стадо шквальных китов – слишком далеко, чтобы услышать отсюда их песни, вон круглая желтая луна. Я готова расплакаться.

– Смотри, падающая звезда, – вдруг говорит Джейсон, показывая рукой куда-то вверх. Небо рассекает удивительно яркая дуга. Может быть, это послание от одного капитана корабля другому, а может быть – несущаяся сквозь атмосферу глыба. Много и шума и страстей, но смысла ни шиша[5].

– Что с тобой такое? Чего ты не договариваешь? – выпаливает наконец Джейсон, так выразительно изгибая левую бровь, что сразу становится ясно: отпираться не получится. Он будто пробуравил взглядом дыру у меня в черепе и как раз сейчас разгуливает по тем коридорам моего сознания, куда посторонним вход воспрещен.

Ну ладно. Хочешь заглянуть мне в душу – пожалуйста. Только она сейчас не в духе.

Я спускаю ее с поводка.

– Ты специально мной помыкаешь?

– Не понял?

– Цитирую: «Никуда ты не пойдешь». Позволь объяснить: куда и когда я хожу, это мое дело. Даже если я и правда решу отправиться на поиски Хейуорд, ты меня не остановишь.

И чего я так злюсь? Временами Джейсон бывает просто невыносим, это ни для кого не новость. Временами я сама бываю просто невыносима. Но в последнее время он ведет себя как-то иначе…

Как будто он один знает, что для меня хорошо, а что плохо. Откуда такая уверенность? Я сама еще не разобралась в себе. Но чем больше он пытается за меня что-то решать, тем больше мне хочется поступать ему НАПЕРЕКОР.

– Ты не знаешь, насколько Хейуорд опасна, – говорит он.

– Да ладно? Разве не я вступила с ней в схватку на корабле в прошлом году? Наверное, это был кто-то другой. Постой, может быть, ты?

– Я успел провести с ней больше времени, – говорит он. – Она пыталась меня УБИТЬ.

Ага, и меня тоже, хочу сказать я, но мой голос чуть не превратил ее в камень. Если кто и способен дать ей отпор, так это я. Может, пойти на компромисс?

– Что помешает ей повторить попытку? Напасть на тебя, на Илай, на маму с папой. Я хочу остановить ее, потому что боюсь за вас. Или ты думал, мне просто не хватает приключений?

Джейсон смягчается.

– Пожалуйста, – говорит он, – хотя бы не ищи ее сегодня.

– И что прикажешь делать? – говорю я с досадой. – Сидеть сложа руки и ждать, пока она кого-нибудь не искалечит?

– Может, стоит о ней сообщить?

– И кому же?

– Властям. Наверняка какое-нибудь ведомство согласится нам помочь.

– КАКИЕ власти? – спрашиваю я, вытаращившись на Джейсона. – Какое ведомство? По делам Магонии, что ли? Да в правительстве и не подозревают о ее существовании! Хочешь, чтобы нас в психушку упекли, Кервин? Нас примут либо за сумасшедших, либо за шутников. Мы ведь все детство мастерили сказочных существ.

– Может быть, скоро наступит иной порядок, – говорит он. – Мир меняется, Аза Рэй, с каждым днем.

Господи, КАК меня бесит его покровительственный тон!

– Не будь таким циником, – продолжает он, касаясь ладонью моей щеки. Мне хочется откусить ему пальцы. – У тебя в голове слишком много фактов, слишком много деталей, слишком много статей из «Википедии».

Насупившись, я зову Кару, но сокол по-прежнему не откликается.

– Он, скорее всего, просто вышел за пределы твоего диапазона, – говорит Джейсон, правильно угадав, чем я только что занималась. Меня охватывает отчаяние. Джейсон берет меня за руку. – Все будет хорошо.

– Но все уже не хорошо, – говорю я и тут же мысленно содрогаюсь, на миг возвращаясь в прошлое, в салон «скорой помощи», где Илай плачет в трубку и говорит маме эти самые слова.

И снова дежавю.

С днем рождения, Аза Рэй.

Сержусь ли я на Джейсона? Не знаю. Сердится ли Джейсон на меня? Без понятия. Избегая смотреть друг на друга, мы оба глядим в небо.

– Не ходи никуда сегодня ночью, – говорит Джейсон. – Прошу тебя.

– А вдруг она здесь, на земле? Не могу же я позволить ей…

– Аза, – говорит он.

– Что?

– Пообещай, что никуда не пойдешь.

– Не надо меня контролировать! – говорю я, чуть не срываясь на крик. – Я тебе не научный проект или какая-нибудь там подопытная крыса!

Джейсон поворачивается ко мне. Вид у него измученный.

– Пожалуйста, – говорит он. – Я не хочу снова тебя потерять. Я этого не выдержу, понимаешь? Без тебя я умру.

Что же делать?

– Ладно, – говорю я после минутных раздумий.

Когда Джейсон уезжает, я достаю из кармана компас. Стрелка указывает на север, хотя машина движется на восток. Меня так и тянет ему об этом написать, но компас вдруг тоже начинает ужасно меня раздражать. Ожидая, пока свет фар утонет в ночи, я прокручиваю в голове нашу ссору. Никогда прежде мы не делали вид, что между нами все нормально, зная, что это не так.

В доме не слышно ни звука: все уже спят. Я поднимаюсь к себе.

Несколькими часами позже я лежу на кровати, свернувшись калачиком, не в силах заснуть от злости и беспокойства. На мне все еще надет летный комбинезон.

ЩЕЛК! – сердце и легкие наполняются криком Кару – я судорожно вздыхаю – в меня летят веревки – вижу существ с темными крыльями, похожих на птиц, – но это не птицы – вопли Кару – запутался.

ПОЙМАЛИ.

Кару барахтается в жесткой сети с шипами, ему очень страшно. Я в ужасе спрыгиваю с кровати, понимая, что ничем не могу ему помочь. Я заглядываю в его сознание и вижу…

НЕТ-НЕТ-НЕТ!

Передо мной Дай. Искаженное лицо, синяя кожа, новые татуировки, белые. От плеч до кончиков пальцев сверкают молнии, а между лопаток (вращая рукоять лебедки, он поворачивается к нам спиной) виднеется такелаж призрачного корабля. Дай заглядывает Кару в глаза и, могу поклясться, видит в них меня. Он знает, что поймал моего канура, знает, что захватил мое сердце.

Темнота. Снова оказаться в неволе, во мраке – это худший кошмар Кару. Похоже, его засунули в толстый мешок.

Кару кричит мне: Где воздух сошел с ума! Где живут дикие птицы!

Видение заканчивается. Я стою посреди темной комнаты, дрожа всем телом и тяжело дыша. По лицу текут слезы. Что имел в виду Кару?

Неспроста я страдала от zugunruhe. Пока я сидела в клетке, мир не стоял на месте. А я ведь что-то чувствовала… Магония звала меня к себе.

Нужно НЕМЕДЛЕННО отправиться на поиски Кару! Я начинаю лихорадочно рассовывать вещи по карманам комбинезона: компас, карманный ножик…

Внезапно со стороны окна доносится звук.

Я поворачиваюсь, но уже поздно: сюда проникли люди, все в черном, на лицах маски.

Похоже, Хейуорд привела ко мне отряд Дыхания.

С моих губ срывается тихий возглас, и чья-то рука тут же зажимает мне рот. Я пытаюсь кусаться, но зубы впиваются в толстую перчатку, а через пару секунд от щеки до щеки уже тянется полоска скотча.

Замахнувшись, я что есть силы наступаю на ногу тому, кто держит меня со спины. Раздается приглушенный вопль, после чего, взвалив меня на плечи, похититель выходит в коридор.

Скотч неприятно стягивает кожу вокруг рта. А что, если, сорвав его с моего лица, похитители сдерут кусок оболочки и обнажат синюю магонскую кожу? Руки связаны, тело изогнуто, как у раненой птицы. Меня выносят из дома через заднюю дверь.

Хруст снега, машина с открытой дверцей, распахнутый багажник.

Туда, в багажник, меня и кладут, больно подгибая мне колени к груди, а затем прислоняют к носу платок. Не вдыхать, не вдыхать, не вдыхать…

Но рот заклеен, и, поперхнувшись горьким запахом, я втягиваю носом воздух. Покачнувшись, я будто сдуваюсь, превращаюсь в уменьшенную копию себя, у которой нет ни голоса, ни крика, ни сознания.

Все плывет перед глазами, багажник захлопывается, кто-то заводит мотор.

Куда меня везут и почему?

Я снова во мраке, и песня тут не поможет, а спустя пару мгновений мрак поглощает весь мир, проникает в мой разум, делает меня узницей в собственном теле.

Мне семнадцать, и меня похитили.

ГЛАВА 8

{ДЖЕЙСОН}

Я уезжаю от Азы в таком же подавленном настроении, в каком пребывает она сама. Достаю из кармана вторую пару очков – обыкновенных, без диоптрий. Впрочем, не такие уж они и обыкновенные. Аза про них не знает, равно как и про мой второй телефон. В них я вижу магонские суда, шквальных китов и прочих небесных обитателей. В данный момент ничего опасного наверху не видно, однако мои подозрения не рассеиваются, и я отправляю еще одно сообщение. Если Хейуорд спустилась на землю, у меня не так много времени.

Водя пальцами по экрану телефона, я изучаю координаты, вылавливаю совпадения, намечаю возможные траектории движения. К тому моменту, когда я добираюсь до дома, я уже с ног валюсь от усталости, а в голове полная путаница. Меня измотала не дорога, ведь мы живем совсем недалеко друг от друга, а все события и треволнения последних двадцати четырех часов: день рождения, потом еще эта ссора. Я чувствую себя совершенно разбитым.

Мы никогда раньше не ссорились.

Неужели Аза считает, что только она может на что-то повлиять?

Что только у нее есть обязательства?

Я начинаю подниматься к себе в комнату, но останавливаюсь, чтобы поздороваться с мамами, которые сидят, поджав ноги, на диване и смотрят документальный фильм о черных дырах. Естественно.

– Презервативы, – говорит Кэрол.

– Презервативы, – говорит Ева.

Они выбрали самый неподходящий момент для разговоров о контрацепции.

– Вы не забыли, что сегодня день рождения Азы? – спрашиваю я. Они обе вздрагивают.

– Конечно, нет, – отвечает Ева.

– Прошел всего год, – говорю. – Это не так уж много.

Ева с Кэрол подходят к подножию лестницы и обращают ко мне лица, полные печали и доброты.

Не знаю, какой черт меня дернул. Они не догадываются, что Аза жива, и мне захотелось, чтобы им стало стыдно. Как бы глупо это ни прозвучало, мне захотелось, чтобы кто-нибудь меня пожалел. Мне паршиво, но Аза этого даже не замечает; с ней и поговорить-то уже нельзя.

– Мы сегодня вспоминали Азу, – говорит Кэрол.

– Как ты без спроса отправился к ней на день рождения, а мы думали, что тебя похитили, – вставляет Ева.

– Не самый благоразумный твой поступок, – говорит Кэрол. – Но и не самый безбашенный. Бесплатная демонстрация того, что ожидало нас в будущем.

– Помню, смотрела, как ты кружишь на роликах в костюме аллигатора, и думала: «У этого парнишки свои мечты, и он всегда все будет делать по-своему», – говорит Ева.

– И какие же у меня были мечты? – спрашиваю я, невольно поддаваясь любопытству.

– Тогда я решила, что ты хочешь стать олимпийским чемпионом по фигурному катанию, – отвечает она. – Но в этом все дети.

– В чем – в этом?

– Они такие непосредственные. Никогда не знаешь, к чему готовиться. Их совершенно невозможно судить по себе, у них свои собственные странности.

– Не то чтобы у тебя были странности, – говорит Кэрол с ухмылочкой.

– Яблоко от яблони недалеко падает, – говорю я.

– Это точно, – смеется Ева. – В этом доме у всех свои странности и все тебя очень любят.

– И Азу мы любили, – говорит Кэрол, накрывая ладонью мою руку. – Мы сегодня подняли бокалы в память о ней.

– Если ты мечтал об Азе, это была хорошая мечта, – говорит Ева. – Поверь, малыш, ты еще найдешь любовь. В мире много любви.

К горлу подступает комок. Даже не подозревая о том, что происходит, они все равно меня понимают.

Мамы крепко обнимают меня, и на секунду мне кажется, что не существует никаких воздушных кораблей, никаких киллеров, спускающихся на землю по якорным цепям, никакой угрозы сверху, способной в одночасье разрушить мою жизнь. Есть только я и мои родители, и здесь, в гостиной нашего дома, мы находимся в полной безопасности.

До поры до времени.

Поднявшись на второй этаж, я сразу же включаю планшет и одно за другим открываю около восьми приложений.

Если бы мне пришлось наверстывать упущенные часы сна, на это ушли бы годы. В среднем я сплю где-то по три часа в сутки, чего явно недостаточно, но как еще уследить за всем, что происходит в каждом часовом поясе – и на земле, и на небе?

Я вывожу на экран видеотрансляцию из дома Бойлов.

Да-да, у них в доме установили скрытые видеокамеры. Как непорядочно… Есть вещи, о которых не знает никто, кроме меня. А есть вещи, о которых знаю не только я.

Итак, «Полное собрание секретов Джейсона от Азы. Том 1». Как-то вечером, спустя три дня после происшествия в Западном Шпицбергене, я шел от Азы к себе домой. У обочины остановился черный автомобиль.

– Садись, – велел тип, с которым я встречался в аэропорту Лонгйира. Перемахнув через ограду и впечатавшись в чей-то почтовый ящик, я пустился наутек. Машина поехала за мной. Я набрал «девять-один-один», но сигнал моего телефона кто-то глушил.

– Что вам от меня нужно?

– Мне поручили за вами заехать. Вас призывают, – сказал водитель.

Призывают! Можно подумать, я рыцарь, которого хочет видеть король. Оказалось, я ушел не так уж далеко от истины: у рыцарей тоже было не особенно много власти, и они тоже были всего лишь воинами-наемниками.

Меня отвезли в Штаб воздушного американского бюро расследований, сокращенно – ШВАБР. Какими бы строгими и унылыми ни казались нам правительственные агентства, их сотрудники, надо признать, обладают извращенным чувством юмора, которое способны оценить только другие такие же повернутые.

Это бюро ведет наблюдения за летающими кораблями. «Живей работай шваброй, матрос!» Вот вам и ШВАБР.

ШВАБР уже долгое время изучает небо, а еще он изучает пользователей интернета, которые вводят связанные с Магонией запросы в поисковую строку…

В общем, агенты ШВАБР поняли, что мне известны секретные данные.

Они показали мне видеозапись из Западного Шпицбергена, на которой Аза превращает берега острова в воду, вскрывает всемирное семенохранилище и едва не устраивает конец света.

А я-то думал, что был единственным свидетелем этого ужаса.

Я очень боялся, что они заберут Азу, а не они – так магонцы, поэтому ШВАБР ничего не стоило подцепить меня на крючок.

В бюро обещали охранять Азу в обмен на все ее секреты: «Слушай внимательно и докладывай нам обо всем, тогда мы ее защитим». Сделка с дьяволом. Ну что ж, гореть мне в аду.

В доме Бойлов установили ультрасовременные микроскопические видеокамеры, и на этом вмешательство ШВАБР в ее жизнь вроде бы закончилось. Доступ к трансляциям у меня есть.

Теперь по выходным я разучиваю языки, а ночами зубрю координаты. По утрам, когда она просыпается от очередного кошмара про Магонию, я делаю вид, будто не сидел всю ночь напролет у ее кровати и не записывал каждое оброненное ею во сне слово. Мои ежедневные отчеты не изобилуют полезными подробностями: школа, я, дом, созерцание неба, общение с Кару, общение со мной – на этом все. О чем Аза безмолвно переговаривается с Кару, я знаю только в самых общих чертах. Как бы я ни старался, мне обычно не удается выудить из нее ни слова.

В общем, я сливаю ее тайны известным врагам, чтобы те оберегали ее от врагов неизвестных.

Те секреты, которыми Аза делится со мной, не предназначены для чужих ушей, и, какими бы я ни руководствовался побуждениями, я все равно ее предаю.

Я вывожу на планшет картинку с камеры видеонаблюдения во дворе дома Бойлов. Вот трое агентов в черном залезают к Азе в комнату через окно – тем же путем, каким она прошлой ночью проникла в мой дом.

Когда они исчезают внутри, я переключаю на камеру, спрятанную у нее в комнате.

Аза отчаянно сопротивляется, но им удается заклеить ей рот, не дав запеть. Они связывают ее, выносят на улицу и кладут в багажник.

Любой случайный свидетель примет их за обычных похитителей.

Вот на что я пошел, чтобы оградить Азу от опасности. Что бы она там ни обещала, я понимал, что она все равно отправится на поиски Хейуорд.

Я ее с пяти лет знаю. Пришлось взять дело в свои руки, ведь не мог же я позволить Хейуорд добраться до моей девушки.

Жужжит телефон: «Внизу ждет машина».

Я выхожу на улицу и сажусь в автомобиль.

– Кервин, – говорит агент за рулем.

– Поехали, – говорю я.

Спустя час мы приезжаем в штаб-квартиру, которая находится в подземном гараже какого-то торгового центра. Его посетители занимаются своими обычными делами: покупают футболки, меряют обувь – даже не подозревая, что у них под ногами, на большой глубине, расположен бункер, из которого мы наблюдаем за небом.

Я подношу к считывателю большой палец, а затем подставляю глаз. Сканирование радужки ввели, чтобы в штаб случайно не проникли магонцы в земных оболочках.

Если вам интересно, что семнадцатилетний парень забыл в штаб-квартире сверхсекретной правительственной организации, все вопросы к начальству. Быть может, они следят за каждым моим шагом, и я лишь пешка в их большой игре. Всего-навсего информатор, за месяцы работы здесь успевший неплохо изучить ШВАБР изнутри. Моя голова забита не только числом пи: все это время я аккуратно копировал себе в память любые материалы, которые попадались мне на глаза.

Узнав о существовании Магонии, я сразу подумал, что не могу быть единственным человеком на земле, сделавшим это открытие. Оказалось, я был прав!

Знаю, так говорят сумасшедшие, якобы увидевшие инопланетян, но тут все куда серьезнее.

Национальные правительства всегда обладали сведениями, недоступными для широкой общественности. У них работа такая – не допускать распространения секретной информации среди обычных людей во избежание (это научный термин) «массовой, мать ее, паники».

Но, разумеется, утечки случаются, и не редко. Одни говорят об инопланетянах, другие – о теории заговора. В воздухе вечно витают подозрения: кто-то что-то увидел, кто-то что-то сболтнул…

Я прохожу мимо портрета Амелии Эрхарт. Позвольте и мне кое-что сболтнуть: на самом деле она работала на ШВАБР и исчезла как раз при исполнении одного секретного задания. По официальной версии бюро, на ее самолет напал магонский корабль. В архивах ШВАБР есть фотографии самолета, на которых заметны следы больших острых когтей. Его захоронили на дне моря.

Вот и раскрыта тайна исчезновения прославленной американской летчицы.

При взгляде на фотографию у меня появляется уверенность, что я поступил правильно. Что бы магонцы сделали с Азой, окажись она у них в руках?

Они бы сделали из нее оружие или сразу убили. Нужно было уберечь ее от опасности, повторяю я про себя. Это было необходимо.

Я все сделал верно, правда же?

Обычно мне не приходится сталкиваться с подобными дилеммами. Я всегда принимаю взвешенные, аргументированные решения.

Но на этот раз…

На этот раз меня не покидают сомнения. Азу схватили, похитили из дома… Кажется, на этот раз я сильно промахнулся.

Но что мне оставалось делать?

Аза возмущается, что я пытаюсь контролировать ее жизнь, а я… мы еще никогда так не ссорились.

С тех пор как Аза вернулась на землю, магонцы, наверное, спят и видят, как бы заполучить ее обратно. Кому понравится избранная, которая избрала свой собственный путь? Небо кишит врагами. Та же Хейуорд, не задумываясь, доставит Азу к Заль, или к Даю, или к любому другому воздухоплавателю, желающему ее убить.

Нужно было уберечь ее от опасности. Она простит меня, ей придется меня простить.

В штабе работает сорок человек. Со стороны нас можно принять за компанию-поставщика бумаги с чересчур навороченной техникой в офисе, но, если хорошенько приглядеться, можно заметить, что все рабочие места оснащены экранами, показывающими воздушное движение в ЛЮБОЙ точке планеты. С помощью цветовой маркировки и ярлычков с подписями ШВАБР отслеживает траекторию движения летательных аппаратов всех стран мира – и не только.

Между самолетами и вертолетами лавируют магонские корабли. ШВАБР научился отслеживать передвижения штормовых акул, шквальных китов и прочих представителей небесной фауны. Штормовые акулы, например, с аппетитом поглощают метеорологические зонды со встроенными датчиками, а шквальные киты лакомятся рассеянными в облаках реагентами (смесью иодида серебра и «сухого льда»), принимая их за воздушный планктон. Вуаля, теперь датчики есть в каждом стаде.

ШВАБР располагает такими технологиями и ресурсами, о которых год назад я мог только мечтать. У них есть и разведывательные летательные аппараты, и специальный отдел, регистрирующий случаи разграбления полей, а в штабе висит доска с фотографиями известных подстрекателей, политических деятелей, пиратов и им подобных. Особое место на этой доске занимает изображение Заль; есть там и Дай. Стыдно признаться, сколько времени я провел, разглядывая его портрет. Для представителя другой расы он чертовски привлекателен: даже я не могу этого отрицать.

Еще в бюро есть целый зал с магонскими артефактами. Там хранятся ножи и мечи из легкого магонского металла, который с виду похож на олово, а режет как сталь. Некоторые из них имеют рукоятки в форме птичьих голов и лезвия, повторяющие контуры перьев. Такими орудиями можно с одного удара разрубить напополам стол. Есть в коллекции ШВАБР и флейта, выструганная из кости стервятника около тридцати пяти тысяч лет назад. На ней можно сыграть всего пять нот, но, несмотря на вроде бы привычный для человеческого уха диапазон, есть в ней что-то необъяснимое. Сам я никогда не слышал, как она звучит, но ходят слухи, что, когда на ней играют, во всех домах на четверть мили вокруг трескаются стекла и лопаются стеклянные предметы. В «музейном» зале хранятся и луки со стрелами, и топоры, и множество других изделий, неизвестно какими путями добытых из Магонии. Даже представить не могу, сколько лет ушло на то, чтобы собрать эту коллекцию.

Директор Армстронг спокойно сидит у себя за столом перед пятью мониторами с изображениями Азы. Вот Аза из Магонии, вот Аза с земли, с которой я дружил задолго до ее перерождения, вот Бесс Марчон.

– Кервин, – говорит Армстронг. – Садитесь.

Ему под пятьдесят, судя по фигуре, не вылезает из офисного кресла, костюм помятый, на голове намечается лысина, подбородок в щетине, глаза смотрят в разные стороны. Шпион, как я имел возможность убедиться за прошедший год, всегда выглядит как шпион. Что наводит на новое соображение: а не становлюсь ли я сам похож на шпиона? Армстронг уже давно не работает «в поле». Он начинал карьеру в НАСА[6] еще до того, как НАСА официально реорганизовали. Освоение Магонии всегда было подспудной целью космической программы США, а теперь все, что прежде было НАСА, вошло в ШВАБР, и разработанные за последние пятьдесят лет аэрокосмические технологии пошли на развитие магонской программы.

Сев на стул, я тут же начинаю ерзать.

– Ваша девушка задержана, – говорит Армстронг. – Она в безопасности. О Хейуорд Бойл можете не беспокоиться. Мы получили вашу наводку и послали за ней людей.

– Ясно, – осторожно говорю я.

– Но почему вы не сообщили нам о побеге?

– О чем, простите?

– О побеге капитана Куэл.

Наступает тишина. Не может быть…

Неужели мать Азы сбежала?

– Я… я не знал.

Дьявол! Что еще я пропустил?

Армстронг жестом указывает на один из мониторов. Включается запись с камеры видеонаблюдения, расположенной явно не на земле.

– Вчерашняя съемка.

На экране появляется Кару, он куда-то летит. Я мгновенно узнаю сокола, потому что видел его вживую. Если заранее не знать, что он канур, можно принять его за самую обыкновенную птицу.

Перед ним порхает какая-то незнакомая птичка: маленькая, желтоперая. Она, кажется, зовет его на помощь. Кару подлетает ближе.

Вот ЧЕРТ! До меня наконец ДОХОДИТ, что это за птичка. Милект, кто же еще!

Бывший канур Азы стремглав уносится прочь, в темноту, и Кару следует за ним, летя по направлению к кораблю, на котором их поджидает…

Дай.

Суженый. Запечатленный.

Сердце останавливается. Он и правда очень красив и крайне опасен. От него жди беды – или чего похуже.

Это не прямая трансляция, и того, что произошло, уже не изменить. На ум приходит с десяток трагических концовок. Неужели они убили Кару? Хочется зажмуриться, но надо досмотреть запись до конца. Аза просто…

Даже думать не могу о том, что сделает Аза.

Милект садится Даю на плечо. У того теперь два канура: с одной стороны Милект, а с другой, надо полагать, Свилкен. Все трое смотрят на Кару хищными глазами.

Затем Дай дергает за веревку, и вокруг Кару стягиваются сети.

ПОДОНОК! Дай поднимает Кару на корабль, а сокол истошно верещит и бьется в сетях, пытаясь вырваться на свободу.

Когда добыча оказывается от Дая на расстоянии вытянутой руки, камера захватывает его лицо. Вид у него разгневанный, но сосредоточенный. Они со Свилкен что-то яростно поют.

От волнения сводит желудок. Теперь я знаю, что похищение Азы было чудовищной ошибкой. Кару схватили, а она сидит взаперти и ничем не может ему помочь. Она будет…

Армстронг нажимает на паузу.

– Эй, в чем дело? – восклицаю я.

– Это вы нам скажите, в чем дело, – отвечает он. – Нас никто не предупредил. Дальше будет только хуже.

– Как мы вообще заполучили эти кадры?

– Успокойтесь, – говорит Армстронг. Иллюзия пассивности рассеивается, теперь передо мной человек, который буквально излучает силу и власть. – За последние несколько недель мы послали туда немало разведывательных дронов, не говоря уже о том, что у нас в Магонии есть связи.

Он включает запись с другой аэрокамеры.

Невероятное зрелище… Конечно, я уже видел ее однажды, но тогда она стояла на борту корабля, а я не знал о Магонии практически ничего.

По серой тюремной камере взад и вперед расхаживает мать Азы, Заль. Ее неукротимые черные волосы коротко острижены, руки закованы в наручники, униформа цвета ночного неба ничем не напоминает парадное облачение капитана «Амины Пеннарум». Поджав крылышки, в камеру влетает Милект.

Он снимает с крючка ключ и кидает его Заль. На ее ладони виднеются следы ожогов, изрезанные пальцы сжимаются в кулак. Поймав заветный предмет, она резко меняется в лице.

Заль снимает тюремный комбинезон, и я замечаю, что ее спину бороздят тысячи белых линий, образующих одну большую татуировку.

Посреди шрамов от кнута, старых рубцов и глубоких, кровоточащих порезов словно высечено лицо Азы. Правда, я никогда еще не видел это лицо таким.

Его искажает гримаса ярости.

Заль надевает новую униформу, серую, подобно грозовой туче, которая никак не разразится дождем. Никаких знаков различия. Затем она обматывает голову шарфом, оставляя только щелку для глаз, просовывает руку между прутьями и открывает дверь. Длинный темный коридор – повсюду мертвые ростры – по полу размазаны окровавленные перья.

Заль бежит по дороге, а потом спрыгивает с обрыва… приземляясь на палубу корабля, к мачте которого прикован Кару.

Даю удалось устроить ей побег.

На этом видеозапись заканчивается. Я в шоке откидываюсь на спинку стула.

– Раз у нас есть этот ролик, почему Заль Куэл до сих пор жива? Почему никто ее не пристрелил?

– Слежка и вооруженный конфликт – разные вещи, – отвечает Армстронг, вгрызаясь в ручку с таким аппетитом, будто это хлебная палочка. – Мы не участвуем в этой войне. По крайней мере, официально.

Немного помедлив, я говорю:

– Заль откроет охоту на родителей Азы, на всю ее семью, да хотя бы на меня. Аза этого не потерпит. Надо обо всем ей рассказать.

– Здесь вам ничто не угрожает, – говорит Армстронг. – Азу держат под стражей, капитану Куэл до нее не добраться.

– Вы не понимаете, – говорю. – Заль с Даем похитили ее птицу сердца! К тому же Заль наверняка выслала отряд Дыхания к дому Бойлов. Хейуорд уже видели в этой местности. Аза с ума сойдет, если мы не…

– Угождать вашей девушке не входит в мои обязанности, – равнодушно отвечает Армстронг.

Меня так и тянет вскочить на стол и придушить его голыми руками.

– Я только ради нее и сотрудничаю с вами. Где она?

– Мы будем держать вас в курсе, Кервин, – говорит он. – Сейчас ваша задача – сидеть в штабе и помалкивать.

– Без МЕНЯ вы ничего бы не узнали!

Армстронг кладет ручку на стол.

– Мы благодарим вас за предоставленные разведданные. Они помогли нам оценить террористическую угрозу.

Волоски по всему телу встают дыбом. Террористическую угрозу.

Нетнетнетнетнетнетнетнет! Я отказываюсь верить своим ушам. Если они считают Магонию террористическим государством, получается, что Аза для них… террорист. А это клеймо на всю жизнь, и с ним ты живая мишень.

– Ваша девушка не человек. Вы не учитываете вытекающие из этого последствия. Аза Рэй – оружие, и Заль Куэл запросто сможет использовать ее в своих целях.

Хочется взвыть от злости.

– Я прекрасно знаю, кто она такая, сэр. – До меня наконец доходит, что неплохо бы сделать вид, будто все хорошо, иначе меня никогда отсюда не выпустят и некому будет все исправить. – В том-то и дело. Азой движет любовь, поэтому она ни за что не станет снова содействовать Заль Куэл. Она уже доказала, что не способна предать ни меня, ни землю.

Внутренний голос напоминает: на этот раз ты сам ее предал.

Я встаю с места, но Армстронг кладет руку мне на плечо и усаживает обратно. А он сильнее, чем кажется на первый взгляд.

– А что насчет Хейуорд? – спрашиваю я.

– О ней можете не беспокоиться, – повторяет он.

Стыд и чувство вины гложут меня изнутри. Перед глазами, точно кадры из фильма, мелькают последние одиннадцать месяцев наших отношений. Сколько ночей Аза провела в моей постели, сколько с ее губ слетело признаний в любви… Она писала мне эсэмэски, карябала записки на клочках бумаги, рисовала схемы строения летучих мышей, плела любовные послания на языке магонских воздухоплавателей, завязывая на веревках узелки.

Господи Иисусе, как же я ее подвел! Во всех отношениях. Не устоял перед кладезем секретных данных, перед темными тайнами, перед картами, перед навороченной техникой, перед возможностью стать особенным.

Да, я хотел быть особенным, как Аза. Хотел, чтобы меня заметили. Хотел быть двуличным шпионом – и я им стал.

Когда меня выводят из кабинета Армстронга, один из мониторов с фотографиями Азы гаснет, и ее улыбчивое лицо темнеет, как солнце во время затмения.

Меня провожают в конференц-зал и запирают на ключ. Я бросаюсь на дверь, но она и не шелохнется. Стены комнаты стеклянные, так что мне видно все, что происходит вокруг, но и сам я как на ладони.

Если с родными Азы что-нибудь случится, то…

3,141592653589793238462643383279502884197169399375105820974944592307

Виноват буду я один. Если с Азой что-нибудь случится, то…

816406286208998628034825342117067982148086513282306647093844609550582231725359408128481117450284102701938521105559644

Виноват буду я один.

Это я рассказал ШВАБР, что и как Аза сделала в Западном Шпицбергене. Это я записал на диктофон ее песню и передал в бюро. Мне казалось, таким образом я смогу защитить ее от Магонии.

Я солнце, которое сжимается до размеров горошины, и все мои познания рушатся, обнажая простую истину: я сам должен был защитить Азу и от магонцев, и от землян.

Она в смертельной опасности, канура с ней нет, ее держат за решеткой, принимая за террориста…

И все это из-за меня.

Мы оба оказались в клетках, но виноват в этом я один.

ГЛАВА 9

{АЗА}

Я просыпаюсь в камере с прозрачными стенами – голова кружится, мутит. От препарата, которым был пропитан платок, меня быстро вырубило, и я даже не представляю, сколько времени провела без сознания.

Тело ломит, желудок все равно что завязали узлом, а горло опухло и как будто закупорилось.

Пробую издать хоть звук…

НЕ ВЫХОДИТ.

Что-то подавляет мой голос, невидимым шарфом обвиваясь вокруг шеи.

Моя песня… блокируется. Провожу по горлу руками, но ничего инородного нащупать не могу, и все же меня не покидает ощущение, будто я проглотила пробку. Мой ГОЛОС застыл. Я не могу говорить.

Я пытаюсь откашляться, выплюнуть эту «пробку», но ничего не получается, она слишком плотно засела у меня в гортани и, слабо вибрируя, гасит любые звуки. Я напрягаю голосовые связки, и их прознает резкая боль, как от электрошока. Внутренняя песня, с помощью которой я общаюсь с Кару, тоже глушится, словно ее завернули в десяток толстых полотенец.

Кашляю, давлюсь, захлебываюсь – голос не возвращается. В панике забившись в угол камеры, я подтягиваю колени к груди. Может, шепотом получится? Я издаю едва слышный звук, смахивающий скорее на хрип, чем на песню.

Со всех сторон доносится шипение, фырканье, жужжание, бормотание. Стоны и рык. Кажется, не меня одну тут держат взаперти.

Я никогда не пыталась представить, каково это – оказаться в тюрьме, а теперь и представлять ничего не нужно. Воздух пронизан напряжением, а узники одержимы лишь одним желанием: вырваться НА СВОБОДУ. Каких бы опасностей ни таил в себе внешний мир, все живое всегда будет стремиться на волю.

– Неужели это она? – Из колонок доносится громкий голос с эффектным произношением, которое в обычной жизни звучало бы довольно фальшиво. – С виду похожа на нормальную девушку.

– Я И ЕСТЬ нормальная, – шепчу я сквозь боль, почти беззвучно.

– Ты думала, ограбление семенохранилища сойдет тебе с рук? Думала, никто ничего не заметил?

Мы с Джейсоном покинули Западный Шпицберген под видом обыкновенных туристов. Все прошло как по маслу. С тех пор минул почти год, с нами никто так и не связался, вот я, дура, и решила, что истинная причина той якобы природной катастрофы не известна никому, кроме нас.

– Ничего я не грабила, – выдавливаю я, машинально все отрицая. Впрочем, у них явно имеется какой-то компромат.

В верхнем углу камеры зажигается экран, и на нем включается видеозапись. Я вижу себя в униформе «Амины Пеннарум», следом в кадре появляется Джейсон, и мы целуемся. Я хорошо помню этот момент. Камере удалось выхватить главное: вот обычный парень, а вот существо из другого мира.

Новый прилив паники. Раз меня похитили и допрашивают о событиях, в которых были замешаны мы оба, что же тогда происходит с Джейсоном? Я вспоминаю, как он сел в машину и поехал домой.

Мы так и не помирились. Блин…

– Кто вы такие? – пытаюсь произнести я. – Где Джейсон? Он тут?

– У нас есть для тебя работа, – говорит голос. – Тебя не забрали в Магонию, и на то есть особые причины. Тебя спасли, теперь ты кое у кого в долгу. Рассказывай, ты работаешь на них?

Голос эхом прокатывается по камере.

– На кого?

– На Магонию.

– Нет! – говорю я, но ответ утопает в тонком пронзительном звуке, который больно давит на барабанные перепонки. Чем-то он напоминает игру на флейте. Я оглядываюсь вокруг: все заключенные корчатся от боли, зажав уши и согнувшись пополам.

– Нам нужен Хор, – произносит голос.

– Какой хор? – шепчу я. – Хор магонцев? Ростр?

Понятия не имею, о чем это он.

Громкий пронзительный сигнал повторяется, и голова идет кругом, а к горлу подкатывает тошнота. Затем воцаряется звенящая тишина. Но эта тишина обманчива – со всех сторон доносится шепот и тихое жужжание. Мало-помалу глаза привыкают к темноте, и я начинаю различать расплывчатые силуэты других узников.

Они явно не из Магонии, но и на земле я таких созданий не видела.

Женщина с жабрами… другая с хвостом… Существо, похожее на кошку из дыма, извиваясь, вращается в резервуаре. Вот мелькает глаз, большой, бледно-зеленый, а потом дым преображается, и на короткий миг я вижу шипящую пасть, красный язык, острые клыки. Великан, сплетенный, кажется, из корней деревьев. Ему приходится сидеть на коленях. А вон что-то плавает в аквариуме с темно-зеленой от цветущих водорослей водой. Взмах хвостом…

Русалка? Нет, не может быть!

Для описания остальных существ я просто не подберу нужных слов. Одна из камер охвачена огнем, а в недрах пламени, проворно работая хвостами и другими конечностями, мелькают странные силуэты.

Меня посадили в тюрьму, которая кишмя кишит чудовищами. Некоторые из них смотрят на меня. Из-за спины доносится трескучий голос.

– Они забрали нас, – говорит он. – Забрали из дома, разлучили с потомством.

Резко повернувшись на месте, я пытаюсь разглядеть того, кто со мной заговорил, но это не так-то просто. Какофонией жалобных звуков до меня доносятся новые голоса.

– Нас не выпускают, – шипит одно из существ.

В жизни может случиться что угодно, Аза Рэй, говорит Джейсон у меня в голове, и я вспоминаю, как превращала дождинки в камни. А если какое-то событие не случилось, то значит, вместо него произошло что-то еще.

Боже, Джейсон… Что же делать?

У меня нет сил, нет голоса, перед глазами проносятся картины, которые успел показать мне Кару, прежде чем его схватили.

Что сейчас с ним творится? Неужели он и правда у Дая?

Через некоторое время меня рывком вытаскивают из камеры и, введя анестетик, который все равно не действует, разрезают кожу на руке магонским ножом. Если бы они поранили меня ножом из земных металлов, то не увидели бы ничего, кроме человеческой плоти, но магонский нож способен распороть искусственную оболочку, обнажая магонскую кожу – цвета индиго с татуировками, по которым можно узнать обо мне все. Из надреза течет алая кровь, затем темно-синяя. После этого руку перевязывают бинтом.

Может быть, они хотят меня запугать? Что же, их можно поздравить.

Раньше я не боялась ни боли, ни смерти.

Но когда от них отвыкаешь, боль и смерть снова начинают тебя ужасать.

Сплю я урывками, то и дело вскакивая, хотя прекрасно понимаю: чтобы подготовиться к тому, что ждет впереди, нужно успокоиться и набраться сил. В конце концов чей-то голос выдергивает меня из дремы:

– Кое-кто хочет с тобой повидаться.

Камера открывается, незнакомые люди берут меня под руки и тащат по темному коридору, мимо других узников, которые провожают меня фырканьем и шипением. Напоследок я вижу змеящиеся языки пламени, клубы дыма, щупальца и русалочий хвост.

Несколько секунд спустя моему взору открывается огромная – не меньше, чем у авианосца, – палуба свинцово-серого цвета. Мы на корабле, а за бортом раскинулся такой же свинцово-серый океан. Где же мы территориально?

Тут жарко. Дует легкий бриз, а кружащие по небу чайки вселяют надежду, что суша НЕ ТАК УЖ далеко.

Вот бы эти чайки оказались рострами или канурами, думаю я, глотая слезы. Вот бы среди них оказался Кару. Я начинаю выводить трель, но охранник тут же скручивает мне руки за спину.

Мы идем по открытой палубе, на которой размещены вертолеты и миниатюрные самолеты. Должно быть, меня доставили сюда на одном из них. Посреди палубы стоит стол с двумя стульями.

– Голос вернется, но ты сможешь использовать его лишь вполсилы, – предупреждает охранник, приковывая меня к стулу.

В горле что-то разжимается.

Я закашливаюсь, а подняв голову, вижу ее.

Тоже в наручниках, сидит по ту сторону стола. С момента нашей последней встречи она похудела, мышцы сдулись, волосы стали короче. Раньше, помнится, они были собраны в хвост, а теперь торчат в разные стороны, как будто она сама постриглась на скорую руку. Вид у нее изможденный, сломленный.

Во время нашей последней встречи мы сражались на борту корабля, а в ее распоряжении был целый отряд солдат. Она смотрит мне в лицо, и у них с Илай до того похожие глаза, что на секунду я принимаю ее за сестру.

Она такая… земная. Но ведь она ДЕЙСТВИТЕЛЬНО родилась на земле – она, не я.

Передо мной Хейуорд Бойл.

ГЛАВА 10

{ДЖЕЙСОН}

Часть моего сознания пытается установить местоположение Азы и оценить ее эмоциональное состояние, а другая часть зациклилась на дурном: ничего уже не исправить; я не знаю, как ее спасти; всего пару дней назад она любила меня, а теперь наверняка ненавидит.

Или, если еще не знает, что я натворил, обязательно возненавидит, когда узнает.

Третья часть мозга представляет мои предательства в виде диаграммы, а я все не знаю знает ли она я не знаю что она знает я не знаю что нам грозит и

678925903600113305305488204665213841469519415116094330572703657…

Сквозь стеклянные стены конференц-зала мне видно, как зажигается один из мониторов. На экране появляется громадный корабль, скорее даже авианосец, плывущий в океане. Интересно, в котором?

Камера скользит по вертолетам, шлюпкам…

И останавливается на столе, за которым сидит Аза Рэй в наручниках. Я всем телом наваливаюсь на стекло, как будто это единственная преграда между мной и Азой, но она там – не знаю где, а меня заперли в бункере под торговым центром.

В кадре появляется вторая фигура. Аза, с которой я дружил больше десяти лет, Аза, в которую я влюбился. Только это вовсе не Аза. Черные волосы, бледная кожа, ледяные голубые глаза, которые выдают в ней…

ДЬЯВОЛ!

– Увезите ее с этого корабля! НЕМЕДЛЕННО! – ору я, стуча кулаками по двери, но сотрудники ШВАБР как ни в чем не бывало строят таблицы, просматривают данные и спокойно пялятся в мониторы.

Аза и Хейуорд сидят друг напротив друга.

Пока я безуспешно пытаюсь справиться со всплеском адреналина, из моего горла вырываются странные звуки. В меня будто снова попала молния. Каким надо быть идиотом, чтобы воображать, будто ты на шаг впереди ШВАБР!

Джейсон. Кервин. Ты. Недоумок.

Из динамика, установленного в конференц-зале, доносится голос Азы. Ее тоже захлестывают эмоции.

– ТАК Я ЗДЕСЬ ПО ТВОЕЙ МИЛОСТИ? – кричит она. – Ты на них работаешь?

Аза шумно хватает ртом воздух, чего с ней не случалось уже год. Она явно не может дышать полной грудью, и я за нее боюсь. Я молюсь, чтобы она успокоилась и начала дышать ровно, но сам нахожусь слишком далеко, чтобы ей помочь. Аза заходится кашлем, ее голос звучит как-то странно, как будто она повредила связки. Она морщится от боли и хватается за горло.

– Что вы со мной сделали?

Я тоже хочу узнать ответ на этот вопрос, но просвещать нас никто не торопится.

– Им нужен Хор, – говорит Хейуорд, и от ее голоса у меня кровь стынет в жилах. Пристально глядя Азе в глаза, она продолжает: – Они считают, что ты можешь его достать. Если это правда, советую подчиниться. Заль Куэл сбежала из тюрьмы и находится в бегах. Она собирает армию. Магония уже не та, что прежде.

По телу пробегает дрожь. Меня до сих пор держат взаперти, все прилипли к мониторам, и никто не обращает на меня внимания.

– В смысле – сбежала? – спрашивает Аза.

– Она обзавелась кораблем и теперь вербует сторонников по всей Магонии. Есть у нее еще один козырь…

– Кару, – говорит Аза, и ее лицо искажает боль. – Они поймали Кару, верно? Я чувствовала… А ТЕБЯ кто подослал? Заль?

У Азы того и гляди начнется либо истерика, либо сильный приступ кашля.

– Им нужен Хор. Если ты не работаешь на Заль, добудь его для них.

– Кому – им? И с какой стати мне работать на Заль?

Из кабинета Армстронга доносится голос.

– Заглушите ее, – говорит он. – Поднимите уровни. Только медленно.

Взявшись обеими руками за горло, Аза снова закашливается, а потом резко меняется в лице. Ее глаза округляются, губы беззвучно двигаются. Судя по всему, ей очень больно… Что происходит?

– Сбалансируйте тон, – говорит Армстронг.

Штаб заполняют знакомые звуки – голос Азы, та самая песня, с помощью которой она превращала воду в камень.

Та самая песня, которую я записал. О боже.

ЭТО ВСЕ Я ВИНОВАТ.

Я передал ШВАБР аудиофайлы, необходимые им для проведения «исследований», – взамен они обязались охранять Азу от Заль. Я думал, что покупаю ее безопасность.

На поверку же вышло, что я собственноручно вручил им все инструменты для того, чтобы ее контролировать. Никогда не чувствовал себя отвратительнее: такое ощущение, будто душу засасывает в огромную воронку.

– Конвертируем, – говорит кто-то из агентов. Песня превращается в жалобный вопль, и Аза в немом ужасе сгибается пополам.

Я молочу кулаками по двери, но никто даже не смотрит в мою сторону. Все агенты внимательно глядят в мониторы, и на каждом из них изображена Аза.

Азу уводят на нижнюю палубу. Она яростно сопротивляется, а Хейуорд провожает ее глазами.

На экран выводится трансляция с видеокамер, установленных в коридорах корабля.

Азу ведут мимо стеклянных отсеков с фантастическими существами.

В одном виднеются зыбкие очертания зеленоглазого леопарда, будто бы сотканного из дыма, в другом стоит человек-вулкан, из которого сочится лава, в третьем к потолку поднимается множество крыльев с острыми, как ножи, перьями.

Меня прошибает холодный пот… В жизни не видел ничего подобного. В одной из камер постоянно сверкает молния. Штормовая акула, надо полагать? Прекрасно, просто замечательно.

Охрана ведет Азу дальше. Они спускаются вглубь корабля, проходя мимо огромной стеклянной камеры высотой с двухэтажный дом, и тут мне на глаза попадается кое-что знакомое.

У нас в штабе хранится скелет археоптерикса, обнаруженный в Германии. Это такое древнее животное, занимавшее промежуточное положение между рептилиями и птицами. Само название вида переводится как «древнее крыло». Уникальность «нашего» скелета в том, что он принадлежит куда более «молодой» особи, чем те ископаемые остатки, которые выставлены в лондонском Музее естественной истории. Археоптерикс имел зубастую пасть, а величиной был не больше дрозда. Есть у нас кости еще одного вида, который, как считается, вымер миллионы лет назад: argentavis magnificens (дословно – «великолепная серебряная птица»). Размах крыльев аргентависа достигал двадцати трех футов. Говорят, чтобы развить начальную скорость для полета, этим тяжеловесам приходилось прыгать с утесов.

Так вот, в той двухэтажной камере сидит настоящий аргентавис – живая особь вымершего вида. Он великолепен…

Не могу описать охватившее меня чувство. Все, что я знал о жизни, перевернулось с ног на голову.

За стенами конференц-зала агенты ШВАБР обсуждают заключенных. По их словам, Азу отвели в особо охраняемую зону, где содержатся самые опасные существа на планете.

В одной из камер мелькает темное пятно. У меня на глазах разбросанная по полу земля приходит в движение, как будто невидимый скульптор вылепливает из нее туловище, руки, лицо, глаза. По телу из грязи ползают черви, в нем копошатся кроты, но не проходит и минуты, как на потолке камеры включается душ. Прижимаясь лицом к стеклу и беззвучно крича, песочный человек начинает таять.

Меня выворачивает наизнанку, разматывает, как вязаный свитер, парализует от страха и восторженного изумления. Они настоящие…

Ну и ну…

Несмотря на все мои исследования, все мои связи, весь мой якобы колоссальный интеллект, я ничего не знал об этом проекте ШВАБР, даже не подозревал о существовании тюрьмы для фантастических монстров.

Неужели их всех записали в «террористы»?

Как я не догадался, что Азу посадят в тюрьму? Как я мог недооценить всю мощь секретной правительственной организации? Я думал, ее отвезут на какой-нибудь охраняемый объект…

Господи, надо же быть таким бестолковым!

У ШВАБР в СТО раз больше сведений, чем у меня, а теперь у них еще и моя девушка.

Азу ведут мимо лаборатории, посреди которой парит миниатюрная деревянная лодка серебристого цвета. Лодка привязана к столу, вокруг которого столпились люди. Они отпиливают от бортов маленькие кусочки и помещают в пробирки для дальнейшего изучения.

У Азы загораются глаза, как будто она заметила родную и дорогую сердцу вещь. Я весь год не видел ее такой оживленной. Должно быть, лодка магонская.

Как же я был слеп!

Над головой кружит число пи. Цифры после запятой ползут вверх по стенам и пляшут у меня перед глазами. Вселенную застилает туман… Слишком много неизвестных… Нельзя было доверять никому, кроме Азы.

Дверь конференц-зала отворяется.

– Кервин, – говорит директор Армстронг.

– Что происходит? – спрашиваю я ровным голосом.

– Куэл в бегах, но на борту корабля ваша девушка в полной безопасности. Нам нужно от нее лишь одно: Хор. Вы наверняка знаете слабые места Азы и как ее расколоть. Это для ее же блага.

– А что такое Хор?

– Хор – это шанс убрать Куэл без официального вмешательства с нашей стороны, – говорит Армстронг. – Благодаря вашим разведданным нам удалось завербовать Хейуорд Бойл. Можете собой гордиться. Она согласилась помочь нам выудить из Азы местоположение Хора.

За прошедший год Аза ни разу не упомянула ни о каком Хоре.

– Вам необязательно выуживать сведения из Азы. Я сам могу навести вас на Хор, – говорю я.

Армстронг меняется в лице.

– Вы знаете, где он?

Я встречаюсь с ним взглядом.

– Но отсюда мне его не найти.

Немного подумав, он кивает.

Я сижу на заднем сиденье машины, которая мчится по шоссе. Агенты ШВАБР везут меня домой.

Едва сдерживаюсь, чтобы не начать выкрикивать число пи, чтобы не щелкать по сто раз кнопкой разблокировки дверцы, чтобы не дать панике поглотить меня. Я надеялся, что оставил все это в прошлом, но, видимо, от себя не убежишь.

Рядом с машиной летит сова, а за ней – горстка других птиц. Я мгновенно настораживаюсь. Хотя, может быть, это всего-навсего птицы.

Тут сова заглядывает прямо в окно машины, и у меня по всему телу пробегают мурашки. Она сжимает и разжимает когти, длинные, как мои пальцы. Мордочка у нее круглая, а глаза просто огромные, но что она делает рядом с дорогой среди бела дня? Интересно, сколько времени я провел под землей? Поездка от дома до штаб-квартиры занимает около часа, но какой сейчас день?

У меня нет ни малейшего желания предупреждать агентов, что за машиной, вероятно, следует стая ростр. Сбоку от совы появляется голубая сойка, а над ними летит беркут. Скорость у них не шуточная.

Сова закладывает крутой вираж и взмывает ввысь, уводя за собой всю пеструю стаю. Вскоре они скрываются из виду.

Ладно. Ладно.

Успокойся, мать твою.

Зажмурившись, я повторяю кусочек пи, один виток числа, которое заключает в себе целую вселенную вместе с Азой и мной. Я представляю нас в центре круга, состоящего из триллионов цифр. Я рисую в воображении все сценарии нашего будущего, в которых мы остаемся в одной плоскости, даже если нас разлучат.

Аза стоит в одном конце пи, а я барахтаюсь в его бесконечном хвосте, и всякий раз, когда открывают новую цифру после запятой, расстояние между нами увеличивается. Но мы все равно будем связаны друг с другом.

Мы всегда будем связаны.

Как жить дальше, если Азы не будет рядом?

Мне хочется улететь далеко-далеко и забыть обо всем на свете. Некоторые виды соловьев каждый год проделывают путь из Британии на юг Африки, пролетая над Гибралтаром и пустыней Сахара, чтобы всю зиму жить в тепле и лакомиться насекомыми. В это время года, в этот самый момент, когда я сижу в машине в Америке, а за окном снег и лед, они наслаждаются африканским солнцем.

Если у меня не получится отыскать Азу, я хотел бы проснуться как-нибудь среди ночи и, подобно перелетной птице, взмыть в небеса. Я летал бы вокруг света, пока однажды не нашел бы ее.

Но я не умею летать.

Не умею петь.

Не умею управлять кораблем.

Мы останавливаемся в половине квартала от моего дома, но, судя по отсутствию машин на подъездной дорожке, мамы куда-то укатили. И хорошо. Мне сейчас меньше всего хочется, чтобы они устраивали мне допрос. Я отсутствовал чересчур долго и…

В своем нынешнем состоянии просто не нашелся бы, что им ответить. Я определенно перепил кофе – чашек девяносто выхлебал, не меньше.

– Мы подождем, – говорит водитель.

Выйдя из машины, я замечаю, что к нам во двор слетелось множество птиц.

Они сидят на деревьях и усеивают лужайку перед домом, а одна даже порывается залететь внутрь, но я не обращаю на них внимания: голова забита знаками после запятой и мыслями об Азе.

Взбежав на крыльцо, я проскальзываю внутрь, несусь на второй этаж, к себе в комнату, выдвигаю ящик прикроватной тумбочки и лихорадочно в нем роюсь, пока не нахожу точно такой же компас, как тот, что подарил Азе.

Компас лежал в кармане ее летного комбинезона – во всяком случае, именно туда она убрала его утром в свой день рождения. Судя по кадрам с камеры видеонаблюдения, когда ее похитили, комбинезон все еще был на ней. Остается надеяться, что она не бросила компас куда-нибудь в угол комнаты, как только я уехал домой.

Ведь он не так прост, как кажется на первый взгляд.

На самом деле он просто нашпигован всякими хитроумными функциями.

Я открываю компас и нажимаю на кнопочку на его крышке. Прибор гудит, затем на внутренней стороне крышки появляется экран.

– Аза, ты меня слышишь? – говорю я. – АЗА РЭЙ.

ГЛАВА 11

{АЗА}

Охрана затаскивает меня обратно в камеру и задергивает занавески. Кару тоже сидел в клетке, накрытой покрывалом, когда я впервые увидела его в каюте Заль. Здесь темно. Прислонив ладони к стеклу, я чувствую неприятное покалывание – меня ударило током.

Жить мне еще не надоело, поэтому пытаться выбить стекло я, пожалуй, не буду.

Что же я могу сделать без голоса и без помощи Кару? С тех пор, как его поймали, он ни разу со мной не связался.

Все чувства вытесняет отчаяние. Заль на свободе, к ней явно примкнул Дай, а Кару, скорее всего, у них в плену.

Зачем он им нужен? Связь между Заль и Кару давно разрушена, он теперь моя птица сердца, так чего же она добивается?

Хочет меня напугать? Что ж, у нее прекрасно получается, вот только я сама попала в плен и даже не представляю, кто меня схватил и почему.

Раздается жужжание. Порывшись в кармане комбинезона, я вылавливаю оттуда компас. А я про него и думать забыла! Стрелка неуклонно указывает на север, и я с минуту удивленно на нее смотрю.

Затем на внутренней стороне крышки загорается экран, о существовании которого я и не подозревала, и на нем появляется лицо Джейсона. Он в панике.

СЛАВА БОГУ! Пусть себе паникует, главное, что он жив и здоров, что сидит у себя в комнате, а не в карцере на корабле Заль. Сердце стучит где-то в горле, на глаза наворачиваются слезы облегчения, которые при одной мысли о жизни, в которой нет Джейсона, грозят перерасти в рыдания.

– АЗА, – говорит он срывающимся голосом. – Господи, Аза, прости меня, пожалуйста!

Я торопливо шепчу, пулеметной очередью выплевывая слова:

– Не знаю, где я. Здесь Хейуорд. Заль сбежала, Дай тоже, они похитили Кару, и… господи боже… мне отсюда не выбраться, я ничем не могу ему помочь, ты должен спасти его…

– Ты в плавучей тюрьме, – говорит Джейсон. – Я отследил твое местоположение и скачиваю координаты. Я тебя вызволю – правда, пока не знаю как. Но, Аза…

– Что?

Он делает глубокий вдох.

– Прости, пожалуйста, я…

– Нет, это ты меня прости! – перебиваю я. – Зря я сказала, что ты мной помыкаешь. Ты просто беспокоился обо мне, потому что любишь меня, а я повела себя как полная идиотка. Момент был неподходящий, надо было следить за языком, но я люблю тебя и…

– Нет. НЕТ! Я должен кое в чем тебе признаться. Послушай меня, Аза, дело в том…

В чем он собрался признаваться? Почему он плачет?

Неужели Заль напала на мою семью? Папа, мама, Илай… Я этого не переживу, просто не вынесу, просто…

Джейсон шумно выдыхает, качает головой из стороны в сторону, а потом выпаливает:

– Аза, ты не все обо мне знаешь.

Уставившись на маленький экран, я возражаю:

– Неправда. Я знаю о тебе все. Мы с самого начала были неразлучны, и так продолжится до конца.

Он не отвечает, и я начинаю всерьез волноваться.

– Скажи уже, в чем дело, просто скажи, и мы вместе во всем разберемся.

– Это я попросил, чтобы тебя взяли под стражу. Сразу после нашего возвращения из Норвегии… они не оставили мне выбора. Я вступил в секретное агентство и весь год отправлял им отчеты. Они обещали тебя защитить, а теперь… надо срочно тебя вызволять. – Пауза. – Они считают тебя террористкой.

ЧТО…

ЧТО?!

Он перестал спать, вспоминаю я, знает о Магонии подозрительно много, постоянно задает какие-то странные вопросы…

Теперь все встает на свои места. Печальная складывается картина.

Хочется орать, рыдать, меня снова начинает мутить.

– Ты меня обманывал, – шепчу я. – Ты лгал мне… ВЕСЬ ГОД?

– Я не лгал! Я просто… кое-что недоговаривал. Как еще мне было уберечь тебя от магонцев?

В его устах слово «магонцы» звучит как «монстры» или «инопланетяне».

– Я САМА МАГОНКА!

Глаза пощипывает, лицо горит.

– Ты же знаешь, что я имею в виду! От Заль, от Дая, от всех, кто хочет тебя использовать!

– Использовать? Я, по-твоему, вещь, а не человек? У меня, по-твоему, не должно быть права голоса? Думаешь, меня можно просто взять и использовать?

– Я сам видел, как в Западном Шпицбергене ты чуть не…

– ТЫ САМ ВИДЕЛ, КАК Я ДАЛА ЗАЛЬ И ДАЮ ОТПОР. ТЫ САМ ВИДЕЛ, КАК Я ОДОЛЕЛА ИХ.

Джейсон теряет остатки самообладания и начинает всхлипывать.

– Я хотел тебя защитить…

По моим щекам струятся слезы, больно сдавливает горло, становится трудно дышать.

– Я так сильно люблю тебя, – отчаянно оправдывается он. – Поэтому я так и поступил…

Часто и прерывисто дыша, я перебираю самые сокровенные воспоминания за последний год. Неужели все это время он меня обманывал?

Сколько ночей я спала с ним в обнимку, сколько раз думала, что мы общаемся на особом языке, куда более реальном, чем все языки планеты, – неужели все это было понарошку?

Как быть, узнав, что человек, которому ты доверяла больше всех на свете, на самом деле лжец? Как быть, узнав, что он врал, глядя тебе прямо в глаза?

Мне не хватает воздуха. Я снова превращаюсь в умирающую девочку, в смертельно больную Азу Рэй, которая почти всю жизнь провела с предателем.

Я думаю о {{{{ }}}}.

О господи…

Кому вообще тогда можно доверять? Казалось, Джейсон всегда был на моей стороне: каждый день, каждую минуту, каждый раз, когда я влипала в неприятности. Он сидел со мной в больничных палатах, засыпал в моей постели, держал меня за руку, говорил, что любит меня…

– Я все исправлю! – упорно твердит он. – Аза, я вытащу тебя оттуда. Я с кем-нибудь поговорю. Не доверяй Хейуорд…

Я поднимаю брови. Он еще указывает, КОМУ мне доверять? В океане недоумения и растерянности акульим плавником сверкает ярость. Я с наслаждением поддаюсь этому чувству – оно мне хотя бы знакомо.

– И кому же мне тогда доверять?

На том конце линии раздается шум. Стук в дверь, шаги, голос Кэрол.

– Джейсон? ДЖЕЙСОН! Слава богу, мы уж думали, ты пропал!

Никогда не видела Кэрол в таком состоянии: она рыдает, у нее настоящая истерика.

Затем раздается голос Евы:

– Мы звонили в полицию! Мы думали, они и тебя забрали…

Джейсон застывает на месте.

– Кто – они?

– Бесс и сестру Азы похитили, – говорит Кэрол.

Я тоже замираю. Меня держат на корабле, находящемся, кажется, за миллион миль от цивилизации, а Илай похитили? Я не ослышалась?

– Мы решили, что ты с девочками. Что случилось? Ты знаешь, где они?

– Я звоню Бойлам, – говорит Ева. – Может быть, Илай и Бесс тоже вернулись домой. – Слышно, как она набирает номер.

Джейсон бросает на меня взгляд, и в его глазах читается паника.

Мы оба знаем, кто похитил мою сестру.

Заль.

Будь я там…

Будь я дома, вместо Илай она забрала бы меня.

Джейсон весь год меня обманывал, и вот к чему это привело.

Заль похитила мою сестру, а меня даже не было рядом. Наверняка она пришла за мной. В голове мелькают страшные картины: отряд Дыхания, Илай хватают, она еле дышит, ей страшно – и все по вине Джейсона.

Все пошло наперекосяк.

Сердце гулко стучит в груди, а потом и вовсе раскалывается на части.

Я смотрю на Джейсона, любовь всей моей жизни.

Я любила его с пяти лет, но больше любить не могу. Он пересек черту, о существовании которой я даже не подозревала.

Он открывает рот, чтобы заговорить, но я захлопываю компас, не желая больше слушать оправдания.

Прибор не переставая жужжит в кармане, но я до него больше не дотронусь. Приложив ладонь к ребрам, я пытаюсь почувствовать биение сердца, его ритм. Пропал мой канур, пропала моя сестра, Джейсон тоже пропал.

Я забиваюсь в угол, и меня выворачивает наизнанку. Это единственная реакция, на которую способен мой организм. Из { } я превратилась в _____. Я прямая линия.

У меня никого нет.

ГЛАВА 12

{ДЖЕЙСОН}

Начнем с того, что я в принципе ее недостоин, и теперь она это знает. Я снова пытаюсь связаться с ней, но она не отвечает. Еще попытка. И еще.

– Что ты делаешь? – спрашивает Ева, заглядывая мне через плечо. Я уже не прячу компас от мам. Какой смысл что-либо скрывать, лгать, играть роль? Пора рассказать всем, кто я такой. Я Джейсон Кервин, который вздыхал по Азе Рэй Бойл с пяти лет. Джейсон Кервин, который только что предал любовь всей своей жизни. Джейсон Кервин – чудовище, неудачник, воплощение кретинизма, иллюстрация к слову «позор».

Илай пропала, и это просто…

– Я потерял ее, – сообщаю я мамам, еле ворочая языком.

Ева взволнованно заглядывает мне в лицо.

– Кого потерял, малыш?

– Бесс, он имеет в виду Бесс, – говорит Кэрол. – Что случилось? Где Илай и Бесс? Они вместе? Ну же, не молчи.

– АЗА! Я ПОТЕРЯЛ АЗУ! – завываю я, стуча зубами и хлюпая носом. Больше не могу сдерживаться…

И тут все мои тайны, все тайны Азы, все тайны мира выплескиваются наружу в бешеном потоке слов: Магония и ШВАБР, Аза и Бесс, Заль и Дай. Абсолютно всё.

Я включаю компьютер – пусть сами во всем убедятся, но не нахожу ничего, кроме видео из пустого дома Бойлов.

Пытаюсь зайти в свою учетную запись на сайте ШВАБР, но система отказывает мне в доступе. Пытаюсь показать им машину, припаркованную в половине квартала от нашего дома, но ее уже и след простыл. Мамы нервно переглядываются, а я все не затыкаюсь.

– Никто не смотрел вверх, поди, со времен «Войны миров»[7]… Помните Орсона Уэллса с его репортажами о падающих с неба кораблях? До смерти перепугал радиослушателей. Корабли другие, но смысл тот же!

– Малыш, – говорит Ева. – Джейс, погоди секунду.

Не могу – нет времени – некогда – должен объяснить…

– Нет! Вы не понимаете! У нас тут того и гляди разгорится своя «Война миров». Над нашими головами парит целая армада! Мать Азы посадили в тюрьму даже не за рабовладельчество, а за то, что она напала на землю – хотела затопить нас и забрать магонские воздушные растения. Я даже не знаю, способны ли они жить в воздухе. Они существуют, но, по-моему, их потенциал сильно преувеличен. Мам, они бы там проросли?

– Зайка, – говорит Ева, поглаживая меня по спине. – Сбавь обороты, ладно? Мы тебя слушаем, ты только говори помедленнее. Ничего не разобрать.

Не верят – у них на лицах написано. Приношу книги, открываю страницы в браузере, начинаю им доказывать.

– Иногда магонцы выпадают с кораблей. Так было на протяжении многих столетий. Откройте средневековые хроники – там полно упоминаний о магонцах, упавших за борт и приземлившихся среди людей! А в ШВАБР есть целый киноархив, а еще образцы тканей. Волосы. Клетки кожи. Некоторые сохранились с конца девятнадцатого века!

Начав объяснять, я уже не могу остановиться. Мамы, должно быть, не знают, что и думать, но я чувствую невероятное облегчение: больше не нужно держать в себе терабайты информации…

– А в прошлом году! Вертолет, прилетевший после смерти Азы, тот самый вертолет, который разбился, – его атаковал корабль ее матери! Я проверил записи аварийного регистратора полетных данных. Пилот с фельдшером видели корабль…

Мамы снова переглядываются.

– Когда ты в последний раз спал? – интересуется Кэрол.

– Да спал я, спал! – говорю. Покинув пределы своей комнаты, своего собственного тела, я мчусь сквозь пространство…

Потому что я ее потерял.

Я ее потерял.

Я ее потерял.

– Она забрала Илай… – бормочу я каким-то неестественным голосом. – Заль Куэл забрала Илай… ЕЕ ЗАБРАЛА МАГОНИЯ.

– Понимаю, – говорит Кэрол. – Все будет хорошо. Мы обратимся за помощью. Все образуется, вот увидишь. Мы поможем тебе прийти в норму.

– Просто позвоните родителям Азы! Они все знают! Они вам расскажут!

Ева приглушенно всхлипывает. Я смолкаю.

Ева идет за моей курткой – Кэрол собирает вещи.

Сам беру свой рюкзак. Там ничего кроме вороха бумаг, но с ним будет комфортнее, он мне нужен. Складываю туда компас, телефон – вот бы я тоже мог поместиться внутри…

Кэрол обнимает меня за плечи, Ева поддерживает под руку. Мы спускаемся по лестнице в тумане из цифр и клочьев прошлого. Катастрофа. Как такое произошло? У меня ведь все было схвачено!

Кэрол открывает дверцу машины. Смахнув слезы, Ева поворачивается ко мне и улыбается.

– Мы о тебе позаботимся, – говорит она. – Поверь, мы не подкачаем. Тебе ничто не угрожает, никто не заставляет тебя разбираться во всем в одиночку. Любовь вечна, мы всегда будем рядом.

Едем в машине. Мама держит меня за руку и повторяет, что скоро мне станет лучше.

Сомневаюсь.

Миллион раз ездил по этой дороге, слушая кашель Азы и ее прерывистое дыхание. Вот уже год делаю крюк через весь город, лишь бы только по ней не проезжать.

Сворачиваем за угол – вот она, белая и высокая, с ухоженными деревьями и красивым деревянным забором. Детская больница.

У меня есть связи в отделении, где лежала Аза, но из психиатрии никого не знаю. Какой-то я заторможенный. Мозг заперли на замок, не могу туда попасть. Все комнаты с воспоминаниями закрыты… брожу по коридорам, беспомощно глазея на дверные ручки.

Это все по-настоящему? Мы правда здесь?

На голую лужайку бесшумно приземляются птицы. Одна за другой, сова и орел, колибри и сойка, еще и еще.

Из здания выходят люди и направляются к нам. Вырвавшись из рук Евы с Кэрол, убегаю – спотыкаюсь – перепрыгиваю через затянувшийся льдом такой-живописный-и-совсем-не-больничный пруд.

Не знаю почему, несусь прямо к стае птиц, облепивших лужайку вокруг больницы.

– ПОМОГИТЕ! – ору. Глупо надеяться, что они поймут. Птицы смотрят на меня, но ничего не происходит. Может быть, это никакие и не ростры. Может быть, мне уже никто не поможет.

– ПОМОГИТЕ!!!

Меня сбивают с ног, прижимают к земле, надевают что-то на запястья. Задираю голову – птицы на уровне глаз. Так они птицы или нет?

Я сошел с ума?

– Ничего страшного, – говорит Кэрол. – Не бойся, у тебя просто…

Что у меня просто?

– Небольшой приступ. – Таким тоном произносит, будто у меня эти приступы что ни день. Это вам не Оксфордский словарь штудировать и не пи повторять. Это не приступ, а катастрофа вселенских масштабов, в эпицентре которой – Аза. Это начало конца.

– Азу похитили! Хотят убить! Она на корабле! В плавучей тюрьме! Из-за меня, все из-за меня! Пусть меня заберут, а ее отпустят…

В ягодицу вонзают шприц – остервенело сопротивляюсь – извиваюсь, будто сбрасывая с себя кожу… Тело ватное, в голове мрак.

– Сейчас уснет, – доносится откуда-то сверху.

Перед глазами появляется лицо Кэрол. Она наклоняет голову набок и превращается в сову. А вот лицо Евы. Она заглядывает мне в глаза и становится орлицей, а дальше ничего не вижу.

Кожа и разум отделились друг от друга. Я откололся от себя, лишился здравого смысла.

Краем глаза вижу – улетает в вихре перьев крошка-колибри. Глаза застилает темная пелена.

Раз я такой лжец, может быть, я лгал и себе?

Вдруг события минувшего года были всего-навсего галлюцинацией? Вдруг похороны Азы были настоящими, а все, что произошло после, – самообманом?

Вдруг я давно свихнулся и никакой Магонии не существует? Вдруг мое сознание втайне себя переписало? Встречайте, Джейсон Кервин, семнадцатилетний психопат, который придумал страну в небесах.

Эта версия мне нравится даже больше, чем та, старая, в которой я пал ниже некуда, продав любимую девушку врагу… в которой все самое ужасное произошло по моей вине…

Падаю, разрываясь на куски. Я не на небе, а тут, на земле. Где оно вообще, это небо?

Оно все-таки существует?

Я все-таки существую?

Или есть только пустота?

Лежу на траве и разглядываю стаю птиц, расплескавшуюся по небу черным нефтяным пятном, слушая, как шумит прибой из шелестящих крыльев.

Почему никто не понимает, что сейчас творится?

Вот Магония, и там все плохо.

Аза… Илай…

Господи.

Что же я наделал?

ГЛАВА 13

{АЗА}

Подобно оригами, сердце складывается в плоский конверт. В этом конверте находится все, что мы с Джейсоном говорили друг другу со дня нашей встречи.

Все, что мы шептали друг другу.

Все, что оказалось неправдой.

Сколько раз за последний год он бесстыже мне заливал? Сколько раз признавался в любви вместо того, чтобы сказать: «Я не тот, за кого себя выдаю»?

Мне казалось, я сильная и выдержу что угодно, но это уже слишком.

Из коридора доносятся шаги. Занавеска падает на пол, и в глаза бьет яркий искусственный свет. Дверь открывается, в камеру заталкивают Хейуорд, дверь закрывается.

Все происходит так быстро, что я ничего не успеваю сделать.

– Если хочешь выйти отсюда, придется со мной поговорить, – начинает она. – Мне от этого тоже радости мало, но нас будут держать здесь столько, сколько понадобится.

Даже не верится, что я до сих пор жива. Я думала, Хейуорд ни за что не упустит возможности отомстить.

Только представьте себе, какая жизнь ждала ее на земле.

А теперь представьте, какой была ее жизнь в Магонии. Ее разум отравили, голову забили ложью об освободительной войне, об оправданном истреблении целой расы. Я сама чуть было не поддалась тем же убеждениям.

Мы с Заль чуть было не устроили всемирный потоп.

Я не дочь капитана, а дочь диктатора.

Дочь фанатика.

Дочь террориста.

А значит, тут мне самое место. Если говорить о наследственности, то у Хейуорд в этом плане все в порядке, а вот во мне течет кровь опасной преступницы.

– Тебе придется со мной поговорить, – повторяет она.

Из-за чувства сдавленности в горле у меня при всем желании не вышло бы с ней поболтать. Я молча показываю на свою шею.

– Это можно исправить, – говорит она, делая знак рукой. Тут я впервые обращаю внимание на видеокамеру, которая висит в верхнем углу помещения. Все это время я была под наблюдением.

Как давно люди Джейсона за мной шпионят? Меня переполняют злоба и грусть.

Давление на горло ослабевает, но не настолько, чтобы можно было петь. Мой голос так и остался насаженной на булавку бабочкой, но теперь он звучит чуточку громче.

– На чьей ты стороне?

– На той, которая поможет мне выжить. Раньше я поддерживала твою мать, Заль, но потом поняла, что ее замыслы… неразумны. Теперь все перевернулось с ног на голову. Я покинула Магонию. – После короткой паузы она продолжает: – И хочу вернуться домой.

– Домой?

– К той жизни, которая была предназначена мне.

Ее голос слегка дрожит.

– То есть к моей жизни, – уточняю я.

– Да, к твоей жизни, – говорит она. – К той жизни, которую я пропустила.

Судя по выражению ее лица, она говорит правду. Но, как я имела возможность убедиться, искренность бывает и напускной.

– Это тюрьма для монстров, – говорит Хейуорд. – Поэтому тебя здесь и держат. ШВАБР собрал на одном корабле всех существ, которых планирует использовать в борьбе с земными и неземными угрозами. Неужели тебе хочется стать оружием в чужих руках? Ты сумела дать отпор своей матери. Теперь будешь работать на них?

С меня хватит. Достаточно.

– Убирайся отсюда, – говорю.

– Ты год не была наверху и многое пропустила. Мы стоим на пороге войны. С тобой ли, без тебя ли Заль все равно ее развяжет. ШВАБР пытается остановить ее, но им нужен Хор.

Я вдруг понимаю, что ей тоже страшно. Ничего более удивительного я не видела за весь день.

– Зачем? – допытываюсь я. – Зачем тебе возвращаться на землю? Наверху ты была капитаном, у тебя была власть.

– Магония – рабовладельческая страна, – говорит Хейуорд. – Это ощутили на себе и мы, Дыхание. Если ты работаешь на Магонию, тебе не дадут покинуть службу. А если сбежишь, тебя обязательно разыщут и убьют. За мою голову назначили вознаграждение, но я все равно спустилась сюда, потому что… хотела снова испытать то, что почувствовала здесь. Я не позволю магонцам захватить землю, не попытавшись ее спасти.

Что именно она здесь почувствовала? И когда? Когда встретилась с Джейсоном и чуть его не убила? Сердце больно сжимается.

– Можешь мне не верить, – продолжает она, – но я говорю правду. У тебя была прекрасная жизнь, а ты ее даже не ценила. Ты росла в атмосфере любви и защищенности, я же никогда не чувствовала себя в безопасности и всю сознательную жизнь училась сражаться. Теперь нам всем придется сражаться, нам всем будет угрожать смертельная опасность – если только ты не согласишься мне помочь.

– Помочь тебе?

– Помочь им, – говорит она, а затем, взглянув на видеокамеру, добавляет: – Включайте.

На экране телевизора появляется корабль: сначала нам показывают палубу, потом – крупным планом штурвал, а у штурвала стоит…

Мне тут же становится дурно. Невольно шагнув назад, я прижимаюсь к стеклу спиной.

Я уже год ее не видела и к такому зрелищу была не готова. Не успела взять себя в руки, унять биение растревоженного сердца.

Кожа моей матери покрыта татуировками. Когда ее поднимали на тросах в Маганветар, город вихрей и штормов, их было куда меньше. До сих пор помню, как она кричала и сопротивлялась, когда ее схватили Дыхание.

Кожа каждого магонца покрыта белыми узорами. По ним любой может прочесть, что мы любим, а что ненавидим. Заль – преступница, убийца, чудовище, и у нее самые страшные, самые экспрессивные татуировки из всех, что мне когда-либо доводилось видеть.

Со спины матери на меня смотрит мое собственное лицо. От одного взгляда на его искаженные черты меня начинает лихорадить.

Что это: знак любви или ненависти?

Наверное, и того, и другого, ведь чудовищем она стала отчасти из-за меня. Быть может, она всегда была плохим человеком, но когда меня похитили, она пятнадцать долгих лет путешествовала по небу, пытаясь меня найти. Не знаю и знать не хочу, что произошло с ней за эти годы, но результат говорит сам за себя.

Прервав свои размышления, я пытаюсь сосредоточиться на том, что происходит на экране. Дай стоит рядом с моей матерью и рассчитывает курс. Кару они держат на привязи. С яростным клекотом он срывается с места, но его тут же отдергивает назад. В этот момент к судну, как по приказу, подлетает какой-то темный предмет. Взмах крыльев – блеск лезвий. Он и ему подобные кружат над кораблем, однако же это не птицы…

Тем временем небо заполоняют ростры. Они бросаются на корабль с воинственным кличем, но Заль давит и сбивает их, а ее помощники палят по ним из пушек.

С неба десятками падают мертвые ростры. У меня перехватывает дыхание, в ушах звучат предсмертные стоны и хруст костей. Я не была с ними знакома, но вот они умирают у меня на глазах…

Видео останавливается, и несколько секунд я смотрю на застывшее лицо Заль.

Затем запускается новый ролик. Камера трясется, качество изображения оставляет желать лучшего. Нам показывают караван кораблей, на который напала целая стая тех черных крылатых существ. Из трюмов валит дым, палубы охвачены пламенем, прикованные к мачтам летучие мыши горят заживо, экипаж в панике прыгает в бездну…

Сквозь слезы я досматриваю видеозапись до конца. Мне казалось, я уже достаточно настрадалась.

На память приходят слова Кэрол. Если Илай на самом деле исчезла, то искать ее нужно наверху, у Заль.

– Что Заль сделала с моей сестрой? Где она?

– С твоей сестрой?

– Я про Илай! Ее похитили. Наверняка это дело рук Заль. – Тут мне в голову приходит одна мысль. – Так вот почему ты спустилась на землю! Вот почему тебя видели ее друзья! Тебя послали за Илай?

– Нет, – качает головой Хейуорд, – меня послали за тобой. Магонцы послали меня за тобой, но я предала их. На Илай не готовилось никакого нападения.

К горлу подкатывают рыдания, но я себя сдерживаю. Не хватало еще впасть в истерику. Нужно быть сильной, на случай если…

На любой случай.

Теперь я понимаю, что означает быть избранной.

Это клеймо остается с тобой до конца жизни. У тебя нет выбора, а бежать и прятаться бесполезно.

Хейуорд терпеливо на меня смотрит.

– Мне ничего не известно о похищении Илай. Заль сбежала всего пару дней назад, а Дая выпустили за несколько месяцев до этого – не знаю, на каком основании. Черные предметы, которые ты видела на записи, – это новый вид оружия. Их называют Соловьями, и они смертельно опасны.

Вот что Кару заметил на горизонте в мой день рождения, вот что показывал мне, когда его поймали.

Соловьи пели магонскую песню. Я проигрываю ее в голове. Нет, это не просто магонская песня, это песня Кару, но ее будто вывернули наизнанку.

Как такое возможно? У каждой птицы сердца своя неповторимая песня, а уж песню Кару не спутаешь ни с одной другой.

Как так вышло, что Соловьи поют песню моего канура?

Я разрушила планы Заль, помешав ей затопить землю, так чего же она хочет сейчас?

– Ей нужна ты, – говорит Хейуорд. – Зачем, по-твоему, она поймала Кару? Думаешь, ей больше делать нечего? Петь с ним она не может. Кару нужен ей, чтобы выманить тебя, иначе она давно бы его убила.

На экране сверкает молния, в темных тучах снуют штормовые акулы. Мы видим лицо Дая, промокшее от дождя, а затем лицо Заль, влажное от воды и крови. Чужой крови.

– Откуда взялись эти кадры?

– Они запустили в небо разведывательные дроны с камерами, – говорит Хейуорд. – Говоря «они», я имею в виду людей, управляющих этим кораблем.

Господи, где же тогда Илай?

– Включите аудиозапись, – просит Хейуорд.

Экран телевизора гаснет, через потрескивание из динамиков доносится голос Заль. Его я узнаю всегда. Судя по всему, она обращается к толпе.

– Магонцы, – говорит она. – Ваши правители – лжецы. Ваши рабы восстали. Ваши дети голодают, а ваши песни чахнут. Пища, которую вы берете у утопленников, отравлена, их жатва убивает ваши семьи. Мы должны захватить Маганветар. А когда оборона столицы будет сломлена, мы уничтожим утопленников.

Соловьи поют искореженную, режущую слух версию песни Кару. Толпа одобрительно гудит, некоторые магонцы громко требуют потопа, смерти, камнепада.

От ужаса скручивает живот. Я сбежала из Магонии, пощадив Заль и Дая. Возможно, если бы я осталась…

– ДА ЗДРАВСТВУЕТ ЗАЛЬ КУЭЛ!

Хейуорд берет мое лицо в свои ладони и поворачивает к себе.

– Голод заставляет небесных жителей верить в древние сказания, – говорит она. – Заль разжигает их ярость, играет на их чувстве долга, пользуется их страданиями. К ней примкнули сильные певцы, и вместе они могут контролировать погоду.

Отшатнувшись, я бормочу:

– Тебя Заль подослала? Приказала меня убить?

– Нет, я все тебе честно рассказала. Я покинула Магонию. Хотела…

– Чего?

– Начать жизнь с чистого листа, – говорит она удрученно. – И о чем я только думала? Теперь, когда Заль Куэл на свободе, об этом можно и не мечтать.

По моему изможденному телу пробегает судорога.

– Ее нужно заставить замолчать, – говорю я. – В одиночку мне, похоже, не справиться.

Хейуорд кивает:

– Нужно отыскать Хор.

Раздражение зашкаливает!

– Сколько можно? – говорю. – Кто-нибудь объяснит мне, что это такое?!

– Мне известно лишь одно: у Хора хватит сил одолеть Заль Куэл. ШВАБР долгое время следил за Куэл. Она очень боится Хора. Я рассчитывала услышать подробности от тебя.

Понятия не имею, о чем она говорит, и это выводит меня из себя. Каждое мое слово записывают на пленку, и это тоже выводит меня из себя, но, как ни странно, ярость только придает мне сил. Я выдавливаю высокую, скрежещущую ноту, и воздух приходит в движение.

Камера начинает прогибаться под действием моего голоса. Хейуорд многозначительно смотрит на меня, и в ее взгляде читается: «Подожди».

Я растерянно моргаю.

Хейуорд делает сальто назад и наносит мне удар ногой в область горла. Я мгновенно складываюсь пополам и, задыхаясь, пытаюсь закричать. Снаружи за нами наблюдают солдаты, но никто из них не придет мне на помощь, никто из них не станет открывать дверь. Хейуорд скручивает мне руки и хватает за горло.

Сейчас она свернет мне шею, как курице, думаю я, но вместо этого…

Она ломает штуку, глушившую мой голос, а затем шепчет мне на ухо:

– Давай выбираться отсюда. Я на них не работаю, я сама за себя.

Хейуорд отдирает ее от моего горла – мне так и не удается разглядеть, что эта штуковина собой представляет, – освобождая звучание моей песни. Давление на связки ослабевает, и голос постепенно возвращается.

– ДАВАЙ! – кричит Хейуорд.

И я начинаю петь.

Стеклянные стены измельчаются в песок и растапливаются, пол камеры покрывается льдом. Песня получается довольно сумбурной, в ней нет знакомых мотивов, нет голоса Кару, но я не останавливаюсь.

В коридоре вспыхивает огонь, отрезая охране путь к отступлению. Я пою, чтобы стены размякли, чтобы полы превратились в трясину. Увязнув в ней по щиколотку, солдаты кричат и зовут на помощь. Мы с Хейуорд выпрыгиваем из камеры и устремляемся к выходу. На бегу я разрушаю все перегородки в этом отсеке.

Моя песня – это импровизация на тему печали и гнева.

Моя песня – это предательство Джейсона, исчезновение Илай и расставание с Кару. Моя песня – это ужас, который внушает мне родная мать. Моя песня эхом отскакивает от стенок опустевшего сердца.

Ноты текут по жилам, как физраствор из капельницы, замораживая кровь. Заткнув уши руками, по коридорам носятся морпехи в защитном обмундировании и спасательных жилетах.

Я стираю стены камер в порошок, устраивая массовый побег из тюрьмы. Не знаю, за что сюда посадили остальных, но я не позволю, чтобы их продолжали пытать.

Теперь чудовища носятся, летают, скачут по всему кораблю. Хейуорд подсказывает мне дорогу, и я бегу, не прекращая петь. Наконец, поднявшись по трапу, мы вырываемся на верхнюю палубу, на свежий воздух.

У меня на глазах крылатый монстр взлетает и уносится прочь. Его перья вращаются в разные стороны, а под ними сверкает гладкая, как у рыбы, чешуя. Мгновение – и он уже маленькая точка на голубом небосводе.

Леопард из дыма выгибается дугой, совершает прыжок и рассеивается в клубах едкого тумана, от которого режет глаза. Я быстро отворачиваюсь. В другом конце палубы человек из лавы бросается в солдат раскаленными глыбами, а те не имеют ни малейшего представления, что делать.

– ЛОЖИСЬ! – орет Хейуорд.

Что-то проносится над нами, и я ничком вытягиваюсь на палубе. Сверху раздается странный звук, будто растревожили улей с пчелами, и миг спустя над моей головой, едва не задев волосы, вжикает темное пятно.

Я встречаюсь взглядом с одним из солдат, и на его лице появляется выражение обреченности, какое я не раз видела в детских больницах.

Песня становится все громче и громче, но исходит она откуда-то извне. Солдаты носятся по палубе, роняя оружие и срывая с себя броню, а вскоре один за другим падают, хватаясь за горло. Звук ведь способен расплющить легкие, вспоминаю я. Надо только выбрать правильную частоту.

Мне, как магонской девушке, такое под силу, но эта смертоносная песня доносится не из моей груди. Она летит с неба и с каждой секундой становится все громче и пронзительнее. Она отдаленно напоминает жужжание, однако в природе таких звуков не встретишь. Какие-то они…механические.

Это явно наша с Кару песня, только кто-то изменил ее, отравил, сделал неодушевленной, обвил колючей проволокой, по которой пустили ток.

УБИТЬ, поет хор из сотни птиц. Умри. Сломайся. Песня смерти, песня-убийца, песня-крик.

Солдаты штабелями прыгают за борт.

Хейуорд хватает меня за плечи и тащит в сторону. Мы падаем. На том месте, где я стояла секунду назад, поднимается столб дыма. Она отпускает меня, вскакивает на ноги и убегает. Может быть, последовать за своей сводной сестрой, за этим потерянным ребенком?

Она чуть не убила Джейсона. Она чуть не убила меня.

Но небо восстало против нас обеих.

Сильный толчок – и палубу захлестывает гигантская волна. Тут и там грохочут взрывы, пылает огонь… Постойте-ка, такие суда заправляют топливом! Где тут топливные отсеки?

Блинблинблин.

Мы уже по колено в воде. О господи – в некоторых местах она окрашена в алый цвет… Я создаю у нас под ногами каменные островки, чтобы легче было бежать. Повсюду насилие. Переполох. Крики. Смерть.

В блестящих волосах Хейуорд появляется красная точка. Я делаю выпад, обхватываю ее за ноги и валю на пол.

Неожиданная удача – мне на глаза попадается магонская лодка, которая еще пару часов назад парила в лаборатории. Я была уверена, что больше никогда ее не увижу. Она, должно быть, выплыла наружу, когда растаяли стены, и вот теперь зависла в нескольких футах над палубой.

Ухватившись за бортик этой маленькой деревянной лодки, я подтягиваюсь и забираюсь внутрь, а затем протягиваю руку Хейуорд. В голове мелькает: «Что ты творишь?» – но уже поздно, дело сделано.

Это магонская лодка, и она всем своим существом стремится в облака. Я встаю на ноги и ПОЮ.

Лодка покачивается, но моя песня не дает ей перевернуться. Я направляю ее по ветру. Самое время вспомнить все, чему я научилась на корабле своей матери.

Хейуорд сидит рядом, и вместе мы поднимаемся в небо.

Бросив последний взгляд на плавучую тюрьму, я вижу горстку солдат, которые что-то мне кричат. Но мы уже находимся в сотне футов от них.

В тысяче футов. В десяти тысячах.

Я пою с удвоенным усердием, мечтая оказаться как можно дальше от тех тварей, которых послала за нами Заль. Интересно, она планировала убить нас на месте или взять в плен? Мы плывем все быстрее и быстрее, и вот уже я начинаю задыхаться, жадно ловить ртом воздух. Легкие как будто сжали в тиски.

Я заглядываю за борт: голубая земля, голубая вода, голубое небо.

Начинаю торопливо осматривать лодку. Тут все сделано из магонских материалов, нужно лишь найти какой-нибудь острый предмет. Наконец мне удается нащупать маленький гвоздик из магонского металла, торчащий из деревянной доски.

Я снимаю летный костюм и приставляю острый конец гвоздя к руке.

Нельзя! – кричит внутренний голос, но все мы живем в телах, которые медленно умирают с того самого момента, когда мы впервые открываем глаза.

Делаю надрез.

Саднит. Оказывается, снять оболочку не так уж трудно. Хотя инстинкт подсказывает, что я поступаю неправильно, кожа на месте надреза податливо расходится, как будто в нее вшили молнию.

Это тело целовали, и обнимали, и кружили в танце; этим телом я пользовалась почти год, но оно никогда не было моим, равно как и то тело, которое звали Азой Рэй. Оба оказались ненастоящими.

Неужели все, что я испытывала в этих телах, тоже было ненастоящим?

Настоящими были мои чувства.

Обнажаю руку. Я так привыкла к шоколадной коже, что эта блестящая голубая плоть, усыпанная созвездиями, кажется мне чем-то из разряда фантастики.

Попрощайся с телом, которым любила его.

Попрощайся с кожей, которую он целовал. Попрощайся с губами, которые исследовали его губы. Попрощайся с пальцами, которые он сжимал. Попрощайся с той девушкой, которая забиралась к нему в постель и засыпала в его объятьях, потому что лишь он служил ей утешением, когда она потеряла свой дом в облаках.

Попрощайся с той девушкой, которой лгали.

Попрощайся с любовью, с землей и со всем, что осталось внизу.

Ты магонка, Аза Рэй, довольно это отрицать. Ты такая, какая есть.

Тебе нужно это тело, эта мощь, эти способности. Тебе нужно сбросить старую кожу. Тебе нужно быть собой – целиком и полностью.

Пора повзрослеть. Пора вернуться домой.

Я снимаю Бесс Марчон через голову и стягиваю ее с бедер. Оболочка поддается моим пальцам, и невидимые нити, соединявшие два тела в одно, обрываются. Я чувствую, как расправляются мои магонские волосы, как кожу обволакивает ветер. В то же время я понимаю, что потеряла еще одну частичку себя, еще один шанс быть счастливой.

Я ведь любила его.

Любила? Господи, я уже говорю об этом в прошедшем времени?

Интересно, мое разбитое сердце когда-нибудь заживет? Или оно так и останется разбитым? Можно ли от такой боли умереть?

Я надеваю комбинезон на голое тело. Carpe omnia. ИЛАЙ. Вот почему я здесь. Моя сестренка. Мое сердце.

Я раскидываю руки в стороны и снова начинаю петь, чувствуя, как расправляются голосовые связки, которые целый год стягивала человеческая оболочка.

В киноверсии жизни Азы Рэй я бы сейчас ощущала себя целой, завершенной. Поднимаясь в родные края, я избавилась бы от боли в груди так же легко, как от земной оболочки.

Но я так не могу.

{Я…}

{&,&,&}

Нет, нельзя расклеиваться.

Я читала, где-то построили часы, способные работать без человеческого вмешательства на протяжении десяти тысяч лет. Шестеренки, блоки и грузы, а еще немного надежды – и десять тысяч лет спустя мы по-прежнему сможем вести счет каждой секунде, отведенной нам для общения с родными и близкими.

Я и не подозревала, что мы с Джейсоном проведем так мало времени вместе. Казалось, впереди целая вечность и ничто не разлучит нас, кроме самой смерти. И все же я здесь, а он там…

Я несусь в родную страну, не жалея сил.

Несмотря на то, что за мной наблюдает Хейуорд, я позволяю себе поплакать о том, что потеряла, а дав волю чувствам, уже не могу остановиться.

Я рыдаю, облокотившись на бортик лодки, и слезы капают в пропасть, смешиваясь с дождем.

ГЛАВА 14

{ДЖЕЙСОН}

Никаких фотографий, никакого телефона, никакого интернета. Меня выключили из сети.

Длинные коридоры, запертые двери, за каждой из них – узники. Люди, слетевшие с катушек. Люди, чьи родственники взглянули на них и сказали: «Нет уж, увольте».

Меня отправляют на групповую терапию, где я талдычу, что «никогда не пытался покончить с собой», а остальные смотрят на меня и думают: «Ну да, конечно». Поерзав на стуле, я пытаюсь придать себе вид человека, который не предпринимал попыток самоубийства (что соответствует истине), но сам понимаю, что все равно выгляжу как-то не так.

А чему тут удивляться?

Аза Аза Аза

Я сломался.

Даже доктор так считает. По ее словам, у меня случился психотический срыв, но, клянусь, никакого срыва у меня не было! Впрочем, быть может, так говорит каждый, у кого мозги сползли набекрень. Нет-нет, все нормально, правда. Вот только у тебя ботинки на руки надеты.

В нашем организме командует парадом именно мозг, а значит, сбои в работе этого важного органа повлекут за собой неполадки по всему телу.

– Я никогда не пытался покончить с собой, – говорит один паренек, а затем объясняет, что проглотил три пары ножниц не для того, чтобы расстаться с жизнью, а для того, чтобы изгнать духов мертвых, вселившихся в его тело.

Гляжу я на этого малого, и мне становится его жалко. С ним определенно случилось что-то ужасное, и вот теперь он здесь – пытается заключить сделку с судьбой. По-моему, я совсем на него не похож.

Но…

Как.

Знать.

Меня заперли в одном отделении с кучкой шизиков, и теперь мы все дружно сходим с ума.

Эта больница не так уж сильно отличается от того места, куда упекли Азу. Она там, а я тут, и в нашей жизни уже нет ничего нормального. Как и во всем мире, наверное.

– Слышал, ты веришь в пришельцев, – говорит парень из соседней палаты.

У меня хватает глупости ответить:

– Нет, только в одного пришельца.

– Слышал, ты пытался взорвать собственную школу, – говорит другой парень, и поскольку этот вопрос мне задают уже в миллионный раз, я отвечаю:

– Пусть будет так.

– Слышал, ты считаешь себя шпионом.

На что я отвечаю:

– Такого я никогда не говорил. И вообще, все это выдумки.

А затем принимаю таблетки, запиваю их водой и продолжаю дышать, несмотря на то, что каждый вдох дается мне с большим трудом. Возможно, она никогда больше не захочет со мной разговаривать. И будет совершенно права.

Все предметы имеют странный желтоватый ореол. Я даже не поинтересовался, какими таблетками меня тут пичкают, хотя, откровенно говоря, мне насрать.

Кто я такой, чтобы говорить, где реальность, а где вымысел? Быть может, психоз – это нормальная реакция на то, что происходит с нашим миром. На глобальное потепление, голод, эпидемии, засуху, цунами, трещины в земной коре. Эти поистине библейские катастрофы уносят миллионы жизней.

Поистине магонские…

Я слежу за погодой с таким усердием, будто мне за это платят. На групповой терапии добросовестно повторяю: «Я знаю, что не являюсь источником всех проблем, которые возникли или когда-либо возникнут во вселенной».

(На самом деле, может, и являюсь.)

«Я знаю, что должен простить себя за то, что моя подруга умерла».

(Нет, не должен: это я во всем виноват – и в том, что год назад она умерла, и в том, что теперь ее бросили в тюрьму.)

– Джейсон, ты веришь, что в облаках живут люди? – спрашивает ведущая.

– Нет, – отвечаю я.

– Что там летают корабли? – спрашивает она.

– Нет, – отвечаю я.

– Ты веришь, что твоя подруга жива? Ты веришь в неземные формы жизни?

– Нет, да, нет, ДА, – отвечаю я. – ДА! ДА, ВЕРЮ. ОТВАЛИТЕ УЖЕ ОТ МЕНЯ!

Если бы не знал, что мой рассудок уже помутился, обязательно подумал бы, что это происходит сейчас. А возможно, он с каждым днем становится все мутнее и мутнее.

Односпальная кровать. О Магонии ни слуху ни духу. Никаких вестей от ШВАБР. Они, небось, рады-радешеньки, что меня сюда запихнули. Заключили. Пользы от меня уже никакой, так что хотя бы не буду путаться у них под ногами, а если начну разбалтывать их секреты, мне никто не поверит. И пока я здесь тухну, они проворачивают свои делишки.

Азы Рэй Бойл нет. Азы Рэй Куэл нет. Бесс Марчон нет.

А без них нет и Джейсона Кервина. Вот о чем я размышляю, находясь тут, на земле. Без Магонии мир стал слишком маленьким, и хотя я всю жизнь пытался выучить его наизусть и должен бы радоваться, что теперь запоминать придется в два раза меньше, оглядываясь вокруг, я знаю, что корабли были настоящими и, возможно, мне уже никогда не доведется их увидеть.

Так вот каково это – выпасть из жизни.

Я обвожу взглядом юных шизиков, рассевшихся по кругу. Быть может, они, как и я, нашли здесь убежище от внешнего мира. Убежище для искалеченных и отчаявшихся, для тех, кого накачали лекарствами, для тех, кто смотрелся в зеркало, не узнавая собственного лица, для тех, кто разбил машину, когда несся по ночному шоссе, для тех, кому стало до того грустно, что начало казаться, будто небо разразилось слезами.

Пусть наши сердца надтреснуты, но разве это не закономерное следствие жизни на земле? Мир погряз в дерьмище, в нем мало что поддается нашему контролю. Кругом хаос, ужасы и страдания, так можно ли винить тех, кто решил забиться в норку или спрятаться в пещере? Все равно люди умеют лишь мучить друг друга. Даже я при всей своей любви к Азе доставил ей одну только боль.

В каком-то смысле мне здесь самое место. Меня необходимо было изолировать от дорогих мне людей, ведь я только и умею, что доставлять им страдания. Мамам. Азе. Даже Илай. А может быть, все куда хуже, и по моей вине их схватили, похитили, выдернули из жизни. Убили.

Хочется исчезнуть.

Меня захлестывает чувство вины, чувство стыда, ощущение собственной негодности.

Внезапно приходит понимание: так вот как Аза жила пятнадцать лет, вот через что ей пришлось пройти… Теперь я сам стал пациентом. Между прочим, в переводе с латинского это слово означает «страдающий», и теперь я прекрасно понимаю почему. Возможно, скоро меня, как и Азу когда-то, объявят инвалидом, то есть «недействительным». Никто меня не слушает, никто мне не верит.

Аза жила такой жизнью целых пятнадцать лет. Теперь я понимаю, почему она разозлилась, когда я попытался что-то за нее решать.

Все это время я любил ее совершенно неправильно.

Вызываю медбрата.

– Что сделать, чтобы отсюда выбраться? – шепчу я, едва шевеля губами. Он смотрит на меня как на семнадцатилетнего пациента психиатрического отделения, который не умеет взламывать компьютерные системы и не способен запомнить все факты обо всем на свете.

– Нужно набраться терпения, – говорит он.

Откинувшись на подушку, я наблюдаю за снегопадом. Принимаю таблетки. Запиваю их водой. Глазею на дверные замки. Смотрю на серое небо.

Там кипит жизнь.

В голову приходят мысли, которые никогда прежде меня не посещали. Темные мысли об укромных уголках в этой больнице, где твое тело еще долго не смогут найти.

Я и так наполовину мертв. Без Азы Рэй Джейсона Кервина не существует.

ГЛАВА 15

{АЗА}

Мимо пролетает лайнер, украшенный логотипом с изображением тропического рая. Сквозь иллюминаторы проглядываются профили пассажиров, которые читают или смотрят кино.

Одна маленькая девочка прижимается к стеклу, и на секунду мне кажется, что она глядит на нас. Вскоре самолет улетает, и мы снова остаемся вдвоем, на борту шлюпки, опасно раскачивающейся на ветру.

Что же изменилось за последний год, который я провела на земле?

Все. Ничего. Все. Небо окрашивается в розовый цвет.

В кармане лежит компас. Север.

Не могу на север.

– Скажи мне, что нас ждет корабль, – прошу я. – Скажи, что у тебя есть план.

– Нас никто не ждет, – произносит Хейуорд слабым, сиплым голосом. Именно так я разговаривала большую часть своей жизни.

Подобно магонцам, оказавшимся на земле, людям, попавшим на небо, становится трудно дышать. – Я же тебе сказала, сообщников у меня нет. Я одна спустилась на землю, а теперь меня разыскивают власти – как и тебя, если ты не заметила.

– Дышать можешь?

Она кивает.

– Не помру. На спецподготовке нас учат выживать без кислородных баллонов. Но нужно двигаться. Скоро в погоню за нами отправится все небо: и магонцы, и Соловьи. Думаю, нам удалось оторваться, но вряд ли это надолго.

Черные птицы… роботы. Вот что это такое.

– Ты видела, на что они способны. В этой шлюпке нам не отразить атаку, надо бы найти судно побольше и покрепче.

Нас разнесет в щепки первый встречный корабль. У нас нет ни пушек, ни отряда магонских певцов, ни припасов, ни инструментов. Мы плывем под открытым небом, и нас видно как на ладони.

Наконец я заставляю себя спросить:

– Умеешь ориентироваться по звездам? Раз помощи ждать не от кого, я хотя бы хочу понимать, где мы находимся. Половину времени, что меня держали на том авианосце, я провалялась без сознания. Я даже не знаю, какой сейчас день.

– С тех пор, как Заль сбежала из тюрьмы, прошло пять дней.

Пять дней… Бедные мама с папой, они, должно быть, с ума сошли от волнения. Обе дочери пропали. Если только… если только Джейсон не придумал какую-нибудь историю. Может быть, наплел им, что я сама сбежала из дома, что решила вернуться в Магонию. Но что он мог сказать про Илай? Что я взяла ее с собой? Вот бы она действительно была рядом! Мне даже думать страшно о том, что грозит ей на корабле Заль.

Нужно ее найти.

– Мы находимся над Атлантическим океаном, в Дьявольской петле, – говорит Хейуорд. – Раньше магонцы любили нападать здесь на самолеты и корабли. Сбивали их с курса и топили, а пассажиров забирали наверх для перепрограммирования. Промывали им мозги и делали из них бойцов Дыхания. Видишь ли, не всех похищают в младенчестве, как меня. Это странные места. В Петле компас всегда указывает на истинный север, а не на магнитный.

Петля… Она имеет в виду Бермудский треугольник! Об исчезнувших здесь кораблях и самолетах ходят легенды. Как я раньше не догадалась, что за всем этим стоит Магония?

Я достаю из кармана компас (как же хочется выбросить его за борт!), открываю крышку и смотрю на экран. Картинки нет.

Стрелка компаса не желает указывать на истинный север. Она всегда будет указывать на человека, которому чуждо все истинное. Чувствуя, как к горлу подкатывает ком, я убираю прибор в карман. Он мне не поможет.

– Теперь в этой зоне гораздо меньше движения. И людские, и магонские суда обходят ее стороной. Уже не первый год ходят слухи, что к югу отсюда поместили какое-то старое оружие. Говорят, его надежно охраняют.

Она показывает рукой куда-то вдаль.

– Дыхание так далеко не заплывают. Там слишком холодно. Но, судя по всему, его нужно искать именно там. – Помолчав, она продолжает: – Угадай с трех попыток, о чем идет речь.

– О Хоре, – говорю я.

– Да. Заль Куэл куда могущественнее, чем раньше, и, если верить утопленникам, только Хор способен ее победить.

– Я не собираюсь гоняться за призраками, – говорю я. – Нужно спасти Илай. Наверняка Заль держит ее в карцере на своем корабле, и она уж точно не побоится сделать моей сестре больно. Она использует Илай как приманку.

– И что ты будешь делать, когда найдешь ее? Предложишь себя в обмен на сестру? Отлично придумано! Только знай: в схватке с Заль Куэл тебе не победить. У нее был год, чтобы придумать, как использовать твои слабые стороны, и времени даром она не теряла. Пока ты кувыркалась со своим парнем, она планировала, как истребить утопленников…

Я тут же встаю на дыбы. Во-первых, никакой он мне…

Он… не могу…

– Давай не будем о нем.

– Ты разве не из-за Джейсона вернулась на землю? Тебе там не место. Теперь-то ты это понимаешь?

Закрываю глаза. Нет. Да.

Мои родители. Мой мир. Моя сестра. Моя жизнь. Возможно, у меня никогда не было ничего своего. Я отодвигаю эту мысль на задворки сознания. Сейчас есть вещи и поважнее – надо придумать, что делать с моей кровожадной мамашей.

– Нужно как-то остановить Заль.

– Она без боя не сдастся, а ты едва можешь петь. Тебе нужно тренироваться и набираться сил. Там, на корабле, тебя спасло не мастерство, а отчаяние. В твоей песне звучала паника.

Она права, но что же мне делать?

– Илай с Кару и так слишком долго пробыли в плену.

Вдали происходит какое-то движение. Серебристый воздушный кракен раскинул свои щупальца по небу, а те вздымаются и извиваются, поблескивая на солнце. Насколько я помню, эти диковинные существа вызывают тропические циклоны, закручивая щупальцами потоки воздуха. Они встречаются очень редко, и даже магонские корабли не смеют к ним приближаться. Кому захочется, чтобы его закрутило в ледяном вихре и вытолкнуло в верхний слой стратосферы?

Но я при виде воздушного кракена могу думать только о Джейсоне и той видеозаписи с гигантским кальмаром. Украденная из глубин всемирной сети, она стала подарком на мой шестнадцатый день рождения. Подвал, диван, мы впервые взялись за руки, почти поцеловались – то были последние моменты моей земной жизни.

Кажется, будто с того дня прошел не год, а не меньше тысячи лет. Душа, тело – все невыносимо болит. Я лишилась всего, что у меня было.

Всего, кроме Магонии.

Воздушные кракены – опасные хищники, и неважно, что они ослепительно красивы. То же касается и гигантских кальмаров. Им лишь бы пожирать более слабых животных, неспособных распознать угрозу. Застав жертву врасплох, они обхватывают ее щупальцами и разрывают на куски своими острыми клювами.

Я бросаю взгляд на Хейуорд. В мире много различных хищников.

– Почему ты мне помогаешь? – допытываюсь я.

– Хочу предотвратить конец света, – отвечает она. – А ты разве не хочешь?

Она делает глубокий вдох и закашливается, а потом морщится от боли.

– Я думала, что ненавижу утопленников, но позже осознала, что эту ненависть мне привили Дыхание. В прошлом году, когда тебя доставили в Магонию, я днями напролет стояла у твоего дома, наблюдая за твоими родителями, за Илай и Джейсоном. Я изучала их, смотрела, как они скорбят. У бойцов Дыхания нет семей. Меня никогда не любили так, как любит тебя Джейсон…

– Он меня не любит, – перебиваю я.

Она с грустью смотрит на меня и продолжает:

– Твоей матерью движет не логика, а жажда мести. У Дая из-за утопленников погибла вся семья, и он не станет их щадить. Вместе они завершат миссию Заль, даже если им придется пожертвовать собой.

Одиноко завывает ветер.

В голове всплывает воспоминание.

– Когда Кару схватили, он успел передать мне послание. Похоже, он пытался сообщить, что нужно искать. «Где воздух сошел с ума. Где живут дикие птицы».

Не знаю, почему я так уверена, что Кару говорил про Хор, но одно мне известно точно: нужно вызволить Илай и вернуть ее на землю, но чтобы ей было куда возвращаться, землю необходимо защитить. Конечно, магонцы виноваты не во всех проблемах землян, но угрозам, исходящим от Магонии, я хотя бы могу противостоять. Раз Кару просил меня найти Хор, значит, этим я и займусь.

Хейуорд сгибается пополам, захлебываясь кашлем. Ее губы приобрели синеватый оттенок. Илай сейчас тоже не может нормально дышать, а Заль, наверное, стоит и смотрит, как она мучается.

Заль хотела спровоцировать меня, похитив мою сестру, и у нее прекрасно получилось.

Но Илай – настоящий боец. Могу поспорить, она не стала беречь силы и тихонько отсиживаться в углу, а принялась кричать, чтобы ее выпустили, как только очутилась на борту корабля. Надо как можно скорее вызволить ее!

И все же Хейуорд права: сейчас я слишком слаба.

Где воздух сошел с ума. Где живут дикие птицы.

Я сверяюсь с компасом, беру курс на юг, подальше от всего, что связано с севером, и, тихонько напевая себе под нос, веду лодку через Петлю.

Терпеть не могу просить о помощи.

Но на сей раз без чужой помощи не обойтись.

ГЛАВА 16

{ДЖЕЙСОН}

– К тебе посетитель, – объявляет медбрат, прерывая мои скорбные раздумья. Я тащусь в комнату для свиданий, морально готовясь к встрече с мамами, которые снова будут смотреть на меня глазами, полными нежности и вины. Не хочу их видеть, они слишком сильно меня любят. Когда тебя так любят, трудно помышлять о самоубийстве.

Вместо них меня ждет мистер Гримм.

В последнюю нашу встречу он застукал меня с планшетом на уроке, а я ляпнул «Аза» вместо того, чтобы сказать «Бесс».

Гримм, похоже, догадывался, что со мной что-то не так, с тех самых пор, как в меня Ударила Молния, и вот теперь, когда меня упекли в психушку, его подозрения подтвердились.

Слегка насторожившись, я сажусь. Гримм смотрит на меня без тени сочувствия. У него вообще какой-то непроницаемый вид.

– Кервин, – говорит он. – Вот так встреча!

Ладно, чувства юмора ему не занимать. Подыграю ему, притворюсь, что все нормально, насколько это возможно.

– А цветы вы не захватили? – говорю. – Шарики? Дирижабль?

– Нет, но я принес тебе чучело птицы, – говорит Гримм, роясь в сумке. Он достает маленькую желтую птичку с черным клювом и пододвигает ее ко мне через стол.

Я медленно поднимаю глаза.

Он наклоняется ко мне.

– У меня нет времени читать тебе лекцию о зарождении жизни на планете Земля. Я знаю, что Аза Рэй жива. Вот все, что я пока могу сказать.

Я не в силах пошевелиться.

– Что вы знаете об Азе?

– Абсолютно все, – говорит он.

Его что, доктора подослали? Хотят проверить, отказался ли я от бредовых фантазий?

– Азы нет в живых, – осторожно начинаю я. – Она умерла год назад.

– Кервин, – говорит Гримм. – Хочешь считать погибшей девчонку, которая уплыла на магонской шлюпке вместе с главным оперативником Дыхания, – пожалуйста, дело твое. Но сейчас она находится в районе Петли и, вероятно, надолго там не задержится.

Я вскакиваю на ноги.

– Она сбежала?

– Да, ей удалось сбежать, – подтверждает он. – Она путешествует по небу в поисках Илай. Это из-за тебя ее сцапал ШВАБР, не так ли?

Я оглядываюсь по сторонам, желая убедиться, что нас не подслушивают, но никто даже голову не поднимет. Интересно, а Гримм вообще настоящий?

– Не надо притворяться, будто не понимаешь, о чем идет речь. Ты вступил в их ряды.

– Они меня шантажировали, – протестую я.

– То есть ты ни в чем не виноват?

– РАЗУМЕЕТСЯ, виноват! – Я в отчаянии плюхаюсь в кресло. – Поглядите на меня: сижу тут в пижаме, нормальной одежды у меня нет. Если я что и знаю, так это то, что все испортил.

– В таком случае ты обязан все исправить, – говорит Гримм.

В мою разбухшую от таблеток голову стучится запоздалое озарение.

– Так вы не просто чудаковатый учитель английского и литературы… Вы Дыхание! И работаете на Магонию!

Как я был слеп! Хочется уткнуться лицом в ладони.

– Ты же у нас вундеркинд, Кервин. Мог бы и раньше догадаться.

Гримм закатывает рукав и демонстрирует татуировку в виде вихря, набитую на запястье. Аза всегда говорила, что у него есть наколки, которые он замазывает тональником. Правда, она представляла себе что-то вроде красотки в стиле пин-ап или там листа марихуаны.

– Я был Дыханием, но дезертировал и уже некоторое время работаю в одиночку. Защищаю Азу.

– Не больно вы стараетесь, – говорю я. – Насколько я помню, год назад Аза умерла.

Гримм бросает на меня полный презрения взгляд.

– Я два года за ней следил, – говорит он. – Когда ее состояние стало ухудшаться, я занялся поисками новой оболочки, которая позволила бы и дальше скрывать ее от магонцев. Но они добрались до нее раньше.

– С чего бы вам вообще ее «защищать»? Неужели так сильно к ней прикипели?

– Есть вещи более важные, чем личные симпатии, Кервин, – говорит Гримм. – К примеру – не хотелось бы так уж сильно заострять на этом внимание – спасение мира. Если ты знаешь, где спрятано смертельное оружие, то должен сделать все, чтобы оно не попало в руки тех, кто захочет его использовать.

– Как благородно, – говорю. Каждое его слово вызывает у меня подозрения. – А что насчет Хейуорд?

– Теперь она мой агент, – отвечает Гримм. – Она сама ко мне пришла, хочет начать на земле новую жизнь.

– Она вас обманула, – говорю я на автомате. – Хейуорд никогда не изменится. Она служит только Магонии и уже, наверное, везет Азу к Заль.

Гримм качает головой из стороны в сторону.

– Наверху положение крайне нестабильно. Небесные жители голодают, повсюду вспыхивают бунты. Многие пересматривают свои взгляды, не только Хейуорд. Думаю, на Илай Бойл напали не магонцы, – продолжает он. – У меня нет никаких оснований полагать, что ее похитила Заль. Ее схватили ранним утром в тот же день, когда ШВАБР забрал Азу. В ту ночь в нашем регионе не было гроз, а значит, ни магонцы, ни мои бывшие коллеги в похищении не замешаны. Они не стали бы спускаться на землю без прикрытия.

Как нелепо, что все светлые мысли приходят мне в голову с опозданием! Я был так уверен, что Илай схватила именно Заль, что о других вариантах и не подумал, а ведь Илай с утра пораньше любит заниматься гимнастикой.

То дерево неподалеку от кладбища! То поле!

Я оглядываю свою пижаму. Я чуть было не шагнул в пропасть, но теперь у меня есть шанс все исправить.

Поворачиваюсь к Гримму.

– Вытащите меня отсюда.

Три часа ночи. Я крадусь по коридору в кабинет заведующего отделением, вскрываю замок. Да-да, это я умею. Надо же чем-то занимать мозг в свободное от зубрежки время.

Открываю картотечный шкаф, достаю свой файл и пластиковый пакет, в который поместили все, что нашли у меня в карманах: телефон, зарядное устройство на солнечных батареях, компас, очки для наблюдения за магонскими кораблями. В другом шкафу нахожу рюкзак. В целости и сохранности. Отлично.

Пролистываю файл. Сколько же в нем страниц! Годами шел к психотическому срыву… создал воображаемый мир… бла-бла-бла различные диагнозы. Если бы врачи знали о существовании Магонии, список приписываемых мне расстройств сократился бы вдвое. Тут также говорится, что я страдаю от комплекса спасителя из-за смерти Азы Рэй Бойл.

Вот об этом читать весьма неприятно.

Кладу файл на место. Запихиваю в пластиковый пакет вещи из соседних ящиков: чужой телефон, чужие очки (стеклянные линзы в нашем отделении под запретом). Не хочу, чтобы ШВАБР сразу узнал, что я сбежал отсюда со всеми своими навороченными причиндалами.

Спустя час я сижу в машине мистера Гримма. Мы отъезжаем от больницы с видом людей, которые решили отправиться за утренним кофе, а не провернули побег из психиатрического отделения, чтобы отправиться на поиски девушки, которую – возможно – забрали жители небес.

Выбраться оказалось так просто, со стыдом думаю я. В стенах больницы меня удерживало лишь одно: навязчивое подозрение, что лечение мне и вправду необходимо.

От которого я до сих пор не отделался.

Комплекс спасителя.

Да уж… Таких, как я, еще нужно поискать.

Гримм как воды в рот набрал. Я оглядываюсь, ожидая увидеть машины ШВАБР или полицию у нас на хвосте, но на дороге никого нет. Темное небо прочерчивают молнии. Надев очки, я вижу, что над нами проплывает целая флотилия.

Порывшись в рюкзаке, я достаю файлы, которые свистнул на выходе из штаб-квартиры.

– Агенты ШВАБР уже не первый год пытаются получить фотографии Маганветара, – говорю я.

– Значит, они до сих пор его не видели? – спрашивает Гримм.

– Нет, и это их жутко бесит. Они отправили в небо разведывательные дроны и парочку небольших самолетов. Судя по всему, хотят захватить столицу, чтобы посылать дожди в одни регионы…

– И устраивать засуху в других. Имея власть над погодой, ты имеешь власть и над своими врагами.

– Именно. Они хотят управлять погодой. А еще они хотят управлять Азой.

Гримм оценивающе на меня смотрит.

– Неплохо, – нехотя признает он и переводит взгляд на дорогу.

Перед нами открывается поле, широкое и пустынное. У его края должно стоять костлявое черное дерево с идеально ровными ветвями, самое крупное во всей округе.

Но его там нет.

Мы подъезжаем ближе и выходим из машины. Пустое поле, усыпанное подбитыми и потоптанными кукурузными стеблями, а на месте дерева – кратер.

На краю кратера виднеются следы. Подхожу ближе. В глине застыл отпечаток маленькой руки.

На земле сверкает какой-то предмет. Мобильник Илай! Этот лакированный чехол с серебристыми созвездиями на фоне синего неба я узна́ю где угодно. Рисунок на чехле в точности повторяет расположение звезд в ту ночь, когда Илай появилась на свет. Это подарок Азы, изготовленный с моей помощью.

Гримм принимается копать землю на краю кратера, а затем вбивает колышек и привязывает к нему трос.

– Что тут произошло? – спрашиваю.

– Здесь побывали охотники за головами, – говорит Гримм. – Все куда хуже, чем я предполагал. Похоже, они похитили Илай по заказу Магонии.

– Кто – они?

– Скорее не «кто», а «что». Мандрагоры.

М-м… что? Мандрагоры?

Мандрагоры нельзя назвать разумными существами. Вообще говоря, это даже не существа, а растения. Согласно народным легендам, от визга корня мандрагоры можно умереть. Во что только ни верили наши предки! И в растения, которые умеют ходить и разговаривать, и в старое доброе колдовство… и в летающие корабли.

Давно бы уже пора зарубить себе на носу, что я не истина в последней инстанции. Если я никогда не слышал о мандрагорах-охотницах за головами, это еще не значит, что их не существует.

На ум приходит одна фразочка, которую придумала Аза, когда на меня в очередной раз нашел приступ нерешительности.

«Хватит думать, аналитик-паралитик, пора действовать!»

Хороший совет? Не знаю, но ничего больше не лезет в голову.

– Там, наверху, все ищут Азу, а мандрагоры – первоклассные охотницы, так что не стоит удивляться, что они решили заглянуть сюда, – говорит Гримм. – Они просто не учли, что ШВАБР… – презрительный взгляд в мою сторону, – тоже за ней охотится. Кажется, они не поняли, что забрали не ту сестру. Будь у них возможность, схватили бы обеих и выпросили бы у Заль целое состояние. За мою голову, кстати, тоже назначено большое вознаграждение. Дыхание – это работа на всю жизнь. Перебежчиков они не терпят…

Пока он говорит, я замечаю, что скала, на которой расположено кладбище, выглядит как-то непривычно.

Не помню, чтобы на ней росло то большое дерево…

– Гримм!

Он оглядывается, и выражение его лица меняется.

– УХОДИ! – орет он. – ЖИВО! БЕГИ!

Дерево исчезает прямо у нас на глазах. Раз – и нету. Его будто засосало в воронку.

Сверху раздаются крики, и небо заполоняют птицы. Я стою посреди кукурузного поля, прикованный к месту, оглушенный клекотом и хлопаньем крыльев, а вокруг падают перья.

На дне кратера что-то шевелится, а затем по всему полю, подобно раскатывающемуся ковру, пробегает волна. Земля под ногами дрожит. Неужели землетрясение?

– Кервин, беги! – кричит Гримм. У него в руках что-то наподобие фонарика и канат, который он торопливо завязывает узлом.

С трудом удерживаясь на ногах, спотыкаясь на ухабах и выбоинах, я несусь к машине. Земля двигается, а над головой кружит целая орава птиц.

Нога застревает в яме, возникшей из ниоткуда. Пока я отчаянно дергаю за лодыжку, из земли вырастает дерево с множеством колючих ветвей. Впрочем, «дерево» – неверное наименование, напоминаю я себе.

Руки, ноги, туловище из бледных корней и веток, переплетенных между собой, грубое, сучковатое лицо, застывшее в злобной гримасе. С истошным воплем существо поднимается на поверхность.

Нога застряла – не двинешься с места. Гримм загораживает меня собой, и чудовище хватает его своей огромной ручищей.

В этой твари, должно быть, футов тридцать, не меньше.

Я наблюдаю за происходящим, как в замедленной съемке. Мозг отказывается интерпретировать звуки окружающего мира. Гримм кричит, сопротивляется, и тут раздается неестественно громкий хруст, как будто что-то раздавили копытом. Похоже, у него сломался позвоночник…

Мандрагора нагибается, подбирает меня с земли и сдавливает корявыми пальцами. Ору во всю глотку, тело горит, легкие вот-вот лопнут, сознание превратилось в болото из цифр, в беспорядочный набор знаков после запятой, в свалку данных…

Птицы верещат…

Неугомонные…

Как пушечные ядра, падают на мандрагору…

Всё в перьях…

Она расплющивает меня, выжимает, раскалывает ребра, ломает кости…

А потом с громким воем ныряет в кратер.

Птичий галдеж – тишина.

Темнота, вой ветра в ушах, мы

Л

Е

Т

И

М

в недра земли.

ГЛАВА 17

{АЗА}

Бесшумно двигаясь по ночному небу, мы пересекаем Бермудский треугольник, выплываем через его южный угол и преодолеваем экватор. Как же СИЛЬНО я соскучилась по свежему бризу, по качке во время штормов… Проведя целый год на суше, я поняла, почему многие моряки не желают возвращаться на твердую землю, почему снова и снова уходят в море, как бы счастливы они ни были дома, в кругу семьи.

Впрочем, быть может, в кругу семьи они вовсе не счастливы.

Быть может, близкие люди лгут им и предают их доверие, поэтому они и пускаются на поиски пленительных русалок и больших белых китов. Быть может, отчалив от родных берегов, моряки понимают, что у них нет причин возвращаться домой и что лучше провести жизнь в одиночестве.

Мне нужно держаться от любви подальше, как самому одинокому киту на свете. Если ты единственный в своем роде, наверное, тебе суждено жить в изоляции. Блуждать в темноте и петь.

В воздухе пахнет грозой. Небо сотрясается, ветер приносит брызги дождя.

Магония осталась такой, как прежде, но теперь она кажется мне в сто раз прекраснее. Раскачиваясь в шлюпке со своей неожиданной союзницей, я вижу все куда яснее, чем раньше.

Оказывается, в небе водится столько шквальных китов! Раньше мне встречались в основном стада, путешествующие с магонскими кораблями, но здесь они плавают сами по себе. Их шкуры испещряют шрамы, но они хотя бы свободны. Никто не привязывает их к судам и не заставляет создавать погоду против их воли.

К лодке подплывает стадо китов в белую крапинку. Они взывают ко мне в своих песнях.

Я протягиваю руку к одному из них, и он подплывает ближе. Тогда я перекидываю ногу через бортик и залезаю ему на спину.

Вспоминается наш давний спор с папой. Каково это – кататься верхом на ките? Все равно что летать на дирижабле? Ехать на скоростном поезде? Плыть на субмарине?

Кататься верхом на ките – это все равно что кататься верхом на ките.

Кожа у него жестче, чем я думала, и по текстуре напоминает покрытый инеем песок. Шквальные киты вовсе не сделаны из пара, как кажется на первый взгляд, – это настоящие животные, а не сказочные персонажи.

Я провожу пальцами по ороговевшей коже вокруг китового глаза. Такое ощущение, будто трогаю динозавра.

Как выяснилось, чтобы кататься верхом на шквальном ките, не нужны никакие особые навыки. Главное – это доверие. Хейуорд наблюдает за нами с лодки, и ее губы синеют с каждой минутой.

Она родилась на земле, а я – здесь, в небе. Мы, можно сказать, принадлежим к двум разным биологическим видам.

Неужели вся загвоздка в этом?

Хочется верить, что земляне и магонцы способны жить в мире, но, наверное, это утопия. Чего я ожидаю? Что они встанут в круг и возьмутся за руки? Устроят обед в складчину? У меня самой никогда не получалось находить с окружающими общий язык. К тому же нельзя сказать, что земля безупречна, что на ней живут одни лишь добрые, щедрые, хорошие люди. Скорее наоборот.

Наверное, пора признать, что различия лишь разобщают нас. Что мое место в небе, И ТОЛЬКО.

Я прижимаюсь к широкой спине громадного кита, а тот грациозно плывет по небу, лавируя между своими сородичами, наслаждаясь собственной легкостью, холодной погодой, нашим маленьким приключением. От его песни мороз крепчает. Я подпеваю ему, и ноты льдинками падают с моих губ. Любопытно, что происходит внизу? Вдруг мы вызвали метель в каком-нибудь регионе, где отроду не видели снега?

Нет, мы же пролетаем над водой.

При виде фантастической красоты этого мира щемит сердце. Сапфировый купол неба, бездонный океан, плавные, мощные движения шквальных китов, их необычайная плотность. Я вторю своему киту, наши голоса сливаются, и вниз сыплются снежные хлопья.

Лишь немногие создания умеют петь. Киты, летучие мыши, птицы, магонцы и, если верить моей маме, мышата, живущие у нас дома.

Песня – это дар, и я должна быть благодарна, что обладаю им. Что бы ни ожидало меня впереди, я должна радоваться, что сейчас жива и здорова, что вырвалась на свободу.

Не у всех есть близкие люди, которые их понимают. Некоторые – взять хотя бы Хейуорд – всю жизнь проводят в одиночестве. Мне никогда не было одиноко, я всегда была окружена любовью, и если с этого момента мне придется идти по жизни одной – ничего страшного, переживу.

В голову лезет непрошеное воспоминание: мы с Джейсоном лежим в постели, он перекатывается на живот и кладет ладонь на то место, где сходятся мои ребра, где кроется дверца для канура.

Меня захлестывают ярость и грусть. Я в смятении.

Мы продолжаем петь, и под действием наших голосов в воздухе образуется ледяная глыба, плотная и массивная. Что бы подумали моряки, если бы увидели маленький голубой айсберг в этих теплых краях? Может быть, если очень постараться, я смогла бы обратить вспять весь ущерб, нанесенный нашей планете… Спасти человечество от климатических изменений, вызванных им самим, а Магонию – от разрушительного воздействия Заль. Восстановить природный баланс. А вдруг в этом и заключается мое предназначение?

Вдруг поэтому я и оказалась наверху?

Возможно, любовь вообще не для меня, потому что у меня особая миссия, с которой не справится никто другой. Могу ли я в таком случае жаловаться на свою судьбу? Вправе ли я хотеть большего? Нельзя же иметь все и сразу.

Так не бывает.

Пойдем, поет шквальный кит, увлекая меня все дальше. Сначала я никак не разберу, куда он меня принес, а потом понимаю: это же китовые ясли! Мимо нас туда-сюда шмыгают крошечные китята, окатывая все вокруг фонтанами брызг. Они стрекочут и пищат, переговариваясь на неизвестном мне языке.

Пусть это банально, но с ними я чувствую себя в полной безопасности.

Терпеливо обходя резвящихся китят, следом за нами плывет Хейуорд. Ее лицо ничего не выражает.

Кто она такая? Что дорого ее сердцу? За что она готова отдать жизнь?

Возможно, Хейуорд действительно успела полюбить землю или кого-то из ее обитателей. Минув небесные ясли, мы продолжаем свой путь по открытому небу. Я стараюсь не думать о грустном, черпать силы из увиденного.

Да, в мире много несчастий, но есть в нем и детеныши шквальных китов, и это прекрасно.

Внезапно Хейуорд принимается делать мне знаки, чтобы я вернулась на лодку.

Сверху доносится шипение. Над нами кружат птицы, черные и красные, с огромными крыльями, охваченные огнем. Небо заволакивает дымом. Эти птицы напоминают…

Фениксов?

– ПОЙ! – кричит Хейуорд.

Будь у нас паруса, уже бы вовсю полыхали. Разлетающиеся от птиц искры прожигают шкуры шквальных китов, а те, завывая от боли, вызывают дождь.

ЛИВЕНЬ, пою я. Крупные капли набухают у нас над головами и дробью барабанят по птицам, а те шипят, как намокшие факелы. Я пою громче, хотя эти существа двигаются так быстро, что их практически невозможно разглядеть.

ПРОЧЬ! предупреждают они. ПОКИНЬТЕ ЭТИ КРАЯ!

Золотистые клювы, синее, красное, огненно-рыжее и черное оперение. От них пахнет костром, а голоса их напоминают потрескивание дров.

Хейуорд ведет лодку вперед сквозь лес из крыльев и огнедышащих клювов, но существа выстраиваются в ряд, преграждая нам путь.

Возможно, перед нами тот самый Хор, о котором говорили на корабле? Эти птицы невероятно опасны, из них бы вышло мощное оружие…

Но они не станут мне помогать – они совсем дикие и не признают чужих правил.

Я пою еще громче, обрушивая на них настоящий ливень, способный затопить всю планету. Перед глазами мелькают картины из прошлого: вода сочится из камня, все вокруг рушится. Но сегодня я пою совсем другую песню: промокни, потухни, погасни.

Огонь умри, вывожу я. Огонь увянь, дым уйди. Некоторые птицы меняют цвет. Красные становятся оранжевыми, а потом свинцово-серыми, синие чернеют. Их крылья тускло поблескивают, как тлеющие угли в камине, которые только и ждут, чтобы их разворошили.

Вы и есть Хор? спрашиваю я у одной из них.

НАЗАД! поет она в ответ.

Я быстро оглядываюсь. Кашляя и отплевываясь от дождевой воды, Хейуорд усиленно гребет.

Одна из птиц подлетает ко мне на расстояние вытянутой руки, задевая меня крылом. На вид мягкое, словно шелк, оно скользит по коже, как горячий нож по сливочному маслу.

Довольно! голосит другая птица. Прочь!

Я вскрикиваю от боли. Она открывает клюв. Величественный дракон, птица-змея.

Меня непреодолимо влечет к этой огненной птице, хочется прижаться к ней всем телом, обхватить ее руками. Я знаю, что она может испепелить меня, и все равно придвигаюсь к ней вплотную, вдыхая ноты в ее глотку. Моя песня меняется.

Не дождь, а не-дождь. Воздух, разгорающееся пламя, песня-ветер, песня-огонь. Фениксы становятся ярче. Я пою вместе с ними, придавая им сил. Они питаются моей злостью, моим страхом.

Моим желанием перечеркнуть последние семнадцать лет своей жизни и начать все сначала.

Моим разбитым сердцем, моей ослабевшей волей.

Прекрасное существо говорит со мной резким, пронзительным голосом – точно щелчок хлыста.

Вдыхай, произносит оно, раскрывая как можно шире сверкающий клюв и расправляя блестящие крылья. Его песня обжигает мои легкие.

И тут рядом появляется Хейуорд. С боевым кличем Дыхания она опрокидывает на птицу ведерко воды. Феникс загорается ярким пламенем, а потом гаснет и чернеет. Обуглившиеся перья, обуглившийся клюв, погасшая песня. Превращается в пепел и рассыпается.

Со всех сторон раздается неприятное шипение, и один за другим фениксы вспыхивают и тухнут, подобно закоротившим проводам. Несколько секунд спустя они образуют проход, достаточно широкий, чтобы сквозь него проскользнула наша лодка. Одна из птиц летит перед нами, оставляя за собой яркий след.

Впереди смерть, поет она на ломаном магонском языке. Таким, как ты.

Мне кажется, я и так наполовину мертва.

И все же я двигаю лодку вперед, создавая горячий поток воздуха в остывшей атмосфере. Птица излучает золотое сияние. С земли ее, наверное, можно принять за комету.

Она была тут, поет птица, заволакивая небо дымом. Магония тут крушила.

На пелене дыма возникает изображение, подобное миражу. Фата-моргана. Мне удается разглядеть корабль, но это не «Амина Пеннарум». «Анна-Пенни», единственное судно, которое я успела по-настоящему хорошо изучить, разбилась у берегов Западного Шпицбергена еще в прошлом году.

Нет, перед нами пиратский корабль, сильно смахивающий на гигантскую черную тучу. Парусами ему служат ма́нты – огромные, как дома, скаты с неподвижными туловищами и гибкими крыловидными плавниками. Благодаря мантам корабль движется невероятно быстро. Их плавники то надуваются под напором ветра, то неестественно изгибаются.

Хейуорд, как и я, наблюдает за картинами, которые показывает нам феникс.

Сердце больно сжимается.

У штурвала корабля стоят Заль и Дай. На моей матери темно-синяя униформа, сплошь увешанная золотыми регалиями. Их новый корабль крупнее и лучше «Амины Пеннарум». Интересно, у кого они его украли?

Вид у Заль свирепый и бойкий. В ней уже нельзя узнать ту задыхающуюся, беспомощную, сломленную женщину, которую год назад Дыхание затаскивали на свой корабль. Не похожа она и на вчерашнюю заключенную. Перед нами капитан военного корабля, и это еще не самое страшное.

Кажется, ее мощь возросла в разы. Вокруг корабля виднеется множество привязанных друг к другу судов. Она возглавляет целую флотилию.

На плече у матери я замечаю Кару, и из моей груди вырывается стон. Теперь он прикован уже не к мачте, а к самой Заль. От этого зрелища мне становится жутко, но сейчас не время впадать в истерику.

Где же ИЛАЙ?

Вокруг Заль стоят магонцы, облаченные в такую же униформу, как у нее. У мужчин волосы седые, а у женщин – цвета сумеречного неба. Никого из них я прежде не видела, но все они выглядят очень сурово, и я даже отсюда вижу, что все они неимоверно сильные певцы. Они будто дергают за невидимые ниточки, подчиняя себе ткань мироздания.

Под действием их голосов корабли развивают огромную скорость, а крылья-плавники мант создают эффект невидимости – правда, лишь частичный: флотилия мелькает у нас перед глазами, то исчезая, то появляясь снова.

Чем дольше я на все это смотрю, тем яснее становится: мы не победили Заль Куэл, а только сделали ее сильнее. Своим заключением она заработала сочувствие, армию и новые знания.

Навстречу кораблю Заль движется судно поменьше. Все, кто находится на его борту, зажимают уши и морщатся от боли. Заль берет судно на абордаж и забирает оттуда припасы.

Что ж, ограбить корабль с провизией – вполне в духе моей матери, ведь, что бы она ни говорила, Заль была и остается пираткой. Захваченный корабль выглядит так, будто того и гляди развалится, у летучей мыши, прикованной к его мачте, нет одного крыла, а экипаж одет во что ни попадя и, судя по всему, голодает уже не первую неделю. Словом, без слез не взглянешь. Но Заль не собирается им помогать.

Она требует, чтобы перед ней преклонили колена. Некоторые отказываются.

Что она творит? Разве она не собиралась остановить голод? Помочь своему народу? Она обещала накормить магонцев, а не отобрать у них последние крошки.

Помощники Заль обнажают мечи. Я с ужасом наблюдаю, как они убивают целый корабль невинных.

Заль собственноручно отдирает летучую мышь от мачты, та падает за борт, и за ней тут же устремляются стервятники.

Вспышка молнии – и мираж растворяется. Призрачные корабли и их призрачные команды исчезают с последними нотами песни феникса.

Но я увидела достаточно. Я знаю Заль. Она хочет, чтобы материки исчезли, чтобы навсегда погасли огни городов, чтобы за бортом остался лишь Мировой океан. Моя мать – разрушительница, а я…

Кто тогда я?

Теперь, когда дым рассеялся, перед нами открывается место кораблекрушения. Заль оставила после себя руины. Мы плывем по небесному кладбищу.

В воздухе, подобно поплавкам, парят доски и щепки. Обернувшись на жалобные крики шквальных китов, я замечаю туши их сородичей, свисающие с корпуса корабля. Получается, Заль убила не только всю команду, но и сопровождавших ее созданий. В снастях болтаются пестрые клубки перьев – трупики кануров.

Выживших не видно, в палубе корабля зияют огромные дыры, паруса изорваны в клочья, мачты разбиты в щепки.

Соловьи, шипит феникс, подлетая к нам. Пришли из Магонии. С ней. Соловьи. Напели смерть.

Огненная птица уносится прочь, прочерчивая небо, как падающая звезда.

Теперь я знаю, чего хочет Заль. Жизнь не представляет для нее никакой ценности – ни своя, ни чужая. Она мечтает лишь об одном: разрушить все на этой планете. Даже если когда-то она и вправду желала избавить Магонию от голода, ей уже давно руководят иные мотивы. Моя мать не остановится, пока не отомстит и землянам, и магонцам.

Взглянув на Хейуорд и на шквальных китов, я спрашиваю:

– Ну что, плывем дальше?

Погас, поет один из китов, разглядывая изувеченную тушу другого. Вместо запаха гниения она источает приятный аромат дождя и земли. Петрикор[8]. Мертвые киты, сотня кануров со свернутыми шеями, вся палуба усыпана перьями и костями…

Глубже в небо, напевает кит. Ярче песня. К жемчужным облакам, во льды.

– Продолжаем двигаться на юг, – кивает Хейуорд.

ГЛАВА 18

{ДЖЕЙСОН}

Прямо перед лицом проносится стая летучих мышей. Лисьи мордочки, перепончатые крылья, дерганые движения.

Я сижу в клетке, которую тащат вниз по крутому скользкому склону. Мандрагору отсюда не видно.

Все тело ноет, да еще со зрением что-то неладно – наверное, заработал себе сотрясение мозга. Хотя бы руки-ноги на месте. С ужасом вспоминаю, что Гримм погиб… Даже думать не могу о том, что с ним произошло.

Почему мандрагора оставила меня в живых?

Потому что она охотница за головами, отвечаю я сам себе, а значит, планирует кому-то меня продать. Видимо, думает, что я ценный трофей.

Клетка со скрипом раскачивается из стороны в сторону, и меня мотает от одной стенки к другой. Когда я наконец понимаю, где именно нахожусь, меня захлестывает прилив дурноты. Мандрагора посадила меня в свою грудную клетку, а то, что я принял за прутья, – это ее ребра.

Мандрагора спускается по ступеням, уходящим в темноту, а где-то далеко внизу плещется вода. Мы углубляемся в недра планеты.

Под рукой ни «Джи Пи Эс», ни «Гугла», ни «Википедии», ни карты подземных тоннелей. Я весь год исследовал небеса: штудировал созвездия, чертил карты, изучал языки – но о подземном мире мне не известно ровным счетом ничего.

В последнее время я вообще едва понимаю, что творится вокруг, и уже начинаю к этому привыкать.

По тоннелю проносится леденящий кровь пронзительный вопль.

Торчащие сверху корни с шелестом расправляются, а затем издают звук, который не смог бы воспроизвести ни один человек – разве что Аза Рэй.

Мы продолжаем наш путь, а корни как будто следят за нами и прислушиваются. Они скользят по потолку тоннеля, указывая моей похитительнице путь.

Со стороны подземной реки доносится прерывистый стон.

Кромешная тьма чередуется с проблесками света, но я даже не знаю, в каком мы движемся направлении. Стрелка компаса указывает на запад, но можно ли ей верить?

Мой слух различает голоса, низкие и высокие, поющие и орущие, шелестящие, как водопад, и гремящие, как барабанная дробь.

Мандрагора останавливается, издает громкий рык и начинает трястись, будто вкручиваясь в землю.

В следующий момент мы куда-то проваливаемся.

Перебирая корнями, мандрагора ползет по тоннелю, уходящему вниз и вбок, с невероятной быстротой, подобно лианообразному растению, способному выкорчевать дерево или обрушить дом… как же оно называются? Кудзу!

Когда на нашем пути попадаются пещеры и гроты, я жадно хватаю ртом сырой воздух.

Вскоре мы уже катимся по скользкой черной горке, вдоль которой течет ручей, и ноздри щекочет запах гари. Стены тоннеля покрыты какой-то пористой вулканической породой, и от них пышет жаром.

В конце тоннеля вроде бы горит костер. Оттуда доносятся вой и шепот, свист и лай, будто там собралась целая сотня неведомых существ, одновременно разговаривающих на сотне неведомых языков.

Мандрагора медленно и уверенно идет на их голоса.

Наконец мы оказываемся на дне котловины, залитой ярким светом. Мы будто попали в кальдеру[9] вулкана. Постойте-ка… ТАК И ЕСТЬ!

Прямо посреди этой огромной полости на вертелах жарятся крупные животные, которых мне не доводилось видеть даже на картинках. Одно из них похоже на слоновую черепаху, но приглядываться что-то не хочется. Куда ни взглянешь, повсюду чудовища: одни высокие и тонкие, другие едва поднимаются над землей, и каждое что-то бормочет. Какофония.

Мое внимание привлекает древний монстр из камней и магмы. Зачерпнув полные пригоршни бурлящей лавы, растекающейся по полу, каменный великан заливает ее себе в глотку.

Я, конечно, в таких вещах не спец, но, по-моему, это черуфе, персонаж чилийской мифологии, пожирающий лаву и людей. Точно сказать не могу, ведь этих существ никто никогда не видел. Считается, что они вызывают оползни и землетрясения. А еще считается, что их не существует, как и прочих мифических созданий.

Ну да, хотелось бы в это верить.

Я будто попал в комнату страха в парке аттракционов, где со всех сторон на тебя бросается нечисть. От каждого шага чудовищ в воздух поднимаются клубы перетертой в порошок горной породы. Дно кальдеры усыпано ровным слоем черного песка, а стены имеют красноватый оттенок.

Интересно, почему меня не трясет от страха?

Вполне вероятно, я уже никогда отсюда не выберусь. Возможно даже, окончу свои дни на вертеле. Людей здесь, кажется, нет. Да и что им делать в этой печи?

Я не могу заставить себя бояться. Мне уже все равно, выживу я или нет, ведь Аза теперь наверху… Гримм умер… Илай пропала.

На смену всем переживаниям приходит равнодушие. Под землей, говорите, живут чудовища из страшных снов? Хорошо, пусть себе живут.

Здесь есть и другие мандрагоры. Я обвожу взглядом их извилистые тела и причудливые лица.

Разговаривают они страшно медленно, а голоса их похожи на скрип деревьев, раскачивающихся на ветру. Сквозь дырки в туловищах мандрагор пробивается свет, а реберные каркасы у них полые и не обтянуты кожей, что придает им сходство с ходячими птичьими клетками.

Чудовища встают в круг, и одна из мандрагор уверенно выходит вперед. Все остальные принимаются топать, сотрясая землю. Сколько зданий они обрушили своими дикими плясками? В своем воображении я представляю орду шумных пьяных болельщиков, от которых ходит ходуном целый стадион. Может быть, где-нибудь поблизости уже началось землетрясение?

А может быть, я нарочно размышляю о всяких пустяках, чтобы не думать О ГЛАВНОМ. Из грудной клетки мандрагоры мне виден маленький кусочек неба. Он находится очень, ОЧЕНЬ далеко. Я опускаю взгляд и вижу…

Илай.

Она жива! Илай сидит в груди у той мандрагоры, которая вышла в центр круга. Вид у нее нездоровый, волосы спутались, но глаза гневно сверкают. Ей через многое пришлось пройти, и, похоже, она в ярости. Надеюсь, я прав. Ярость – это хорошо. Это значит, Илай не сдалась.

– ВЫПУСТИТЕ МЕНЯ! – кричит она, вскакивая на ноги. – Я ВАМ НЕ ПЛЕННИЦА! – Она трясет прутья клетки, но те не поддаются.

Мандрагора крутится на месте, показывая всем свою добычу.

– Взгляните на товар! Певунья! – вопит мандрагора, и хотя она разговаривает на человеческом языке, от звука ее голоса хочется зажать уши.

– Сколько они заплатят за избранную? – спрашивает существо, похожее на виток дыма.

– За ее жизнь или за ее тайны? – говорит человек из камня, с которого капает лава.

– Достаточно, – отвечает мандрагора, внутри которой находится Илай. – Они заплатят достаточно. Они уже здесь.

Тело поймавшей меня мандрагоры напрягается, Илай настороженно оглядывается.

Раздается жужжание, и мы все смотрим вверх. На длинном тросе в кальдеру спускается аппарат наподобие батискафа, к носу которого прикована птица с огненным оперением, похожая на маленького дракона. Она шипит и дымится.

Передо мной не что иное, как феникс… Даже не знаю, что сказать.

Когда аппарат касается земли, из него выходит водолаз.

Сквозь маску виднеется лицо. Даже если бы я не видел этого лица на плакатах в штаб-квартире нашего агентства, на доске с фотографиями магонских преступников и на видеозаписях с камер слежения, то все равно узнал бы его черты. Как-то раз Аза воссоздала их с помощью песни, и от нежности, звучавшей в ее голосе, мне хотелось застрелиться.

Это Дай.

Он спустился сюда, чтобы выкупить Илай, и я не смогу ему помешать.

Мандрагора, в груди которой сидит Илай, выгибает ребра, чтобы выпустить пленницу наружу.

– Твой товар, – свистит она.

Дай качает головой.

– Это не Аза Рэй Куэл, а девушка с земли.

Он ее не узнал! Тише, Илай, ни слова! Молчи!

– Отведите меня к Азе! – орет Илай, отказываясь внимать моим телепатическим мольбам. – Где Аза? Где моя сестра?!

Черт! Дай меняется в лице. Окинув Илай оценивающим взглядом, он медленно произносит:

– Илай Бойл?

Некоторое время он стоит в нерешительности. Интересно, о чем он думает?

– Хорошо, – говорит он наконец. – Я ее беру.

– Плата, – говорит мандрагора.

В этот момент Илай замечает МЕНЯ и снова принимается кричать. Я ее не виню – она определенно находится на грани срыва.

– ДЖЕЙСОН! – вопит она. Наши мандрагоры поворачиваются друг к другу.

– ТЫ! – гремит Дай.

Но стоит ему только шагнуть в мою сторону, как мимо проносится красно-зеленый дротик – еще один с крыльями в крапинку – и еще один с голубым оперением…

И тут в кальдеру врывается вихрь птиц. Крики, переполох, на секунду я оказываюсь нос к носу с Илай, которая крепко сжимает ребра своей мандрагоры, чтобы удержаться на ногах.

К ней в клетку набивается куча птиц, а затем все они трансформируются. Когда женщина-сова перекусывает один из прутьев своим мощным клювом, мандрагора взвывает от боли.

Пещеру охватывает пламя. Я начинаю раскачивать прутья собственной клетки, но тут ко мне залетает голубая сойка и превращается в мускулистую девушку в доспехах. Ее руки покрывают голубые с черным перья, а на голове у нее ярко-синий ирокез. Она поворачивает ко мне сказочно прекрасное лицо и, прежде чем я успеваю опомниться, сует мне топор с криком:

– Живее, олух!

Девушка-сойка принимается рубить прутья, и мандрагора начинает пошатываться. Дай тем временем что-то делает с фениксом, прикованным к носу батискафа.

В нескольких дюймах от нас пролетает поток огня, и наша мандрагора издает дикий вопль.

Котловину заволакивает едкий дым, от которого задохнется кто угодно.

– Кервин, задержи дыхание! – кричит Илай, закрывая лицо. – Иначе у тебя будут галлюцинации!

Резкий толчок – мандрагора сгибается пополам и давай скакать на месте. Меня кидает из стороны в сторону, прутья больно впечатываются в спину и ребра. Илай прыгает по своей клетке, как еще недавно прыгала по ветвям фальшивого дерева. Кажется, она пытается выбить своей мандрагоре ребра.

По всему телу существа, внутри которого я нахожусь, пробегает судорога, оно покачивается, подобно срубленному дереву, не решившему, в какую сторону падать. Сок, струящийся из его ран, обжигает мою кожу. Влага… грязь… огонь… кровь…

Повиснув на руках, Илай стучит ногами по расшатавшимся прутьям, а ее мандрагора взвывает от злости и боли.

Сойка в последний раз заносит топор – удар – и ребра моей мандрагоры ломаются. Повсюду бушует пламя.

Мы прыгаем на землю. Ростры вовсю сражаются с подземными чудовищами, а те из них, кто сохранил птичий облик, выклевывают и выцарапывают глаза оставшимся мандрагорам.

Еще чуть-чуть, и Илай окажется на свободе. Я хватаюсь за прутья ее клетки и тяну на себя, а она толкает изнутри. Вот-вот треснут…

Оглянувшись, я успеваю заметить, как Дай хватается за крылья феникса, настолько огромные, что ему едва удается их удержать. Огненные перья обжигают ему ладони. Встретившись со мной взглядом, Дай с криком отводит крылья назад. Феникс открывает клюв и посылает прямо на нас оранжево-голубой столб пламени.

Ни секунды не раздумывая, я загораживаю Илай собой.

Искры, слепящий свет – пламя бьет мне в грудь, вырываясь из клюва птицы, как из турбины реактивного самолета.

Мандрагора загорается и обугливается. В клубах черного дыма виднеется искаженная гримасой морда.

Я горю, доходит до меня наконец. Илай что-то кричит, но слов не разобрать, и тут меня захлестывает боль.

Взявшись за прутья, Илай делает кувырок, выбивает ногами обгоревшую голову мандрагоры и выпрыгивает из клетки.

Руки Дая по-прежнему заняты фениксом, и как только он поворачивается к Илай, она укладывает его мощным ударом ноги в челюсть, а потом бросается ко мне и начинает катать меня по земле, выкрикивая:

– Не умрешь в мою смену! Катайся давай! КАТАЙСЯ!

В фильмах смерть всегда приукрашивают. В реальной жизни она воняет жареной кожей, горелой тканью и немного костром. Дышать очень трудно, легкие будто ошпарили. Хуже, чем удар молнии. Хуже, чем больница. Хуже, чем затеряться в числе пи.

Пламя погасло. Меня хватают за лямки рюкзака и поднимают в воздух. Кружится голова…

Рядом со мной летит Илай. Нас обоих держат…

Когти.

Вылетаем из вулкана. Внизу зеленые кроны, дома, поля. Попадаем в облако. Меня начинает лихорадить.

В ушах стоит птичий галдеж, нет сил оценивать ситуацию… Аналитик/паралитик, говорит мой мозг, истерично хохоча.

Птицы держат меня за руки, за шею, за плечи, за лодыжки. Стучит в висках… В голове не осталось места для пи. Какое облегчение! Но и для здравого смысла тоже.

– Стойте, – хриплю я. – Высадите меня! Я должен сразиться с ним!

– Джейсон ранен, – говорит Илай таким спокойным тоном, будто вовсе не отрывала ног от земли. Я удаляюсь от себя самого, от их голосов. – Он бредит.

Шумно и прерывисто дышу. Легкие поджарились, кожа словно покрылась хрустящей корочкой. Одновременно и жарко, и холодно…

Внизу, за тысячу миль отсюда, болтаются в воздухе мои ноги. Отнесите меня в больницу. Или на кладбище. Я при смерти…

Мое будущее – полет, говорит мозг, пока мы набираем высоту.

Теперь я сам НЛО: умирающий мальчик, отрастивший крылья.

ГЛАВА 19

{АЗА}

Голодные, замерзшие, промокшие до нитки, мы плывем уже много дней. Еды у нас нет, причалить некуда. На тысячу миль вокруг тянется пустое небо.

Думаю, в душе мы обе знаем, что сбились с пути. Чему тут удивляться, ведь у нас с самого начала не было четких ориентиров.

Неужели тут мы и погибнем?

Как же я скучаю по Джейсону, Илай, Кару – по всему на свете, даже по Хейуорд, которая, хоть и находится рядом, все реже открывает рот, стараясь беречь дыхание. Знакомая ситуация. Ее губы посинели, и время от времени она заходится хриплым, лающим кашлем. Она сидит практически не двигаясь, прижимая одну руку к груди, а другой поминутно вытирая капающую из носа кровь. Из-за недостатка кислорода у нее развилась высотная болезнь.

Она не жалуется, но все написано у нее на лице. От подчеркнутой отчужденности, свойственной всем бойцам Дыхания, не осталось и следа. Между ее бровей залегла глубокая складка, под глазами появились темные круги. Похоже, у нее сильно болит голова. Она так похожа на ту Азу, которую мне ежедневно приходилось видеть в зеркале, что я едва могу на нее смотреть. Я прекрасно знаю, как она себя чувствует.

– Мы могли бы остановиться, – предлагаю я.

– Где? – спрашивает она. – Ни здесь, ни внизу суши нет.

Мне страшно – за себя и за всех остальных. От голода сжимается желудок.

Кругом темное, тяжелое небо, такое же загадочное, как и прежде. Мы плывем через море теней, и по лодке скользят таинственные узоры. Чем южнее мы заходим, тем ниже опускается температура, переворачивая все мои представления о географии и метеорологии. Возможно, мы приближаемся к Антарктике? Облака окрашиваются в необычные цвета, будто их сделали из мраморной бумаги, как форзацы старинных книг.

Закрыв глаза, я пытаюсь связаться с Кару, но мое сознание нащупывает лишь очертания тысячи звезд. Я так волнуюсь за него, что у меня совершенно не получается сосредоточиться. Кару… Вдруг его снова превратили в то сломленное, напуганное, беспомощное существо, каким он был, когда я впервые увидела его на борту «Амины Пеннарум»?

А может, его вообще убили.

С них станется.

В груди щемит, будто маленькой дверце, ведущей в мое легкое, суждено навсегда остаться закрытой.

Белые узоры у меня на коже стремительно меняют очертания. Мелькая, подобно движущимся картинкам в блокноте, по моим рукам разлетаются десятки птиц, но если приглядеться, становится заметно, что все они – Кару.

Я в отчаянии наблюдаю за маленькой фигуркой сокола, которая мечется у меня на плече, безмолвно взывая о помощи, пытаясь найти меня и защитить. Вдруг у меня на ладони появляется изображение Джейсона, и тут же рядом с ним возникает лицо моей сестры. Я сжимаю руку в кулак.

Нельзя принимать татуировки за предзнаменования: они не показывают будущее, а всего лишь отражают мои собственные мысли, глупые и грустные. Что случилось с той Азой, которая умела смотреть на вещи оптимистически? Раньше она точно существовала!

Хейуорд глухо кашляет. Ей становится хуже.

– Аза, – шепчет она.

– Да?

– Если я умру…

– Ты совершенно точно НЕ умрешь, – говорю я.

– Если все-таки это случится, – не унимается она.

– Что тогда?

– Расскажи мне, какой была бы моя жизнь внизу. Надеюсь, я оказалась тут не зря. Я никогда не была утопленницей. Кто знает, может быть, мне повезло больше, чем тебе? Может быть, моя жизнь сложилась удачнее? Посмотри, что творится на земле. Похоже, там ничуть не лучше, чем здесь. Во всяком случае, я представляла ваш мир совсем иначе.

Некоторое время я размышляю о своей жизни, о том, как бы она сложилась, родись я обыкновенной земной девочкой. Я не стану обманывать Хейуорд.

– Твоя жизнь была бы чудесной. У тебя замечательные родители.

Она улыбается.

– В самом деле?

– В самом деле. Мама… наша мама распевает мышиные песни, – говорю я. – А наш папа умеет делать сальто назад на батуте.

– Что такое «батут»?

– Это такая штука, на которой… прыгают.

– Зачем?

– Чтобы весело было.

Хейуорд бросает на меня недоверчивый взгляд.

– Ну и ну.

– Вы тут, наверху, никогда не развлекаетесь? – спрашиваю.

– Мы работаем, – отвечает она. – Учимся сражаться, оттачиваем мастерство. У нас играть не принято.

Она снова закашливается. Мне хочется объяснить ей, почему я считаю землю сказочно красивой, почему при виде заката можно поверить в счастье, почему нужно ценить день рождения, проведенный в кругу людей, которые знают тебя с пеленок. Почему все это так важно, почему все это нужно спасти. Почему в людях заложена способность любить и почему их любовь дорогого стоит, даже если из-за нее ты будешь страдать.

– У тебя была бы сестра, – продолжаю я. – Она смелая и упорная и никому не позволяет давать слабину. Это у нее с рождения. Она очень сильная, прямо как ты. Лучше нее нет никого на свете. Она появилась после… после того, как тебя забрали.

– Здорово, должно быть, когда у тебя есть сестра, – говорит Хейуорд.

– Ага.

– Это похоже на то, что у нас с тобой?

– Если подумать, иметь сестру и скрываться от всего мира вдвоем в маленькой шлюпке – это практически одно и то же, – говорю я с улыбкой.

Я вспоминаю все, что читала о плотах, затерявшихся в открытом море, о безбилетниках, которых бросали за борт, о кораблях, у которых кончалось топливо на полпути. Я вспоминаю Заль с ее излюбленной казнью – прогулкой по доске.

Поддавшись унынию, я начинаю придумывать самые ужасные способы умереть. В свое время я много размышляла на эту тему и была уверена, что перебрала их все. Оказывается, нет.

Порыв ветра – и нас окатывает волной брызг. Грохочет гром. Хотя над нами ни одного шквального кита, начинается дождь. В каждом раскате грома слышатся отголоски какой-то надрывистой песни.

Внезапно воздух насыщается электричеством, и небеса сотрясаются.

Не оглядываясь, я делаю глубокий вдох, чтобы сразу же отразить нападение, но вместо магонской песни раздается жужжание на высокой ноте. Мы с Хейуорд мгновенно бросаемся на дно лодки.

Что-то со свистом проносится у нас над головами. Дротик! Хейуорд подтягивает меня к себе и наваливается на меня всем телом.

– Соловьи! – кричит она. В нас летят еще два дротика, и Хейуорд снова закрывает меня собой.

– Ты цела?

Она молча указывает наверх.

Над нами парит военный корабль. Судя по всему, его прислали из столицы. На борту стоят магонские солдаты, а мачты кишат черными птицами, которые атаковали нас на плавучей тюрьме.

– АЗА РЭЙ И ХЕЙУОРД БОЙЛ! – раздается из громкоговорителя. – СДАВАЙТЕСЬ! МЫ ЗАДЕРЖИВАЕМ ВАС ПО ПРИКАЗУ МАГАНВЕТАРА!

Маганветар был единственным местом, которое Заль презирала больше, чем землю. Пока экипаж корабля бросает нам канаты, я лежу на дне лодки и собираюсь с силами.

Я очень ослабла, даже не знаю, получится ли дать им отпор. Хейуорд вскрикивает от боли, но уже в следующее мгновение встает на четвереньки, готовясь к сражению. Раздается новый звук, странный, инородный, однако исходит он не от корабля.

– ПОКИНЬТЕ ЭТИ НЕБЕСА! – ревет незнакомый голос, и откуда ни возьмись небо заполоняют…

ПТИЦЫ.

Взрыв звука. Со всех сторон, хлопая крыльями, на нас движется, должно быть, сотня тысяч птиц, и все они поют в унисон с тем первым голосом.

Птицы налетают на лодку, точно пчелиный рой, и мы оказывается внутри гигантского живого смерча. Уже через несколько секунд смерч перекидывается на магонский корабль, и, раскачиваясь на ветру, тот теряет управление парусами и рулем.

Я замечаю в воздухе цаплю с оранжевым клювом, выводящую высокую трель, и крохотную серебристую летучую мышь, яростно подпевающую ей тонким голоском, от которого у меня звенит в ушах.

Я начинаю повторять за мышью, излучая ультразвуковые волны, недоступные человеческому уху. В легких покалывает, голосовые связки неприятно сжимаются, но я не останавливаюсь. Заль учила меня петь с летучими мышами, так что мне не впервой. Наша песня цепляется за края небосвода и пытается сложить его пополам.

В воздухе разливаются шум и свет, все происходит как в замедленной съемке. Время растягивается, наступает ощущение нереальности происходящего. Нос корабля задирается, как будто налетел на айсберг, и судно раскалывается на две части. Экипаж прыгает за борт и летит навстречу смерти.

Во рту пересыхает. Сейчас песня захлестнет и нас…

Я бросаю взгляд на Хейуорд: у нее бледное, влажное от пота лицо, волосы развеваются на ветру. В этот момент лодку переворачивает поток воздуха от падающего магонского корабля. Я уже запыхалась и не могу петь, но даже будь у меня полная грудь воздуха, мне все равно не удалось бы нас спасти.

Схватившись за руки, мы Хейуорд несемся сквозь атмосферу. Я сжимаю ее ослабшие пальцы, чувствую, что она рядом, и это приносит мне небольшое утешение. Земля все ближе…

Вот и закончилась наша история.

Глядя на Хейуорд, я будто вижу себя в зеркале. Наблюдая за моим падением, она, должно быть, ощущает то же самое. Мы превращаемся в ничто, в пригоршню праха, в морскую пену.

Вдруг мы больно ударяемся обо что-то твердое. Под нами лишь воздух, и все же почему-то мы больше не падаем.

Хейуорд лежит рядом со мной без сознания. Наклонившись над ней, я торопливо прикладываю ухо к ее губам, затем пальцами нахожу шейную артерию. Пульс есть, но слабый. Бледная как полотно, она еле дышит.

И тут я замечаю, что из ее груди торчит дротик, а вокруг него растет красный круг. О нет… Нет-нет-нет… Я дотрагиваюсь до него рукой, но не выдергиваю из раны. Что же делать? Это Илай с Джейсоном у нас умеют оказывать неотложную помощь, а я до сих пор всегда была в роли пострадавшей.

Поверхность, на которой мы находимся, наклоняется, и мы начинаем скатываться вниз. Одной рукой я хватаю Хейуорд, а другой пытаюсь за что-нибудь зацепиться. Где кончается этот прозрачный островок? Сперва я принимаю его за глыбу льда, но потом, нащупав скользкие доски, понимаю: мы на палубе!

Пролепетав пару нот, я замораживаю все вокруг, и моему взгляду открываются контуры корабля.

Он такой прозрачный, что можно подумать, будто его сделали из хрусталя. Корабль-призрак, призма, преломляющая свет. Борта сверкают, паруса колышутся на ветру, а посреди палубы стоит рубка, похожая на стеклянный домик со стенами цвета облаков. Сквозь палубу виднеются море и контуры материка.

Компас жужжит у меня в нагрудном кармане, я чувствую, как бешено крутится стрелка, показывая на все стороны света и не желая остановиться ни на одной из них.

Из невидимой двери невидимой рубки выходит вполне видимый старик.

Я тут же напрягаюсь и загораживаю Хейуорд собой, но, кажется, он не собирается нападать.

Передо мной низенький магонец с извивающимися, подобно змеям, волосами и золотыми глазами. Его серая, как дождливое утреннее небо, кожа разлинована белыми татуировками, напоминающими созвездия. Его грудная клетка не совсем похожа на мою. Подлетев к открытой дверце в его груди, цапля кладет туда кольцо. Это не обычный канур, как Милект, а птица сердца, как Кару. Дверца закрывается, и вместе старик и цапля издают странный, пронзительный, идеально сбалансированный звук, от которого у меня по коже пробегают мурашки. Никогда в жизни не слышала ничего подобного. Их песня прекрасна, но об нее можно обжечься, она мелодична, но в то же время слегка напоминает скрип мела по школьной доске.

Так вот кто велел магонцам отступить. Вот кто потопил их корабль.

КАК ему это удалось?

Старик пристально смотрит на меня, и в его глазах читается вселенская печаль. Затем он качает головой.

– Ты, конечно, знаешь, что зашла на чужую территорию, – говорит он тихим, звонким, завораживающим голосом. – Это мои владения.

– Моя подруга ранена, – говорю я дрожащим голосом. Изо рта Хейуорд тонкой струйкой сочится кровь, торчащий из груди дротик подергивается в такт все более слабым ударам сердца. – Кажется, она умирает… Нам нужна ваша помощь.

– Вы упали с магонского корабля, так ведь?

– Нет! Они… они пытались схватить нас.

– Стало быть, вы преступницы?

– Пожалуйста, помогите, – умоляю я. – Ей плохо.

Глаза Хейуорд двигаются туда-сюда за закрытыми веками. Вдруг у нее начнется приступ? Я приподнимаю ее голову руками.

– Это утопленница, – с презрением говорит старик.

– Она была Дыханием, – говорю я, и он морщится. Интуиция подсказывает, что нужно слегка погрешить против истины. Этот магонец только что потопил военный корабль Маганветара – едва ли его можно назвать союзником Заль. – Но дезертировала, и теперь мы в бегах. Поэтому они нас и преследовали. Прошу, помогите! В нее чем-то выстрелили!

Не знаю, кому из нас предназначался дротик и намеревались ли им убить, но попал он в Хейуорд, и теперь она при смерти. Я стискиваю ее руку.

Сначала я забрала ее земную жизнь, а теперь…

В груди старика отворяется еще одна дверца. В нее залетает другая птица.

У меня отвисает челюсть.

Невозможно! У магонцев не бывает больше одной дверцы в грудной клетке, и каждый из нас может иметь лишь одного канура…

Тут я понимаю, что это была не птица, а летучая мышь, маленькая серебристая летучая мышь. Они начинают петь втроем: мышь создает вибрации, голос цапли звенит бубенчиками, а магонец задает ритм.

– Как вы это делаете? – спрашиваю я. – Кто вы такой?

– Представитель вымирающего вида, – отвечает он. – Последний в своем роде.

Летучая мышь беззвучно что-то кричит, и на ее зов прилетают ворон и белый сокол, похожий на моего Кару, только мельче. Вместе с цаплей они рассаживаются на плечах и руках старика.

Из груди Хейуорд доносятся те же звуки, что мои легкие издавали на земле. Прижимая ее к себе, я ощущаю, как бьется ее сердце.

– Пожалуйста, – повторяю я. – Сделайте что-нибудь!

– На дворе конец света, – говорит он. – Лучше уже не станет. Я покинул больную страну, а теперь все небо страдает от той же хвори. Дай девочке умереть.

Конец всему, поет старик. Конец песням. Летучая мышь и цапля начинают ему подпевать. Их песня полна скорби и гнева, но также в ней слышатся беспомощность и отступление. Это самая красивая песня, какую мне когда-либо доводилось услышать, и самая темная.

Там, где должна заканчиваться палуба, материализуется доска. Воздух становится плотнее.

– Пожалуйста… – шепчу я, пока кровь Хейуорд заливает мне руки. Пусть мы друг другу чужие, я все равно буду считать ее сестрой, членом семьи. – Без вашей помощи она погибнет.

Я не знаю, что делать.

Поэтому…

Поэтому совершаю то, чему меня никто не учил, – протягиваю руку к цапле и пою: Иди ко мне! Помоги!

Птица склоняет голову набок и, продолжая петь своим громким шелковым голосом, поворачивает ко мне один черный глаз. Взывать к чужому кануру запрещено, но у меня не осталось выбора.

И вдруг она откликается на мой призыв, будто зловещее эхо. Мы начинаем петь вместе, как незнакомцы, обнаружившие, что знают одни и те же песни.

Все, что у меня есть, – это слепая вера. Нет времени думать, планировать, решать.

Я просто пою.

С болью в сердце я вспоминаю, как в первый раз пела с Кару, с Даем, Свилкен и Милектом…

Свет, перемена, исцеление, вывожу я. Мой голос звучит слабо, замогильно, он полон страха и утраты. Цапля поет так, будто мы с ней старые знакомые, будто она принадлежит мне, а не этому старику. Будто мы уже пели дуэтом, и не раз. И хотя я вижу ее впервые, она кажется мне до странного знакомой, а петь с ней на удивление легко.

Старик изумленно на меня таращится.

– Что ты делаешь? – спрашивает он.

– Пою.

На его лице отражается раздражение, потом изумление, потом снова раздражение.

– Назови свое имя.

– Аза Рэй Куэл.

Стараясь унять панику, я неотрывно смотрю ему в глаза. Мне необходимо добиться от него помощи. Хейуорд едва слышно стонет от боли, но я не отвожу взгляда от старика.

– А ВЫ кто такой? – повторяю я.

На этот раз он отвечает на мой вопрос.

– Меня зовут Хор.

ГЛАВА 20

{ДЖЕЙСОН}

Как только я прихожу в себя, меня накрывает невыносимая боль. Я лежу в полумраке, перед глазами мелькают перья, мысли вихрем крутятся в голове. Повсюду какое-то…

Безумие.

Вокруг меня столпились фантастические люди-птицы, которые выглядят совсем не так, как я их себе представлял. И с чего я решил, что разбираюсь в них? Конечно, Аза подробно описывала их облик, но мое воображение никогда в жизни не смогло бы нарисовать то, что я вижу сейчас. И все же я знаю, кто они. Пытаюсь сесть, но чья-то рука возвращает меня на место. Пытаюсь пошевелиться, но что-то меня удерживает. Грудь как будто…

Вскрыли, обнажив внутренности.

Я словно оказался внутри полотна сюрреалиста. Почему-то я представлял ростр чем-то средним между куклами и мультяшными персонажами, но на самом деле они вовсе не такие. Грозные, жутковатые, они похожи на ангелов. У них мускулистые руки и острые, как ножи, перья на плечах и голове. Кажется, они прибыли сюда из мира грез.

С меня сдирают кожу…

На мне разрезают одежду…

Приподнимаю голову – когти, ножи…

Кто-то наклоняется надо мной, кромсая мою грудь, разрезая нитки, разрывая рубашку, раздирая плоть, и мне так больно, что я ору во все горло.

Невозможно терпеть…

В самый центр моей груди вонзается коготь, и меня снова охватывает огонь, кожа снова покрывается волдырями. В голову приходит безумная мысль: уж не распахнется ли сейчас моя грудная клетка? Уж не вылетит ли оттуда канур, о существовании которого я до сих пор не подозревал? Может быть, я… магонец?

Ничего не происходит. Из моих легких не раздаются птичьи трели.

Увы, моим странностям не существует волшебного объяснения, у многолетней одержимости числом пи нет сверхъестественных причин. Я всего-навсего человек. Клянусь, я и так это знал, и все же меня охватывает разочарование. Видимо, во мне теплилась надежда.

– Ты серьезно ранен, мальчик мой, и мы вот уже который день выбираем частички одежды, прилипшие к твоей коже.

Передо мной сова с бледным в черную крапинку лицом и гигантскими крыльями. Секундочку! Я знаю, кто это.

– Ведда? – хрипло каркаю я.

Она расправляет крылья, а затем снова их складывает.

– Аза тут? – спрашиваю. – Вы из-за нее спускались на землю?

Но Азы нигде не видно.

– Джик, – бормочу я, поворачивая голову к девушке-сойке. Ее я тоже узнал.

– Верно, Джик, – подтверждает ростра, ощупывавшая мои раны. – Почему ты не позволил забрать тебя, когда мы прилетели к твоему дому? В мире утопленников мы не можем менять обличье: для этого надо находиться либо высоко в небе, либо глубоко под землей. Потом мы ждали у больницы, но ты все никак не выходил. Когда мы снова напали на твой след, ты угодил в логово мандрагоры, а туда, уж поверь, никто из нас соваться не хотел.

Значит, это ростры преследовали нашу машину, когда агенты ШВАБР в последний раз подвозили меня домой… Бог знает, как давно это было. Это ростры встречали меня у дома, а я не обратил на них ровно никакого внимания!

Джик и Ведда молча за мной наблюдают.

– Где она? – спрашиваю я с надеждой в голосе. – Пожалуйста, скажите, что она тут.

– Азы здесь нет, – говорит Джик. – Ты дорог ей, поэтому Заль хочет тебя заполучить. А заодно и ее сестру. За вас назначено вознаграждение, но мы добрались до вас первыми.

– Погодите, – говорю. – Я что, заложник?

Легкие больно сжимаются, и я мучительно закашливаюсь. Моя грудь забинтована и кое-где заклеена пластырем. На мне живого места нет, но с учетом всех обстоятельств надо признать, что я чувствую себя куда лучше, чем того заслуживаю. В поле зрения появляется Илай, целая и невредимая, если не считать парочки ссадин и синяков. На ней та же униформа, в какую одеты Ведда и Джик, а ее волосы заплетены в сложную прическу.

– Джейсон, – выдыхает она с облегчением. – Наконец-то ты очнулся. Я уж было подумала…

Я захлебываюсь кашлем.

– …что ты не оклемаешься. А ты не позаботился о том, как будешь дышать наверху?

– Я не пытался попасть наверх, – кашляю я. – Я пытался тебя найти. Мы правда… в Магонии?

Илай кивает.

– Меня собирались продать Заль Куэл, а ты стал бы ценным довеском в сделке, но приготовился к такому исходу лишь один из нас.

Она показывает мне таблетку.

– Будь готов ко всему – разве не это твой девиз, Кервин? Где же твой рюкзак, набитый полезными вещами на все случаи жизни?

– Он набит секретными документами, – говорю я. Как ни странно, рюкзак лежит рядом со мной в целости и сохранности. Так вот за что цеплялись ростры, когда вытаскивали меня из недр вулкана. Впрочем, ни бинтов, ни медикаментов там нет, потому что я полный кретин. – Что это за таблетка?

– Ты же у нас вундеркинд, – говорит она, толкая меня в плечо, будто мы сидим за кухонным столом в доме Бойлов. – Мог бы и догадаться.

Без понятия. Я уже давно перестал что-либо понимать. Меня не покидает ощущение, что мир вывернулся наизнанку и все мои познания стали абсолютно никчемными.

– Эти таблетки разработала наша мама, – говорит Илай. – Для Азы. Я уже несколько месяцев ношу с собой небольшой запас – на всякий пожарный. Я рассудила так: раз они помогали Азе дышать на земле, то нам помогут дышать в небе. Хотя бы частично.

– Мышиные пилюли, – догадываюсь я.

– Ага, – говорит Илай, засовывая таблетку мне в рот. – Глотай.

Я с горем пополам прогладываю ее. Судя по вкусу, эти таблетки делают из настоящих мышей.

– Не надо делать такое лицо, Кервин, – говорит Илай, будто ей в точности известно, что происходит у меня в голове. – Радуйся, что сможешь нормально дышать.

– Давно мы тут? – выдавливаю я.

– Уже четыре дня, – говорит она. – Я пыталась засунуть таблетки тебе в рот, но ты постоянно их выплевывал.

Я делаю пробный вдох, но все равно чувствую себя так, точно оказался на вершине горы. Судя по всему, эти таблетки действуют не сразу. Пытаюсь поднять руки, но, похоже, меня привязали к кровати… или замотали в сети?

Несмотря на ее небрежный тон, глаза Илай полны слез.

– Ты не пленник. Тебя связали, чтобы ты не срывал повязку. Ты требовал, чтобы тебе позволили умереть, и, надо сказать, твое желание чуть не исполнилось. Не знаю, что за огонь в тебя попал, но от него остались страшные ожоги. Дай стрелял на поражение.

– Где он?

– Скрылся, – сообщает она. – Я ничего не могла поделать. Когда нас подняли в воздух, ты еще дымился.

– Он будет преследовать Азу! Он…

– Ты нездоров, – терпеливо говорит Илай. – Некоторое время метался в бреду. Ведда сделала тебе припарку. Ты все твердил, что заслуживаешь наказания, что ты предал Азу. Это правда? Расскажи, что произошло?

Не могу говорить об этом… Не могу!

Встаю на ноги, чувствуя, как натягивается кожа. Я могу двигаться, и это уже хорошо. Пользуясь тем, что никто меня не останавливает, нетвердой походкой выхожу на палубу. Впрочем, слово «палуба» не совсем уместно: я стою на огромном сплетенном из веток плоту, сильно смахивающем на птичье гнездо.

Горько смеюсь. Гнездо. Ну конечно. Что еще можно было ожидать от ростр?

Все небо, насколько хватает глаз, затянуто черной дымкой. Вместе со мной на верхнем уровне этого странного судна находятся сотни ростр. Остальные плывут на соседних кораблях. Их руки и ноги не скованы цепями, за ними не тянутся тросы – все они свободны.

Я поворачиваюсь к Илай и Джик.

– Это повстанческие корабли, – объясняет Джик. – За свободу мы заплатили высокую цену: половина моих сородичей погибли. Дай захватил контроль над Соловьями, и, выбравшись из тюрьмы, Заль Куэл стала использовать их против нас. Она развязала настоящую войну.

– Мы попрощались со старой жизнью, – говорит Ведда. – Ростры больше не добывают для магонцев урожай, но в этих краях почти не осталось пищи, зато сколько угодно опасностей. Я потеряла почти всех друзей. Заль Куэл путешествует по небу, разоряя поселения и нападая на корабли, но больше всего она хочет заполучить Азу. Гляди!

Ведда указывает острым когтем на ту часть неба, где идет черный снег.

– Этот корабль сожгла Заль Куэл, мой бывший капитан. И этот тоже. Ее Соловьи разрушают все на своем пути, убивая и магонцев, и ростр – словом, любого, кто отказывается ей служить. Она уничтожает кануров, и вместе с ними гибнут их хозяева. Скоро все небо погрузится в тишину.

– Но где же Аза?

– Аза сбежала из плавучей тюрьмы утопленников, – говорит Джик, – и вместе с Дыханием поплыла в Дьявольскую петлю. Вот все, что нам известно. Ее разыскивает весь небосвод. Заль – чтобы использовать ее, остальные – чтобы защитить. Мы думали, ты нам расскажешь, где ее искать.

Резко развернувшись, она уходит. Из-под черного камзола торчит пышный голубой хвост.

Мы с Илай переглядываемся, и в ее глазах читается разочарование. Предполагается, что я должен знать все и обо всем. Такая у меня работа. Всю свою сознательную жизнь я заучивал факты и вынюхивал секреты, чтобы быть на шаг впереди остальных. Но теперь я в числе отстающих.

– Ты упоминал какой-то чудовищный поступок, – не отстает Илай. – Говорил, что предал Азу. Что же ты натворил?

На подкорке мозга пляшут цифры после запятой, перед глазами все плывет, мысли крутятся в голове, как планеты в механической модели Солнечной системы.

Пора что-то делать, пора исправлять свои ошибки.

– Я работал на федеральное агентство под названием ШВАБР. Оно уже давно следит за тем, что происходит в Магонии. Я был их шпионом.

– Ты шпионил за Азой? – говорит Илай, грозно сверкая глазами.

– Это была плата за ее безопасность.

– Так вот что за люди весь год дежурили у нашего дома! Ты не думай, что я их не заметила. Трудно не обратить внимания на три машины, в которых часами сидят незнакомцы. Я решила, что ты нанял охрану.

Лучше бы я так и сделал! Вот осел! Ну конечно же, она их заметила.

– Я попросил их посадить Азу под стражу, чтобы она не отправилась на поиски Хейуорд. Я хотел защитить ее от Заль, а потом…

Лицо Илай искажают боль и ярость.

– Зачем ты это сделал?

– Чтобы спасти ее.

– От чего, Кервин?

– От… от ее судьбы.

– Не мели чушь, – говорит Илай. – Ты не веришь в судьбу. Ты пытался лишить ее права выбора, потому что боялся, что ее выбор не совпадет с твоим.

Разумеется, она права.

– Я не хотел ограничивать ее свободу, я просто…

– Не хотел, чтобы она тебя бросила, – говорит Илай. – Такого я от тебя не ожидала. Аза имеет право тебя покинуть, на этом и строится любовь. Ты вообще с этой планеты?

– Мне было страшно, – мямлю я.

– Подумаешь! – говорит она. – Все чего-нибудь боятся. Жизнь – она вообще страшная. Тебя об этом не предупреждали? Ну, что скажешь?

– О чем?

– ШВАБР… так они себя именуют, верно? Ну и название! Так вот, ШВАБР схватил Азу по твоей вине, поэтому твоя задача – все уладить. Но я… я тоже подкачала. В ту ночь меня разбудил какой-то шум, но я не придала ему особого значения и тут же снова уснула, а наутро выяснилось, что Аза пропала. Окно ее комнаты было распахнуто, на снегу виднелись следы. Тогда я отправилась в поле, закинула голову и стала кричать, чтобы магонцы забрали и меня, но вместо этого попала в лапы мандрагоры.

– Я наломал больше дров, чем ты, – говорю я. – Ты даже не представляешь, как мне стыдно. Я так раскаиваюсь!

– Это не соревнование, – отвечает Илай. – Извинишься перед Азой, когда мы ее отыщем. Возможно, первые пару лет тебе придется извиняться ежедневно, но в конце концов она обязательно тебя простит.

Выражение ее лица немного смягчается.

– Пока ты лежал в бреду, я узнала о тебе больше, чем за те двенадцать лет, что ты фактически прожил у нас в доме. У меня даже голова распухла от такого обилия информации, а кое-что я и вовсе предпочла бы забыть – скажем, насколько страстно ты любишь мою сестру. Все это было очень грандиозно, но слишком уж громко. Ладно, теперь о главном. Нам не дано изменить то, что мы сделали, но нам под силу найти Азу. Скажи мне, что такое «Хор»? Это слово ты повторял без конца.

– Ах да, Хор! – выпаливаю я. – По словам ШВАБР, это какое-то мощное оружие, с помощью которого можно победить Заль. Они разыскивали его и хотели, чтобы Аза им помогала, но она в жизни не слышала ни о каком Хоре, да я и сам не знаю, что это такое…

На этих словах ростры начинают суетливо переговариваться между собой.

Наконец Ведда поворачивается к нам:

– Не что, а кто. Хор – это этологидеон Заль Куэл. Ее партнер, ее вторая половинка. Он запечатлен с ней так же, как… – Тут она смолкает, но я догадываюсь, что она хотела сказать: «Так же, как Дай запечатлен с Азой. Так же, как Аза запечатлена с Даем». – Я застала то время, когда Хор плавал на «Амине Пеннарум» и пел вместе с Заль. Когда Заль попыталась разрушить мир, власти схватили ее, а Хор скрылся. Я почитала его погибшим. Если он жив…

– То Аза отправилась на его поиски?

– Угадал, – отвечает Джик.

Вот бы хоть на секунду взглянуть на Азу – тогда я бы сразу понял, что делать. Я плыву по морю из цифр после запятой на гигантском плоту в компании людей-птиц, и сейчас только она связывает меня с действительностью.

Как-то раз, пару месяцев назад, я проснулся посреди ночи (что примечательно уже само по себе, поскольку обычно я ночами напролет не смыкаю глаз) и стал разглядывать Азу, свернувшуюся калачиком у меня под боком. Я вдохнул приятный, присущий лишь ей одной запах, который раньше неизменно ставил меня в тупик.

От нее всегда веяло бурей.

Теперь я понимаю почему. Она И ЕСТЬ буря. Ни один человек, который близко ее знает, не скажет вам, что она похожа на лучик солнца. Аза – это тучи, это молния, это град… боже мой… это все, что мне нужно для счастья.

В ту ночь я проснулся с чувством, будто покорил весь мир. Я прекрасно понимал, что не заслуживаю выпавшего на мою долю счастья, но это меня не заботило. Ее спина касалась моей груди, под одеялом проступали изгибы ее странного магонского тела, а в груди у нее журчала тихая мелодия. В своих сновидениях она летала по небу с Кару и распевала магонские песни.

В тот момент я готов был разбудить ее и сознаться во всем, но что-то меня остановило. Она пошевелилась, повернула голову и поцеловала меня, не открывая глаз. Она целиком и полностью доверяла мне, совершенно не подозревая, что я ее обманываю.

Хочу вернуть ее. Даст ли она мне еще один шанс? Каждый из нас по-своему понимает, что такое рай. Неужели мой рай был на земле? Вокруг полный хаос, я не знаю, что делать, и, возможно, она уже никогда меня не простит – но все это не имеет значения.

Я не позволю ей расплачиваться за мои ошибки.

Быть может, она разлюбила меня и никогда не полюбит снова. Если мыслить глобально, это тоже не имеет значения. Я намечаю себе список дел.

Достаю из кармана чудом уцелевший компас. Металл приятно холодит покрытую ожогами ладонь.

Но стоит мне откинуть крышку, как сверху раздается знакомая песня, сопровождаемая непрерывным жужжанием. Я ЗНАЮ этот голос…

– Призрачная птица! – вопит Ведда.

– СОЛОВЕЙ! – кричит Джик, подскакивая ко мне. Запрокинув голову и передернув плечами, она превращается в клубок из черных, белых и ярко-голубых перьев. Соскользнув с палубы, сойка яростно бросается на приближающуюся к нам темную фигуру.

Джик сильно напоминает мне Азу. Над ней вечно витала тень смерти, но ей было наплевать. Вот и Джик такая же. Бесстрашная. Теперь я понимаю, почему Азе она нравится.

Джик дразнит черную птицу, то порхая под самым ее носом, то петляя вокруг нее, как летчик на авиашоу. Свои пируэты она сопровождает прерывистыми лающими звуками.

Соловей крутится на месте, пытаясь ее поймать. В какой-то момент его туловище выгибается дугой, обнажая грудку, и Джик тут же наносит удар.

Вдвоем с Веддой они хватают птицу за крылья и торжественно опускают на палубу. Внутри нее что-то бьется, точно нетерпеливая рука стучится в окно. Точно человек, застрявший во вращающихся дверях, колотит по стеклу, чтобы его выпустили наружу. Знакомое ощущение. Смотрю я на эту птицу, и все постепенно встает на свои места. Хотя бы в чем-то я смыслю!

Опустившись на колени, я внимательно изучаю Соловья. Легкий и компактный, он сделан из какого-то сплава с добавлением пластика. От клюва до хвоста в нем не больше шести дюймов, весит он фунта два, а длинные, в несколько футов, крылья обладают прекрасной гибкостью и могут вращаться в разные стороны.

Голова и туловище детально проработаны. Выглядит очень правдоподобно – во всяком случае, издалека.

Фальшивая птица смотрит на меня своими фальшивыми глазами.

Хотя я впервые вижу подобный аппарат на близком расстоянии, долго ломать голову не приходится: это дрон, и очень недурной. Обычно их делают в виде коптеров с пропеллерами, но перед нами особая модель.

Джик и Ведда стряхивают с себя обличье птиц и снова превращаются в крылатых воительниц в доспехах.

– Вот так выглядит Соловей, – говорит мне Джик. – Если это разведчик, то где остальные? – добавляет она, обращаясь к Ведде.

Обведя взглядом небо, та отвечает:

– Больше никого не видать.

– А остальные знают, что мы тут? – спрашивает Илай. – Его поэтому сюда прислали?

– Скоро узнают, он им напоет, – отвечает Джик.

«Напоет» – не совсем правильный термин. Все дроны подключены к единой сети, и каждый из них сливает туда собранные данные. Следовательно, все, что успел разведать этот Соловей, «знают» и другие. Не сомневаюсь, что за всем этим стоит ШВАБР.

Соловей фокусирует на мне взгляд и щелкает веками. Я мгновенно выхожу из ступора. Э, нет!

Его крылья медленно тянутся к моим плечам, на маховых перьях поблескивают острые лезвия. Я торопливо нашариваю в корпусе крышку, открываю ее и, бегло взглянув на начинку дрона, выдергиваю аккумулятор.

Заметив, как задвигается внутрь микроскопическая шарообразная видеокамера, я закрываю пальцем ее объектив. Я видел кадры, снятые с помощью этих дронов, – яркие цвета, высокое разрешение, рекомендации по оптимальному распределению снарядов. Когда дрон захватывает цель, на экране она отмечается маленьким крестиком. Одно нажатие клавиши – и мишень разлетится на мелкие кусочки.

Я аккуратно вожу пальцами по внутренностям дрона и, нащупав крошечное, но эффективное взрывное устройство, с замиранием сердца обезвреживаю его.

Резервной батареи Соловья хватает лишь на пару дребезжащих нот, будто вырванных из любовной песни.

Но его чары на меня не действуют. Секунду спустя дрон вырубается окончательно.

Я беру в руки маленький жесткий диск. У меня с собой нет никаких инструментов…

– Мы лучше твоего разбираемся в Соловьях, малец, – говорит Джик. – Убили уже не один десяток. Обычно они летают огромными стаями. Это новая разновидность кануров.

– Не называй меня мальцом, – говорю. – Мы с тобой одного возраста.

– Но ты же и есть малец. Земной мальчик, – говорит она, глядя на меня своими удивительными голубыми глазами.

– Соловьи – не птицы, а дроны, – объясняю я. – Вместо сердец у них двигатели. Они проигрывают песню Азы и Кару.

– И откуда тебе все это известно?

– Они принадлежат – или принадлежали – ШВАБР. Я, дурак, все гадал, откуда у них такие качественные видеоматериалы? Теперь все понятно: они используют беспилотники, замаскированные под птиц. Песня, которую поют Соловьи, – это запись голосов Азы и Кару. Вот почему она звучит так знакомо. Насчет остального я не уверен. У них появились новые функции, их… их перепрограммировали.

Что-то с этими дронами не ладно. Они не подчиняются законам физики, они будто пропитаны волшебством… Они не просто проигрывают запись – они подключены к живому организму, это слышалось в их песне.

Кто-то поет вместе с ними, а раз теперь они, судя по всему, принадлежат Заль Куэл…

Нетрудно догадаться, кто ими руководит.

ГЛАВА 21

{АЗА}

Птицы поднимают Хейуорд в воздух и, осторожно поддерживая, переносят в одну из кают. Их движения отличаются необычайной плавностью.

Хор поет во весь голос, и ему подпевает крошка-летучая мышь. Вскоре к ним присоединяется цапля, и оба канура усаживаются на груди Хейуорд. Фактура воздуха внезапно меняется.

Они пытаются спасти ее.

Но она человек.

Ее сердце не скошено на один бок, чтобы хватило места для песни.

Хейуорд бьется в конвульсиях. Я хватаю ее за руку, и она крепко стискивает мои пальцы.

Открыв глаза, она находит мое лицо, уголок ее рта приподнимается, и в ее взгляде я вижу Илай, я вижу себя, наших родителей, каждую секунду минувшего года, машину «скорой помощи»… Я понимаю, что она со мной прощается.

Я не позволю ей… не позволю! Она еще не успела познать то, что познала я, насладиться той жизнью, которая была предназначена ей, не мне! Господи… мама с папой, Илай…

НЕТ.

– Ты не умрешь, – говорю я. – Мы еще повоюем вместе!

Но Хейуорд смотрит на меня так, будто находится за тысячу миль. Ее лицо становится все бледнее, кожа – все холоднее, глаза закатываются.

– НЕТ! – кричу я.

Я чувствую, как она ускользает. Это все равно что наблюдать, как стая птиц взлетает с озера. Водная гладь расходится красивыми мягкими кругами, а потом медленно затягивается.

Последний вдох, пальцы впиваются в мою ладонь, мы не хотим друг друга отпускать…

Но вот она уходит.

Пустеет.

Цапля издает высокий мелодичный звук.

Я слушаю переливчатый напев Хора и его стаи, не отрывая глаз от неподвижного тела Хейуорд. Дротик по-прежнему черным шипом торчит из ее груди, а вокруг него расплылось красное пятно.

Она приняла удар на себя, заслонив меня своим телом. Для такого случая у меня нет песни…

Ее убили Соловьи.

Ее убила Заль.

Колени подкашиваются, и, сама того не замечая, я опускаюсь на пол. Птицы подхватывают мою песню-плач, создавая вокруг тела Хейуорд облака, заволакивая его белой пеленой. Вскоре туман скорби расползается по всему небу.

Мне на плечо ложится рука.

Что мне даст этот незнакомец, этот певец, обитающий на краю света? Я хочу к маме, к Илай… к Джейсону.

Но сейчас со мной только он. Рука на плече. И труп девушки, которая не должна была погибнуть.

Не в силах больше сдерживаться, я принимаюсь рыдать, оплакивая все, что было, а главное – ту, чью жизнь я присвоила. Меня любили ее родители, в ее доме, в ее жизни. Я выиграла шестнадцать лет любви, а она потеряла все.

На плечи и на голову мне садятся кануры. Они облепливают нас с Хором, не прекращая петь. Лишь цапля и летучая мышь остаются сидеть на груди Хейуорд, напевая другой мотив, сладкий и пронзительный.

– Каладриус и Весперс провожают девочку в царство теней, – говорит Хор.

Вот бы такое место и вправду существовало! Вот бы она не исчезла насовсем!

Не глупи, Аза.

Жизнь начала покидать ее с того момента, когда дротик вонзился ей в кожу. На лице Хора, прежде лишенном всякого выражения, читается искреннее сочувствие. Ему есть о чем сожалеть. Будь он порасторопнее…

Я представляю, как мама стоит на заднем дворе нашего дома и смотрит в небо, пытаясь разглядеть там свою пропавшую дочь. Теперь у нее две пропавших дочери.

Только мне под силу отомстить чудовищу, по вине которого умерла Хейуорд. Соловей принадлежал Заль, атаковал нас по ее приказу.

Поднявшись, я разглядываю девушку, неподвижно лежащую у моих ног. Смотри на нее, Аза Рэй, запомни эти черты, эту бледную кожу, эти черные волосы. Она – это ты, и в то же время она твоя противоположность. Она будет жить в твоем сердце, пока ты сама будешь жива, так что постарайся хорошенько ее запомнить.

Глаза Хейуорд закрыты. Она фигуристее и намного крепче меня, у нее более твердые кости.

Она всегда была человеком, а теперь над ее телом плачет неземное существо, которое всю жизнь пыталось быть ей.

Я начинаю петь, желая устроить для Хейуорд Бойл те проводы, которых она заслуживает. Я зажигаю звезду, чтобы ночь стала светлее. Не день рождения – день смерти.

Я зажигаю звезду, окруженную сине-серебристым ореолом, звезду, которая будет двигаться по небу с мириадами других звезд. Я зажигаю звезду, которая будет светить и через тысячу лет, и называю ее в честь своей сестры.

Но что-то уродливое портит мой чистый мотив. Меня душит ярость. Почему все обернулось именно так? Почему Заль такая? Почему она вообще существует? И почему она моя мать?

Хочу найти ее.

Хочу убить ее.

Хочу, чтобы ничто нас не связывало: ни в прошлом, ни в будущем. Хочу снова стать собой, хочу очиститься от гнева, избавиться от влияния Заль, которое не прекращается до сих пор. Даже с другого конца небосвода ей удается дергать за ниточки и управлять моей судьбой.

Хор слушает мою песню и, кажется, видит багровую каемку у созданной мною звезды, различает ноты, которые режут ножом, но я ничего не могу поделать.

Наутро я заворачиваю труп Хейуорд в парус, и Хор выносит его на палубу. В небе тихо плывут перистые облака, солнце не садилось, а всю ночь двигалось вдоль линии горизонта. Все окрашено в перламутровый цвет, будто мы оказались на дне какого-то призрачного моря.

Я провела бессонную ночь, ища утешения в канурах, примостившихся у меня на плечах. До вчерашнего вечера я думала, что готова к любому исходу, не допуская, что кто-то из близких может умереть раньше меня. Теперь я понимаю, что чувствовали мама с папой и Джейсон с Илай, наблюдая, как прогрессирует моя болезнь. Теперь я знаю, что моя смерть разбила их сердца и весь последний год они собирали осколки. Им было так же больно, как и мне самой.

Теперь я понимаю, что Джейсон…

При одной мысли о нем я задыхаюсь от злости и печали.

Джейсон поступил так, потому что не смог вынести того чувства, которое гложет меня сейчас. Он не пережил бы еще одну смерть Азы Рэй…

Птицы запели реквием.

В жопу обряды, от них все равно не легче. Люди придумали их, чтобы сгладить углы бытия, чтобы смириться с мыслью, что одни уходят с вечеринки раньше других.

Впрочем, когда ты умираешь, все это, наверное, уже не имеет значения. Может быть, воспарив над собственным телом, ты избавишься от груза страданий, который всю жизнь тащил за собой.

А может быть, ты просто шагнешь в темноту.

Все может быть…

Я думала, будто знаю, что ждет нас после смерти, но, оказывается, это не так.

Я представляю, как папа прыгает на батуте и, делая сальто назад, сливается с вечерним сумраком; как мама часами смотрит в небо, разглядывая черные промежутки между созвездиями, разыскивая в них свою потерянную дочь.

Я представляю, как Илай…

Нет, о ней я даже думать не могу!

Тело Хейуорд завернуто в саван вместе с перьями всех кануров и моим письмом с извинениями.

– Кем она тебе приходилась? – спрашивает Хор.

– Сестрой, – отвечаю я. – Она была моей сестрой.

Смерив меня пристальным взглядом, он ничего больше не говорит. Вдвоем мы сбрасываем тело за борт, и оно летит по небу сквозь ледяной утренний свет. Куда оно упадет? Не знаю… Наверное, в холодный океан, и, может быть, через тысячу лет его найдут внутри льдины, а вместе с ним и мое письмо.

Мне больно, что у тебя не было нормальной жизни.

Мне больно, что тебя не любили.

Мне больно, что тебе пришлось учиться себя защищать.

Мне больно, что я отобрала у тебя семью.

Мне больно, что ты погибла.

Прости.

Ты всегда будешь жить в моем сердце.

Песня многотысячной стаи опускает тело Хейуорд в море. Почему у Хора столько кануров? Мало того, что у него есть птица сердца и летучая мышь, так еще и все остальные птицы, парящие в небе, поют вместе с ним. Ни одну из них не держат здесь силой, каждая обладает неповторимым голосом. Описав в воздухе плавную дугу, колония крошечных зеленых пташек принимается кружить над кораблем, а навстречу им во главе с бледной грациозной Каладриус летит вереница маленьких ястребов с изогнутыми клювами и острыми когтями. Следом за ними подлетают и другие птицы, и все кануры сливаются в пестрый калейдоскоп.

Яркий, диковинный голос Хора совсем не похож на пение и скорее смахивает на шум застигнутых грозой птиц.

Перед глазами всплывают завораживающие картины. Весперс поет о пещере высоко в облаках, где обитают серебристые летучие мыши, Каладриус – о колонии птиц, которые, поблескивая перышками, планируют над водой, а остальные кануры: соколы, ястребы, орлы – о счастливых временах, когда небо, море и земля были неразрывны.

Деревья гнутся на ветру, их корни, поблескивая в темноте, свисают с потолка пещеры – в воздухе темным облаком висит мошкара – в море плещется косяк мелких рыбешек на корм птенцам.

Хор воспевает природу во всем ее великолепии, с ее хрупким равновесием. Для него жизнь – это цепочка вдохов и выдохов, которую с разных концов венчают рождение и смерть, причем смерть столь же закономерна, как и все прочие явления природы, в ней нет ничего ужасного и трагического. Жизнь чем-то схожа с числом пи: нам известно, где она берет начало, но никто не знает, где она закончится.

Мы приплыли в антарктическое лето, в вечный полярный день, ослепительно белый. Песня Хора чудесным образом преломляет солнечные лучи, превращая их в россыпь блесток, а кануры, кружащие вокруг солнца, сливаются в сияющий радужный ореол. Завораживающая картина…

Песня смерти. Погребальная песня.

Наши похороны – это их закаты, сказала однажды Заль.

Год назад в честь моего дня рождения на небе вспыхнуло настоящее северное сияние.

Сегодня в память о Хейуорд вокруг солнца зажглось гало.

Я любуюсь им, но в глубине души знаю: радуги недостаточно, красота не спасет мир.

– Научите меня петь со множеством кануров одновременно, – прошу я.

– Такому нельзя научить, – говорит Хор. – Эта песня не для всех.

Я закипаю.

– То есть она принадлежит вам и больше никому?

– Она у меня получается, – отвечает он, пожимая своими серыми плечами. – Вот и все. Уверен, у тебя есть собственная песня, которую ты используешь в своих целях. Мои цели таковы.

Он издает протяжный звук, и стая эхом повторяет его. У меня на глазах воздух сгущается и затвердевает, а мгновение спустя посреди неба вырастает айсберг, твердый и блестящий, как алмаз. Зелено-голубая глыбина, выкованная из воздуха, со скрежетом падает в океан, и теперь вместе с древним льдом там будет плавать новый лед, рожденный в облаках.

Голос Хора намного мощнее моего. Его песня сильнее той песни, которую я пела вместе с Даем, чтобы посеять разрушение в Западном Шпицбергене, а ведь я тогда была на пике формы.

Она сильнее и той песни, которую я пела вместе с Кару, чтобы обратить конец света вспять, а ведь тогда мною двигала любовь.

С тех пор я больше никогда так не пела. Не знаю даже, хватит ли у меня на это сил.

А что до любви, ее во мне почти не осталось. Я уже не рискну черпать силы из любви, не решусь подвергать свое сердце такому страшному испытанию. Оно стало плоским, как оригами, и, вероятно, уже никогда не расправится. Как же мне развить свой дар?

Наши с Хором способности очень похожи: мы оба управляем силами природы, однако мне до него как до Луны пешком, а кануры только усиливают его мощь.

Будь у меня его голос и колония птиц в придачу, я сотворила бы новые ледники на смену тем, что растаяли из-за глобального потепления. Заморозила бы сотни кубометров воды. Сделала бы мир лучше.

Но сейчас мне не терпится научиться петь как он совсем по другой причине, куда более темной. Я не забыла, как он потопил судно Маганветара, как устроил в воздухе настоящее кораблекрушение.

Я замираю на месте. Ничего не остается, как сказать ему правду.

– Мне нужно убить Заль Куэл.

С минуту он смотрит на меня с непроницаемым видом.

– Снова смерть? – говорит он наконец. – Вы, магонские женщины, ни во что не ставите жизнь. Все вы помешаны на власти и насилии. Все вы убийцы.

Все магонские женщины убийцы? Этот мир не перестает меня удивлять.

– Тут я тебе не помощник, – продолжает он. – Я могу предложить тебе лишь приют и покой. На «Глиампусе» ты будешь в безопасности. Моя песня скрывает корабль от чужих глаз. Для магонцев он невидим, а снизу напоминает облако с радужными краями. Здесь ничто не потревожит твой сон. Твои песни отдают горечью. Возможно, выспавшись, ты будешь готова спеть что-нибудь другое.

На этом он заканчивает и, будто уже забыл обо мне, удаляется к себе в рубку, а я остаюсь сидеть на палубе. Вокруг только небо, пустое и молчаливое, по которому медленно движется холодное солнце.

Я попала в ледяное царство.

В заброшенное Богом место.

ГЛАВА 22

{ДЖЕЙСОН}

Я открываю компас. Никто из нас не знает, куда она пропала.

Нажимаю на кнопку вызова, экран загорается, и на секунду во мне пробуждается надежда, но время идет, а ответа все нет. При виде пустого экрана паника только усиливается. Аза далеко, и все, что мне остается, – это раз за разом нажимать на кнопку.

Возможно, она играет в молчанку – или…

Или находится вне зоны доступа. Вот и все. Вне зоны доступа.

Покрытая ожогами грудь болит так невыносимо, будто из нее вырвали сердце. Я почти убедил себя, что так и было. Ведда постоянно делает мне новые компрессы, а меня все лихорадит. Впрочем, ничего другого я и не заслуживаю. Отдам концы на этом плоту – жаловаться не буду, но прежде нужно многое успеть. Меня бросает то в жар, то в холод, кожу как-то подозрительно покалывает, будто я вот-вот сожмусь до микроскопических размеров. Горошина/солнце. Солнце/горошина.

Я и не представлял, насколько способен погрязнуть во лжи, пока не поймал себя на том, что иду на новый обман, чтобы прикрыть старый. Не догадывался, что собственноручно разрушаю свою жизнь, пока не заметил, что перестал быть собой.

Я так заврался, что начал представлять себя героем, уходящим в закат, потому что обманывал не только окружающих, но и себя самого. Считал, что управляю сюжетом, а на самом деле только портил чужие истории.

Я не герой.

С этим нужно смириться. Не герой, не мессия, а самый обыкновенный человек. Человек, который попал в Магонию и путешествует по небу среди самолетов. Между прочим, я отлично знаю, что это за самолеты такие, – еще недавно сам следил за траекториями их движения на мониторе. Я находился «здесь, внизу», а они были «там, наверху».

Теперь оба мира слились в один. Самолеты описывают вокруг нас широкие круги, но ростры, подобно обычным птицам, не обращают на них внимания. К воздушному движению им не привыкать.

Но эти самолеты принадлежат ШВАБР. Они шпионят за рострами, разведывают обстановку в Магонии.

Если вы живете на земле, то, наверное, знаете, что такое скрытый патруль. Так вот, здесь все то же самое, только события разворачиваются высоко в небе. Мы окружены. Любопытно, чего они ждут? Когда Заль пойдет в наступление? Когда объявится Аза? Или Хор? А может быть, любого повода будет достаточно, чтобы развязать им руки.

Что им нужно? Отхватить себе кусок неба? Или переманить кого-нибудь из магонцев на свою сторону? А что, с нашего правительства станется завербовать какого-нибудь злодея, чтобы он сделал всю грязную работу. За примерами далеко ходить не надо – достаточно взглянуть на мировую историю. Вполне возможно, ШВАБР использует Заль, чтобы развязать конфликт, желая ослабить магонцев и ростр, а потом захватить их страну.

Не думал, что эти плоты из веточек способны развивать такую высокую скорость. Я ожидал, что они будут тяжелыми и неповоротливыми, а они, наоборот, оказались на удивление маневренными. Ростры ставят посреди палубы голубой, под цвет неба, парус из туго сплетенных перьев, напоминающий крыло футов сорок длиной.

Насколько я могу судить, до Маганветара еще далеко, но мы закладываем виражи с куда большей легкостью, чем можно было предположить.

Тут я замечаю, что высоко над нами летят ростры с канатами в когтях: они-то и задают направление движения плота.

Джик у них главная. Время от времени она взмывает над нашим «гнездом» и, широко расправив крылья, выкрикивает очередной приказ.

Все баржи направляются в одно и то же место – в Маганветар. Если верить Джик, туда стекаются повстанцы со всего неба.

Полагаю, оперативники ШВАБР сели нам на хвост, потому что без ростр столицу им не найти. Им нужен проводник в невидимый город, а что может быть лучше целой флотилии?

Хорошо, что я шарю в их технологиях. Война – это яды, взрывчатые вещества, порох, реактивные самолеты и военные летчики. Ума не приложу, как ШВАБР – или, если уж на то пошло, вообще кто-либо – сумеет убить Заль или сокрушить Маганветар, не вызвав при этом грандиозной катастрофы. Что будет, если небесная столица обрушится на землю? Ударная волна и кратер, как от падения метеорита?

Возможно, такое уже случалось, мрачно думаю я. Вдруг в местах падения метеоритов терпели крушение магонские города? Вдруг целые цивилизации низвергались с небес?

Наша планета пережила не один ледниковый период, менялся угол наклона земной оси… Кто сказал, что жизнь на небе развивалась по такому же сценарию, как жизнь на земле? Для магонцев наш мир – это лишь источник пищи, а пища, то есть животные и растения, появилась на земле задолго до людей.

Кто знает, быть может, небесные жители воюют друг с другом уже миллионы лет. Быть может, первые магонцы и ростры были современниками динозавров. Я обвожу взглядом людей-птиц, путешествующих со мной на одном плоту. Я много читал о происхождении пернатых. Возможно, ростры, как и птицы, – потомки летающих динозавров. Кто знает, кто знает… Мир неба такой таинственный, что мне вряд ли когда-нибудь удастся его постичь, и в этом нет ничего страшного, но как раз над такими загадками природы я в свое время любил поломать голову.

К несчастью, у меня нет ни времени, ни инструментов для изучения здешней фауны. И вообще на дворе война, Джейсон Кервин, напоминаю я себе, а ты снова ударился в науку.

Итак, что мы можем противопоставить технологиям ШВАБР? Зачем агентство послало сюда людей и какой у него план? Ну же, пораскинь мозгами!

Мы знаем, что Армстронг и компания разыскивают Хора. Им нужно мощное оружие, способное победить Заль, заглушить ее песню, как это было с песней Азы на плавучей тюрьме, обратить ее ноты вспять. Возможно, для этого им и понадобился ее этологидеон.

Мне казалось, этологидеоны могут лишь усиливать голос партнерш, но вдруг они способны и заставить их замолчать? Пусть Дай только попробует приблизиться к Азе…

Но Азы здесь нет, и мне не на кого положиться, кроме себя самого. Время поджимает, необходимо придумать способ ее защитить.

Джик указывает куда-то вдаль.

– Там орбита Маганветара, – говорит она. На горизонте сверкают молнии. Штормовые акулы, с содроганием думаю я. Грудь пронзает жгучая боль. В прошлом году мне удалось каким-то чудом оклематься после нападения этих существ, но в своем нынешнем состоянии удар молнии я не переживу.

Со стороны Маганветара не доносится ни звука. В небе царит жуткая, гнетущая тишина. Я ожидал, что на подлете к столице нас встретит целая армада, но впереди не видно ничего, кроме стены из молний, огораживающей кусок голубого неба.

– А где шквальные киты? – спрашиваю я у Ведды. До сих пор мне не встретилась ни одна особь. Я все больше сталкивался с Соловьями и магонским колдовством.

– Они покинули эти края, – отвечает она. – Киты не станут примыкать ни к одной из сторон, разве что…

– Да?

– Разве что найдется кто-то, кому они захотят подпевать.

Без шансов. У китов своя песня, и они не станут петь ни с Заль, ни с Веддой, ни с Джик. Я представляю, как на другом конце земного шара собралась популяция шквальных китов и как было бы здорово оказаться сейчас там. Наше приключение добром не кончится.

Интересно, как там поживают мои бедные мамы? Они думают, я сбежал из психбольницы. Я ведь и правда был нездоров. Я до сих пор нездоров, если можно так выразиться, когда грудь пылает, а лицо сводит от холода. Нет, не так. Когда сердце пылает, а мозг сводит от холода.

Я тону во мраке, сердце превращается в пустоту, в черную дыру, вокруг которой вращаются остальные органы. Я подбираю обезвреженный дрон, такой же полый, как и я сам, и заглядываю в его пустые черные глаза. Его сделали по образу и подобию археоптерикса – крылатого существа, обитавшего на нашей планете миллионы лет назад. У него зубастая пасть и длинный костлявый хвост, но по размеру он не крупнее сороки. Металлический корпус дрона покрывают перья, напоминающие папоротниковые вайи[10]. Агенты ШВАБР, должно быть, немало потешились, воскрешая вымершую птицу из Юрского периода и превращая ее в шпионское оружие.

Что же делать? Как извлечь из беспилотника пользу?

Илай садится рядом со мной и спокойно берет дрон в руки, изучая его с разных сторон. Ловкий ход – отправить эти устройства в небеса, однако ШВАБР сильно прогадал, недооценив жажду власти главной магонской преступницы. Зная, что небесные жители веками грабили землян, можно было не сомневаться, что Заль присвоит любые предметы, попавшие на ее территорию, а если не она – так это сделает Дай. Но даже я не ожидал, что ей удастся их «перепрошить». Слушая рассказы о жизни на «Амине Пеннарум» и о Магонии в целом, я представлял себе мир с технологическим развитием на уровне Европы восемнадцатого века. Я знал, что магонцы хорошо управляются с лассо и способны сбивать вертолеты, а возможно даже самолеты, но ни за что бы не подумал, что им под силу подчинять себе земную электронику. А именно это, похоже, и произошло. С моей стороны было очень глупо не предвидеть такого развития событий, ведь Аза у меня на глазах проделывала невозможные вещи, а она родом из Магонии.

– Отправь эту штуку за Кару, – говорит Илай.

– Не понял…

– Пошли ее на корабль Заль. Без Кару у Азы не получится петь в полную силу, а значит, нужно его освободить. Если ты не вынашивал все это время какой-нибудь блестящий план, советую воспользоваться моим.

– Мы даже не знаем, где сейчас Аза, – говорю я, вытаращив на нее глаза.

– Зато Кару знает. Птицы сердца чувствуют своих хозяев на расстоянии, разве не так? Разве не в этом заключается их особая связь? Разве не это мы муссировали весь год?

Э-э…

Жесткий диск, вынутый из дрона, зажат у меня между большим и указательным пальцами. Я собирался разломать его, но вот наконец, медленно-медленно, на меня снисходит озарение.

Джейсон Кервин, какой же ты идиот.

Илай наблюдает, как меняется выражение моего лица.

– Скажи мне, сколько приборов с дистанционным управлением вы с Азой собрали за свою жизнь?

– Немало, – говорю я, перебирая в голове все наши изобретения от крошечного летающего дракона, которого мы принесли в школу в седьмом классе, до радиоуправляемого левитирующего лимона (даже не спрашивайте), работавшего на самодельных батарейках, который стал бы бомбическим научным проектом, если бы не превратился в склизкое заплесневелое месиво.

Достаю мобильный телефон. Сети нет, но я смогу обойтись и без нее. Слава богу, пару месяцев назад, когда мой интеллект еще не начал деградировать, я купил зарядное устройство на солнечных батареях. Когда-то я был готов к любым случайностям. Пора снова взять ситуацию под контроль.

Подзарядив телефон и вернув жесткий диск на место, я подключаю мобильный к дрону, и раздается короткий сигнал.

Открывается какая-то сеть, но чтобы зайти в нее, нужно ввести пароль.

ОперацияАзаРэй, печатаю я в порыве вдохновения. Угадал с первой попытки! Как я и думал, дроны принадлежат ШВАБР.

Зачем федералы послали их туда, где ими с легкостью смогли завладеть Дай и Заль Куэл? В чем именно заключался замысел ШВАБР и как его расстроить?

Зайдя в меню настроек дрона, я прихожу в полное замешательство. Что-то здесь неладно. Начнем с того, что разведывательные дроны не должны сбрасывать бомбы на голову противника, нападать на ростр и менять погоду. Но дело не только в этом. Их запрограммировали на вещание в прямом эфире. Перед тем как послать их в воздух, ШВАБР записал на все дроны один и тот же MP3-файл с голосом Азы – надо полагать, так он собирался глушить магонские песни. Однако теперь каждый дрон проигрывает запись по-своему. Должно быть, Заль поет вместе с ними и всякий раз добавляет в песню что-то новое.

Но как ей это удается? Всем известно, что Заль Куэл уже давно лишилась своих способностей. В наказание за совершенные ей преступления у нее отобрали все: голос, канура и родную дочь – но она каким-то образом ухитрилась вернуть себе и первое, и второе.

Впрочем, мне необязательно знать, откуда взялась эта небывалая мощь, моя задача – придумать, как ее сокрушить. И хотя в голову лезут десятки предположений о том, как Заль подчинила себе Соловьев, я отбрасываю их и пытаюсь сосредоточиться на главном.

Теперь эти крылатые динамики бороздят небеса под ее началом, меняя погоду и трансформируя материю с помощью песни Азы и Кару, а если кто-то из небесных жителей отказывается подчиняться, просто-напросто взрывают их. Словом, Заль Куэл совершила в Магонии настоящий технологический переворот.

На всякий случай я удаляю файл с песней из памяти дрона. Помнится, Аза с Кару могли растапливать твердые тела. Так вот, не больно хочется, чтобы этот металлический археоптерикс ни с того ни с сего превратил наш плот в воду.

Я переписываю сетевые протоколы дрона, чтобы он принимал сигнал только от моего телефона. Оказывается, не так уж это и сложно.

Сколько можно воевать? Только подумайте, сколько устройств было создано для разрушения и уничтожения… И вот, спустя тысячи лет мести, появляются эти твари, способные в два счета убить кого угодно.

Спина покрывается холодным потом. Я вытираю лоб. Голова того и гляди расколется напополам, руки не слушаются, кожа горит, а в груди извергается вулкан боли. На ранах остались обгоревшие клочки рубашки и обгоревшие клочки души.

Стараясь заглушить боль, я продолжаю корпеть над беспилотником.

– Чем ты тут занимаешься? – спрашивает Джик, возникнув из ниоткуда. У меня появляется неловкое ощущение, что последние полтора часа она слушала, как я бормочу себе под нос число пи.

– Чиню вашего Соловья.

– Зачем?

– Чтобы все исправить, – говорю. Она продолжает на меня смотреть. Вид у нее изможденный. – То есть попытаться все исправить.

– Что ж, и на том спасибо, – отвечает она.

Цифры после запятой носятся по кругу у меня в голове, как бегуны на стадионе, но на этот раз я от них не отстаю. Я ввожу команды в окне командной строки, и дрон повинуется. Повинуется? А почему бы ему не повиноваться? Ведь это не живое существо, а кусок металла, который находится во власти своего создателя – человека.

А вот я нахожусь во власти своего ослабшего организма, готового сразу же сдаться, если враг пойдет на штурм, поэтому в моих интересах сделать так, чтобы дрон работал на меня, а не против. Что бы ему такое приказать? Все дроны подключены к единой сети… Давайте на нее взглянем.

На некоторое время я превращаюсь в прежнего Джейсона Кервина, который научился программировать в одиннадцать лет и может крякнуть что угодно, который чувствует себя в мире цифр и символов как рыба в воде. Впервые за много месяцев я снова становлюсь собой.

Неужели я встал на путь искупления?

Неужели этот путь для меня все еще открыт?

Вернув камеру на место, я закрываю крышку в металлическом корпусе, разглаживаю фальшивые перышки и нажимаю на значок «Активировать» на экране телефона. Дрон «просыпается».

Археоптерикс был промежуточной ступенью между динозаврами и современными птицами. Дрон, который находится у меня в руках, стал промежуточной ступенью между современными птицами и ультрасовременными роботами.

Увы, всякий раз, когда человек пытается играть в Бога, происходит одно и то же: он теряет над своими творениями контроль. История знает много таких примеров.

Мои бывшие коллеги, вероятно, и не подозревают, что дроны, которых они выпустили в небо, подчиняются не им, а Заль Куэл. Теперь они настолько пропитаны магонским колдовством, что способны выполнять любые ее приказы.

Но один из них лишился голоса и скоро отправится на новую миссию. Мою миссию.

ГЛАВА 23

{АЗА}

Я просыпаюсь в тесной каюте с прозрачными стенами. Мой гамак медленно покачивается из стороны в сторону. Куда ни взглянешь, всюду в воздухе зависают птицы: соколы, ласточки, стрижи – а в ухо мне пищит крохотная летучая мышь.

Я пассажир корабля, который носит имя «Глиампус», и кровь шумно стучит у меня в висках.

Но это же был сон! Я пытаюсь привести мысли в порядок. Кошмар, видение, фантазия.

Нет.

Все случилось наяву.

Хейуорд и вправду погибла.

Вчерашние события не привиделись мне. Я подношу руки к лицу, но они не испачканы в крови. А жаль… Мне хочется, чтобы все видели, что я не оправдала возложенных на меня надежд.

Я подвела ее.

Избранная… Вот только кем?

Джейсон избрал меня своим лучшим другом – и прогадал.

Заль избрала меня своим орудием мести – и прогадала.

Избранный – это тот, в кого верят.

Мама с папой всегда верили в меня и ни секунды не сомневались, что я достойна их любви и заботы, достойна того, чтобы меня спасти.

Я не хочу их разочаровать.

Летучая мышь выводит гортанную трель.

– Под Элвиса, что ли, косишь? – шепчу я.

– Она слышит все, что передают по радио на научной станции, расположенной внизу, вот и попугайничает. – В каюту заходит Хор. – Ей нравится петь с другими существами. У каждого создания есть своя песня: у летучих мышей, китов, людей и даже у самых маленьких животных.

Я спускаю ноги на пол. Его слова напомнили мне о маминых поющих мышатах, а еще о том, что земля в опасности, а я чуть все не проспала.

Весперс улетает, не прекращая петь. Спустя несколько секунд она, подобно приемнику, переключается на новостную программу.

– Наводнение, – передает она слова ведущего. – Десять тысяч погибших.

– Где? – спрашиваю.

Хор пожимает плечами.

– Его вызвала Заль, – говорю я, хотя этому нет никаких подтверждений. У такой катастрофы десятки возможных причин, связанных как с землей, так и с небом, и бесполезно делать выводы, не зная подробностей.

Я не смогу долго торчать тут на пару с Хором. Как можно мирно спать в гамаке в этом безлюдном, заброшенном месте, не зная, что происходит вокруг? За нами с Хейуорд послали военный корабль. Один раз нас уже атаковали. Известно ли Заль, что ее давний враг, Хор, обретается в этих краях?

Тоже мне – враг. Певец, который не желает меня ничему учить. Возможно, и его стоит остерегаться.

– Вы просто обязаны помочь мне, – уговариваю я его. – Пожалуйста, научите меня петь как вы! Помогите ее победить.

– Тебя Заль подослала? Хочет меня вернуть? Я никогда больше не буду с ней петь.

– Но… вы пели с Заль? Вам знакома ее песня? Тогда вы точно сумеете мне помочь. Просто научите меня! И разумеется, никто меня не присылал – я сама отправилась разыскивать вас.

– Не желаю иметь с ней ничего общего, – говорит он.

Я сдвигаю брови, но он продолжает:

– Без мира утопленников не будет ни гнезд, ни пещер, ни ульев. Я черпаю силы и на небе, и на земле, а Заль хочет разрушить землю.

Передо мной слабый морщинистый старик. Он не поделится со мной своими знаниями, мрачно думаю я, не станет помогать сражаться с Заль. Он отрешился от всего мира и вместо того, чтобы бороться за его спасение, будет отсиживаться на краю света.

– То судно, что напало на нас, послали за вами! Заль не могла знать, где я, – начинаю я, хотя, честно сказать, сама не верю своим словам. – Зачем ей отправлять за нами огромный военный корабль и стаю Соловьев? Это вы ее заклятый враг.

– Нет, корабль охотился за ВАМИ, – отвечает он. – Заль не знает, где меня искать, и выдавать свое местоположение я не намерен. Пусть думает, что ты упала в море вместе с земной девочкой. Мертвечина. Она снова станет преследовать тебя, если проведает, что ты уцелела. Меня она считает усопшим, и это только к лучшему.

– А вдруг она знает, что вы живы?

– Я все равно что мертвец, – говорит он, не сводя с меня пристального взгляда. – Я не трогаю Магонию, а Магония не трогает меня.

Так просто я не сдамся.

– Я же не прошу вас ВСТРЕТИТЬСЯ с Заль, – говорю. – Я прошу вас научить меня своей песне.

– Чтобы ты смогла убить родную мать? – говорит Хор. – Она ведь приходится тебе матерью, не так ли?

Повисает пауза. Что тут скажешь? Да, я хочу убить ее. Да, жажду возмездия. Любой на моем месте чувствовал бы себя так же. Ничто не заставит меня забыть, что Заль – убийца и диктатор: ни наше родство, ни ее трудная судьба.

– Я не желаю, чтобы она пала от твоей руки. Не желаю войны и гибели всего живого. Я не предвидел, что проживу так долго и буду наблюдать, как разламывается небосвод и умирают шквальные киты, как море пропитывается ядом и таят ледники. В небе полным полно дыр.

Весперс порхает по каюте, бормоча голосом диктора о страшном урагане, унесшем тысячи жизней и разворотившем половину какого-то острова. Внутри у меня все сжимается.

– Вы знаете, кто за этим стоит! – говорю я. – Как вы можете сидеть сложа руки? Заль украла нашу с Кару песню и обрушивает на землю катаклизмы. Она держит мою птицу сердца взаперти, а ее крестовый поход кончится тем, что все мы умрем. Неужели вам надоело жить?

Хор уходит.

– Я могу сделать мир лучше! – кричу я ему в спину.

Он поворачивается, поблескивая своими золотыми глазами.

– А вдруг ты передумаешь? – говорит он. – Ты же в конце концов ее дочь.

– Мы с ней разные. Я стараюсь творить добро.

Много ли правды в этих словах? Больше всего на свете я хочу вернуть Илай, освободить Кару и отомстить Заль. Сколько еще страданий она причинит магонцам, рострам и людям, если ее не остановить? Я обязана помешать ей.

Дело даже не в том, чего я хочу. Я ОБЯЗАНА ее убить.

К тому же мне хочется доказать Джейсону, что мне не нужна его опека, что я способна за себя постоять. Что у меня и без любви хватит сил одолеть Заль. То же самое не помешало бы усвоить и Даю. Они оба врали мне, оба притворялись, что любят.

Не забываю я и о Хейуорд. Она погибла по моей вине. По вине каждого из нас.

Вот бы броситься в омут с головой – спеть такую песню, которая порвет мою мать в клочья… Говорят, порой, чтобы восстановить баланс, без разрушения не обойтись. Надо использовать ее же тактику против нее самой. Моя песня должна обладать еще большей разрушительной силой, чем песня Заль. Я должна ее превзойти.

Посмотрев на меня, Хор вздыхает.

– Что ж, пой, – говорит он. – Найдешь ли ты нужную песню в своем сердце?

– Если вы еще не поняли, эта песня мне не знакома, – говорю я, теряя последнее терпение. – ИНАЧЕ Я БЫ НЕ ПРОСИЛА ВАС МЕНЯ ЕЙ НАУЧИТЬ.

Постучав по моей грудной клетке, Хор подзывает Весперс.

Мамочки! На такое я не подписывалась…

Дверца отворяется, и мышь залетает мне в легкое.

Уж лучше тараканы в голове, чем летучая мышь в легком! Ощущение такое, будто кусок попал не в то горло, будто я наглоталась бензина и у меня в груди наступил конец света. Маленький местный апокалипсис. Когда Милект забрался мне в рот и карабкался по горлу, было и то приятнее. Нет, мы друг другу явно не подходим! Я чувствую, что для мышки наше соседство так же невыносимо, как и для меня. Что будет дальше? Неужели она повиснет у меня в легком вниз головой?

– Ты хотела научиться моей песне, – напоминает Хор. – Для этого нужен второй канур. Не волнуйся, привыкнешь. Она знает, как с тобой петь.

Нервно сглотнув, я пытаюсь расслабиться, насколько это возможно в сложившихся обстоятельствах.

И вот мы с Весперс начинаем петь – точнее, она начинает бесшумно вибрировать, а я пытаюсь вплести свой голос в ее странную песню. Вибрации отдаются по всей грудной клетке, и я чувствую себя гитарной струной.

Хор умеет управлять тысячами птиц. Я выглядываю за борт, ожидая увидеть хотя бы стайку воробьев, но мимо пролетает одна единственная чайка и, смерив меня мрачным взглядом, двигается дальше.

– Поднапрягись, – говорит он. – Эта песня отличается от всего, что ты пела прежде.

Мне некогда ждать – хочу срезать путь! Я всю жизнь выезжала за счет горстки фактов, создававших иллюзию эрудиции.

– И что же в ней особенного?

– Сейчас ты поешь только о небе, – говорит Хор, – а моя песня впитала в себя и небо, и землю. Ты берешь только магонские ноты – ноты, которым тебя научила Заль. Не мудрено, что песня не хочет перед тобой раскрываться. Она требует… чистоты.

Хор напевает отрывок мелодии, и над нашими головами взмывают тысячи воробьев, слагая в небе изящные контуры слова, которое скоро начнет вызывать у меня аллергию:

ИСТИНА

Они надо мной издеваются, да? Что это за мир такой, где даже птицы навязывают тебе изречения с поздравительных открыток, которые ты не пошлешь и злейшему врагу? Куда подевались циничность, сарказм и здоровое недоверие к романтическим жестам?

Минуточку… требует чистоты?

Не может быть…

Негодование смешивается со стыдом. Какая банальность! А не пошел бы он куда подальше! Я в таком бешенстве, что того и гляди воспарю над палубой. Девушкам запудривали мозги этой чушью испокон веков, со времен единорогов и бла-бла-бла…

– Эту песню может петь только девственница?

Судя по выражению лица Хора, я все не так поняла.

– Что такое «девственница»?

– Это девушка, которая ни разу…

Что-то мне не особенно хочется делиться подробностями своей личной жизни со стариком, путешествующим по небу на прозрачном корабле.

Он смотрит на меня, и его взгляд напоминает о дорогих мне людях, о жизни на земле.

– А, понятно, – произносит он. – Нет, я говорил не об этом. Чтобы петь со стаей кануров, нужно найти покой. Они поют то, что служит тебе истиной, и если в твоем сердце не угасает ярость, она разрушит вас всех. Так погибали целые стаи. Твоя песня должна стать воплощением радости, иначе ничего не выйдет.

Я заливаюсь краской – правда, не знаю, какой именно.

А что до радости, так это условие раздражает меня чуть ли не сильнее, чем то нелепое предположение о девственницах. Как можно петь радостно, если в тебе не осталось радости? Как можно петь с любовью, если в тебе не осталось любви?

– Твоя песня хорошо мне знакома, я сам ее когда-то пел, – продолжает Хор. – Но если бы я от нее не отказался, мои кануры разорвали бы меня на куски. То же самое грозит и тебе.

Он прав, думаю я, разглядывая тоскливое бледное небо.

Хор берет высокую ноту, и я, как могу, вторю ему.

Колония кануров, расходившаяся по небу огромной волной, внезапно описывает в воздухе петлю и устремляется вниз, к морю. Господи, они же сейчас…

Хор издает отрывистый звук, наполненный солнечным светом, и Весперс подпевает ему. Кануры меняют направление и образуют в небе стройную дугу. К нам прилетает Каладриус и тычет клювом мне в ухо.

– Вот что может случиться, – говорит Хор.

Весперс мурлычет какую-то попсовую песенку о любви и разлуке. Только радио нам сейчас не хватало!

Я начинаю петь, и птицы, кружившие по небу плавным темным облаком, разлетаются, подобно кометам, в разные стороны, сталкиваясь друг с другом и теряя высоту. Стоит оглушительный крик.

Старик терпеливо восстанавливает порядок и успокаивает их.

Я пробую снова, стараясь думать только о светлом, но кануры вихрем проносятся у меня над головой, и Хору с Каладриус опять приходится их усмирять.

Весперс пискливо возмущается у меня в груди, но я ничего не могу с собой поделать. Мои мысли заняты Милектом и Кару. Я вспоминаю, как Милект осуждал и проклинал меня, заставлял разрушать все вокруг, а потом… потом мы расстались, и мне больно представить себе, что он пережил. Разорвав нашу связь, я причинила ему невыносимые страдания, и несмотря на то, что он предал меня, мне его очень жалко.

Впрочем, мой истинный канур – это дикий, грозный Кару. Нам не пришлось учиться петь вместе, все получилось с первой попытки, само собой. Почему на этот раз все по-другому?

Почему мне так трудно?

Весперс вылетает из моей груди и с сомнением смотрит на меня, давая понять, что не станет гонять по небу звезды с такой недоучкой, как я.

По щекам текут слезы, и они, уж конечно, не помогут мне почувствовать радость. От них только хуже. Как же я тоскую по тем дням, когда еще не знала о существовании Магонии, когда жила на земле в безопасности и в окружении любящих меня людей…

И плевать, что я вечно была на пороге смерти.

Плевать, что тот гнев, который булькает у меня в горле и коверкает мою песню, отчасти вызван растянувшейся на пятнадцать лет смертельной болезнью.

Подумаешь! Как бы мне хотелось забыть всю правду о своей жизни… Забыть, что я украла ее у земной девушки, что эта девушка пожертвовала собой, чтобы меня спасти, что моя родная мать – психопатка, парень, с которым мне судьбой было предначертано петь дуэтом, пытался подчинить себе мой голос, а тот, кому я доверяла больше всех на свете, в итоге меня обманул.

И пусть я понимаю, какие ими двигали мотивы, пусть я понимаю, в чем кроется причина моих страданий, – легче мне не становится.

Гнев никуда не уходит – он слышится каждый раз, когда я начинаю петь. Хор и его кануры молча наблюдают за мной, и на мгновение меня охватывает непреодолимое желание все бросить и прыгнуть за борт. Десятки миль студеного воздуха, а после – океан. Возможно, сотню лет спустя, когда меня найдут и разморозят, ярость не будет окрашивать каждую мою ноту.

Наверное, есть только один способ стереть семнадцать лет гнева из моей песни – с помощью полной перезагрузки. С другой стороны, если он не помог мне в прошлом, не поможет и в будущем.

– Не останавливайся, – говорит Хор.

И вот я снова учусь петь, выдавливаю из себя незнакомые ноты, которые все равно получаются какими-то неправильными.

Наконец, спустя несколько часов напряженной работы, Весперс заводит…

Красивую песню наподобие молитвы. Не обращаясь ни к кому конкретному, летучая мышь поет для всех сразу. Звездный свет, выводит она. Нелепо ожидать, что она знает «Ты мерцай, мерцай в ночи, яркая звезда»[11], но как было бы здорово услышать любимую детскую песенку…

Выписывая в небе красивые фигуры, кануры хором подхватывают колыбельную Весперс и превращают ее в радостную рапсодию. Идет снег. Обессилевшая, я закрываю глаза.

Хор поднимает меня с пола, относит в каюту и бережно опускает в гамак. На минуту я чувствую себя в полной безопасности.

– Погодите, – говорю я.

Он останавливается в дверях с Каладриус на плече.

– Вы правда пели с ней? – спрашиваю я. – Какой у нее был голос? Мне об этом никто не рассказывал. Меня забрали из Магонии, когда я была еще совсем маленькой, поэтому, даже если она и пела при мне, я все равно ничего не запомнила. Я помню только свое земное детство. Меня поместили в оболочку и подбросили в семью утопленников.

Не стоило так откровенничать. Вдруг старик на дух не переносит землян? Он озабоченно смотрит на меня, и по его лицу нельзя сказать, о чем он думает.

– Когда-то давно я с ней пел, – вздыхает он. – Ей не было равных во всей Магонии.

– А как же вы?

– У меня тоже особенный голос, поэтому мы прекрасно друг другу подходили, – отвечает он. – Я служил на «Амине Пеннарум» юнгой: драил палубу, кормил парус, распутывал тросы, чинил сети. У нее был еще более низкий ранг. Ее взяли на корабль помощницей кока, и, проводя большую часть времени в трюме и камбузе, она своими глазами видела, с каким трудом добывался урожай и какого он был плохого качества. И вот однажды, когда ей в очередной раз пришлось урезать всему экипажу рацион, она встала посреди палубы и запела в отчаянии. Воздух закрутился, прошел ураганом по близлежащему полю, сорвал с него урожай и поднял на корабль. Утопленники отравляют зерно, кричала она, портят нашу пищу, орошая ее ядовитыми веществами. Она бросилась на копну украденных колосьев и заплакала. Девочку с таким сильным голосом не могла не заметить капитан корабля, Лей Фол. Я тоже не мог ее не заметить.

Я вздрагиваю. Лей Фол – та самая пиратка, которую мы повстречали в прошлом году. Заль казнила ее, отправив на прогулку по доске. Однако, если бы не Лей Фол, меня вообще не было бы в живых. В наказание за попытку уничтожить землю Заль разлучили и с птицей сердца, и с родной дочерью. Лей Фол приказали меня убить, но она решила спасти меня, спрятав в мире утопленников.

Хор грустно улыбается. Свесившись с невидимого потолка, Весперс расправляет свои крошечные серебристые крылышки. Мне трудно представить Заль в юности, не говоря уже о Хоре. Он такой дряхлый.

– А что случилось потом?

– Воздухоплаватели не могли надивиться ее дару, – продолжает Хор. – Она пела, и я пел вместе с ней. Она продвигалась по службе – то же делал и я. В конце концов она стала капитаном, однако много ли может сделать капитан одного корабля? Сколько бы она ни пела, земные поля не переставали сохнуть, провизии не становилось больше. Кроме того, столица жестко регулировала добычу и распределение урожая. Недовольство твоей матери росло. Ее первые и самые мощные песни несли погибель. Она словно от природы была наделена способностью к разрушению. Остальные мелодии давались ей не так легко: их приходилось разучивать и повторять. Песни твоей матери прогневали многих небесных жителей, но Заль верила, что именно они принесут магонскому народу спасение. Оставшись без партнера, она вернулась к ним со своей птицей сердца…

– С Кару?

При упоминании о Кару его лицо мрачнеет.

– Она использовала его для таких песен, какие нельзя петь ни одному кануру. Тогда я этого еще не знал.

– Ее наказали, – говорю я.

– Знаю, знаю, – отвечает он, болезненно морщась и прижимая руку к сердцу. – Но не всегда она была воплощением мрака. Она могла петь и созидательные песни. Когда-то Заль Куэл была солнцем на небосводе, но те времена давно минули. Она сделала свой выбор, и им стало уничтожение.

– Но почему?

Нахмурившись, он поглаживает птицу сердца, расположившуюся у него на плече. Спустя некоторое время он отвечает:

– Потому что уничтожать она умеет. Я тоже сделал свой выбор. Придет черед – его сделаешь и ты. И все создания, которые поют. А теперь спи, птенчик. Завтра будет новый день.

– Очень на это надеюсь, – бормочу я.

– Можешь не сомневаться, – говорит он, неловко поглаживая меня по голове. – Каладриус и Весперс уже о нем поют. Кануры слетали на восток и встретили его. Скоро он придет и к нам.

– Это колыбельная? – спрашиваю я.

– Это всего лишь правда, – говорит он, и его золотые глаза горят во мраке, как угольки.

Старик уходит. Весперс тихо поет о созвездиях в ночном небе, мотив подхватывает Каладриус, следом к ним присоединяется Хор, и три голоса сливаются в один.

В этом общем голосе слышится потрескивание льда, и музыка китов, и птичий полет, и шум океана, и песни о любви, и прогноз погоды – словом, весь мир. Голос обволакивает корабль, и я проваливаюсь в сон.

ГЛАВА 24

{ДЖЕЙСОН}

Под моим чутким руководством «прооперированный» дрон, точно бумеранг, отправляется в ту часть неба, откуда прилетел.

Мы знаем, что его послали Заль с Даем, остается надеяться, что Кару будет при них.

Задав координаты точки, из которой он стартовал, я веду археоптерикса мимо вихрей и облаков. Видео, поступающее с камеры, отображается на экране телефона, за счет чего управление дроном напоминает мобильную игру-«леталку».

Камера захватывает неподвижно зависшие в воздухе военные корабли, но ни один из них не похож на флагман. Они все будто… чего-то ждут.

Возможно, они подстерегают Азу, ожидая, что рано или поздно она явится сюда добровольно. А возможно, ее уже схватили в каком-нибудь удаленном регионе и везут сюда, поэтому она и не отвечает на мои вызовы…

Заткнись!

Резко вильнув куда-то в сторону, дрон переворачивается вниз головой и закручивается в воздушном потоке. В этот момент мимо него, двигаясь в противоположном направлении, проносятся другие беспилотники. Все они издают отрывистые щелчки. Окончательно выйдя из-под контроля, археоптерикс мечется вверх-вниз, а затем начинает крутиться вокруг своей оси. Издавая громкие гудки, мимо пролетает еще один вражеский дрон.

Через несколько секунд мой дрон все-таки стабилизируется, и на экране появляются зыбкие очертания Маганветара, его едва заметная защитная оболочка и грозные стражи. Обычное воздушное поселение не стали бы так охранять.

Получается, дрон послали из столицы…

Потрескивающие электричеством штормовые акулы с темными шкурами и разинутыми зубастыми пастями снуют туда-сюда перед сплошной стеной из вихрей. В воздухе стоит непрерывное жужжание. Над верхней границей невидимого города, подобно нимбу, кружит кольцо из дронов. Крупные, каждый величиной с орла, они ритмично размахивают крыльями. Их клювы раскрыты, а черные перья с зубчатыми лезвиями отливают металлическим блеском.

Что они тут забыли? Почему они не с Заль?

Сколько вообще дронов ШВАБР отправил в Магонию? Может быть, Заль подчинила себе беспилотники и других организаций? Летающих роботов не меньше пятидесяти, и, держась в воздухе крыло к крылу, они защищают границы города не хуже пояса колючей проволоки.

Да, Маганветар обладает огромной мощью. Это вам не пара-тройка невидимых кораблей и горстка прозрачных зданий. Магонская столица вся дышит магией, но, похоже, никто не собирается покидать ее пределов. Всё в небе спокойно и безмятежно. Тишь да гладь.

Если Заль не патрулирует периметр города на одном из своих кораблей, то где же ее искать? Куда подевался Дай? И главное, где Кару?

Дроны со скрежетом проигрывают мелодию, в которой все еще слышны голоса Азы и Кару. Созданные руками человека и наделенные магонским голосом, они соединили в себе науку и волшебство. Их выкрученная наизнанку песня способна превращать камень в воду, плоть в кровь, живое в мертвое. Несомненно, это песня Заль. Значит, она должна быть где-то…

И тут моим глазам открывается поразительное зрелище.

На фоне голубого неба проступают очертания башен и шпилей стеклянного города. Ничего прекраснее этого ледяного дворца я в жизни не видел. Его будто перенесли сюда из диснеевского мультфильма.

Над городом возвышаются башни в форме птиц, фениксов, воздушных кракенов и других морских и небесных созданий. Все эти невероятные строения медленно покачиваются на ветру. Сквозь флотилию дронов и штормовых акул невозможно хорошенько разглядеть, что происходит в самом городе, но пока что ни солдат, ни мирных жителей я не вижу.

Каждую секунду Маганветар исчезает и появляется снова. Если внимательно приглядеться, можно заметить, что город со всех сторон окутывает стая летающих скатов. Их, должно быть, не одна тысяча, и, размеренно работая плавниками, они поддерживают столицу «на плаву». Больше того, именно они, а не какие-нибудь навороченные приспособления, создают эффект невидимости. Их гигантские крыловидные плавники испускают какие-то особые лучи, но из-за того, что они то расправляют их, то складывают, со стороны кажется, будто город мелькает.

Любопытно, как же Маганветар выглядит снизу?

За последние годы я прочел немало погодных сводок и видел немало кадров, на которых ураганы проносятся над морем и, напитавшись теплыми водами, обрушиваются на прибрежные города.

Так вот, Маганветар – это мощнейший ураган, который при всей своей сказочной красоте несет погибель. Сейчас этот ураган дремлет, но не приведи господь оказаться рядом, когда он разбушуется.

Поблескивая цепями, темными, как их плавники, скаты несут магонскую столицу сквозь пространство.

Их поработили. Таких же существ я видел на корабле Заль, а значит…

Я даю дрону команду подлететь поближе, и, прошмыгнув мимо акул со скатами, он пересекает границы Маганветара.

У меня подгибаются колени. Подходит Илай, и мы оба склоняем головы над экраном, разглядывая все, что город прятал от нас с помощью скатов и облаков.

– Вот это да… – протягивает она.

Больше и сказать нечего. Дрон пролетает над многотысячной толпой, в которой мелькают лица всех оттенков небесной глади и разномастные униформы. Волосы магонских солдат извиваются, как щупальца осьминогов, а в руках они держат мечи, топоры, клинки, лассо – словом, все артефакты из коллекции ШВАБР. Мне уже доводилось видеть магонцев: Азу, Дая, Заль и даже офицеров «Амины Пеннарум» – но тут все по-другому.

– Их целая армия, – говорит Илай.

Дрон описывает круг над городом, и мы внимательно вглядываемся в экран. Вот-вот он покажет нам Дая…

Наконец, поймав воздушный поток, археоптерикс зависает у одной из башен. Дрон вернулся в место отправления, сообщает система.

На экране появляется Заль Куэл.

Заль командует столицей как большим кораблем. Нагнувшись над картой неба, она водит по ней пальцем, а затем указывает на стоящих рядом магонцев.

К ней прикован Кару.

Беспомощный, как приманка на крючке, он кружит над башнями Маганветара на длинной толстой цепочке. Я не слышу его песни, но знаю, что он просит о помощи. Больно видеть его таким – кажется, будто Заль вырвала у Азы из груди сердце и привязала к себе. В памяти всплывают кошмары, мучавшие меня ночами, в которых Аза говорит, что больше меня не любит.

Дрон занял идеальную позицию для выстрела. Надо действовать.

– Ну же, давай, – говорит Илай.

Я едва стою на ногах, и ей приходится поддерживать меня, пока я выбираю боеприпас и задаю цель. Ни о чем другом я сейчас не могу думать.

Заль поднимает голову, но она уже ничего не успеет сделать. Несколько секунд ожидания – картинка трясется, руки дрожат – она указывает на мой дрон – прицеливаюсь – на него мчатся другие беспилотники…

Нажимаю «Пуск», и дрон запускает снаряд – нет, не в Заль, хотя идея заманчивая, а в толстую цепочку, которая удерживает Кару.

Снаряд поражает цель. Яркая вспышка света. Вражеские дроны накидываются на моего археоптерикса, и его отбрасывает в сторону. Меня тоже отбрасывает в сторону. Я бьюсь о дощатую палубу, и меня подхватывают чьи-то руки. Кто-то спрыгивает на борт нашего плота.

Бросаю взгляд на Илай – ее тоже сцапали.

Не успеваем мы опомниться, как нас связывают и бросают на дно лодки, которая тут же отчаливает и быстро набирает скорость. Вокруг стоит невыносимый гвалт.

Я поднимаю голову и встречаюсь глазами с Даем.

ГЛАВА 25

{АЗА}

Я испускаю истошный рев на город, парящий в небе, желая расколоть его, стереть в порошок. Переплетаясь, наши с Кару голоса надвигаются на Маганветар с силой баллистической ракеты. Мы взрываем его.

Небо заполнено серебристыми парусами и акулами, их целые тысячи. Манты покачиваются в воздухе, медленно шевеля плавниками. Цепей не видно, но я знаю, что они есть. Заль поработила скатов-исполинов и приковала к основанию небесной столицы. Мою мать никогда не заботили чужие страдания.

Меня они тоже больше не трогают.

Я направляю на нее весь свой гнев.

Моя песня несет

В             Е

О            И

З        Д

М   З

Е

Она мой враг.

Рядом с ней стоит предатель Дай. Он тоже лгал мне, тоже пытался распоряжаться мной и моим даром. Я направляю губительную силу своего голоса и на него.

Мне подпевает стая птиц, гигантская волна, цунами…

Вместе мы насылаем смерть на тех, кто воображал, будто я желаю того же, чего они.

Во мне пробуждается темная сила. Последний раз я ощущала такое в Западном Шпицбергене, когда Дай подчинил мой голос своему.

Только на этот раз я сама управляю своей песней, сама делаю выбор…

Я убью их обоих, потому что я так хочу. Я так решила.

Вокруг бушует ураган крыльев, когтей, острых клювов. Тем временем Заль насылает на меня град стрел и ножей.

Мир у нас под ногами преображается: земля начинает превращаться в воду, улицы становятся каналами. Перья горят ярким пламенем, а надо мной многие мили сломанных тел, падающих сквозь воздух. Это трупы, которые оставила после себя Заль…

Моя мать побеждает. Она вот-вот уничтожит меня…

НЕТ, я ей не позволю! Я сама уничтожу ее, а заодно и все, на что она хотела обрушить свою месть. Она хотела контролировать меня, но я никому НЕ ЖЕЛАЮ ПОДЧИНЯТЬСЯ.

Внезапно птицы набрасываются на меня, начинают клевать и отрывать куски плоти, и мое тело уже мне не принадлежит, и мое сердце перестает быть моим, и моя песня наполняется ужасом и могильным холодом.

Я превращаюсь в камень: сначала застывают пальцы, потом руки от кистей до плеч, и вот уже начинают твердеть легкие… Они темнеют и покрываются коркой, и мое тело становится ничьим…

Я просыпаюсь от того, что меня трясут за плечи. Горло дерет так, будто я брала какие-то незнакомые, неправильные ноты. Меня окружают птицы, рядом с гамаком сидит Хор. Старик внимательно наблюдает за мной, а его ладонь лежит на моем плече.

– Ты пела во сне, – говорит он. – Темную песню.

Я оглядываюсь по сторонам. Пострадавших нет, следов погрома – тоже.

– То была песня-конец, – продолжает он. – Кто научил тебя ей? Неужто Заль?

– Я и не подозревала, что знаю ее.

– Не пытайся петь ее снова.

Помедлив, я спрашиваю:

– А что такое песня-конец?

– Это песня смерти, которая убивает не только тебя, но и все, что находится поблизости. Она как бы разматывает все живое. – Повисает пауза. – Разве ты хочешь умереть?

– Нет!

– Чего же ты тогда хочешь, Аза Рэй?

С минуту я разглядываю его золотые глаза и усталое лицо.

Я постоянно думаю о Хейуорд и о том, что на ее месте должна была оказаться я. А еще о Лей Фол, которую казнили за то, что она спасла меня, и о магонцах, которые умерли с голоду или от руки Заль. Если бы я сдалась, подчинилась ее воле, многие из них сейчас были бы живы. Она хочет вернуть свою дочь, свою наследницу, а я…

Отвернулась от нее ради всех остальных.

– Не знаю, – отвечаю я, и это чистая правда. Я долго не признавалась себе, что запуталась. Мне казалось, я знаю, чего хочу: быть здоровой, быть любимой, быть в кругу родных и близких – но вернувшись из Магонии, я начала смутно понимать, что всего этого недостаточно.

Наверное, я пошла в Заль… Какие песни даются мне легче всего? Что получается у меня без усилий? Петь с Даем.

Но с Даем мы не творили, а разрушали. Да, я истинная дочь своей матери.

Возможно, мне даже удалось ее превзойти, ведь у меня была куда более счастливая жизнь, и все равно в душе остались лишь гнев и смятение.

Весперс садится на мое плечо и принимается петь земные песни, переиначивая их на свой лад. Летучая мышь поет про любовь и расставание, про то, как люди пытаются друг друга понять, и у меня больно сжимается сердце.

– Умирать мне уже приходилось, – говорю. – Это не трудно и не так уж страшно. Жить гораздо труднее. Кто вообще решил сделать меня избранной? Почему я должна кого-то слушаться?

Песня-конец витает надо мной мрачной тенью. Кажется, я совершила что-то непоправимое.

– Не важно, избранная ты или нет, – говорит Хор. – Ты можешь делать лишь то, на что у тебя хватит сил, не больше. У тебя есть своя песня, вот ее и пой. Какая разница, что о тебе подумают? Каждое существо наделено силой: каждый магонец, каждая птица, каждая летучая мышь. Избранной тебя нарекли лишь потому, что другим так проще. Мир подобен кораблю. Хочешь – взбирайся на мачту, хочешь – скреби носовую фигуру. Ты можешь либо хранить карты в сундуке, либо прокладывать курс. – Пристально глядя мне в глаза, он повторяет: – У тебя есть своя песня, вот ее и пой.

– А вдруг у меня не получится? Вдруг я натворю черт знает чего? Вместо того чтобы спасти мир, вызову апокалипсис?

– Ты готова умереть, отказавшись от собственной песни, лишь бы не пришлось разбираться в себе? В чем же тут храбрость, Аза?

– Да не хочу я смерти, я просто хочу…

– Чтобы умер кто-то другой, – говорит он, кивая. – Это тоже легко. Ты способна вдохнуть смерть в любое тело, даже мое, сил у тебя достаточно.

Я знаю, что он прав.

– Но встав на этот путь, ты уподобишься ей.

Ничего, кроме гнева, досады и отчаяния, я сейчас не ощущаю.

– А вы сами разве не злитесь на Заль? Я знаю, что вы давние враги, мне так сказали.

– Мы не всегда были врагами, – горько усмехается старик. – Я был ее этологидеоном. И, к сожалению, всегда им буду, потому что разорвать связь между партнерами невозможно. Однако я больше не стану с ней петь.

Я думала, он был лишь членом экипажа, всего-навсего подпевал ей, а оказывается…

Они были как мы с Даем? Выходит…

Он не только был рожден, чтобы петь с ней в паре, но и способен управлять ее голосом.

– Ты вылитая мать в юности, – говорит Хор. – И голоса у вас очень похожие. В былые времена мы с ней плавали по небу и складывали узоры из звезд.

На его серой коже проступает призрачно-бледный портрет юной Заль. На руке у нее сидит Кару.

Изображение оживает: Заль открывает рот и беззвучно поет, а затем, рассмеявшись, протягивает кому-то руки. Ее глаза полны любви и нежности. И, что самое удивительное, в них читается…

Безграничное доверие.

Над ее головой появляется тучка, и дождик смазывает красивые черты.

Хор задумчиво смотрит на татуировку, и белые линии плавно исчезают.

Затем он переводит взгляд на меня.

– Мы давно перестали петь вместе, Заль Куэл и я, – говорит он. – Наша песня осталась в прошлом. Тебе же не надо ничему учиться. Песня, которую ты ищешь, всегда была с тобой. Она у тебя в крови.

Постойте-ка…

Я округляю глаза.

– Вы…

– Я зарекся петь с твоей матерью, но тебя ни за что бы не бросил. Мне сказали, что ты погибла – что тебя похитили и убили, поэтому я и покинул Магонию.

Мне ничего не остается, кроме как сказать то, что я и так знала в глубине души.

– Ты мой отец.

– Дочь моя, – произносит Хор с необычайной нежностью. – Пусть учила тебя мать, но истоки твоей песни лежат и во мне, и в тебе самой. Будешь думать, что твой голос тебе не принадлежит, будешь лелеять в сердце ненависть – не сумеешь раскрыть свой дар. У тебя достанет сил, чтобы петь то, что тебе самой хочется, а не то, что диктует боль. Ты – не твоя боль, ты – не твои потери. Посмотри на себя: разве ты похожа на ту, кто поет песню смерти? Жизнь бьет в тебе ключом.

Я никак не оправлюсь от шока, никак не стряхну с себя песню из сновидения, никак не выкину из головы Заль, никак не отпущу боль… У меня появился еще один отец – отец, который живет на краю света. Много лет назад он сбежал от Заль, а теперь отказывается помочь мне ее остановить.

– Заль была моей единственной любовью, – просто и спокойно говорит он. – Она способна на страшные вещи – впрочем, как и мы с тобой. Ломать и крушить могут все. Если проживешь долгую жизнь, обязательно в этом убедишься.

Я вздрагиваю. Уже убедилась – и не раз.

– Тебе под силу не только разрушать, но и исцелять, – говорит он, кладя руку мне на плечо. – Загвоздка в том, что первое куда легче второго.

– Кажется, я только и умею, что нести погибель.

– Я тоже так считал в юности, – улыбается Хор. – Во мне тоже кипел гнев, и нашей любви было недостаточно, чтобы с ним совладать. Я не мог петь с твоей матерью, не подвергая нас обоих смертельной опасности. Ты – другое дело, тебе не нужно с ней петь. И ты сумеешь справиться со своим гневом, если сама того захочешь.

Некоторое время я обдумываю его слова. Я своими глазами видела, сколько в мире зла, а такое не забывается.

– Послушай, – говорю я, подсаживаясь к нему. – Тебе не обязательно быть последним в своем роде. Научи меня. Я постараюсь найти в себе эту песню.

Хор кивает, но стоит ему открыть рот…

ВСПЛЕСК СВЕТА – и впервые за много дней я погружаюсь в сознание Кару. Впадаю в оцепенение.

Огибая остроконечные шпили, Кару в панике мечется над Маганветаром. Оков на нем нет.

Увернувшись от шквальных акул, сокол выныривает наружу, за пределы города, и мчится сам не зная куда, спеша оставить его позади. Он судорожно ищет меня и не может найти.

Аза, отчаянно зовет он.

О господи! Остановившись посреди палубы, я принимаюсь петь, чтобы предать ему сил.

И с облегчением замечаю, что Весперс прибавила к моей песне свою мышиную трель.

Боль Кару отзывается во мне. У него переломаны косточки в крыльях, ему хочется упасть навстречу смерти, но он продолжает лететь, продолжает меня искать. Он чувствует нашу связь, но не может определить, где я, и от этого ему становится еще страшнее. Его пытали, выжимая из его груди нашу песню, чтобы сделать из нее оружие.

Хор подходит ко мне и начинает подпевать, а спустя пару секунд к нам присоединяется и Каладриус.

Они направляют Кару сюда, и сокол с некоторой настороженностью прислушивается к их голосам. Я снова взываю к нему, и на этот раз он меня слышит.

АЗА, поет он из последних сил. АЗА.

Внезапно вокруг сокола возникают сотни птиц – Хор прислал ему на подмогу всех кануров, оказавшихся неподалеку, а сам продолжает сосредоточенно петь со своей птицей сердца и летучей мышью.

Я вывожу ноты со всей возможной осторожностью, ведь Кару – часть моего сердца.

Вереница птиц ведет его за собой, а остальные летят сверху, снизу, сзади и по бокам, поддерживая его своей песней и скрывая от возможных преследователей.

Хор созывает еще больше птиц, и они летят к моему соколу сквозь предрассветные сумерки.

Наконец, когда солнце окрашивает небо в оранжево-розовые тона, на горизонте появляется темная точка – Кару. Он несется как ошпаренный и трубит тревогу.

И тут я вижу, что его так напугало: за ним гонится одна из тех черных птиц, которые не раз нападали на нас с Хейуорд, одна из тех поющих машин.

Небеса сотрясает чудовищная песня, которая предвещает смерть всех, кого я люблю, конец всего живого. Так Маганветар призывает меня к себе. Перед глазами возникает дрожащее изображение земли, наполовину затопленной, наполовину охваченной пламенем. Воздух раскаляется.

Узнаю́ голос Заль, однако…

Вот нота, которую взяли мы с Даем, когда впервые попробовали петь вместе, та самая нота, которая подняла из океана волну. А вот нота, которой я в Шпицбергене растопила землю. В этой исковерканной механической мелодии кроется песня, которую я не спутаю ни с какой другой.

Моя собственная песня. Но Соловей сделал ее еще губительнее и мощнее.

Кару пытается заглушить ее громким яростным мотивом. Весперс и Каладриус располагаются по обе стороны от Кару, а остальные кануры заключают их в кольцо.

Тварь, которая преследует моего сокола, не уступает ему размерами, а в ее крыльях поблескивают лезвия. Она то пикирует, то поднимается по спирали, пытаясь подобраться к нему поближе.

Затем она принимается нападать на охраняющих его птиц. Те поднимают ужасный шум, но Хор успокаивает их, и вместе они поют: защита, щит. Загораживая мою птицу сердца своими телами, многие кануры погибают. Приглядевшись, я понимаю, что черная птица – это дрон.

КО МНЕ, СКОРЕЕ! пою я, помогая Кару держаться в воздухе. ДОМОЙ!

Весперс поет так высоко, что закладывает уши, Каладриус не останавливается ни на секунду, и наконец, содрогнувшись, дрон заваливается набок.

Выскочив из облаков, Кару спускается прямо мне в руки, раненый, истекающий кровью, но живой.

Я прижимаю его к себе и поднимаю глаза на дрон: тот крутится вокруг собственной оси, отбрасывая птиц в разные стороны мощным потоком нот:

ИЛАЙ И ДЖЕЙСОН ЗДЕСЬ. В МАГАНВЕТАР – ИНАЧЕ ИМ СМЕРТЬ.

Пропев эти слова, дрон уносится прочь, подальше от Хора и его стаи, и в следующую секунду скрывается в облаках.

Аза, лопочет Кару. Бедный мой сокол: клюв поцарапан, крыло сломано, дрожит как осиновый лист… Повинуясь песне Хора, остальные птицы плавно снижаются и облепляют корабль.

– Спасибо, – шепчу я. Сражение сильно ослабило меня, а от страха за судьбу близких просто подкашиваются ноги.

Хор кладет руку на голову Кару, и сокол переливчато свистит.

– Мы с Кару старые друзья, – говорит Хор. – Вот уж не думал, что снова его увижу.

Разорванные узы, тоскливо протягивает Кару, глядя на Каладриус. Цапля склоняет голову набок и выводит пару мелодичных нот, а сокол подпевает ей. Конечно, они друг друга знают, чему тут удивляться. Они пели с моими родителями задолго до моего рождения.

Прошло уже несколько часов, а мой бедный канур все никак не перестанет дрожать. Я обрабатываю его раны, а Хор накладывает шину на поврежденное крыло.

Кару между тем взволнованно и сбивчиво поет о Заль, рассказывая, чем она занимается и что замышляет. Он показывает мне, как моя мать безжалостно убивает ростр и кануров, фениксов и гигантских летучих мышей.

Расколотое сердце, скулит он, не зная, как объяснить все, чему стал свидетелем. Разорванные нити. Наши души переплетаются, и я тихо пою, пытаясь его исцелить.

Он прячет голову мне под мышку, и от моего сердца что-то откалывается. Непробиваемая броня, за которой я прятала свои чувства, плавится, высвобождая ту самую песню, которую я никак не могла найти. Пусть она едва слышная, зато дышит любовью и склеивает сломанные кости.

Хор выходит из рубки и молча слушает мою целительную песню.

Кару вскрикивает. Мне тяжко причинять ему боль, но я чувствую, что кости срастаются, и поэтому продолжаю. Он орет, но не выдергивается, позволяя мне залечить его раны и успокоить его. Когда песня заканчивается, он расправляет крылья и неуверенно пищит. Кажется, получилось. Он все еще слаб, но увечья зажили.

Каладриус подскакивает к нам и снова наклоняет голову набок.

Лети, поет она, и Кару повторяет: лети.

Я поворачиваюсь к Хору. Теперь, когда рядом со мной Кару, я чувствую себя намного сильнее, и, пусть у меня так и не вышло освоить отцовскую песню, время не ждет: нужно плыть в Маганветар. Я научилась исцелять, а значит, у меня есть шанс спасти Джейсона с Илай.

– Дашь мне шлюпку напрокат?

Хор изучающе смотрит на меня.

– Чтобы ты отправилась навстречу собственной смерти?

– Откидывать копыта я не планирую, – отвечаю я, но мы оба понимаем, что в жизни не все идет по плану, особенно когда у тебя такие сильные враги. Я напускаю на себя уверенный вид. Конечно, умирать мне не хочется, но такой исход нельзя исключать.

– Нет, – говорит он. – Я тебе не позволю.

– У нее в плену моя сестра и мой…

– Твой этологидеон.

– Нет. Мой… не знаю, как его описать.

– Это одно и то же, – говорит Хор. – Ты связана с каждым из них. У меня две птицы сердца, так почему же у тебя не может быть двух этологидеонов? Двух сердец, готовых с тобой петь? Песни, Аза, бывают самые разные.

– Мне нужно в Маганветар, – говорю я. – Тем более что теперь они знают, где нас искать. Против военных кораблей и Соловьев мы, может, и выстоим, но что, если сюда прилетит весь Маганветар во главе с Заль? Нет, я сама нанесу им визит. Не хочу приводить ее сюда.

– Ты еще не готова. Сейчас ваши силы не равны.

Мы обмениваемся долгим взглядом, и становится ясно, что он не передумает.

Дождавшись полуночи, я виновато прокрадываюсь на верхнюю палубу и тихонько подхожу к бортику. В руках у меня мешок с провизией, украденной из камбуза, а на плече сидит Кару.

Подумать только: много лет назад Кару пел со всеми этими канурами, а еще с Хором и Заль… возможно, то были счастливые времена.

Я пытаюсь представить, как поют дуэтом мои биологические родители. Это благодаря им я появилась на свет. Ну и что, что их роман привел к катастрофе, – нужно радоваться, что они нашли друг друга. Влюбленная Заль, молодой Хор, чья кожа еще не поблекла, а вокруг стая кануров и… музыка.

Меня пронзает боль утраты. Я не знаю, как исцелить свою мать, но откладывать встречу с ней больше не могу.

Я разматываю тросы.

Поворачиваюсь – передо мной стоит Хор. Неудивительно, что он проснулся: в этой мертвой тишине слышен любой шорох.

– У меня нет выбора, – говорю я.

– Понимаю. Тогда спой всего одну ноту. Ту самую ноту, которая может изменить будущее.

Откуда мне знать, что это за нота такая? Меня считают избранной, но почему? От меня ведь одни неприятности.

Вдруг Кару начинает петь.

Сначала я слышу трели мышат, которые живут в нашем террариуме, потом арию самого одинокого кита на свете.

Но я…

Потом песню паруса «Амины Пеннарум», потом странный мелодичный свист. Я знаю, что это такое: это сильбо, свистящий язык с Канарских островов. Кару исполняет ту самую песню, с которой я выступала на школьном конкурсе талантов, проходившем, кажется, миллион лет назад. Не хочу ее слышать, не хочу окунаться в воспоминания…

Песню я посвятила Джейсону, хотя он об этом даже не догадывался. В ней было много словечек, которые знаем только мы, шуток, понятных нам одним, и переживаний, которые я не могла выразить словами. Я так боялась признаваться ему в любви, делиться с ним страхами и мечтами, а главное, разбираться в собственных чувствах, что зашифровала их с помощью языка, на котором разговаривает лишь крошечная часть населения планеты.

Как бы я ни пыталась сбежать от правды, Кару известны все тайны моего сердца.

Все эти мотивы переплетаются в песне моего канура, а потом к ним прибавляется еще один, и, услышав его, я перестаю сопротивляться. Кару поет о моем письме с извинениями, которое Джейсон так никогда и не получил: «прости, что я умру и оставлю тебя одного», «прости, что иногда витаю в облаках», «прости, что не оправдала твоих ожиданий», «прости, что я из другого мира», «прости, что я девушка-катастрофа, которая лишь усиливает твои страдания», «прости, что не смогла тебя уберечь».

Он поет обо всем, что мне дорого на земле, и обо всем, что я люблю в небе. Сердце содрогается, легкие наполняются песней, все тело наливается звуком, и я подхватываю.

Ничего не могу с собой поделать.

В нашей песне воплощается все: на потолке темной комнаты загораются звезды; меня убаюкивают родители; пищит больничная аппаратура; ветер шумит в деревьях; Илай заливается смехом; Джейсон шепчет мне на ухо ласковые слова; расправляют крылья гигантские летучие мыши; плавают в облаках шквальные киты; Ведда учит меня сражаться, одеваться, заплетать волосы; Джик рассказывает о притеснении ростр; небо прорезают метеоры. Все это: грусть и радость, раскаяние и гордость, победы и поражения – все это и есть жизнь.

Наши голоса сливаются в одну чистую ноту. Сначала я не узнаю́ ее, но потом понимаю, что она заключает в себе весь мой мир: моих родителей, земных и небесных, мою душу, мое прошлое и будущее.

Наша песня – это стук моего сердца, шелест дыхания, шум ярко-синей магонской крови, бегущей по венам. Это мое желание быть одновременно повсюду и спасти всех сразу.

Я вывожу самую чистую и правдивую ноту, на какую способна. Для кого-то я избранная, но отныне я сама решаю, кем мне быть.

Небо приходит в движение.

Над нами вихрем проносится стая скворцов и, сбившись в черное облако, начинает свой завораживающий танец. Выписывая в воздухе фантастические фигуры, миллион птиц двигается как один большой организм. Они окутывают корабль темной пеленой, и голоса их сливаются с нашими.

– Дочь моя, – говорит Хор.

Меня бьет дрожь, по щекам катятся слезы. Я протрубила обо всем, что боюсь потерять, на весь мир и чувствую себя ужасно уязвимой.

– Возьмешь мой корабль.

– Я не хочу лишать тебя корабля.

Он расплывается в улыбке.

– Каждому из нас отведена своя роль, Аза Рэй. Я вот не знал, что у меня есть дочка, и теперь, когда мы обрели друг друга, не хочу снова тебя потерять. Мой корабль ходит быстрее всякой шлюпки, и я останусь на его борту.

Весперс и Каладриус садятся мне на плечи, а Кару устраивается на руке Хора. Странная мы, должно быть, семья: папа, дочка и три канура.

Порывшись в кармане летного комбинезона, я достаю компас, который получила в подарок от Джейсона.

Стрелка указывает на север.

Мы отправляемся в путь.

ГЛАВА 26

{ДЖЕЙСОН}

3,141592653589793238462643383279502884197169399375105820974944592307816406286208998628034825342117067982148086513282306647093844609550582231

– Джейсон! Посмотри на меня!

72535940812848111745028410270

– Ожоги загноились, туда попала инфекция. Не знаю когда. Кто-нибудь, помогите! Пожалуйста!

19385211055596446229489549303819644288109756659334461284756482337867831652

– Не закрывай глаза. Джейсон! ДЖЕЙСОН!

712019091456485 мне залепляют пощечину 669234603486104

– Ты что, хочешь, чтобы он умер? Этого ты добиваешься? Какой вам прок от мертвого заложника? Он весь горит. ДА НЕ ЗНАЮ Я, ГДЕ ОНА! Если тебя нужна Аза, придется сохранить ему жизнь.

Мне на лоб ложится ладонь, какая-то неестественно холодная…

5432664821339360726024914

Открываю глаза – кто-то наклонился надо мной. На уровне моих глаз бледное лицо Азы Рэй, запечатленное на темно-синей груди. Изображение оживает, и Аза начинает беззвучно петь.

– Джейсон, – говорит Дай. – Добро пожаловать в Маганветар.

Этот парень чуть не сделал из меня шашлык. К тому же он, во-первых, едва не погубил Азу; во-вторых, показал себя лжецом и предателем; в-третьих, выбрал не ту сторону и остался на ней, потому что ему предложили власть. За исключением парочки деталей, он – вылитый я.

Татуировка на груди Дая меняет очертания: рядом с Азой появляется он сам. Они стоят на палубе корабля, за их спинами раздувается парус, а их песня поднимает в небо океан. У обоих на плечах нашиты погоны. Это их будущее.

127372458700660631558817488152092096282

Перед глазами все плывет, в ушах стучит кровь, тело то расширяется до размеров солнца, то сдувается в горошину, но в эту секунду, забыв о боли, я хватаю Дая обеими руками, притягиваю к себе и ору:

– Мы с пяти лет вместе! А ты ничего о ней не знаешь!

Откуда-то сверху раздается крик Илай:

– Что ты делаешь? Джейсон, прекрати! Не трогай ожоги!

– Это ты ничего о ней не знаешь, – говорит Дай. – Ты позволил ей умереть. Ты должен был заботиться о ней, а ты ее потерял.

Я начинаю терять связь с действительностью.

– Я пытался ее спасти!

– Она пела со мной. Она с рождения принадлежит мне, а я – ей. У нас один голос на двоих.

Имя Азы, ее лицо и хрупкая фигура снова и снова выступают у него на коже, а его канур, судя по всему, ругает меня последними словами.

– Ты ее даже не знаешь, – шепчу я. – Ты не знаешь, какая она, ты не знаешь, о чем она поет во сне, ты не знаешь, как сильно…

Я шумно выдыхаю, пытаясь привести в порядок запутавшиеся мысли.

– Как сильно – что? – спрашивает он наконец.

– Ты не знаешь, как сильно я люблю ее, – бормочу я сквозь нечеловеческую боль. Его рукав болтается по открытым ранам на моей груди, задевая обгоревшую кожу, разбитое сердце, изувеченную душу…

Боль ослепляет меня.

9254091715364367892

Закрываю глаза, погружаясь в темноту и безмятежность. Меня охватывает огонь, а после я уже ничего не чувствую. Перья кружат во мгле…

912279381830119491298336733624406566430

– Так это и есть тот самый утопленник? – спрашивает кто-то на магонском языке. Не зря ночами напролет изучал аудиофайлы, которые присылали из ШВАБР. Хотя бы могу понимать, о чем идет речь.

Открываю глаза и встречаюсь взглядом с Заль Куэл. Это лицо хорошо мне знакомо. Этот голос я слышал миллион раз. Мать и дочь похожи как две капли воды. Передо мной женщина, которая подарила Азе жизнь и способна ее отнять, но у меня уже не хватит сил, чтобы противостоять ей.

– Джейсон Кервин, – произносит она, склонив надо мной свое дивное лицо цвета неба, на которое смотришь через темное стеклышко. Ее черные волосы развеваются на ветру.

Когда она поднимает руки, я вижу то, чего не мог разглядеть на экране телефона: они увиты проводами. Ожерелье из проводов опутывает ее шею. Стоит ей открыть рот, как распахиваются пасти Соловьев. Потеряв связь с собственным кануром, она подключилась к армии металлических птиц.

Она так похожа на Азу, что я начинаю их путать. Вот на меня смотрит Аза – а вот на ее месте появляется Заль – а вот снова Аза, та самая Аза, которую я впервые увидел в детском саду, когда она вырезала из бумаги корабли, та самая Аза, которая взглянула на меня и решила, что я для нее недостаточно хорош, и оказалась права. Я моргаю, и Аза снова превращается в Заль.

– И чем этот доходяга приглянулся моей дочери? – говорит она, не сводя с меня глаз.

– Не знаю, – говорит Дай, бросая на меня неуверенный взгляд. – Он говорит, что любит ее.

Заль не способна петь вслух, поэтому она украла голоса Азы и Кару и подчинила их своей немой песне.

Без моих аудиозаписей у нее ничего бы не получилось, но я уже не в состоянии исправить свою ошибку.

– Значит, ты ее утопленник, – говорит Заль. – Ты можешь спасти ее. Ты хочешь спасти Азу?

Не могу пошевелиться, но это не страшно. Небо усыпано звездами, со всех сторон раздаются дивные песни…

– Я люблю Азу.

– Тогда помоги ей, – говорит она.

– Как?

Она открывает рот. АЗА АЗА АЗА АЗА – поют подсоединенные к ней Соловьи. Небо содрогается от сотен голосов, скандирующих одно имя.

– Дай мне свой голос, – шипит Заль. – Скажи моей дочери, что ее здесь ждут.

Странной жгучей нотой Дай припаивает к моему горлу провод, другим концом уходящий в корпус одного из дронов. Боль зверская – впрочем, я уже привык к боли.

Громкий треск – шипение – небо заволакивает зеленоватый дым – сквозь него пробиваются брызги света. Звездопад начался…

Должно быть, это Аза.

Меня переполняет радость. Я забываю, что Аза, скорее всего, ненавидит меня, что ничего уже не будет как прежде, и просто наслаждаюсь сказочным зрелищем, как самый обыкновенный влюбленный подросток: тысячи метеоров освещают ночное небо, подобно салюту в честь Дня независимости, подобно бенгальским огням на торте.

Один из них летит прямо на меня. И вот уже раскаленные глыбы падают повсюду.

– ДЖЕЙСОН! – Меня бьют по щеке, а потом окатывают холодной водой.

– Он успеет позвать ее, – говорит Заль. – Она уже на подходе.

– Он умирает, – говорит Дай.

– Еще несколько минут продержится, – отвечает Заль. – Она не захочет иметь с ним дело. Посмотри, какой он слабый! Ей нужен ты, без тебя она петь не может. Мы знаем это, а ей надо лишь вспомнить.

Ее голос обладает грубой красотой, будто она всю жизнь то гаркала на матросов, то выла от боли. На ее губах играет улыбка, в которой смешиваются ярость и нетерпение. Эту улыбку я не забуду никогда в жизни.

Кто она для Азы?

Мать.

Кошмар наяву.

Поработительница.

Капитан – которого она не выбирала.

– Он бредит, – говорит Илай, и у меня перед глазами возникает лицо Дая. Вид у него какой-то… озабоченный.

– Я люблю ее, – шепчу я, и где-то над нами Соловьи эхом повторяют мои слова. – Скажи ей, что я раскаиваюсь.

Я люблю ее. Скажи ей, что я раскаиваюсь, поют Соловьи раскатистым голосом. Я замерзаю, кожа превращается в стекло, воздух свистит в ушах, закончился звездопад… Приступаю к своему письму с извинениями.

Я не прошу ее спасти меня.

Я не прошу ее плыть сюда. Не заслужил.

– Кто-нибудь, помогите! Прошу! – Крики Илай доносятся откуда-то издалека. Не понимаю, где я… На небесах… Аза скоро придет.

59036001133053054

Меня поднимают и куда-то несут. Я парю над палубой, а кто-то так крепко сжимает мою руку, что я не чувствую пальцев.

– Аза?

– Это я, Илай.

В воздухе разливается песня, облака разражаются дождем… Илай орет на кого-то за тысячу миль отсюда… Клекот и хлопанье крыльев.

– Она ЗДЕСЬ! – ревет миллион голосов, магонских и механических.

8602139494639522473719070217986094370277053921717629317675238467481846766940513200056812714526356082778577134275778960917363717872146844090122495343014654958

Это конец. Мир полон чудес – и я рад, что увидел хотя бы некоторые из них.

ГЛАВА 27

{АЗА}

Созвездия сменяют друг друга в ночном небе, над нами проносятся кометы и астероиды. Ветер дует с невероятной силой, обжигая мне лицо. Покачиваясь из стороны в сторону, «Глиампус» плывет на гребне гигантской волны из птиц.

Мы набираем скорость и, проносясь сквозь облака, оставляем после себя рябь. Никто не встречается на нашем пути.

Я стараюсь не думать о том, что ждет нас в Маганветаре. Если придется поднять в небо океан, чтобы утопить Заль, мы это сделаем. Если придется умереть в бою, что ж… так тому и быть.

Хотя умирать, конечно, не хочется.

Всю дорогу я думаю о сестре. Она у нас сильная и смелая и в Магонии не пропадет, даже если получит ранение.

Еще я думаю Джейсоне. Не о нынешнем Джейсоне – нет, с ним связано слишком много боли, а о маленьком Джейсоне в костюме аллигатора, который кружит-кружит-кружит по роллердрому.

Это воспоминание будет со мной до самой смерти.

И конечно, я думаю о Дае, который держит их обоих в заложниках. А ведь он способен не только убивать. Мы могли бы петь вместе… Наши голоса идеально совместимы, так почему же мы сами такие разные? Как так вышло, что мой этологидеон чуть не превратил нашу песню в оружие массового поражения?

Меня не покидает ощущение, что петь без партнера – неправильно, но у меня получится, я уверена. У меня теперь новые песни.

МОИ СОБСТВЕННЫЕ.

Мы летим всю ночь. Разглядывая звезды, я вспоминаю статью, которую когда-то прочитала. В ней говорилось, что один астроном уловил ритм в частоте колебания звезд (пульсацию звезд изучает специальная наука – астросейсмология) и решил создать на его основе космическую симфонию.

Может быть, у звезд тоже есть песни?..

Я заплетаю волосы в косы и укладываю вокруг головы, как учила меня Ведда. Это моя собственная боевая прическа. Подумать только: с тех пор, как я очнулась на борту «Амины Пеннарум», прошел всего один год! Помню, мне было очень страшно и я все никак не могла поверить в случившееся, а все вокруг только и хотели, чтобы я поскорее научилась петь. Помню, как нашла Кару, которого Заль держала в клетке у себя в каюте, и как он распевал свою призрачную песню.

На языке вертится стихотворение, которое мы разучивали в школе (думаю, рано или поздно его задают каждому). Оно называется Invictus. И хотя я даже не помню его целиком, в эту бессонную ночь оно служит мне утешением. Вряд ли его писали о военном походе дочери против матери в стране, расположенной высоко в облаках, но зачем же придираться к мелочам? Я поднимаю голову и кричу:

Пусть страшны тяготы борьбы,

Пусть муки ждут меня в тиши —

Я властелин моей судьбы,

Я капитан моей души[12].

Усевшись у меня на плече, Кару смотрит вдаль, и вместе мы управляем стаей, несущей нас по небу.

Маганветар предстает перед моими глазами в лучах восходящего солнца. Столица в полной боевой готовности – так же, как и я.

Одна девушка и ее птица сердца против целого города… Хватит ли у нас сил? Меня всю трясет, но боюсь я не за себя, а за всех остальных, за небо и землю, море и звезды.

Маганветар совсем не такой, каким запомнился мне по Западному Шпицбергену. Впрочем, в тот раз мне удалось взглянуть лишь на брюхо летающего исполина, а сейчас я вижу куда больше, и меня охватывает благоговейный ужас.

Каждое здание венчает фигура птицы или другого небесного создания, каждый парус – это огромная манта, чьи плавники развеваются, как флаги на ветру.

В небесном городе, должно быть, не одна тысяча жителей, и все они умеют петь.

Подступ к Маганветару охраняют мелкие Соловьи. Не прекращая гудеть, они направляют на нас камеры и делают снимки. Похоже, мы уже никого не застанем врасплох.

Сейчас или никогда. Я выстреливаю в воздух громкую ноту.

– ЗАЛЬ КУЭЛ, ВЫЙДИ МНЕ НАВСТРЕЧУ!

Кроме наших с Кару голосов в этом звуке слышится что-то еще. Далекие голоса, похожие на… Не может быть…

Навстречу нам несется плот, за штурвалом которого стоит голубая сойка.

Это же Джик! С ней Ведда и другие ростры с «Амины Пеннарум». Все они вооружены. Сжимая в руках мечи, Джик и Ведда поднимаются над палубой.

– Аза! – кричит Джик.

– Птенчик мой! – восклицает Ведда.

Я быстро оглядываю плот в надежде увидеть Джейсона с Илай, но их нигде нет.

– Вы не видели Илай? – спрашиваю я. Они сразу понимают, о ком речь. Им не нужно объяснять, почему я привязана к земле и утопленникам, – они были рядом со мной год назад, когда я прощалась со старой жизнью. – Где она? И где Джейсон? Нам сказали, они тут.

Может быть, Заль блефовала? Вот только компас не врет.

– Твою сестру и твоего утопленника забрал Дай, – говорит Джик. – Они в городе. Наше судно подожгли, и с тех пор мы сражаемся.

К «Глиампусу» подтягиваются остальные ростры – с кораблями и без. Они воинственно расправляют крылья и когти. В сражении ростры предпочитают примитивное оружие: камни и палки, ножи и песни. В считаные секунды наш корабль окружает целое полчище людей-птиц.

С другого конца неба до нас доносится чудесная песня. Вдалеке, за прозрачным Маганветаром, показываются десятки летучих мышей, размерами и размахом крыльев ничуть не уступающих мантам. Перекликаясь друг с другом с помощью эхолокации, они тянут за собой корабли. Однако они уже не прикованы к мачтам: они здесь по собственной воле.

На борту каждого корабля находятся удивительные существа со всех уголков планеты. Одних я вижу впервые в жизни, других я встречала на плавучей тюрьме. Меня переполняет благодарность. Возможно, они пришли мне на помощь, потому что я освободила их. А может быть, своими попытками уничтожить все живое Заль Куэл нажила себе врагов не только среди небесных жителей. Сегодня она поплатится за все, что сделала.

На нашей стороне огромная сила: тысячи гигантских летучих мышей, миллионы птиц, бессчетное множество ростр.

Мы не одни. Небо запружено кораблями, и все они ждут начала сражения.

Все они ждут первой ноты.

Столица небесной империи с ее башнями и кораблями, акулами и скатами, магонцами и магонками тоже готова к битве. Стоит только Заль отдать приказ, стоит только мне спровоцировать их, и вражеские силы придут в движение.

Город сбрасывает камуфляж, созданный мантами и магонской песней, и теперь я вижу его целиком.

Туман рассеивается, и передо мной простирается ослепительный мегаполис с остроконечными башнями и оживленными улицами.

Некоторое время я наблюдаю за его жителями: одни из них несут куда-то миниатюрные тучи, другие создают маленькие снегопады, третьи сжимают в руках пластины застывшего дождя, четвертые разглядывают цепочки льдинок с острыми зубцами. Я чувствую энергию города.

У кромки Маганветара плюются молниями штормовые акулы, то и дело раздаются раскаты грома, но в следующую секунду все звуки заглушает рокочущий голос, который доносится из каждого здания, из каждого Соловья, из каждой акулы, с каждого корабля.

Этот голос мне знаком.

Он принадлежит Джейсону. Я слушаю с содроганием. О господи… Сколько в нем боли! Похоже, Джейсон СЕРЬЕЗНО ранен! Он громко и прерывисто дышит. Хор механических птиц снова и снова повторяет одни и те же слова.

Я ЛЮБЛЮ ЕЕ. СКАЖИ ЕЙ, ЧТО Я РАСКАИВАЮСЬ. ВО ВСЕМ.

В ТОМ, ЧТО ПЫТАЛСЯ ЕЕ КОНТРОЛИРОВАТЬ.

В ТОМ, ЧТО СЧИТАЛ, БУДТО Я ОДИН ЗНАЮ, КАК ЛУЧШЕ.

В ТОМ, ЧТО ДОКУЧАЛ ЕЙ СВОЕЙ ОПЕКОЙ.

Я знаю, что это такое. У нас в семье принято писать друг другу письма с извинениями и признаниями в любви. Я все детство их строчила.

Неужели он при смерти?

Ярость ослепляет меня. Я набираю в грудь воздух, готовясь поразить Заль песней смерти.

Хор, который скрывается в невидимой рубке, хватает меня за руку.

– Спокойно, – говорит он.

Я с удивлением замечаю, что Маганветар находится слишком близко к земле. Еще совсем недавно мы парили над океаном, а теперь висим над моим родным городом.

Я знаю, как он выглядит с высоты птичьего полета и с любого другого ракурса. Я смотрела на него с корабля в день своих похорон. А вот и наши дома. На подъездных дорожках стоят машины.

Маганветарцы вооружены до зубов. Отступив назад, они тычут пальцами вниз. Интересно, что сейчас видят земляне, которые смотрят в небо? Может быть, зловещую необъятную тучу? Или ураган, который снесет все на своем пути? На это мы как раз способны.

«Глиампус» подходит ближе к Маганветару, и на краю города показывается он – мой этологидеон. Он начинает петь.

Дай выглядит так, будто кто-то устроил ему хорошую взбучку: лицо в крови, под глазом синяк, одежда разорвана. За год он исхудал и очень повзрослел. Судя по всему, он много страдал. Несчастнее человека я еще не видела.

Бедный Дай… Благодаря мне он достиг небывалых высот, и я же виновата в его падении. От одного взгляда на него хочется плакать.

Кажется, мы с ним достигли точки невозврата. Так ли важны для меня наши узы? Нужен ли мне второй этологидеон? Думаю, я смогу без него обойтись.

Но способна ли я его убить?

Нет.

Его голос до сих пор идеально сочетается с моим, до сих пор звучит так, будто ему самое место в моей груди. Кто только придумал эту дурацкую связь между партнерами по песне? И почему, прежде чем сделать Дая моим этологидеоном, никто с нами не посоветовался? Нам предназначено петь вместе, и этого не изменят ни войны, ни расставания. Прошел год, и я, казалось, вытеснила Дая из своего сердца, но теперь оно нестерпимо болит.

При виде Дая меня сковывает страх. Он имеет надо мной власть и знает мою песню лучше всех, кроме разве что Кару.

К горлу подступает комок.

Дай не догадывается, чему меня научил Хор. Он знает лишь, какими мои способности были в прошлом году. У меня все получится.

Корабль подходит совсем близко к Маганветару, и тут мой взгляд падает на Илай. Ее связали по рукам и ногам, лицо ее похоже на маску гнева.

А рядом с ней неподвижно лежит Джейсон. Его грудь покрыта бинтами, на которых выступили пятна крови, и он…

Нет, не может быть!

Ты не нужна Маганветару, Аза Рэй, поет один из дронов голосом Заль. Но ты нужна мне. Примкни к нам, иначе твои друзья умрут.

Ему вторят остальные Соловьи, распевая в унисон искаженную версию песни, которой я подчиняла себе стихии.

Наконец из-за угла одного из зданий выходит Заль. Она смеряет меня суровым взглядом. Ее кожа покрыта белыми татуировками с изображением солнца, луны, созвездий и кораблей.

Не только со мной произошли перемены, не только у меня появилась новая песня.

– ЗАЛЬ КУЭЛ! – зову я.

– Дочь моя, – говорит она с улыбкой. – Выбор за тобой.

Реки, кольцом обвивающие мой город, отрываются от русел и поднимаются в воздух, а из озер вырастают высокие водяные колонны. На севере города у водоемов растапливаются берега.

С помощью моей песни Соловьи могут превращать землю в воду, а воду – в камень. Они переняли и другие мои способности.

Но не все.

Реки и озера выходят из берегов, небо темнеет, поднимается сильный ветер, буря быстро перерастает в мощнейший ураган. Мы находимся в его центре, в бычьем глазу, а вокруг нас крутятся ветки, обломки зданий и разный мусор. Под действием яростной песни Соловьев весь мир закручивается в воронку.

– Ты моя дочь, – поет Заль. – Твой дар принадлежит мне, как и ты сама.

Заль открывает рот, и ее песня раздается из всех дронов сразу. Много лет назад ее заставили замолчать, но она обрела новый голос – из металла и огня.

Но моя мать не догадывается, на что я способна. Теперь я знаю, кто я такая.

И вот я здесь.

Душой и телом.

Мы здесь.

Можно приступать.

Я пою мелодию, которой научил меня Хор, наполненную слепящим светом и вобравшую в себя силу всех наших кануров. Именно она поможет мне выиграть битву.

По небу прокатывается невидимая волна, и все вокруг начинает преображаться. Джик и Ведда тем временем сражаются с дронами, выводя их из строя один за другим.

Я вывожу мощную обжигающую ноту, несущую гармонию и единение, и по небу разливается яркий свет. Хор, Весперс и Каладриус подпевают мне, взывая ко всему живому, вплетая свои голоса в мой мотив.

Заль смотрит на меня с недоумением, ведь я пою песню, которой она меня не учила.

Я унаследовала ее от отца, и Заль даже не догадывается, что он здесь.

Но вот вступает Дай. Его песню подхватывает второй голос, истошный и визгливый, а секунду спустя дверца, ведущая к нему в легкое, медленно отворяется. Что я вижу! Крохотный, ободранный, грязно-золотой, из груди Дая на меня смотрит Милект.

Разорванные нити! кричит он.

Мне уже приходилось слышать песню канура, которого оторвали от магонского хозяина. Когда-то ее пел Кару.

УБЕЙ МЕНЯ! надрывается Милект, и внутри у меня все холодеет. Это я разорвала нашу связь, я сделала его таким. Мой голос начинает дрожать. Мы с Даем встречаемся взглядами.

Я помню ту Азу Рэй, которая была уготована ему судьбой, которая была обещана ему, хотя не любила его. Сколько в этом политики, сколько принуждения – и все же некоторым силам нельзя сопротивляться. Мы с Даем связаны.

Похоже, мой голос до сих пор считает, что я должна петь с ним.

Песня Дая давит мне на уши.

Она делает мою мелодию сильнее, но в то же время искажает ее, снова превращая в оружие Заль, – и вот, не успев опомниться, я уже выталкиваю планеты с орбит. Дай заканчивает за меня все ноты, в чем ему помогает Свилкен, его канур, а Милект впечатывает их мне прямо в сердце.

Кару нападает на Милекта, пуская в ход и когти, и клюв, и песню, но у него ничего не выходит. Внезапно раздается дикий крик. Я в панике оглядываюсь по сторонам и в следующее мгновение сгибаюсь от боли.

Милект вылетает из груди Дая. Оказывается, он не лежал там на последнем издыхании, а ждал подходящего момента…

Предательница! пищит он. ПРЕДАТЕЛЬНИЦА! ПРЕДАТЕЛЬНИЦА!

Со скоростью дротика, убившего Хейуорд, Милект подлетает ко мне. Я едва успеваю следить за его движениями. Легкие горят, горло дерет…

На короткий миг, который тянется целую вечность, Милект зависает в воздухе у меня перед лицом, и я заглядываю в его черные блестящие глаза.

Щелкая своим темным клювиком, он осыпает меня проклятиями. АЗА ТЫ ПОГУБИЛА ТЫ ПОГУБИЛА МЕНЯ ТЫ СЛОМАЛА МОЮ ПЕСНЮ АЗА РАЗРУШИТЕЛЬНИЦА! поет он.

А затем торпедой залетает мне в глотку. Я кашляю, задыхаюсь, но он не вылезает.

Мой бывший канур глушит мою песню.

– Взять ее! – рявкает Заль.

ГЛАВА 28

{ДЖЕЙСОН}

А за Рэй стоит на палубе корабля футах в тридцати от меня. Я гляжу на нее сквозь полуприкрытые веки, и мне кажется, будто вся она сияет.

Она превратилась в незнакомку.

А может, я правда ничего о ней не знаю. Забвение уже близко, перед глазами все плывет, боль накатывает волнами, в ушах звенят птичьи крики, а она совсем рядом, я вижу ее, чувствую ее присутствие…

Что делать, если любовь всей твоей жизни больше не отвечает тебе взаимностью? Как такое можно пережить?

Война в самом разгаре, и меня посещает то же странное чувство, которое овладело мной за секунду до атаки штормовой акулы. Мне кажется, что небо вот-вот обрушится, как купол храма во время землетрясения.

На эту битву стеклись существа со всей планеты.

Вокруг бушует ураган, а здесь, в его глазу, царит затишье.

Внезапно сквозь стену облаков прорываются реактивные истребители и военные вертолеты. Неужели ШВАБР нажал на кнопку?

Они начинают описывать круги над Маганветаром, но за ревом двигателей и шумом вращающихся лопастей мой слух различает какую-то новую мелодию…

Акулы брызжут электричеством, из вихрей сыплются искры, с одного из маганветарских кораблей раздается пушечный залп. В обшивку самолетов и вертолетов, которым и без того трудно летать при такой погоде (наверное, ураган вывел из строя их системы навигации), вонзаются якоря на тросах. Небо темнеет, некоторые его участки загораются, повсюду идет сражение – а она стоит в окружении миллиона птиц и поет песню, которую я не слышал никогда в жизни. Слишком много звуков, слишком много событий… Я уже ничего не вижу, ничего не чувствую…

В прошлом году магонцы сбили вертолет, и все, кто находился на борту, погибли, а я потом слушал записи аварийного регистратора полетных данных. Этих пилотов тоже убьют, эти воздушные суда тоже уничтожат.

Поднимается шквальный ветер, акулы извергают потоки ярко-белого огня, в окружающих город вихрях крутятся столбы пыли и мусора.

это не сон

это не сон

это не сон

По Маганветару прокатывается мощная буря.

Аза Рэй Бойл, девушка, которую я люблю сколько себя помню, которую я всю жизнь оберегал, которую я всю жизнь пытался понять…

…напевает мелодию, которая кажется мне до странного знакомой. Она словно вобрала в себя каждое слово, которое Аза произнесла за годы нашей дружбы, каждое мгновение, которое мы провели вместе, каждый наш поход в музей и библиотеку, каждое радостное воспоминание, каждый ее взгляд, который я встречал, недоумевая, чем же заслужил такое счастье.

В этой мелодии растворилась сама Аза, вся ее сущность, все те песни, которые она пела во сне, все те мотивы, которые рассеянно насвистывала себе под нос.

Эта мелодия мощнее, прекраснее и воинственнее всего, что Аза когда-либо пела. Ее нельзя слушать без боли – а может быть, та боль, которую я чувствую, вызвана не пением, а моими увечьями, телесными и душевными.

Впервые в жизни я слышу ее по-настоящему. Раньше я вечно заглушал ее, перекрикивал, но вот Аза в чистой форме, Аза без Джейсона.

Теперь я понимаю, что на самом деле не нужен ей, и могу умереть спокойно.

Какое облегчение…

Все эти годы я думал, что сохраняю ей жизнь, но все, что я делал, я делал для себя. Аза прекрасно справилась бы и без моей помощи.

Мне остается только слушать.

Я слушаю, как под напором ее голоса прогибается небо, и во мне укрепляется уверенность, что эта песня сокрушит Заль. Она сокрушит кого угодно.

Между тем Заль с Даем о чем-то перекрикиваются, после чего Милект бросается к Азе, в два счета преодолевая расстояние между краем города и кораблем.

Аза издает сдавленный крик и хватается за горло. Ее песня прерывается, свечение гаснет, а потом она пропадает из моего поля зрения.

Что произошло? Не могу подняться на локтях, не могу встать, ничего не видно…

– Взять ее! – кричит Заль.

Небо взрывается миллионом нот – это магонцы поют со своими канурами, а им подпевают Соловьи, рассекая воздух визгливыми механическими голосами.

Похоже, одолеть Заль будет не так просто.

Небо охвачено пламенем, нос щекочет запах бензина и озона, птицы подняли гвалт – полный сюр!

Краем глаза я вижу каких-то здоровенных существ. Что это, шквальные киты? Я лежу на палубе магонского корабля, вдали от дома, слабый и беспомощный. Корабль заваливается набок, и мне открывается вид на город.

А    Д

З    Ж

А    Е

Р    Й

Э    С

Й & О

Б    Н

О    К

Й    Е

Л    Р

В

И

Н

Между ними должен быть &,

а не зияющая пропасть,

не могила.

Мы так не договаривались! Не к такому финалу мы шли все эти годы. Но, может быть, так и устроена жизнь?

Нащупываю компас, круглый, гладкий, тяжелый, и провожу пальцем по затвору на крышке. Следовало рассказать Азе, что я встроил в него еще одно приспособление, – я собирался предупредить ее, но не успел.

– Заль! – зову я, и мой голос похож на предсмертный хрип. Такой звук я слышал только один раз в жизни, когда ехал в «Скорой» с девушкой, которую люблю больше всего на свете.

Надо помочь Азе, пока я еще жив. В офисе ШВАБР чего только не найдешь, а некоторые артефакты настолько малы, что легко умещаются в карман.

Заль наклоняется надо мной.

– Утопленник помер? – спрашивает она.

Завтра в новостях будут передавать о стихийных бедствиях: о мощном урагане, массовой гибели птиц. Как обычно, люди забеспокоятся о птичьем гриппе и надвигающемся конце света, и в чем-то будут правы.

Сквозь прищуренные веки я вижу облака, залитую кровью палубу и рваные паруса.

Отодвигаю затвор. Заль приподнимает пальцем мое веко. Я не двигаюсь и задерживаю дыхание, чтобы она поверила, что я умер.

– Не трогай его! – доносится голос Илай откуда-то издалека.

Другой возможности не представится. Я всаживаю выдвижной ножик из краденого магонского металла в грудь Заль Куэл.

Вонзаю его в самое сердце.

ГЛАВА 29

{АЗА}

Не могу выдавить ни звука – Милект застрял у меня в горле и застопорил песню. Неужели он готов умереть, лишь бы только остановить меня? Мне нечем дышать – точнее, я могу делать мелкие глотки воздуха, но не петь. Мой голос заблокировали, только на этот раз без современных технологий: живое существо заткнуло мне глотку, как пробка.

Мой бедный сломленный канур больше не двигается.

Я закашливаюсь, как Аза Рэй Бойл, умирающая девочка с ледяными пальцами, синими губами и надтреснутой душой.

Там, внизу, стоит дом моих родителей… как же мне их не хватает! Там находится все, что окружало меня, когда я только познавала мир.

В задний двор нашего дома попадает молния, и дерево, которое растет прямо под окнами моей комнаты, вспыхивает. Ветер проносится по городу и его окрестностям, приглаживая все, что встречается на его пути.

Реки выходят из берегов, затапливая поля, куда я ходила бы собирать цветы, если бы могла нормально дышать, и площадки, где играла бы, если бы земная среда не угрожала моей жизни.

Заль ступает на палубу моего корабля.

Я стою на коленях.

– Предатели не заслуживают песни смерти, Аза Рэй, – говорит Заль, но ее голос звучит как-то странно. Сморщившись, она прижимает руку к груди в том самом месте, куда была ранена Хейуорд.

– Я подарила тебе голос, и вот он вернулся ко мне. Он мой.

– За что? – шепчу я.

В этот раз все намного хуже, чем тогда, в плавучей тюрьме. В этот раз у меня в горле застрял мертвый канур. Хочется кричать, но я могу лишь хрипеть.

– Спой мне целебную песню, – говорит она. – Спой то, что ты пела раньше. Исцели меня!

Ни одна песня на свете не исцелит Заль Куэл.

Илай с Джейсоном не видно. Птицы, которые прилетели сюда, чтобы умереть ради меня, не могут петь со мной, пока у меня нет голоса.

Простите, мысленно обращаюсь я к ним. Мне так жаль, что я привела вас на смерть. Хочется найти глазами Кару, но я понимаю, что нельзя терять бдительность, когда рядом Заль.

Подойди поближе.

Подойди сюда, Заль Куэл, королева без королевства, ну же, давай…

Она больше не вызывает во мне ненависти – слишком много в ней боли, и боль эта расплескалась по всему небу. Ее горло обмотано проводами, а на лице застыла страшная гримаса. Где-то вдалеке поют ее Соловьи, а она лишь бесшумно двигает губами.

Я не знаю, как исцелить это чудовище, это сломанное существо, моя песня на такое не способна. Я почти что чувствую ее страдания – похоже, она тяжело ранена. От нее остались одни осколки, и все же она сильнее меня.

Почему она стала такой? И почему она до сих пор здесь? Неужели ей все это нравится?

В некотором замешательстве Заль делает шаг мне навстречу.

– Та песня, которую ты пела… – Выражение ее лица меняется. Что она испытывает? Грусть? Гнев? – Где ты ее нашла?

– Она моя, – говорю я свистящим от удушья голосом.

– Какой была бы твоя песня смерти! Какие похороны мы бы тебе устроили, если бы ты умерла с честью! Яркий закат, посеребренные облака, новорожденные звезды! Тебя провожали бы как дочь правительницы, но ты предпочла умереть развенчанной и посрамленной. Предательницей.

Она в дюйме от меня.

– Погибну я – со мной погибнет весь мир, – говорит она. – Я научила своих Соловьев особому мотиву.

Дроны тем временем кружат над городом и распевают мою песню, создавая дожди и ветра.

Что бы она ни говорила, я не знаю, как ее излечить.

Рука, которую она прижимает к груди, перепачкана синей кровью.

Она делает шаг вперед, а я отступаю назад. Шаг вперед – шаг назад. И еще раз. Придется повлечь ее за собой. Похоже, это конец.

– Не могу… – кашляю я. Милект расправляет крылья у меня в горле.

Так значит, он не умер…

Заль смотрит на меня, морщась от боли. Ее глаза наливаются злобой.

– Считай, что у тебя нет родителей! – восклицает она и толкает меня в пропасть. Милект вылетает из моего рта, и тут же с пронзительным криком Кару разрывает его когтями.

В этот момент все меняется: небо озаряется светом, корабль накреняется, раздается оглушительный рев миллиона разных голосов – это запели птицы, киты и все-все-все.

Я приземляюсь на широкую и мощную спину шквального кита, чувствуя, как вибрирует его кожа. Плавно скользя по воздуху, он набирает высоту, и тут к нам подлетает лодка, целиком состоящая из птиц. Двигаясь как один большой организм, они несут на себе…

– У нее есть Я! – голос Хора доносится со всех сторон. – У НЕЕ ЕСТЬ Я!

Эти слова поют и птицы, и шквальные киты. Я даже не заметила, как сотни китов приплыли на место сражения.

Мой отец излучает яркое сияние, дверцы в его груди распахнуты, его руки раскинуты в стороны, и на них сидят Весперс и Каладриус. Его – нет, наши – кануры заполонили все небо.

Глаза Заль горят, руки трясутся.

– Ты же умер, – говорит она, ошеломленно уставившись на Хора. – ТЕБЯ НЕ ДОЛЖНО БЫТЬ В ЖИВЫХ.

– Я не умер, а скрылся, – говорит он. – Это разные вещи.

Долгое время они молча смотрят друг на друга.

– Как ты мог меня бросить? – шепчет Заль.

– Ты сломала нашу песню.

– Ее отобрали у меня, – произносит она с мольбой в голосе. – Но я вернула ее! Исцели меня, я умираю.

– Мы все умираем, – отвечает он. – Твою песню отобрали, потому что ты использовала ее лишь для того, чтобы убивать.

– Так было не всегда, – говорит она. – С тобой я пела иначе.

В глазах Хора сверкают молнии.

– Что с тобой стало?

– Небесные жители голодают, – говорит она, умоляюще глядя на него. – Я одна помогаю им.

Я настороженно слежу за их беседой.

Они обмениваются долгим взглядом, в котором читается вся их история, и становится ясно: они все еще любят друг друга – вопреки здравому смыслу, несмотря на предательство.

Хор делает шаг вперед, Заль идет ему навстречу, и мне уже начинает казаться, что сейчас он ее исцелит, но вместо этого он издает грозный звук, который раскатом проносится по небу.

Прильнув к ней, он наполняет ее легкие своей песней, а она вдыхает в него свою. С ней поют Соловьи, а с ним – все его кануры.

Они не уступают друг другу ни в силе, ни в пылкости. Это битва титанов.

Голос Хора плавно течет под голосом Заль, усиливая его и направляя в нужное русло. Я знаю, что она испытывает, ведь Дай проделывал со мной то же самое, не говоря уже о том, что свою песню Заль украла у меня.

– ХВАТИТ! – орет Заль, перекрикивая все остальные голоса. Сделав судорожный вдох, она снова берет Соловьев под контроль и выводит высокую ноту, режущую слух. Я вижу, как напрягается ее горло. Хор содрогается от боли, но продолжает петь. Песня дронов причиняет ему страшные мучения.

В небе мелькают молнии, кометы и пятна северного сияния. Хора и Заль окружает слепящий ореол, от одного взгляда на который у меня начинает болеть голова.

Их песня – это восходы и падающие звезды.

В глазах Заль пылает огонь любви и ненависти, лицо ее светится, зубы обнажены, кожа покрыта изображениями всего, что ей дорого, – изображениями Хора. Ее образ высечен у него на груди.

Оба заметно ослабли. Рана Заль кровоточит, и ей приходится опираться на Хора, чтобы не упасть. Он тоже выбился из сил, а Каладриус, которая лежит у него на груди, обвившись вокруг шеи, едва может поднять голову.

Несмотря на то, что Заль ранена, их силы равны. За прошедшие годы их узы не ослабли, и они поют как единое целое.

Они наполняют друг друга звуком, и голоса их становятся все выше, пока наконец не достигают ультразвуковых частот.

Хор берет новую ноту, прекрасную и ужасную, сладостную и свирепую, и Заль, вынужденная петь вместе с ним, начинает давиться и морщиться. Соловьи, кружащие над нами, извиваются и дергаются из стороны в сторону.

Я узнаю мотив. Против ее воли Хор вложил в уста Заль песню радости и созидания.

Ее лицо смягчается, в нем появляется проблеск узнавания, и она выводит дивную трель, неземную вибрацию, похожую на звуки пульсирующих звезд, которые я слушала в интернете.

Астросейсмология.

Так вот оно что… Истинная песня моей матери – это ария далекой звезды.

Заль преображается: ее кожа сияет, песня дрожью проходит по всему ее телу. Какая она красивая…

Хор едва держится в воздухе. Заметно, что он поет из последних сил.

Он делает вдох – она делает вдох – оба готовятся к финальному аккорду.

Небо замирает.

Они не сводят друг с друга глаз.

Вдруг по небу со свистом проносятся Соловьи, и в ту же секунду, изогнувшись всем телом, Заль выкрикивает ноту, которую, должно быть, хранила в себе годами.

Эта нота прочит гибель всего живого, в ней сливаются отрицание, недоверие, гнев и скорбь. Она – полная противоположность песни Хора.

Застыв на месте, я с ужасом наблюдаю, как мой новообретенный отец корчится от боли. Его голос становится сдавленным, надломленным. Яростная нота эхом разносится по Маганветару, сотрясая все вокруг. Магонцы хватаются за грудь, в самолетах, которые, подобно спутникам, обращаются вокруг города, бьются в конвульсиях пилоты, Весперс и Каладриус жалобно стонут.

Заль решила уничтожить все: свои узы, свою любовь, свой мир… наш мир.

Она поет песню-конец, пытаясь вызвать у Хора остановку сердца, и я чувствую, как мои силы угасают. Он должен ответить ей, должен призвать на помощь своих птиц, должен…

Встретившись со мной взглядом, Хор выводит мою ноту вместо своей.

Он поет громче, и в его песне слышится мое имя, и ЛЮБОВЬ ко мне, и вера в меня. Во мне есть что-то от каждого из моих родителей: от Заль, от него, от моих земных мамы с папой – и он принимает меня целиком.

Он верит, что я смогу сделать все, что захочу, даже без его помощи.

Он говорит мне, что я не последний представитель вымирающего вида.

Затем он сжимает Заль в объятиях – на мгновение они застывают посреди неба, сильные, непобедимые, смертельно раненные, – и поет свою последнюю ноту, не похожую ни на один звук на свете. Она идеально дополняет песню Заль и поглощает ее, лишая голоса обоих.

Сцепившись, они прыгают в пустоту – падают, падают, падают – и на них набрасываются стервятники.

Тишина…

Каладриус и Весперс издают жалобный вопль, возвещающий кончину хозяина, а затем цапля складывает крылья и падает вслед за ним. Я протягиваю к ней руки, пытаясь остановить ее, но уже поздно.

Мертвечина. Мертвые песни. Мертвые певцы, радостно стрекочут стервятники.

Стелющийся под нами туман окрашивается голубым, и сквозь него доносятся отголоски песни. Я шумно всхлипываю, прижавшись к спине своего кита. Моих родителей больше нет, а внизу мелькают лишь черные крылья.

Соловьи окружают меня широким кольцом, скандируя свою разрушительную песню.

Внизу начинается потоп. На наш город обрушивается ливень, по улицам проносятся ветра, дороги превращаются в реки, в которых плавают машины.

Теперь дроны поют сами. Разлетаясь по небу черными точками, они разносят повсюду страдания, голод, скорбь и смерть.

В голове мелькают ужасные картины: широко распахнутые глаза детей, застигнутых стихийным бедствием; силуэты зданий, которые вот-вот обрушатся; высохшая земля, покрытая трещинами; трупы, целые груды тел, ряды могил; мертвый океан, серый и безжизненный, мертвая земля, серая и безжизненная, мертвое небо.

Нервно сглотнув, я пытаюсь нащупать свою песню – единственное, что поможет мне предотвратить надвигающуюся катастрофу.

Ничего не выходит.

ГЛАВА 30

{ДЖЕЙСОН}

Происходит какой-то масштабный сдвиг, сопровождаемый рокочущим шумом. Я открываю глаза.

– О боже… – говорит Илай.

– НЕТ! НЕТ! – орет Дай.

Подбежав к самому краю Маганветара, он протягивает руки вперед, но ловить уже некого. Заль погибла, погиб и Хор.

Неужели все кончено?

Где Аза? Она цела?

Я нахожу глазами корабль Азы, парящий в нескольких футах от Маганветара, но ее там нет. Она сидит верхом на бледном в темную крапинку шквальном ките величиной со школьный автобус. Похоже, у нее шок. Все небо заполнено птицами и китами, а под нами бушует шторм. Маганветар погрузился в полный хаос: одни его жители отбиваются от ростр, другие в панике носятся по улицам.

В небе один за другим выстраиваются дроны. Они окружают Азу и оцепляют весь город.

– Что происходит? – кричит Илай, оглядываясь по сторонам. – Джейсон? Что происходит?

Издавая короткие гудки, дроны наводят орудия на участников сражения. Кажется, они выбирают мишени. Кто ими управляет?

Раздается тиканье – резкий звук – и прямо из центра Маганветара вырастает огромная махина.

Прежде я видел ее только на экране компьютера в ШВАБР. Это argentavis magnificens, «великолепная серебряная птица» с размахом крыльев в двадцать три фута. Вид вымер несколько миллионов лет назад.

Поднимается…

Поднимается…

Расправляет крылья и устремляет взгляд на Азу. Эта птица раз в пятьдесят крупнее Соловья и по размерам больше напоминает миниатюрную модель самолета.

Аза стоит на спине шквального кита. Она поворачивается и, заметив аргентависа, замирает на месте. Почему она не поет?

На груди Азы появляется красная точка: аргентавис прицеливается. Чем он оснащен? Бомбами, ракетами? Теперь понятно, зачем ШВАБР послал сюда людей, – чтобы было кому активировать секретное оружие.

Никто не двигается.

Плавно и неторопливо к Азе подплывает где-то с полсотни шквальных китов, а потом еще столько же, но им ее не спасти. Чем же напичкан этот дрон?

Я лихорадочно оглядываюсь вокруг.

Так вот к какой операции готовились агенты ШВАБР! Вот что они протащили в Маганветар! Вот почему в штабе хранились кости аргентависа, а в плавучей тюрьме – живая особь! Впрочем, скорее всего, это была не настоящая птица, а всего-навсего прототип…

Рядом со мной возникают Илай и Дай. Она сжимает мою руку, а он наблюдает за аргентависом с разинутым ртом.

Гигантская птица смотрит на Азу своими безжизненными глазами. Где-то внутри этого чудовищного творения механиков и инженеров находится смертоносный сюрприз.

Илай дергается, будто хочет броситься на аргентависа и придушить его голыми руками. Я бросаю взгляд на Дая. Готов поклясться, он думает о том же!

Резкий вскрик – и, откуда ни возьмись, над гигантской птицей возникает Кару.

ПТИЦА СМЕРТИ, вопит сокол и, сложив черно-красные крылья, пикирует прямо на нее. Чуть позади него летит крошечная серебристая летучая мышь.

Птица-робот заводит свою механическую песню. Небеса содрогаются, вода в реках отрывается от песчаного дна, суша то растапливается, то снова затвердевает. Дитя науки и магии, аргентавис способен искажать материю.

Дай меняется в лице.

– Достаточно! Пора положить этому конец.

Его старые татуировки исчезают, и на их месте появляются изображения птиц. Они покрывают каждый дюйм его тела.

Он начинает петь, и я чувствую, как колеблется воздух. Аза поворачивает голову.

– АЗА РЭЙ! – кричит он.

В этот момент самолеты, до сих пор державшиеся от Маганветара на расстоянии, начинают лететь прямо на город.

Неужели ШВАБР хочет спровоцировать вооруженный конфликт? Чтобы получить финансирование и сделать себе имя в правительстве, эти ребята пойдут на что угодно, совершенно не заботясь о том, сколько будет жертв. Похоже, они решили разрушить Маганветар, но обставить все так, чтобы их считали героями.

Самолеты таранят опоясывающую столицу стену из скатов, убивая бедных существ и разрывая цепи, которыми они прикованы к городу. Маганветар кренится набок, подобно кораблю, попавшему в шторм.

Эта громадина, этот город-вихрь вот-вот рухнет на землю с силой атомной бомбы. Я будто попал на страницы аугсбургской «Книги чудес»[13]… Будто оседлал астероид.

Интересно, это ШВАБР «натравил» аргентависа на Азу или такова была последняя воля Заль? А может быть, и то, и другое? Я месяцами изучал мир Магонии и технологии ШВАБР, но все равно не могу ответить на этот вопрос. Ясно лишь одно: земля и небо на пороге войны.

Нашарив телефон в кармане, я подношу его к лицу. Хочу попробовать установить соединение с дроном, чтобы выключить его песню.

Раскинув крылья и распахнув клюв, Кару сжимает голову аргентависа когтями, но оторвать ее не может. Летучая мышь пытается выцарапать дрону глаза, отодрать панели с корпуса и вырвать металлические перья.

Им на помощь приходят Джик с Веддой. Ростры приземляются на спину дрона и принимаются потрошить его, вскрывая панели, сгибая металл и обрывая провода. Клюв Ведды находит источник питания, когти Джик добираются до отсека с боеприпасами.

Кару и летучая мышь поют для аргентависа песню смерти, и Аза наблюдает за ними со слезами на глазах.

Они чествуют его короткую жизнь и скорбят о его погибели, а затем Кару сворачивает ему шею и «с мясом» вырывает аккумулятор.

Рваные крылья, мятый корпус, обгрызенные провода – сломанный аргентавис низвергается на землю.

Шумно вдохнув ртом воздух, будто все это время задерживала дыхание, Аза наконец-то начинает петь.

Дай подхватывает, и теперь уже поет не против нее, а вместе с ней, расширяя диапазон ее голоса и шлифуя каждую ноту.

Никогда раньше не слышал ничего подобного. Они поют песню исцеления, это понял даже я, и больше всего она похожа на победный рев. В ней сливается множество звуков: первый глоток воздуха, крик новорожденного, журчание воды, забившей из-под камня, шелест листьев на ветру, птичий щебет… Это торжество порядка над хаосом, стройная симфония с плавными переходами и повторяющимися мотивами. Аза и Дай поют все громче и громче, глядя друг другу прямо в глаза, а Кару, летучая мышь и канур Дая подпевают им.

Я оглядываю последствия сражения. В воздухе парят тлеющие обломки и обглоданные стервятниками трупы, под нами бушуют волны, а над нашими головами нависло мрачное небо.

Земля совсем близко. Я вижу, как распрямляются деревья и возвращаются в русла реки, но воздействие исцеляющей песни проявляется недостаточно быстро.

Я поднимаю руку с мобильником и включаю диктофон.

Песня дрожью отзывается в теле Азы, ее непослушные волосы извиваются, как змеи, а на коже проступают белые линии, источающие свет. Она выглядит точь-в-точь как мать и в то же время ничуть на нее не похожа.

У Дая вздуваются вены на лбу и напрягаются мышцы шеи, но он продолжает петь.

Покосившаяся небесная столица постепенно выравнивается, а ростры тем временем арканят самолеты и нападают на Соловьев.

Корабль Азы вплотную подходит к берегу Маганветара, и, схватившись за руки, они с Даем вдыхают песню друг другу в рот. Теперь понятно, что Аза имела в виду, когда описывала их связь. Они действительно поют одним голосом, и песня их полна чистой радости.

Закончив запись, я открываю мелодию в редакторе и накладываю на нее парочку эффектов, а затем загружаю в каждый дрон в сети.

Один за другим Соловьи начинают исполнять песню созидания, помогая Азе с Даем восстановить то, что разрушила Заль. К ним присоединяются остальные небесные существа.

Я выглядываю за борт.

Под нами раскинулся океан – так близко, что, кажется, можно дотянуться рукой, – а в нем плещутся дельфины и киты. Сначала они показывают только спины, темные и серебристые, а потом, поднимая фонтаны брызг, выныривают на поверхность.

Все больше дронов подхватывают песню Азы. Мне все-таки удалось их перепрограммировать! Некоторые, правда, никак не желают переключаться, но их берут на себя киты: с помощью мелодичных высокочастотных звуков они сбивают беспилотники и отправляют на дно.

Из воды показывается голова еще одного кита. Этот темно-синий великан в разы крупнее любого из своих сородичей, а его необычный голос, чем-то смахивающий на крик совы, и так разносится по всему небу через динамики Соловьев.

Это же самый одинокий кит на свете! Я уже не один год на нем помешан: слежу за его миграциями и скачиваю все записи его голоса, которые появляются в интернете. Кстати, именно их я и наложил на песню Азы и Дая. Кит взывает к своим братьям шквальным китам, и вместе они дополняют радостную симфонию, разливающуюся по небу.

Крошечные существа, поет Аза.

Крошечные существа, поет Дай.

К их песне примешивается какой-то новый мотив, тонкий и скрипучий, похожий на птичий щебет или мелодию из музыкальной шкатулки.

С ладони Илай на меня смотрит маленький серебристый мышонок. Это его голос передается через Азу и Дая – он тоже помогает возрождать небо и землю.

– Прихватила на всякий случай, – говорит Илай с улыбкой. – В качестве талисмана.

Его песня очень похожа на мышиные трели, которые я слышал в доме Бойлов.

– Вообще-то он у меня не один, – говорит Илай. – Мыши чрезвычайно плодовиты!

У меня на глазах стайка мышат разбегается по палубе. Одни из них, просеменив по тросам, которыми скаты привязаны к небесному городу, забираются в двигатели самолетов и учиняют ШВАБР настоящую расправу. Другие залезают в последние выжившие дроны Заль и перегрызают в них всю проводку. Дроны дергаются, как ужаленные, и в конце концов, протрубив несколько прощальных нот, смолкают.

Все вокруг поет: и небо, и земля, и воздух.

Ураган стих, вода постепенно убывает, киты и дельфины уплывают восвояси – под моим строгим надзором.

Насколько я могу судить, все здания в черте города уцелели. Наши с Азой дома стоят на месте.

Что до нас самих, так я давно ее потерял. Я не был рожден, чтобы петь с ней. Она не была рождена, чтобы петь со мной. Возможно, наша любовь была обречена с самого начала, но зато она была настоящей.

Мне ни за что не стать таким, как Дай, и я понимаю, почему ей нужен именно он. Но скорбеть я не могу, да и думать тоже. У меня сейчас ни на что нет сил…

Веки смыкаются. Мы все еще тут, мы до сих пор живы…

О большем нельзя и мечтать.

ГЛАВА 31

{АЗА}

Я стою на борту корабля, а Дай – на краю Маганветара, между нами два шага пустоты, и мы держимся за руки.

Мы только что пели вместе и никак не отдышимся, а все вокруг продолжает меняться.

– Дай, – шепчу я.

– Аза, – говорит он, безуспешно пытаясь улыбнуться. Я пытаюсь улыбнуться ему в ответ, и тоже безуспешно.

– Что случилось? Что произошло между тобой, Милектом и Заль? – спрашиваю я. Трудно разговаривать по-магонски, когда ты плачешь.

– Все, – отвечает он.

Я окидываю взглядом этого парня с кожей цвета индиго и белыми татуировками. Я не способна его ненавидеть, ведь он – часть меня.

Ради меня он выбрал песню жизни вместо песни смерти, песню радости вместо песни погибели.

Луга, еще недавно покрытые снегом, поросли травой и цветами, вода в реках прозрачная и чистая, непогода закончилась – и все это благодаря нашей песне. Самолеты, пытавшиеся вторгнуться в Маганветар, находятся здесь же. Мы не стали сбивать их, и теперь пилоты удивленно оглядывают город из своих кабин. Заслуживают ли они смерти? Не знаю…

Заслуживаем ли мы смерти?

Не знаю.

Нужно ли землянам и магонцам переговорить? Определенно, но лучше как-нибудь в другой раз, ведь мы столько сил положили, чтобы мир не разошелся по швам. К тому же сейчас мне совсем не до этого: на одном плече у меня сидит птица сердца, на другом – летучая мышь, а над нами восходит солнце.

– Заль была неправа, – говорит Дай. – Я слишком поздно понял, что она поврежденная. Когда я вызволил ее из тюрьмы, она только и могла, что твердить: «Смерть всем утопленникам». Слышала, как они с Хором пели? Это была песня-исцеление.

– Да, но они оба умерли, – говорю я.

– Смерть не худшее, что может с нами произойти, – говорит он. – Заль слишком долго страдала. Иногда смерть – наш единственный выход.

– Что будет с тобой, когда я умру? – спрашиваю я.

– А сама как думаешь?

Я встречаюсь с ним взглядом. Он сжимает мои руки.

– Зайди в город, – говорит он. – Там твой утопленник и твоя сестра.

Немного помедлив, я прыгаю с корабля на берег, и Дай ловит меня.

Потом я мысленно прощаюсь с ним.

Я выбрала свой путь.

А он выбрал свой.

И мы оба будем двигаться дальше. Но, может быть, так и устроена жизнь, где бы ты ни находился: на небе, на земле или посередине. Может быть, после смерти ты воссоединишься со всеми, кто был тебе дорог: и с теми, кого выбрал, и с теми, кого отверг. Может быть, любовь – это не что иное, как выбор. Выбирая любовь, ты ставишь на кон все и, как бы тебе ни было страшно, окунаешься в неизвестное.

На краю Маганветара, поблескивая голубыми перышками, стоит Джик. В город слетелись ростры со всех уголков Магонии. Одни из них закрепляют на зданиях паруса, другие занимают столичные корабли. Похоже, кочевой народ наконец-то обретет дом.

С того места, где я стою, Маганветар похож на гигантское гнездо, из которого торчат башни, мачты и паруса. Может быть, до магонцев здесь жили какие-нибудь другие существа? Может быть, раньше город принадлежал рострам? Все постройки имеют резкие, угловатые очертания, а башни украшают массивные скульптуры птиц.

Поднимайся, поем мы с Кару, и за нами повторяют все птицы на много миль вокруг. С шумом разрезая воздух, Маганветар набирает высоту, и я окутываю его облаками.

Мой взгляд скользит по лицам ростр, участвовавших в сражении, и останавливается на Ведде, которая стоит на кромке города и смотрит вниз. Затем я оглядываю магонцев, которые подчинились Заль по принуждению или по убеждению.

Убеждения одних часто противоречат убеждениям других. Войны разгораются во всех уголках планеты. «И на земле, как на небе»[14]. Так, кажется, говорят? Конечно, здесь о другом речь: наверху все хорошо, а внизу не очень, поэтому земля, мол, должна брать с неба пример.

А я вот думаю, что небо не лучший образец для подражания. Несчастья случаются повсюду. Все мы склонны идти на поводу у сильных личностей, все мы склонны слушать тех, кто громко поет.

– Ты могла бы остаться, – говорит Джик.

Carpe omnia – «пользуйся всем». Я не хочу ничего упускать, но в то же время не желаю никем править, не желаю быть королевой и даже капитаном.

Таков мой выбор. Я хочу быть где-то посерединке.

И вот передо мной моя сестра. Она в отчаянии протягивает ко мне руки…

У ее ног как-то подозрительно смирно лежит Джейсон.

Его упустить я не могу… Есть вещи, которые никогда не изменятся, и одна из них – мои чувства к нему.

Я бросаюсь на колени.

ГЛАВА 32

{ДЖЕЙСОН}

Я улетел за тысячу миль, проник за пределы пи, нашел конец бесконечного числа, добрался до последней цифры после запятой. Тут очень красиво.

Кто-то трясет меня, будто желая вернуть душу в тело. Хриплый шепот:

– Джейсон… Джейсон… Ау!

Чей же это голос? Я все еще жив, но долго не протяну. Наверняка снова впал в бред… После такого уже не оклемаешься.

Что-то садится мне на грудь. Крылья, перья… больно! Очень больно! Меня щипают за нос.

Поднимаю тяжелые веки – передо мной Кару. Смотрит на меня своими соколиными глазами и выводит тихую трель. Потом мне в лицо заглядывает летучая мышь – необычная такая, серебристая. Она тоже поет.

И вот надо мной склоняется Аза. Наконец-то она рядом, наконец-то я могу до нее дотронуться, пусть даже во сне…

В ее янтарно-золотых глазах виднеются сапфировые вкрапления. Ее кожу украшают изображения корабельных снастей и парусов, якорей и сабель. Магонские татуировки показывают все, что тебе дорого, объясняла мне Аза.

Моего изображения там нет.

Значит, она пришла попрощаться. Ничего страшного, я готов.

Магония окутывает ее с головы до ног. Вот шквальные киты, вот живые паруса, а вот щупальце воздушного кракена обвивает руку и тянется к шее. От одного плеча к другому летит стая птиц, а на щеке проступает яркое созвездие.

– Джейсон, – шепчет она. – Джейсон… Тебе нельзя умирать! Ты мне нужен.

– Я в норме, – говорю. – Я уже который день умираю – и все никак.

– Обманщик, – говорит она, и за этим словом тянется вагон дополнительных смыслов. – Ты не в норме. Норма – это вообще не про тебя.

Она разрывает мою рубашку и оглядывает ожоги. У нее на лице написано: дело плохо.

– Я не знаю, как его исцелить, – говорит она, поворачиваясь к Даю. Тот мотает головой.

– Я припас для тебя занятный факт.

Приподняв одну бровь, она смеряет меня своим фирменным взглядом.

– Он точно принесет мне победу.

– Тебе не нужно пытаться победить, – говорит Аза, и на ее глазах выступают слезы. – Здесь никто не соревнуется.

– Я ждал особого случая, – продолжаю я. – Но поскольку у меня, наверное, осталось не так много времени, расскажу его прямо сейчас.

– Ты не умрешь, об этом не может быть и речи, – говорит она. – У тебя впереди еще шестьдесят… семьдесят лет, чтобы выиграть…

– Так вот, – перебиваю я. – Эта история случилась во время Второй мировой. Один американский изобретатель придумал, как устроить диверсию при помощи летучих мышей. Идея заключалась в том, чтобы наловить мышей, снабдить их маленькими бомбами, ввести в спячку, поместить в специальные контейнеры с парашютами и сбросить с самолетов над территорией Японии. Предполагалось, что, проснувшись, мыши разлетятся по амбарам и другим легковоспламеняющимся постройкам, каких в Японии было немало, и когда сработают бомбы, люди подумают, что вокруг прячутся вражеские солдаты, и охваченная паникой страна сдастся. Таков был план. Его тщательно проработали и даже приступили к испытаниям, но у мышей было свое мнение на этот счет. Они выбрались из контейнеров и подожгли испытательную базу.

Аза молча слушает меня, а по ее щекам текут чернильные слезы.

– Летучие мыши сделали то, что было для них естественным, – говорю я. – Не вышло из них десантников, ведь это не в их природе. Они хотели странствовать по небу.

– Я не хочу странствовать по небу, Джейсон, – говорит она.

– Не исключено, что когда-нибудь захочешь, – говорю я.

– Все возможно, – говорю я.

– Carpe omnia, – говорит Илай, глядя на Азу.

– Пользуйся всем, – повторяет Аза с улыбкой.

– Ты больше не любишь меня, – говорю я. – Тебе не нужно просить разрешения расстаться со мной, но я все равно тебе его даю. Я подставил тебя. Я думал, что поступаю правильно, но все оказалось не так просто. Надо же быть таким кретином… Я больше не знаю, что правильно, а что нет. Прости.

Она поднимает руку.

– Дай мне извиниться, – говорю.

– Ты уже извинился – голосом сотни Соловьев. А теперь посмотри сюда.

Аза показывает мне внутреннюю сторону правой руки. Там прячется изображение крыла, которое я узнаю́ с первого взгляда. Это одно из тех идиотских крыльев, из-за которых мы вывихнули лодыжки в детстве. Мы сконструировали их по чертежам Леонардо да Винчи и решили испытать, прыгнув с гаража.

Мы уже давно не дети, и почему-то при мысли об этом хочется рыдать.

В детстве мы думали, что вместе сможем что угодно – даже взлететь. Но любовь не сделает тебя всесильным и не оградит от всего на свете. Она не оградит тебя даже от себя самого.

Я хочу поделиться этой мыслью с Азой – и в то же время не хочу.

Она протягивает левую руку, показывая второе крыло. Когда мы упали с гаража, крылья сломались.

Смотреть на нее невыносимо, но я не знаю, как можно на нее не смотреть. Влюбиться в Азу Рэй – это все равно что влюбиться в падающую звезду, и все же я не представляю своей жизни без нее.

Что же делать?

Я поднимаю взгляд на Азу. Она нисколько не изменилась.

У меня в телефоне хранится один снимок из Западного Шпицбергена, на котором изображена настоящая Аза. Я сделал его перед тем, как она побежала к магонскому кораблю за оболочкой Бесс, и, конечно, ничего ей не сказал.

Весь год я разглядывал фотографию и мечтал снова увидеть Азу такой, мечтал снова знать о ней все, как в тот момент, когда был сделан снимок. Мечтал, чтобы она тоже знала обо мне все…

Впрочем, у таких отношений есть один большой минус: немного времени, немного вранья – и вы поймете, что не знаете друг о друге ровным счетом ничего.

На фото ее кожа темнее цвета моря, волосы завязаны узлами, а глаза сверкают яркими красками. Она дикая и неземная, но при этом такая знакомая… Она похожа на саму себя и ни на кого больше.

И вот она передо мной.

Мы встретились в пять лет, когда еще ничего не знали о мире, когда не знали, как тяжело будет любить друг друга и как сильно мы будем друг другу нужны. Мы знали только одно: она будет чахнуть, а я буду пытаться сохранить ей жизнь.

Но все обернулось иначе.

Она жива, но в этом нет моей заслуги.

Я умираю, и ей меня не спасти.

– Оболочка! – кричит она внезапно.

О чем она?

– Дай! Найди оболочку!

Дай куда-то уносится.

В глазах Азы стоят темно-синие слезы. Она сжимает зубы. Похоже, ей тоже страшно.

– Ты все еще любишь меня, Джейсон Кервин? Хотя бы чуточку?

Аза Рэй такая же идиотка, как я сам. Я был рожден, чтобы любить ее. Это в моей природе.

– Я все еще люблю тебя, Аза Рэй Бойл.

– А если я скажу тебе, что я Аза Рэй Куэл?

– Я все еще буду тебя любить.

– А если скажу, что больше не знаю, кто я? Что иногда не верю ни во что и не доверяю никому? Что временами в голове у меня царит мрак, но я делаю вид, будто все хорошо?

– А ты? – спрашиваю я. – Ты все еще любишь меня несмотря на то, что я лгал тебе? Ты готова меня простить?

– А ты меня? – говорит она.

Мы смотрим друг на друга секунду-другую, а потом одновременно произносим:

– Я тебя прощаю.

– Моя жизнь – сплошная неразбериха, – говорит она. – Но я выбираю тебя.

Дай что-то протягивает ей.

Изувеченный, полуживой, я чувствую, как Аза прикладывает ко мне оболочку, как та соединяется с моим телом, двигается внутри меня, растягивает мои органы.

Понятия не имею, что сейчас происходит. Ума не приложу, почему мне становится лучше, – в этом нет никакой логики! Но, видимо, не стоит искать научное объяснение волшебству.

Пора бы уже это усвоить.

Кару и летучая мышь заводят громкую песню, и Аза с Даем подпевают им. Рука Азы лежит на моей груди, на том месте, где находится мое сердце, на том месте, где пел бы мой канур.

Постепенно я возвращаюсь к жизни.

Человек способен сжаться в горошину и растянуться до размеров солнца, вот только он не контролирует силы, под действием которых происходят эти метаморфозы. Любовь – запутанная штука. Неоднозначная.

Она не сводится к тому моменту, когда впервые вспыхивают чувства. Любовь – это способность к исцелению после того, как вы разбили друг другу сердца. Любовь – это желание быть вместе и в хорошие дни, и в плохие.

Любовь – это когда один падает, а другой помогает ему подняться, и потом вы вместе смеетесь над этой историей. Можно многое друг другу простить, лишь бы было желание. Можно исправить практически любую ошибку.

Допускать ошибки тоже можно, ведь не ошибается лишь тот, кто ничего не делает.

Чтобы добраться из недр земли до неба, нужно проделать долгий путь. Я проделал долгий путь, и теперь смотрю на вещи совсем иначе.

Аза шмыгает и утирает нос рукой. В этом жесте нет ничего красивого – и в то же время он прекрасен.

Я стою перед ней в своей новой оболочке. Интересно, как я теперь выгляжу?

Человек я или магонец? Или и то, и другое?

– Ты думаешь, что вселяешь в меня ужас, но я тебя не боюсь, – говорит Аза.

Я подхватываю ее и сжимаю в объятиях, а она обвивает руками мою шею.

Обретая друг друга, мы обретаем самих себя.

ГЛАВА 33

{АЗА}

Мы с Джейсоном, Илай и Даем стоим посреди города, который ни одному из нас не приходится родным.

Корабль, который снарядила для нас Джик, ждет, когда мы взойдем на борт. В трюме лежат запасные оболочки, припасы в дорогу и пара вещиц, которые пригодятся, если я захочу вернуться на небо.

Весперс кружит над нами, распевая что-то среднее между романтической балладой, подслушанной на радио, и магонской песней о звездах. Она перенимает все, что слышит. Я боялась, что Весперс погибнет вместе с Хором, но она осталась со мной и поделилась своей песней. Теперь у меня два певца сердца: птица и летучая мышь. Теперь нас трое.

Кару подпевает ей, ведь они старые друзья. Я ощущаю, как в одних частях неба рождаются облака, а в других начинаются дожди, в одних краях солнце встает, а в других – заходит. А вон плывет стадо шквальных китов – я пела и с ними.

Дай тоже поделился со мной своей песней, и я чувствую, что от его прежнего гнева не осталось и следа.

Дай отправится на периферию неба, в свои родные края, чтобы узнать, сохранился ли его родной город, а если нет – наладить контакты с землей. Он плывет туда по поручению Джик и будет служить под началом Ведды в должности первого помощника капитана.

Думаю, мы с ним еще будем петь вместе – а почему бы и нет? Жизнь – она бурная, удивительная и бесценная, и я ничего не хочу в ней упускать. Какой надо быть глупой, чтобы отказаться от пения со своим партнером? Нужно стремиться получить от жизни все!

Насколько это возможно…

Ведь в мире еще столько проблем.

Взять хотя бы ШВАБР с его планами по вторжению на небо. Земля ненавидит Магонию, Магония ненавидит землю. В небе царит хаос, не прекращается голод, не утихает гнев. У меня есть кое-какие мысли на этот счет…

Мама Джейсона – специалист по растениеводству, моя мама – эксперт по проблемам дыхания.

Будем помогать.

Будем исцелять.

Будем надеяться.

Я смотрю на наш город с высоты птичьего полета. Наши семьи пережили настоящее стихийное бедствие и сейчас, должно быть, гадают, что же произошло наверху. У Джейсона теперь новый облик, хотя, возможно, нам удастся найти способ вернуть ему старый. Честно говоря, я понятия не имею, как он выглядит, ведь в моих глазах он всегда останется Джейсоном. Я разгляжу его сквозь что угодно.

Дома у нас много дел. Нужно поговорить с моими родителями, сказать им, что все в порядке. Нужно рассказать мамам Джейсона о Магонии, хотя наверняка о чем-то они уже догадались сами. Их нельзя назвать обычными родителями.

Впрочем, разве такие вообще бывают?

Мы столько всего не знаем… Мир снова может развалиться на части, но несмотря на все наши страхи и опасения мы должны доверять друг другу. Тот, кто никому не доверяет, обречен на вечное одиночество.

Мне такого не нужно. Я не хочу снова превратиться в умирающую девушку, так что отныне я – девушка между двух миров, другая и в то же время прежняя.

Я не добилась всего, чего хочу, но это только пока. Доброе утро, планета! Перед вами новая версия Азы Рэй. Она стирает грани и выходит за рамки – и все это в костюме летчицы и странных сапогах.

Мы пролетаем над побережьем. В море виднеются лодки, мелькают спины китов. Наша с Кару песня управляет кораблем, и, проскользив по облакам, он опускается на воду.

В океане обитает множество необычных существ – некоторых я видела в плавучей тюрьме. Если я хочу сделать мир лучше, моя песня должна дойти до каждого из них.

Внезапно одна за другой из воды начинают выпрыгивать летучие рыбы. Они пролетают над палубой, распевая свои морские песни, и ныряют обратно в воду.

Ученые доказали, что у некоторых птиц в клювах есть «магниты», а точнее отложения железа, которые действуют как встроенный компас и помогают им ориентироваться на местности. Был даже проведен специальный эксперимент, чтобы выявить, нет ли таких способностей у людей. Похоже, некоторые и правда обладают внутренним компасом. Есть люди, которые могут, скажем, часами гулять по пересеченной местности и всегда будут знать, где север.

Другие птицы умеют ориентироваться по звездам. Этот навык развивается у них с первых дней жизни. Сначала они учатся находить в небе Полярную звезду, а потом запоминают расположение остальных. Да-да, я не шучу! Постепенно у них в голове складывается карта звездного неба, благодаря которой они могут летать куда угодно.

Чтобы не заблудиться, нужно первым делом определить, где находится север, но я и так знаю, где он. Если передо мной будут стоять родные и близкие, я никогда не потеряюсь.

Мое прошлое – полет. Кто знает, быть может, мое будущее – это все и сразу.

Я бросаю взгляд на Илай, потом – на Джейсона. Каждый из них сжимает мою руку, но никто меня не удерживает.

– Ну что, приступим? – говорю я, стаскивая сапоги и расстегивая летный комбинезон.

– Ты просто обязана как-нибудь взять меня с собой, – заявляет Илай. – Если ты этого не сделаешь, то жестоко поплатишься.

– А я хочу увидеть кракена, – говорит Джейсон. – Морского, воздушного – хоть какого-нибудь!

– Заметано, – отвечаю я.

Над нами раскинулось ясное небо, в котором парят птицы и шквальные киты. Никто больше не заставляет китов застилать небо тучами и насылать на землю грозы, и теперь они поют только собственные песни.

Я снимаю комбинезон и делаю шаг вперед. На моих руках нарисованы крылья, и я расправляю их.

В то же время я чувствую, как вдоль ключицы появляется новая татуировка с посланием, которое Джейсон написал мне около года назад.

Я { } тебя больше, чем [[[{{{ }}}]]].

Однако теперь эти слова относятся не к нам одним – речь идет о любви к жизни, к нашему необъятному миру, а точнее ко всем мирам как к единому целому, о том, чтобы быть частью всего и сразу, петь одну общую песню…

Раскинув руки, расправив крылья, я ныряю в океан, и мой рев проносится сквозь толщу соленой воды точно так же, как раскатывался по небу. Вокруг меня сбиваются в стаю летучие рыбы, дельфины и киты.

Я вкладываю в песню всю душу, а рыбы и птицы подхватывают мой мотив, каждая на свой лад, и вместе мы создаем чудесную рапсодию, полную света, радости и надежды.

Вместе мы создаем мир, где нет разрухи, отчаяния и кораблекрушений.

Мы дышим

Мы плывем

Мы летим

Мы поем

В темной толще воды мелькает русалочий хвост, и я следую за ним в морские глубины.

Я слушаю пение. Поет всё и везде.

БЛАГОДАРНОСТИ

В основу «Хищной птицы», как и ее старшей сестры «Магонии», легли исторические сведения, а также народные предания о волшебной стране в облаках. Кроме того, роман был вдохновлен блестящими научными открытиями в области биологии и метеорологии. Эпизод с «мышиными бомбами», как и многие другие причудливые и неправдоподобные истории, попавшие в эту книгу, произошел на самом деле. Я безмерно благодарна исследователям и путешественникам, подробно описавшим чудеса и ужасы нашей планеты. Их труд очень важен, ведь на земле существует множество вещей, которые можно и нужно изменить в лучшую сторону.

Спасибо моему литературному агенту Стефани Кабо, которая всегда верила в меня и уже давно перестала чему-либо удивляться, а также Эллен Гудсон, Уиллу Робертсу и остальным сотрудникам «Гернерт Компани».

Кроме того, я хотела бы выразить благодарность своему редактору из «Харпер Коллинз» Кристен Петтит, которая дает простор моему прихотливому воображению и неизменно настаивает, чтобы чувства были глубокими, а триумфы – нетривиальными. Я очень рада, что мне снова выпал шанс поработать с ней! Спасибо помощнице редактора Элизабет Линч, которая помогала мне держаться на плаву, и всей божественной команде «Харпер»: Кейт Морган Джексон, Сьюзан Мерфи, Дженнифер Клонски, Алексею Есикову, Веронике Амброуз, Элисон Клаптор, Лиллиан Сан, Элизабет Уорд, Джине Риццо и Крэйгу Щилдзу, создавшему еще одну потрясающую обложку. Отдельно хотелось бы поблагодарить фантастических читателей, рекомендателей и блестящие умы «Эпик Ридз».

Во всем, что касается распития вина, выслушивания жалоб, заказа устриц и стимулирующей компании, особой благодарности заслуживают Марина Мерли из «Арте Студио Джинестрелле» в итальянском городе Ассизи, где я работала над окончательным вариантом рукописи, Джон Джозеф Адамс, Сара Алден, Либба Брэй, Марта Брокенброу, Белинда Касас, Хаддэр Копли-Вудс, Эллен Дэтлоу, Рупа Дасгупта, Нейтан Данбар, Келли Эскридж и Никола Гриффит, Лариса Фукс, Нил Гейман, Барри Голдблатт, Лиз Горински, Теодора Госс, Лиз Хэнд, Марк Хэдли и Меган Кох, Адриана Хэдли, Молли Хэдли, Нэнси Хайтауэр, Роджер и Дебора Ходж, Кэт Говард, Лэнс Хорн, Женевьева Лелу, Бен Лури, Чак Мартинес, Сара МакКарри, Франческа Маймэн, Патрик Фаррелл, Билли Шульц, Скип Шири, Трейси Соломон, Кейтлин Строкош, Майкл Дэмиен Томас, а также Линн Томас и Кристи Янт. И конечно, я бесконечно благодарна моим дорогим Зею Эймсбери, Джесс Бенко и Кейт Чайковски за то, что были рядом от первой до последней страницы; Саре и Джошуа Шенккан за то, что они у меня есть; и наконец, Чайне Мьевилю за Хора, мозаичные диаграммы и визги мандрагор далеко за полночь. Нет ничего увлекательнее путешествия по воображаемому миру вместе с другим изобретателем. Без него «Магония» и «Хищная птица» не увидели бы свет.

Напоследок я хочу сказать спасибо каждому библиотекарю, продавцу, читателю, родителю, ребенку и случайному покупателю, прочитавшему «Магонию» и захотевшему продолжения. Благодаря вам я не прекращала писать и выдумывать. Ваши признания – о том, что любите Азу или терпеть не можете Дая, о том, как горевали о смерти близких или решили изменить свою жизнь, – служили мне источником вдохновения.

Вы очень многое дали мне.

Спасибо за незабываемый полет!

Примечания

1

Пер. Б. Львова.

2

Возможно, аллюзия на сестер-ведьм из пьесы У. Шекспира «Макбет».

3

Из пьесы В. Шекспира «Как вам это понравится». Пер. П. Вейнберга.

4

Известная американская писательница и пионер авиации, первая женщина-пилот, перелетевшая Атлантический океан. Пропала без вести во время кругосветного перелета 2 июля 1937 г. в возрасте тридцати девяти лет.

5

Измененная цитата из монолога Макбета из одноименной пьесы У. Шекспира: «Жизнь – ускользающая тень, фигляр, / Который час кривляется на сцене / И навсегда смолкает; это – повесть, / Рассказанная дураком, где много / И шума и страстей, но смысла нет». Пер. М. Лозинского.

6

NASA – Национальное управление по аэронавтике и исследованию космического пространства (США).

7

Радиопостановка одноименного романа, написанного Гербертом Уэллсом в 1897 г. и рассказывающего о вторжении марсиан на Землю.

8

Землистый запах, который ощущается после дождя.

9

Котлообразная впадина с крутыми склонами и ровным дном. Образуется главным образом вследствие провала вершины вулкана или при мощных взрывах газов в жерле вулкана.

10

Крупные, сильно расчлененные, похожие на ветки листоподобные органы папоротников.

11

Стихотворение из сборника «Стихи и песни матушки гусыни». (Пер. И. Родина)

12

Строки из стихотворения английского поэта Уильяма Эрнеста Хенли «Invictus» (в пер. с лат. – «Непокоренный»). Пер. В. Рогова.

13

Недавно обнаруженная в архивах немецкого города Аугсбурга рукопись XVI в. с апокалиптическими рисунками, изображающими загадочные природные феномены и ужасные катастрофы.

14

Из молитвы «Отче наш».

Content

Мария Дэвана Хэдли
Хищная птица

ПРОЛОГ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30

ГЛАВА 31

ГЛАВА 32

ГЛАВА 33

БЛАГОДАРНОСТИ

Примечания