Энн Пэтчетт

Бельканто

Карлу Ван Девендеру

Fonti e colline chiesi agli Dei;

m’udiro alfine,

pago io vivro,

ne mai quel fonte co ’desir miei,

ne mai quel monte trapassero

Молил я богов о холмах и водах,

И вот они вняли

Моим молитвам.

Мир в моем сердце. Теперь никогда я

Гору сию и родник не покину.

Винченцо Беллини.

Меланхолия, нежная нимфа

Sprecher: Ihr Fremdlinge! was sucht oder fordert ihn von uns?

Tamino: Freundschaft und Liebe.

Sprecher: Bist du bereit, es mit deinem Leben zur erkämpfen?

Tamino: Ja.

Оратор. Чужестранец, чего ты ищешь?

Тамино. Дружбы и любви.

Оратор. Готов ли ты? Это может стоить тебе жизни.

Тамино. Я готов.

Вольфганг Амадей Моцарт.

Волшебная флейта

Глава первая

Когда свет погас, аккомпаниатор ее поцеловал. Может быть, он успел подняться за секунду до того, как стало темно, а может, только начал подниматься. Но какое-то движение он сделал, потому что все, находившиеся в гостиной, запомнили, что он ее поцеловал. То есть самого поцелуя они, конечно, не видели, потому что темнота наступила кромешная, но могли поклясться, что поцелуй был, и даже точно его описывали: глубокий, страстный, захвативший ее врасплох. В тот момент, когда лампы погасли, все смотрели именно на нее. Вскочив на ноги, все продолжали аплодировать, не жалея ладоней. Ни один человек в гостиной не испытывал ни малейшей усталости. Итальянцы и французы кричали: «Браво! Браво!» Японцы выражали свое восхищение молча. Интересно, а если бы свет не погас, он бы точно так же ее поцеловал? Неужели он был так ею переполнен, что бросился к ней в тот самый миг, как наступила темнота? Неужели решился на это мгновенно? А может быть, все эти мужчины и женщины в комнате сами хотели того же самого и потому стали жертвой коллективной галлюцинации? Они настолько были захвачены красотой ее голоса, что все вместе жаждали припасть к ее губам, испить их. А может, и правда музыку можно присвоить, уловить, поглотить? Что бы это значило: поцеловать губы, которые издают такие звуки?

Некоторые из них обожали ее долгие годы. Они собрали все ее диски. Они завели себе специальные блокноты, где записывали все сцены, на которых ее видели, все музыкальные произведения, которые она исполняла, все составы исполнителей и имена дирижеров, с которыми она выступала. Конечно, в эту ночь здесь присутствовали и такие, кто раньше вообще не слыхал ее имени. Кто считал оперу бессмысленным набором кошачьих воплей и с бóльшим удовольствием провел бы три часа в кресле дантиста. Но теперь некоторые из них плакали открыто, не стесняясь, и сами не понимали, как они могли так ошибаться.

Никто из зрителей не испугался темноты. Они ее едва заметили. Они продолжали хлопать. Приехавшие из других стран подозревали, что здесь подобные вещи случаются постоянно – свет то погаснет, то включится. Местные жители к такому уже привыкли. Кроме того, электричество пропало на редкость эффектно и вовремя, как будто напоминая: «Здесь главное – не смотреть. Здесь главное – слушать». И никто не задумался, отчего свечи на столах тоже погасли, почти в тот же миг, что и лампочки. Воздух наполнился приятным ароматом потушенных фитилей, сладковатым и умиротворяющим. Ароматом, который говорил о том, что уже поздно и пора спать.

Они продолжали аплодировать. Они воображали, что поцелуй длится в темноте.

Роксана Косс, лирическое сопрано, была единственной причиной, по которой господин Хосокава приехал в эту страну. Господин Хосокава был единственной причиной, по которой все остальные явились на этот прием. Вообще-то это было не то место, куда являются охотно. Причина, почему эта страна (кстати, весьма бедная) решила пойти на столь бессмысленные издержки и устроить прием в честь дня рождения иностранца, которого к тому же пришлось долго уговаривать и задабривать, заключалась в том, что этот иностранец был основателем и главой корпорации «Нансей», крупнейшей электронной корпорации в Японии. Сокровеннейшее желание принимающей стороны заключалось в том, что господин Хосокава обратит на них милостивое внимание, окажет столь необходимую им помощь: к примеру, в образовании или налаживании торговли. Или в строительстве завода (мечта столь заветная, что о ней даже боялись говорить вслух), причем дешевый труд принесет прибыль всем участникам сделки. Развитие индустрии столкнет экономику страны с мертвой точки, то есть с выращивания листьев коки и опийного мака, создаст иллюзию, будто страна стремится завязать с производством кокаина и героина, да и сама готовность принять иностранную помощь сделает наркотрафик не столь заметным. В прошлом подобные замыслы никогда не выходили за рамки прожектов, потому что японцы по природе своей перестраховщики. Они верили в существование опасностей или в слухи об опасностях в странах, подобных этой, и только приезд господина Хосокавы – разумеется, не в качестве исполнительного директора корпорации и не в качестве политика – внушал надежду на то, что протянутая за помощью рука не будет отвергнута. Что ей что-то перепадет из бездонного кармана приезжего японца. Да, возможно, карман раскроется не сразу, придется его улещивать и упрашивать. Но этот визит, отмеченный торжественным праздничным обедом, украшенный присутствием оперной звезды, заполненный многочисленными запланированными встречами и осмотром возможной стройплощадки будущего завода, неожиданно сделал эти мечты реальными, как никогда, и атмосфера в зале была исполнена сладких надежд. Не ведая об истинных намерениях господина Хосокавы, на приеме присутствовали представители более десятка стран. Все эти инвесторы и послы, которые сами наверняка не посоветовали бы своим правительствам вложить в эту страну даже цент, но охотно поддерживали подобные попытки со стороны корпорации «Нансей», сегодня передвигались по залу в черных смокингах и вечерних платьях, угощались тостами и смеялись.

Что же до самого господина Хосокавы, то целью его приезда не были ни бизнес, ни дипломатия, ни укрепление дружбы с президентом, как об этом позже напишут в газетах. Господин Хосокава не любил путешествовать и не был знаком с президентом. Свои намерения – или, вернее, отсутствие таковых – он выразил вполне ясно. Он совершенно не собирался строить здесь завод. Он бы никогда не согласился на путешествие в чужую страну, чтобы праздновать там свой день рождения в присутствии чужих людей. Он никогда особо не любил его праздновать даже с теми, кого знал, а пятьдесят три года и вовсе считал цифрой, не заслуживающей никакого внимания. Он успел отклонить с полдюжины настойчивых приглашений этих самых людей на этот самый прием, когда они вдруг пообещали ему присутствие Роксаны Косс.

Как же можно отказаться от такого подарка? Неважно, что это далеко, некстати и может быть превратно понято. Кому под силу ответить на подобное предложение: «Нет»?

Но прежде вспомним другой день рождения, одиннадцатый, тот самый, когда Кацуми Хосокава впервые в своей жизни услышал оперу. «Риголетто» Верди. Вместе с отцом они поездом добрались до Токио и под проливным дождем отправились в театр. Стоял конец октября, 22-е число, так что ливень был холодным, и красные опавшие листья устилали улицы тонким мокрым ковром. Когда отец с сыном наконец явились в токийский Метрополитен Фестиваль-холл, рубашки у них были сырыми – не помогли ни плащи, ни свитеры. Отсырели и потеряли свой цвет даже билеты в отцовском бумажнике. Места были не самые лучшие, но хотя бы ничего не мешало видеть сцену. В 1954 году деньги доставались нелегко, поездка на поезде и поход в оперу были невообразимой роскошью. В другую эпоху «Риголетто» можно было бы счесть слишком сложным произведением для ребенка, но тогда, всего через несколько лет после войны, дети гораздо лучше разбирались в проблемах взрослых и, как правило, прекрасно понимали то, что недоступно детям сегодняшним. В тот вечер отец с сыном долго поднимались по лестнице к своему ряду, стараясь не глядеть вниз, в разверзшуюся под ними головокружительную пустоту. Они кланялись и просили прощения у всех, кто вставал, чтобы дать им пройти, и наконец откинули сиденья и опустились на свои места. Они пришли очень рано, но другие явились еще раньше, потому что роскошь спокойно посидеть в таком прекрасном месте была включена в цену билета. Отец с сыном в молчании ждали начала спектакля, и вот свет погас и откуда-то снизу зазвучала музыка. Из-за занавеса вышли крошечные человечки, настоящие букашки, и начали открывать рты. И вместе с их голосами все пространство вокруг наполнилось тоской, страданием и беспредельной, безрассудной и отважной любовью, которая каждого из них поочередно привела к краху.

Именно во время этого спектакля опера навеки запечатлелась в сознании Кацуми Хосокавы. Она стала посланием, записанным на внутренней стороне его век, посланием, которое мальчик читал во сне. Через много лет, когда бизнес завладел всей его жизнью без остатка, когда он, кажется, работал больше всех в стране, где усердный труд считается высшей добродетелью, он все еще верил, что жизнь, подлинная жизнь, находит выражение именно в музыке. Подлинная жизнь таится в нотных строчках «Евгения Онегина», пока ты выполняешь свой каждодневный долг перед этим миром. Разумеется, он осознавал (хотя и не совсем ясно), что оперное искусство – не для всех, но какая-то часть его, он надеялся, была для всех. Не жена, не дочери, не работа – те записи, что он бережно хранил у себя дома, те редкие спектакли, что ему удавалось посмотреть на сцене, служили ему мерой, которой он проверял собственную способность любить. Он никогда не думал, что отдает опере часть себя, которую следовало бы посвятить жизни. Напротив, он считал, что без оперы эта его часть исчезнет без следа. В начале второго акта, когда Риголетто и Джильда запели вместе и их голоса слились в победное гармоническое единство, Кацуми Хосокава схватил руку отца. Он понятия не имел о том, что персонажи говорили друг другу в тот момент, он не знал даже, что они играют отца и дочь. Он знал только одно: ему необходимо за что-то ухватиться. Впечатление от пения было столь сильным, что мальчику показалось, будто он падает вниз со своего парящего над пустотой сиденья.

Такая любовь требует верности, а господин Хосокава был верным человеком. Он никогда не забывал о значении Верди в своей жизни. Со временем, как у всех поклонников оперы, у него появились любимые исполнители. Он собрал коллекции записей Шварцкопф и Сазерленд. Но более всего он почитал гений Каллас. Свободного времени у него в жизни было очень мало, а уж тем более времени на такое серьезное хобби. Он взял себе за правило, отобедав с клиентом или закончив работу с документами, минут тридцать слушать музыку, а перед сном читать оперные либретто. До ужаса редко, может быть, пять воскресений в год, он освобождал себе несколько часов, чтобы прослушать какую-нибудь оперу от начала до конца. Однажды, когда ему было далеко за сорок, он поел несвежих устриц и три дня пролежал дома с тяжелым отравлением. Он вспоминал это время как счастливые каникулы, потому что именно тогда он непрерывно слушал «Альцину» Генделя – даже во время сна.

Первую запись Роксаны Косс ему подарила на день рождения старшая дочь, Кийоми. Помня, как невыносимо трудно подбирать подарки отцу и увидев в музыкальном магазине диск незнакомой певицы, она решила попытать счастья. Однако больше всего ее привлекло даже не имя, а лицо женщины на обложке. Обычно Кийоми раздражали фотографии певиц сопрано. Они вечно прятались за вуалями и раскрытыми веерами. Роксана Косс глядела прямо на зрителя, ее глаза были широко распахнуты, подбородок приподнят. Кийоми потянулась к ней даже раньше, чем прочла название оперы: «Лючия ди Ламмермур». Сколько уже записей «Лючии ди Ламмермур» имелось у ее отца? Неважно. Кийоми не колеблясь отдала деньги продавцу.

В тот вечер, вставив диск в плеер, господин Хосокава уже не возвращался к работе. Он снова превратился в мальчишку, руку которого в токийском Метрополитен Фестиваль-холле сжимает большая и теплая рука отца. Он ставил диск снова и снова, нетерпеливо перескакивая места, где ее голос не звучал. Такой возвышенный, парящий и теплый голос, совершенно бесстрашный. Как могло случиться, чтобы голос был одновременно таким сдержанным и безрассудным? Он позвал Кийоми. Она пришла и остановилась в дверях его кабинета, собираясь произнести «Да?» или «Что, папа?» – но тут сама услышала голос. Голос женщины, которая смотрит с фотографии вам прямо в глаза. Отец не сказал ни слова, он просто указал ей рукой на плеер. Кийоми почувствовала невообразимую гордость оттого, что совершила столь правильный поступок. Музыка словно звучала ей похвалой. Господин Хосокава закрыл глаза. Он грезил.

С тех пор прошло пять лет, и он видел Роксану Косс в восемнадцати оперных спектаклях. В первый раз это произошло по удачному стечению обстоятельств, потом он нарочно подстраивал свои дела так, чтобы в нужное время оказываться в тех городах, где она выступала. «Сомнамбулу» он слушал три вечера подряд. Он никогда не искал с ней встреч, не старался выделиться из общей массы зрителей. Он не считал, что восхищается ее дарованием сильнее прочих, – скорее верил, что только дураки не испытывают от ее пения тех же чувств, что и он. Разве может человек удостоиться большей чести, чем сидеть и слушать пение Роксаны Косс?

Отыщите в каком-нибудь бизнес-журнале статью о Кацуми Хосокаве и вглядитесь в нее повнимательнее. Господин Хосокава не демонстрирует собеседнику своих чувств, потому что чувства – это частное дело человека, закрытое от чужих глаз. Но он неизменно упоминает оперу, и упоминания эти придают ему человечности. Другие VIP-персоны обычно предстают на фотографиях со спиннингами в руках на каких-нибудь горных шотландских реках или за штурвалами собственных спортивных самолетов на пути в Хельсинки. Господина Хосокаву фотографировали в домашней обстановке – он сидит в кожаном кресле, в котором обычно слушает музыку, и за его спиной виднеется новейшая стереосистема фирмы «Нансей». Журналисты не могли не спросить: «Кто ваш любимый исполнитель?» И господин Хосокава не мог не ответить.

За цену, которая значительно превышала все прочие расходы на прием (еда, сервис, транспорт, цветы, охрана), Роксану Косс убедили принять приглашение, это было как раз между окончанием сезона в «Ла Скала» и началом гастролей в аргентинском «Колоне». Было условлено, что на обед она не приедет (перед выступлением она никогда не ест), но прибудет к концу трапезы и исполнит шесть арий со своим аккомпаниатором. Господин Хосокава был уведомлен письмом, что в случае его согласия посетить прием он сможет заблаговременно выслать свои предложения по репертуару, и, хотя никаких обещаний мисс Косс не давала, эту заявку ей все-таки передадут на рассмотрение. Когда свет погас, она исполняла арию из «Русалки» – ту самую, что предложил господин Хосокава. На этом ее программа заканчивалась, однако, если бы свет не погас, кто мог бы поручиться, что она откажется спеть на бис?

Господин Хосокава выбрал «Русалку» в знак глубокого уважения к госпоже Косс. Исполнение этой арии, жемчужины ее репертуара, не потребовало от певицы никаких особых приготовлений – она и так наверняка включила бы ее в программу, даже если бы господин Хосокава не попросил. Он не стал хвастаться своей эрудицией и включать в заявку совсем малоизвестные партии вроде арии из «Партенопы». Он лишь хотел побыть рядом с ней, в одной комнате, и послушать, как она поет «Русалку». «Если чья-нибудь человеческая душа томится обо мне во сне, то пусть она вспомнит обо мне при пробуждении!» Ему перевели эту фразу с чешского много лет назад.

Электричество не включалось. Овации потихоньку пошли на спад. Все, напрягая зрение, щурились, пытались разглядеть примадонну в темноте. Прошла минута, другая, но общество оставалось в беззаботном спокойствии. Потом Симон Тибо, французский посол, которому перед приездом в эту страну обещали гораздо более перспективный пост в Испании (но подло передали его другому лицу в качестве награды за какие-то важные политические услуги в тот самый момент, когда Тибо и его семья упаковывали чемоданы), заметил свет в щели под кухонной дверью. Он был первым, кто начал кое-что понимать. Его словно пробудили от глубокого сна, в который он погрузился под воздействием ликера, обильной еды и Дворжака. Он подхватил под руку жену и, хотя она все еще продолжала аплодировать, потащил ее сквозь толпу. Он врезался в невидимые тела. Он прокладывал себе дорогу к стеклянной двери, которая, насколько он помнил, находилась в дальнем конце комнаты и вела в сад. Вертел головой, стараясь разглядеть звезды на небе – для ориентации. Но увидел только узкий, скользящий по стенам и потолку луч карманного фонарика – один, потом другой, – и ощутил, как его сердце падает куда-то вниз. Его охватила тоска – по-другому нельзя было назвать это чувство.

– В чем дело, Симон? – спросила жена шепотом. Невидимая сеть была уже сплетена, раскинута вокруг всего дома, и его первым, вполне естественным побуждением было броситься вперед и попробовать прорваться, но элементарная логика удержала посла от этого опрометчивого поступка. Лучше не привлекать к себе внимания, не создавать прецедента. Где-то посреди комнаты аккомпаниатор целовал оперную диву, и посол Тибо сжал свою жену Эдит в объятиях.

– Я спою вам в темноте, – раздался голос Роксаны Косс. – Если кто-нибудь даст мне свечу.

Тут присутствующие замерли, и овация захлебнулась, так как все вдруг заметили, что свечи тоже не горят. На этом прием и закончился. Охранники уже мирно дремали в лимузинах, как большие, откормленные псы. Мужчины начали шарить по своим карманам, но находили там только аккуратно сложенные носовые платки и денежные купюры. Потом послышался гул голосов, шарканье ног, а потом, как по волшебству, зажегся свет.

* * *

Прием был великолепным, хотя позже об этом, естественно, никто не вспоминал. На ужин подавали белую спаржу в голландском соусе, камбалу с поджаренными до хрустящей корочки сладкими луковками, маленькие отбивные – на три-четыре укуса, не больше – с клюквенным соусом. Обычно так называемые развивающиеся страны, пытаясь произвести впечатление на важных иностранных гостей, пускают в ход русскую икру и французское шампанское. Обязательно русскую и обязательно французское, как будто это единственный способ продемонстрировать свое благополучие. На каждом столе стояли букеты крохотных – не более наперстка – желтых орхидей, что трепетали при малейшем вздохе гостя. Представить невозможно, сколько сил ушло у организаторов на этот вечер, на идеальную расстановку мебели, на роскошные гостевые карты, надписанные каллиграфическим почерком. Картины доставили из национального музея: над каминной доской темноглазая Мадонна кончиками пальцев держала крохотного Иисуса с удивительно мудрым и взрослым лицом. Сад, которым гости, скорее всего, полюбовались бы лишь мимоходом, преодолевая короткое расстояние от машины до парадной двери или случайно выглянув из окна до наступления темноты, был приведен в образцовый порядок: в нем порхали райские птицы, цвели свернутые в тугие трубочки канны, красовались островки овечьего ушка и изумрудного папоротника. Джунгли подходили к городу совсем близко, так что даже в самых ухоженных двориках цветы оживляли беспорядочной красотой подстриженные газоны бермудской травы. В течение нескольких дней с раннего утра до позднего вечера в саду трудились молодые рабочие. Мокрыми тряпками они стирали пыль с кожистых листьев растений и сгребали опавшие цветы бугенвиллий, что гнили у подножья живых изгородей. За три дня до приема они заново побелили высокую оштукатуренную стену, со всех сторон окружавшую дом вице-президента, тщательно проследив за тем, чтобы куски побелки не падали на траву. Продумана была каждая деталь: хрустальные солонки, лимонный мусс, американский виски. Танцев не предусматривалось, оркестра тоже. Музыкальным сопровождением должно было стать выступление Роксаны Косс и ее аккомпаниатора – не то шведа, не то норвежца, светловолосого красавца лет тридцати с длинными тонкими пальцами.

* * *

За два часа до начала приема в честь дня рождения господина Хосокавы президент Масуда, сын японских эмигрантов, прислал письмо, с сожалением извещая устроителей о том, что неотложные дела, отменить которые не в его власти, не позволяют ему присутствовать на вечернем мероприятии.

Позже, когда вечер обернулся несчастьем, по этому поводу начались разные спекуляции. Может быть, президенту просто повезло? Или то была воля Божья? А может, он получил предупреждение? Или все это был тайный сговор? К сожалению, такое здесь случалось довольно часто, можно сказать – сплошь и рядом. Вечер должен был начаться в восемь часов и закончиться за полночь. Любимая мыльная опера президента начиналась в девять. Среди членов президентского кабинета и его советников существовала негласная договоренность, что в государственных делах наступает часовой перерыв с двух часов дня в понедельник, среду, четверг и пятницу и во вторник с девяти вечера. В этом году день рождения господина Хосокавы пришелся на вторник. С этим ничего нельзя было поделать. Почему-то никто не додумался перенести прием на десять вечера или, наоборот, на более ранний срок, чтобы к восьми тридцати мероприятие уже закончилось и у президента осталось время вернуться домой и спокойно включить телевизор. Конечно, передачу можно записать, но президент ненавидел видеозаписи. Хватит и того, что ему приходилось довольствоваться ими в командировках! От своего окружения он требовал только одного: чтобы названные часы у него оставались безусловно свободными. Споры вокруг злосчастного дня рождения господина Хосокавы длились несколько дней. После долгих уговоров президент наконец смягчился и пообещал прийти. Но вот наступил день приема, и он – по всем понятной, хотя и не высказанной вслух причине – решительно и бесповоротно отказался.

Страстная привязанность президента Масуды к сериалам была хорошо известна узкому кругу приближенных лиц, но каким-то непостижимым образом оставалась совершенной тайной для прессы и для народа. На мыльных операх была помешана вся страна, однако беззаветная преданность президента своему телевизору была чревата столь неприятными политическими коллизиями, что даже болтливая любовница была бы меньшим злом. Члены правительства только обрадовались бы, променяй президент мыльные оперы на болтливую любовницу. Даже министры, которые сами были не раз замечены за просмотром тех же самых сериалов, не могли спокойно глядеть на одержимость, угнездившуюся в самом сердце государства. В свете вышесказанного многие работающие с президентом и присутствующие на приеме в честь господина Хосокавы восприняли его отсутствие хотя и с разочарованием, но без особого удивления. И когда другие гости спрашивали: «Случилось что-то непредвиденное?» или «Здоров ли президент Масуда?» – они отвечали значительно и конфиденциально:

– Дела в Израиле.

– В Израиле! – шептали пораженные гости. Они даже вообразить себе не могли, что президент Масуда может быть задействован в переговорах по делам Израиля.

Таким образом, почти две сотни гостей разделились на тех, кто знал, где находится президент Масуда, и на тех, кто этого не знал, и так продолжалось до тех пор, пока обе стороны напрочь не забыли о существовании президента. Господин Хосокава вообще едва заметил его отсутствие. Он не придавал никакого значения своей предполагаемой встрече с главой государства. Что может значить президент на вечере, где должна выступать Роксана Косс?

В отсутствие президента роль хозяина торжества вынужден был взять на себя вице-президент Рубен Иглесиас. Дело нетрудное – прием устраивался в его доме. Между коктейлем и закуской, между обедом и сладостным пением его мысли неизменно возвращались к президенту. Иглесиас легко представил себе, что тот делает в данный момент, ведь он видел это тысячи раз. Вот президент сидит в темноте на краю кровати в спальне президентского дворца, сложенный пиджак переброшен через ручку кресла, ладони обеих рук сжаты между колен. Он смотрит маленький телевизор, стоящий на туалетном столике, в то время как его жена расположилась этажом ниже перед громадным экраном. Красивая девушка, привязанная к стулу, отражается в его очках. Она дергает запястьями туда-сюда, снова и снова, и вот наконец веревки ослабевают, и она освобождает одну руку. Мария свободна! Президент Масуда облегченно откидывается назад и беззвучно хлопает в ладоши. Подумать только: его едва не заставили пропустить такое зрелище после целой недели ожидания! Девушка на экране быстро оглядывает комнату, затем наклоняется вперед и развязывает стягивающую ее ноги веревку.

Но тут картина освобождения Марии, возникшая перед мысленным взором Рубена Иглесиаса, улетучилась, и он понял, что в его гостиной снова зажегся свет. Он только успел отметить, что на одном из столов перегорела лампочка, как вдруг в комнату из всех окон и дверей повалили какие-то мужчины. Вице-президент вертел головой во все стороны, и ему казалось, что стены сошли со своих мест, стремительно надвигаются на него и пронзительно кричат. Тяжелые башмаки грохотали в вентиляционных трубах, дверные проемы ощетинились ружейными дулами. Гости сбились в кучу посреди комнаты и тут же бросились врассыпную в животной панике. Дом словно превратился в терпящий бедствие корабль, поднятый на гребень волны, а потом тут же брошенный в кипящую штормовую бездну. Столовое серебро полетело в воздух, зубцы вилок сплелись с лезвиями ножей, вазы с дребезгом разбивались о стены. Люди скользили, падали, бежали, но все это продолжалось лишь одно мгновение – до тех пор, пока их глаза не привыкли к свету и они не увидели полную бесполезность своих усилий.

Теперь стало понятно, кто всем этим руководит: пожилые мужчины, выкрикивающие приказания. Друг с другом они не разговаривали, и первое время гости различали их не по именам, а по наиболее заметным признакам. Бенхамин – на лице красный мясистый лишай. Альфредо – усы, на левой руке нет указательного и среднего пальцев. Эктор – очки в золотой оправе без одной дужки. С командирами прибыло около пятнадцати бойцов в возрасте от четырнадцати до двадцати лет. Таким образом, в зале стало на восемнадцать гостей больше, но пересчитать их в тот момент не смог бы никто. Они быстро рассредоточились по всему дому. Они двигались, двоились и троились, возникали из-за гардин, спускались с лестниц, исчезали на кухне. Сосчитать их было невозможно, потому что, казалось, они были везде – и похожи друг на друга, как пчелы в улье. Одеты они были в поношенную темную одежду: кто в черную, кто в грязно-зеленую, кто в джинсовую. Кроме одежды их прямо-таки покрывало всевозможное оружие: патронташи, ножи, сверкающие из задних карманов, автоматы, пистолеты разных марок и калибров; самые маленькие покачивались в набедренных кобурах или небрежно торчали из-за пояса, самые большие парни сжимали в руках, как детей, размахивали ими, как палками. На головах у бойцов красовались кепки с опущенными на самые глаза козырьками, хотя никто не интересовался их глазами, всеобщее внимание было приковано исключительно к их винтовкам, к их ножам, похожим на акульи зубы. Мужчина с тремя автоматами невольно воспринимался как трое мужчин. Общей у нападавших была и худоба, объяснявшаяся, быть может, недостатком питания, а быть может, периодом юношеского роста. Одежда явно была им тесна в плечах. Кроме того, все они были ужасающе грязными. Даже в этих страшных обстоятельствах невозможно было не заметить, что их лица и руки заляпаны так, словно они пробрались в особняк, вырыв в саду подземный ход и разобрав пол нижнего этажа.

Само вторжение заняло не более минуты, но всем казалось, что оно длится дольше, чем четыре смены блюд во время обеда. Каждый успел разработать стратегию спасения, тщательно ее обдумать и отбросить. Мужья отыскивали своих жен по разным углам комнаты, иностранцы жались друг к другу, в панике тараторя на своих родных языках. Присутствующие единогласно решили, что стали жертвами не «Семьи Мартина Суареса» (названной так по имени десятилетнего мальчика, которого застрелили полицейские, когда он раздавал листовки с приглашениями на политический митинг), а куда более знаменитой террористической группировки – так называемой «Истинной власти», отряда революционно настроенных убийц, которые вот уже лет пять наводили на всех ужас своей беспрецедентной жестокостью. Каждый, слышавший об этой организации или хотя бы знакомый с этой страной, был теперь уверен, что он обречен, хотя на самом деле погибнуть суждено было самим злоумышленникам. И тут террорист без двух пальцев на руке, одетый в мятые зеленые штаны и совершенно не гармонирующую с ними куртку, поднял свой громадный автомат 45-го калибра и двумя очередями выстрелил в потолок. Оттуда отделился внушительный пласт штукатурки и шлепнулся об пол, обдав гостей густым облаком пыли. Женщины завизжали, испуганные как выстрелом, так и тем, что на их голые плечи что-то посыпалось.

– Внимание! – сказал человек с автоматом по-испански. – Это захват. Мы требуем беспрекословного повиновения и внимания.

Примерно две трети гостей испуганно замерли, остальные выглядели не только испуганными, но и озадаченными. Вместо того чтобы отпрянуть от человека с автоматом, они придвинулись к нему ближе. Это были те, кто не понимал испанского. Они принялись перешептываться с соседями. Слово «внимание» повторялось на множестве языков. Это слово было понято всеми.

Командир Альфредо ожидал, что после его обращения немедленно воцарится напряженная, настороженная тишина, но тишины не наступило. Перешептывание заставило его снова выстрелить в потолок, на этот раз не глядя. Он угодил в световую арматуру, которая взорвалась. Комната погрузилась в полумрак, осколки стекла попали гостям за воротники рубашек и в волосы.

– Захват! – повторил Альфредо. – Задержание! Это могло бы показаться удивительным – такое количество людей, не говорящих на языке принимающей страны, но не стоит забывать, что сборище затевалось для продвижения интересов иностранного государства, а два главных гостя не знали по-испански и десяти слов, и если Роксана Косс все же прекрасно поняла слово «захват», то для господина Хосокавы оно не значило ровным счетом ничего. Они оба подались вперед, словно это помогло бы им лучше понять своего врага. Примадонну, впрочем, сразу же заслонил собой аккомпаниатор. Его тело готово было принять на себя все пули, которые будут выпущены в ее сторону.

Гэн Ватанабе, молодой переводчик господина Хосокавы, наклонился к уху своего шефа и перевел ему все сказанное террористом на японский язык.

Нельзя сказать, чтобы это могло принести господину Хосокаве какую-либо пользу в данных конкретных обстоятельствах, но некогда он пытался учить итальянский язык с помощью аудиокурсов, которые прослушивал во время авиаперелетов. Для деловых целей следовало бы скорей изучать английский, но ему было важнее научиться понимать оперу. «Il bigliettaio mi fece il biglietto»[1], – говорила запись. «Il bigliettaio mi fece il biglietto», – беззвучно повторял он одними губами, не желая беспокоить соседей. Однако старался он совсем плохо, и к концу ауди-окурса не продвинулся в знании языка ни на йоту. Звук произносимых им слов заставлял господина Хосокаву вспоминать звук слов пропетых, и вместо учебного диска он вставлял в свой CD-плеер «Мадам Баттерфляй».

Еще в юности господин Хосокава осознал всю важность владения иностранными языками. Позже он жалел, что так и не взялся за их изучение. Ох уж эти переводчики! Сколько их прошло перед его глазами, порой неплохих, порой робких, как школьники, а порой и безнадежно тупых. Кое-кто и родным японским владел из рук вон плохо и постоянно прерывал переговоры, чтобы заглянуть в словарь. Попадались переводчики умелые, но по-человечески неприятные – путешествовать с такими было не в радость. Некоторые покидали его, как только произносилась последняя фраза деловой встречи, так что, если требовалось обсудить что-то еще, он оказывался совершенно беспомощным. Другие были, наоборот, слишком навязчивы, сопровождали его на завтрак, обед и ужин, не отходили ни на шаг во время прогулок и пересказывали в мельчайших подробностях все детали своего безрадостного детства. Сам господин Хосокава владел лишь несколькими простейшими обиходными фразами на французском и на английском. Так обстояли дела, когда появился Гэн.

Гэн Ватанабе был приставлен к нему на проходившей в Греции конференции по мировой торговле. Как правило, господин Хосокава старался избегать всяких неожиданностей, столь часто сопутствующих работе местных переводчиков, однако его секретарь не сумел найти в Японии специалиста с греческим языком, который согласился бы немедленно отправиться в путь. Во время перелета в Афины господин Хосокава и словом не перемолвился с сопровождавшими его двумя старшими вице-президентами и тремя менеджерами по продажам. Вместо этого он слушал через наушники, как Мария Каллас поет греческие песни, философски рассудив, что даже если он ничего не сможет понять на конференции, то по крайней мере увидит родину своего кумира. Выстояв очередь у стойки паспортного контроля и получив багаж, господин Хосокава увидел в холле молодого человека, который держал плакат с аккуратно выведенным «Хосокава». Молодой человек оказался японцем, и он вздохнул с облегчением. Лучше иметь дело с соотечественником, который немного говорит по-гречески, чем с греком, немного говорящим по-японски. Для японца переводчик был слишком долговязым. У него были густые волосы, слишком длинные спереди, так что они падали на оправу маленьких круглых очков, даже когда он пытался откинуть их в сторону. К тому же он выглядел очень молодым. Очевидно, все дело было в волосах. Волосы показались господину Хосокаве признаком несерьезности. А может, впечатление несерьезности возникло оттого, что молодой человек встречал его в Афинах, а не в Токио. Господин Хосокава приблизился и совершил легкий приветственный поклон – едва заметное движение шеей и плечами. Поклон означал: «Ты меня нашел».

Молодой человек бросился вперед, согнулся пополам и взял из рук господина Хосокавы его портфель. Его поклон производил благоприятное впечатление, хотя, на взгляд двух вице-президентов и трех менеджеров по продажам, все же был недостаточно глубоким. Переводчик представился, спросил, как прошел перелет, сообщил, сколько времени займет дорога в отель и когда начнется первое заседание. В многолюдном афинском аэропорту, где, почитай, каждый второй мужчина носил усы и оружие, в этом столпотворении, среди гвалта пассажиров и пронзительных объявлений по радио, господин Хосокава услышал в голосе молодого человека нечто важное для себя, нечто знакомое и успокоительное. Этот голос нельзя было назвать музыкальным, однако он воздействовал на него как музыка. Хотелось слушать этот голос снова и снова.

– Откуда вы родом?

– Из Нагано, сэр.

– Очень красивый город, и к тому же там прошли Олимпийские игры…

Гэн кивнул, но не стал развивать тему Олимпийских игр.

Господину Хосокаве очень хотелось продолжить разговор. Перелет был долгим, и ему казалось, что за это время он разучился общаться с людьми. Он считал, что Гэн просто обязан вывести его из этого состояния.

– А ваша семья в Нагано?

Гэн Ватанабе минуту помедлил с ответом, как будто что-то вспоминал. Мимо них прошла большая компания австралийских подростков, все с маленькими рюкзачками за спиной. Все пространство аэропорта заполнилось их звенящими криками и смехом. «Вомбат!» – завопила одна девчонка, и другие тут же подхватили: «Вомбат! Вомбат! Вомбат!» На минуту смех смолк, они крепко схватили друг друга за руки.

– Да, все в Нагано, – ответил Гэн, внимательно глядя вслед уходящим подросткам. – Отец, мать и две сестры.

– А ваши сестры, они замужем? – Господину Хосокаве было совершенно не интересно, замужем сестры или нет, однако этот голос был так хорош, что его можно было спокойно поместить в увертюру первого акта… только вот какой оперы?

– Замужем, сэр. – Гэн взглянул прямо на него.

Внезапно этот скучный диалог затронул нечто неуместное, вышел за рамки благопристойности. Господин Хосокава отвернулся, Гэн подхватил чемоданы и повел всю компанию к выходу из аэропорта, прямо в лютый зной греческого полдня. Прохладный лимузин ждал с включенным двигателем, и мужчины уселись в него без промедления.

В течение следующих двух дней все, за что ни брался Гэн, шло как по маслу. Он напечатал написанный от руки доклад господина Хосокавы, следил за его распорядком дня, достал билеты на оперу «Орфей и Эвридика», хотя все места вроде бы были распроданы за шесть недель до спектакля. На конференции он переводил выступления господина Хосокавы на греческий, речи других участников – на японский и во всех делах проявил себя смышленым, расторопным и профессиональным помощником. Однако больше всего господина Хосокаву восхищало не то, сколько всего успевает молодой человек, а то, как незаметно это у него выходит. Гэн казался его собственным продолжением, невидимым вторым «я», которое постоянно предвосхищало его нужды и потребности. Господин Хосокава удостоверился в том, что на Гэна можно полностью положиться, что он вспомнит все, о чем забудет он сам. Однажды во время частного приема, на котором обсуждались вопросы морских перевозок, слушая, как Гэн подхватывает и переводит на греческий его слова, господин Хосокава наконец разгадал этот голос. До чего же знакомо звучит! – подумал господин Хосокава. Это же его собственный голос!

– В Греции я не веду большого бизнеса, – сказал Гэну господин Хосокава вечером, когда они сидели в баре афинского «Хилтона». Бар находился на последнем этаже отеля, и оттуда открывался вид на Акрополь. Казалось, легендарная возвышенность, издалека выглядевшая крохотной и сделанной будто из мела, поставлена тут лишь для услаждения взора выпивающих туристов. – А какими еще иностранными языками вы владеете? – Господин Хосокава слышал, как Гэн разговаривал по телефону по-английски.

Гэн написал список, время от времени задумываясь, не пропустил ли чего-нибудь. Все языки он разделил на категории по степени своего знания: абсолютно свободное, весьма беглое, беглое, удовлетворительное, только чтение. Молодой человек знал больше языков, чем было перечислено коктейлей в пластиковом меню на столе. Они оба заказали себе коктейль под названием «Ареопаг». Они чокнулись.

Испанским языком Гэн владел «абсолютно свободно».

Теперь, на другом конце света, в стране, которая была для него еще более чужой, чем Греция, господин Хосокава снова вспомнил афинский аэропорт, всех этих людей с усами и автоматами, потому что они были очень похожи на нынешних вооруженных парней. В тот далекий день произошло его знакомство с Гэном. Когда это было? Четыре года тому назад? Пять? После той конференции Гэн вернулся с ним в Токио и начал работать на него постоянно. Когда переводить было нечего, Гэн просто брал на себя те дела, которыми до этого никому и в голову не приходило заняться. Для господина Хосокавы Гэн стал абсолютно необходимым, и порой он забывал, что сам не владеет языками, что голос Гэна – это не его собственный голос. Сейчас он тоже не понимал, о чем говорят люди с автоматами, и тем не менее ему все было совершенно ясно. В худшем случае их можно уже считать мертвецами. В лучшем – они стоят в начале длинного и страшного испытания. Господин Хосокава приехал в такое место, куда ему ни в коем случае не следовало приезжать, позволил этим иностранцам поверить в то, что отнюдь не являлось правдой, и все ради того, чтобы послушать пение женщины. Он бросил взгляд на другой конец комнаты, где стояла Роксана Косс. Он едва смог ее разглядеть: аккомпаниатор затолкал певицу между собой и роялем.

– Президент Масуда! – позвал человек с усами и с ружьем.

По рядам нарядных гостей прошло тяжелое шевеление: никто не хотел сообщать террористу неприятную новость.

– Президент Масуда, выйдите вперед!

Люди стояли, потупив глаза, и чего-то ждали, и тогда человек с ружьем опустил его так, что дуло теперь смотрело прямо в толпу и, казалось, было нацелено на блондинку лет пятидесяти по имени Элиз, банкиршу из Швейцарии. Та испуганно заморгала, а затем обеими ладонями прикрыла грудь, словно это было то самое место, куда, вероятнее всего, попадет пуля. Она приносила в жертву свои руки, как будто они могли на долю секунды защитить ее сердце. В толпе послышались вздохи – и только. Повисло гнетущее ожидание. Оно исключало любые проявления героизма или хотя бы рыцарства. И тут вице-президент принимающей страны сделал маленький шаг вперед.

– Я вице-президент Рубен Иглесиас, – сказал он человеку с автоматом. Он казался ужасно усталым. Он был очень маленьким человечком, низкого роста и хрупкого телосложения, и это сыграло при его избрании на должность роль не меньшую, чем его политические убеждения. Согласно царящим в правительстве извращенным понятиям при высоком вице-президенте глава государства кажется слабым и легко смещаемым. – Президент Масуда не смог прибыть на этот вечер. Его здесь нет. – Голос вице-президента звучал глухо. Слишком тяжелый груз свалился на его плечи.

– Врешь! – отрезал человек с автоматом.

Рубен Иглесиас печально покачал головой. Никто больше его не желал, чтобы президент Масуда сейчас оказался здесь, а не валялся в собственной постели, прокручивая в голове сюжет последней серии мыльной оперы. Командир Альфредо быстро перевернул в руках автомат и держал его теперь не за приклад, а за дуло. Он поднял автомат и ударил им вице-президента по лицу, около глаза. Раздался глухой удар – звук по сравнению с действием совсем не страшный, – приклад распорол маленькому человечку кожу, и тот рухнул на пол. Кровь полилась из раны несколькими ручейками. Один из них устремился к уху пострадавшего, словно стремясь снова вернуться в его голову. Тем не менее все, включая самого вице-президента, в полуобморочном состоянии лежавшего на ковре в собственной гостиной, где он всего десять часов назад возился со своим трехлетним сыном, были приятно поражены тем, что его не застрелили.

Человек с ружьем посмотрел на вице-президента, а затем, как будто удовлетворенный этим зрелищем, скомандовал всем остальным участникам вечера лечь на пол. Для тех, кто не говорил по-испански, все стало ясно, когда испаноговорящие гости один за другим принялись становиться на колени, а затем распластываться на полу.

– Лицом вверх, – добавил человек с ружьем.

Те, кто первоначально лег неправильно, торопливо переворачивались. Двое немцев и один аргентинец вообще не желали ложиться, до тех пор пока не получили от солдат удар прикладом под колени. Лежащие гости занимали гораздо больше места, чем стоящие, так что некоторым пришлось занять места в коридоре и в столовой. Теперь на полу находился сто девяносто один гость, двадцать официантов, семь шеф-поваров и их помощников. Трое детей вице-президента вместе с гувернанткой были вытащены из своих спален и согнаны вниз, но, впрочем, несмотря на поздний час, они все равно еще не спали, потому что с верхних ступеней лестницы смотрели и слушали выступление Роксаны Косс. Им тоже пришлось лечь на пол. Серьезные и важные мужчины и женщины валялись, словно половые тряпки. Среди них были послы и дипломаты разных рангов, члены кабинетов различных правительств, президенты банков, главы корпораций, один епископ и одна оперная звезда, которая казалась теперь намного миниатюрнее, чем когда стояла на ногах. Аккомпаниатор потихоньку наползал на нее, стараясь полностью прикрыть Роксану Косс своей широкой спиной. Она поежилась. Женщины, которые верили, что все это очень скоро закончится и к двум часам ночи они окажутся дома в своих постелях, старались расправить и разгладить свои пышные юбки, чтобы те не слишком помялись. Другие, кто считал, что скоро их всех застрелят, позволяли шелку мяться и пачкаться. Когда все наконец окончательно разместились на полу, в комнате наступила поразительная тишина.

Теперь все присутствующие четко разделялись на две группы – стоячих и лежачих. Поступило новое распоряжение: лежачим вести себя тихо, пока стоячие проверяют их на предмет наличия оружия, а также на тот случай, если среди них все-таки прячется президент.

Можно себе вообразить, какой страх и унижение испытывали лежащие на полу люди. На них можно было наступить; их можно было пнуть ногой. Их можно было застрелить, при этом они не имели ни малейшего шанса спастись бегством. И тем не менее на полу люди чувствовали себя лучше. Им не надо было больше думать о сопротивлении, о том, как бы прорваться к выходу. Вероятность того, что их обвинят в чем-то, чего они не делали, теперь практически отпала. Они напоминали маленьких собачек, которые добровольно подставляют свои шеи и животы под острые зубы свирепых псов, словно говоря: сдаюсь! Даже русские, еще минуту назад шепотом обсуждавшие план бегства, почувствовали облегчение от собственной покорности и смирения. Многие гости закрыли глаза. Время было позднее. Желудки их были переполнены вином, рыбными деликатесами и телячьими отбивными. Как бы напуганы они ни были, устали они не меньше. Башмаки, которые топали вокруг них, перешагивали через них, были старыми и грязными. Грязь оставляла жирные следы на прекрасном узорчатом ковре (который лежал, к счастью, на хорошей подкладке). Башмаки были дырявые, сквозь дыры проглядывали пальцы ног – прямо у самых глаз гостей. Некоторые башмаки вообще успели развалиться и были перевязаны кусками изоленты, тоже грязной, обтрепавшейся по краям. Молодые люди ползали на четвереньках между гостями. Улыбок на их лицах не было, но не было и свирепости. Легко можно было себе вообразить, как развивались бы события, останься гости стоять на ногах: мальчишки, вооруженные до зубов, наверняка захотели бы продемонстрировать свое превосходство более взрослым, более высоким и прекрасно одетым людям. Теперь же мальчишеские пальцы двигались быстро, вполне уважительно. Они просматривали карманы, ощупывали брюки. С женщинами поступали совсем деликатно: только легкое похлопывание по юбкам. Иногда какой-нибудь парень наклонялся, некоторое время колебался, а потом отползал дальше. Они нашли очень мало интересного, ведь присутствующие собрались всего-навсего на ужин.

Невозмутимый командир Эктор занес в свою записную книжку следующие находки: шесть серебряных перочинных ножей в брючных карманах, четыре ножа для обрезания сигар на часовых цепочках, один крохотный, чуть больше расчески, пистолет с инкрустированной рукояткой в вечерней дамской сумочке. Они было подумали, что это зажигалка, и даже попытались высечь из нее огонь, но пистолет выстрелил, оставив маленькую выбоину на поверхности обеденного стола. В ящике стола нашли нож для разрезания писем с эмалевой ручкой, на кухне – множество ножей и вилок разных размеров и форм. На стойке возле камина – кочергу и совок. Нашли тупоносый «смит-и-вессон» 38-го калибра в ночном столике вице-президента – тот даже не стал отпираться. Все это они заперли в один из бельевых шкафов наверху. Часы, бумажники и драгоценности они не тронули. Один парень взял мятную жевательную резинку из женской сумочки, однако предварительно подержал ее перед лицом владелицы, как бы прося разрешения. Женщина слегка кивнула, и он с улыбкой стащил с упаковки целлофан.

Один из бойцов напряженно вглядывался в лица Гэна и господина Хосокавы – посмотрел, отошел, вернулся, чтобы взглянуть еще раз, наступил при этом на ладонь лежащего рядом официанта – тот сморщился и быстро отдернул руку. «Командир!» – позвал парень, слишком громко в такой тишине. Гэн придвинулся поближе к своему шефу, как бы говоря своим движением, что они вместе, что их надо рассматривать как одно целое.

Перешагивая через теплые и трепещущие тела гостей, приблизился командир Бенхамин. На первый взгляд могло показаться, что его лицо изуродовано большим родимым пятном винно-красного цвета, однако через секунду становилось ясно, что это не пятно, а буйный лишай. Красным ручейком он стекал из-под густой черной шевелюры по левому виску и останавливался где-то возле глаза. От одного взгляда на эту хворобу пробирала жалость. Командир Бенхамин посмотрел в ту сторону, куда указывал пальцем мальчишка, и тоже долго рассматривал господина Хосокаву. «Нет», – наконец произнес он. Он уже собрался отойти, но потом снова повернулся к господину Хосокаве и непринужденно пояснил: «Он подумал, что вы президент».

– Он подумал, что вы президент, – быстро перевел Гэн, и господин Хосокава кивнул в знак понимания. Действительно, президент тоже был японцем лет пятидесяти и носил очки. Кроме того, вокруг лежало еще с полдюжины японцев.

Командир Бенхамин приставил винтовку к груди Гэна и надавил на нее. Дуло было не шире пуговицы на манишке у японца и давило резко и сильно. «Не разговаривать!» – произнес командир.

Гэн сказал, что он переводчик. Командир несколько мгновений обдумывал эту информацию, как будто ему сообщили, что господин Хосокава был глухим или немым. Затем убрал винтовку от груди Гэна и отошел. Наверняка, подумал Гэн, от болезни этого человека есть какое-то лекарство. Когда он вздыхал, в груди, там, куда уперлось дуло винтовки, возникала пульсирующая боль.

Не так далеко от них, возле рояля, двое террористов винтовками тыкали в аккомпаниатора до тех пор, пока он не скатился с Роксаны Косс. Ее волосы, недавно собранные в изящный пучок на затылке, совсем растрепались. Она осторожно вытащила из прически шпильки и сложила в аккуратную пирамидку на животе – если кто-то сочтет их оружием, пусть забирает. Теперь волосы, длинные и вьющиеся, свободно раскинулись вокруг ее головы, и все молодые террористы сочли нужным пройти мимо нее и полюбоваться. Некоторые, самые нахальные, даже дотрагивались – не гладили, конечно, лишь легонько касались пальцем завитых кончиков. Когда они наклонялись над ней, то ощущали аромат ее духов, совсем непохожий на духи других обысканных ими женщин. Поразительно, но от примадонны исходил запах маленьких белых цветочков, которые росли в саду на их пути к вентиляционным трубам. Даже в такую ночь, когда головы бойцов были заняты тяжелыми думами о том, что их ждет – свобода или смерть, они уловили запах этих крохотных колокольчиков у подножия оштукатуренной стены и, встретив его вновь – так скоро, в волосах прекрасной женщины, расценили как доброе предзнаменование. Они слышали ее пение, когда, скрючившись, ждали своего часа в вентиляции. Всем им дали четкие, строгие указания. Лампы должны были погаснуть после шестой песни. Никто из них до сего дня понятия не имел о том, что такое концерт и что значит вызывать артиста на бис. Никто из них не знал, что такое опера и чем оперное пение отличается от обычного, беззаботного выражения своих чувств во время рубки дров или таскания воды из колодца. Никто им никогда этого не объяснял. Даже командиры, успевшие в своей жизни побывать в больших городах и имевшие некоторое образование, сидели затаив дыхание, только чтобы лучше слышать Роксану Косс. Юные же боевики, ожидающие своего часа в вентиляционных отдушинах, были людьми простыми и верили в простые вещи. Когда какая-нибудь девушка из их деревни хорошо пела, старухи говорили, что она проглотила птичку. Так бойцы и повторяли про себя, глядя на пирамидку из шпилек, возвышавшуюся на фисташковом шифоне ее платья: она проглотила птичку. Но они знали, что это неправда. При всем их невежестве, при всей их дикости они прекрасно понимали, что таких птичек на свете не существует.

Парни все подходили и подходили, один опустился на корточки и взял ее за руку. Он держал ее очень легко, не сжимал, а лишь подложил свою ладонь под ее, так что она могла в любую минуту убрать руку, но она этого не делала. Роксана Косс прекрасно знала, что чем дольше она позволит мальчику касаться своей ладони, тем больше он ее полюбит. А если он ее полюбит, то, вполне возможно, попытается защитить от остальных террористов, да и от себя самого тоже. Он выглядел невероятно молоденьким и даже красивым. Под длинным козырьком кепки виднелись глаза, обрамленные длинными шелковистыми ресницами. На узкой груди висел патронташ, мальчик сутулился под его тяжестью. Грубая деревянная рукоятка самого простого кухонного ножа высовывалась из его башмака, а пистолет едва не выпадал из кармана. Роксана Косс подумала о Чикаго, о студеных октябрьских ночах. Если бы этот парень жил в другой стране и совершенно другой жизнью, на следующей неделе он пошел бы выпрашивать конфеты на Хеллоуин – ну и что, что он уже большой? Нарядился бы террористом, нацепил на ноги старые садовые башмаки, смастерил из гофрированного картона патронташ, а вместо пуль набил его футлярчиками из-под маминой помады. Он не смотрел на нее, только на ее руку. Изучал ее так, словно та существовала сама по себе, отдельно от Роксаны Косс. В других обстоятельствах Роксана наверняка бы вырвалась, но, учитывая крайне необычные обстоятельства этого вечера, оставила свою руку в руке бойца. Пусть изучает.

Аккомпаниатор поднял голову и сверкнул на мальчишку глазами. Тот отпустил руку Роксаны Косс и поднялся с пола.

* * *

Бандиты оказались перед двумя непреложными фактами: ни у кого из гостей не было оружия и среди них не было президента Масуды. Вооруженные мальчишки группами обыскивали подвал, чердак, обходили высокую оштукатуренную стену, окружавшую сад, дабы убедиться, что в общей суматохе никто из гостей не спрятался. И возвращались ни с чем. Через открытые окна доносилось пронзительное стрекотание насекомых. В гостиной вице-президентского дома стояла тишина. Командир Бенхамин присел возле вице-президента, из раны которого кровь текла, не переставая, на обеденную салфетку, заботливо приложенную к его голове лежавшей рядом женой. Вокруг глаза вице-президента образовался весьма зловещий синяк. Но даже ему было далеко до командирского лишая.

– Где президент Масуда? – спросил командир, как будто только сейчас заметил его отсутствие.

– Дома. – Вице-президент взял из рук жены окровавленную салфетку и сам приложил ее к голове.

– Почему его нет на вечере?

По существу, командир интересовался, нет ли в его организации крота. Не шепнул ли кто президенту о готовящемся нападении? Однако вице-президента, почти ослепшего от удара, переполняла горечь, а горечь, как известно, двоюродная сестра правды.

– Он хотел посмотреть мыльную оперу, – сказал Рубен Иглесиас, и в комнате, полной покорно молчащих людей, его голос донесся до каждого уха. – Он хотел увидеть, освободится ли сегодня Мария.

– А почему мне сказали, что он должен быть здесь?

Вице-президент ответил без запинки и без всяких угрызений совести:

– Сначала он согласился, а потом передумал.

Лежавшие на полу взволнованно зашевелились. Те, кто ничего не подозревал, были потрясены ничуть не меньше, чем те, кто знал обо всем. В этот самый момент закончилась политическая карьера Рубена Иглесиаса. Между ним и президентом Масудой никогда не существовало особой симпатии, а теперь Масуда скинет его наверняка. Вице-президент всегда усердно работал, потому что надеялся, что в один прекрасный день управление страной перейдет в его руки, как собственность переходит по наследству от отца к сыну. Стиснув зубы, он брал на себя всю грязную работу, выстаивал на церемониальных похоронах, выезжал в места землетрясений. Он одобрительно кивал в продолжение всех бесконечных президентских речей. Но в эту ночь уверенность в том, что он когда-нибудь станет президентом, его покинула. Ее сменила уверенность в том, что он будет убит вместе со всеми своими гостями и собственными детьми. А раз так, то пусть мир узнает, что Эдуардо Масуда, человек, ростом всего на сантиметр выше его самого, во время столь важных государственных событий смотрит дома телевизор.

Католические священники, сыновья испанских миссионеров-убийц, любили повторять своей пастве, что правда делает их свободными, и применительно к данному конкретному случаю они были совершенно правы. Командир по имени Бенхамин уже поднял винтовку и приготовился отправить вице-президента в мир иной, однако рассказ о мыльной опере его остановил. Хоть он и был взбешен тем, что пять месяцев тщательной подготовки к похищению президента и, возможно, свержению всего правительства оказались безрезультатными и теперь ему надо что-то делать с двумястами двадцатью двумя заложниками, лежащими перед ним на полу, – в слова вице-президента он поверил безоговорочно. Такую жалкую глупость нарочно не выдумаешь. Командир Бенхамин никогда не останавливался перед убийством и тем более не испытывал потом ни малейших угрызений совести, потому что прекрасно знал из своего личного опыта, что человеческая жизнь представляет собой не более чем череду мучительных страданий. Если бы вице-президент сказал, что у президента простуда, он бы его застрелил. Если бы вице-президент сказал, что у президента неотложные дела, касающиеся национальной безопасности, он бы его застрелил. Если бы вице-президент сказал, что все это просто уловка и президент даже не собирался приходить на это мероприятие, – бабах, и не стало бы вице-президента. Но Мария! Даже в джунглях, где телевизоры встречаются редко, связь ненадежна, где электричество включается от случая к случаю, люди обсуждали Марию. Даже Бенхамин, который ничем не интересовался, кроме свободы бедных и угнетенных, знал кое-что про Марию. Этот сериал шел по телевизору днем с понедельника по пятницу, но во вторник вечером давали особую, обзорную серию для тех, кто днем работает. Если Марию предполагалось освободить, то ничего удивительного нет в том, что это произошло вечером во вторник.

Согласно разработанному плану президента Масуду должны были захватить за семь минут. Сейчас заговорщики уже должны были быть далеко за пределами города, спешно уходить по опасным дорогам, что вели в джунгли.

И тут за окнами стали возникать ярко-красные всполохи и раздался пронзительный и мерзкий вой сирены. В нем слышался приговор. С пением он не имел ничего, совсем ничего общего.

Глава вторая

Всю ночь напролет внешний мир ревел, громыхал и горланил. Подъезжающие машины с визгом тормозили и с визгом же отъезжали. Сирены то замолкали, то снова принимались выть. Кто-то возводил деревянные баррикады, и за ними собирались люди. Удивительно, как много звуков улавливали заложники теперь, когда лежали на полу. У них было время прислушаться хорошенько – вот, шарканье ног, а вот дубинка похлопывает по ладони. Они уже вдоволь насмотрелись на потолок (светло-голубой с позолоченной лепниной, затейливой до безвкусицы, сплошные изгибы-завитки да три пулевых отверстия), так что закрывали глаза и обращались в слух. Голоса, многократно усиленные и исковерканные громкоговорителями, выкрикивали приказы тем, кто находился на улице, и категорические требования для тех, кто находился внутри. От них ожидали только безоговорочной и немедленной капитуляции.

– Положите оружие на землю перед дверями дома! – во всю мочь бесновался кто-то снаружи, из-за динамика казалось, будто голос его пробулькивает откуда-то со дна океана. – Немедленно откройте двери и выходите впереди заложников, руки за голову! Заложники пусть выходят через главный вход! В целях безопасности все заложники должны держать руки на голове!

Когда один выдыхался, громкоговоритель переходил в руки другого, который начинал все сначала с небольшими вариациями. Потом послышались громкие щелчки, и в окно гостиной холодным молоком хлынул, заставив всех зажмуриться, ослепительный голубовато-белый свет. Когда же об их беде узнали снаружи? Кто созвал всех этих людей и как случилось, что их собралось так много и прибыли они так быстро? Может, они все только того и ждали в каком-нибудь подвале полицейского участка, ждали ночи, подобной этой? Может, у них богатая практика в подобных делах: надрываясь что есть силы, орать через громкоговорители в пустоту? Даже заложники понимали, что ни один террорист не сложит оружие и не выйдет из дома только потому, что ему так велели. Даже они понимали, что чем дольше люди с громкоговорителем повторяют свои требования, тем меньше у них шансов получить ответ. Каждый гость мечтал только об одном: чтобы у него самого нашлось припрятанное оружие – и уж он точно не сложит его перед дверями дома. А через некоторое время лежащие на полу обессилели настолько, что не грезили даже о том, чтобы все происшедшее оказалось страшным сном. Все, чего они желали, – это чтобы люди на улице разошлись по домам, выключили свои громкоговорители и позволили им хотя бы на полу, но поспать. Иногда крики и впрямь прекращались, и в несколько мгновений хрупкого и ложного покоя до их ушей доносилось кваканье древесных лягушек, пение цикад и железное лязганье передергиваемых затворов или взводимых курков.

Позже господин Хосокава рассказывал, что не сомкнул глаз всю ночь напролет. Однако Гэн прекрасно слышал, как после четырех часов ночи он периодически похрапывал, тихонько и с присвистом, будто сквозняк гулял в дверных щелях. И это похрапывание вселяло в Гэна спокойствие. Храп раздавался в разных концах комнаты: люди проваливались в сон кто на десять минут, кто на двадцать, но при этом лежали покорно, вытянувшись на спине. Аккомпаниатор очень медленно, так, что никто даже и не заметил, стянул с себя пиджак и сделал из него нечто вроде подушечки, которую подложил под голову Роксаны Косс. Всю ночь напролет грязные ботинки переступали через них, становились между ними.

Когда накануне вечером гости укладывались на пол, волнение отвлекало их от раздумий об ожидающей их судьбе, но наутро вязкий страх завладел всеми. Люди просыпались с тяжелыми мыслями о том, что же будет дальше, и ничего хорошего на ум не приходило. Грубая щетина за ночь покрыла подбородки мужчин, лица женщин были перепачканы расплывшейся от слез косметикой. Нарядная одежда измялась, узкие туфли натерли ноги. Спины и бедра болели от долгого лежания на твердой поверхности, шеи затекли до невозможности. И всем без исключения хотелось в туалет.

Помимо страданий, которые испытывали все заложники, господина Хосокаву терзала мысль о собственной ответственности. Ведь все эти люди собрались на его день рождения. Согласившись на этот надуманный прием, он подверг опасности столько жизней! Приехали несколько служащих компании «Нансей», включая Акиру Ямамото, руководителя отдела развития, и Тецуа Като, старшего вице-президента. Приехали вице-президенты «Сумитомо Мицуи Банк» и Банка Японии, Сатоси Огава и Йосики Аои. Пришли из чувства уважения к нему, хотя господин Хосокава лично и неоднократно уведомлял их, что они не обязаны этого делать. Принимающая сторона прислала им отдельные приглашения, пояснив, что празднуется день рождения их самого ценного клиента – разве можно такое пропустить? Посол Японии тоже решил посетить прием. Теперь он лежал на половичке в дверном проеме.

Однако более всего господин Хосокава переживал из-за Роксаны Косс, хотя и понимал, что неправильно ставить одну жизнь выше другой. Она приехала в эти жуткие джунгли исключительно для того, чтобы для него петь. Каким тщеславием с его стороны было думать, что он заслуживает такого подарка. Ему вполне достаточно было слушать ее записи. Ему более чем достаточно было видеть ее в Ковент-Гарден и в Метрополитен-опера. С чего ему взбрело в голову, что еще лучше будет оказаться совсем рядом, вдохнуть запах ее духов? Ничем это оказалось не лучше. Акустика гостиной, если уж быть абсолютно честным, искажала ее голос. Он почувствовал крайнюю неловкость, когда заметил чрезмерно развитые мышцы ее широко раскрытого рта, а во рту – влажный розовый язык. Нижние зубы ее были неровными. Честь, оказанная ему, ничего не стоила в сравнении с той опасностью, которая грозила теперь ей и всем остальным. Господин Хосокава попробовал приподнять голову, чтобы увидеть Роксану Косс. Она лежала недалеко от него – во время концерта он стоял посреди комнаты. Сейчас ее глаза были закрыты, хотя ему показалось, что она не спит. Ее нельзя было назвать красивой женщиной, если взглянуть объективно, из положения лежа на полу. Все ее черты казались крупноватыми: нос длинный, рот слишком широкий. Глаза тоже были слишком большими, но это никак нельзя было поставить ей в упрек. Они напоминали господину Хосокаве синие цветы горечавки, растущие по берегам озера Нагано. Вспомнив об этом, он улыбнулся и хотел было поделиться своей мыслью с Гэном. Вместо этого он взглянул на Роксану Косс, лицо которой без устали изучал на программках ее концертов и на вкладышах дисков. Да, ее плечи несколько покаты. Да, ее шея, пожалуй, могла быть и подлиннее. Шея подлиннее? Он обругал самого себя. О чем он думает? Какое это имеет значение? К тому же ни один человек не способен смотреть на нее объективно. Даже тем, кто видел ее сегодня впервые, еще до того, как она начала петь, она показалась лучезарной, словно талант не вмещался в ее голос и просачивался, как свет, через кожу. Сейчас же он видел только блеск ее тяжелых волос, бледно-розовую щеку и прекрасные руки. Аккомпаниатор поймал взгляд господина Хосокавы, и тот быстро отвернулся. Террористы начали поднимать некоторых заложников и куда-то уводить. Господину Хосокаве было нетрудно притвориться, что он интересуется именно этим обстоятельством.

К десяти часам утра среди заложников началось перешептывание. Не так уж трудно перекинуться словечком-двумя с соседом, если с улицы доносится такой грохот, а гостей одного за другим выводят в холл. Именно по этому поводу все и начали шептаться. Вначале все решили, что их сейчас будут мало-помалу расстреливать, возможно в саду, за домом. Виктор Федоров нащупал пачку сигарет в кармане пиджака и задумался, позволят ли ему затянуться напоследок. Волосы у него слиплись от ручьями текшего пота. Ради сигареты Федоров уже и не прочь был получить пулю. Заложники смолкли в ожидании своей участи, но тут вернулась первая группа. Улыбаясь, вернувшиеся что-то шептали своим соседям, и слова «туалет», «уборная», «сортир» облетели все помещение.

К каждому был приставлен сопровождающий – заляпанный грязью, вооруженный до зубов юный террорист. Одни конвоиры просто шли вслед за заложниками, другие держали своих подопечных за руку повыше локтя, кто поаккуратнее, кто погрубее. Парень, приставленный к Роксане Косс, сжал ее ладонь, так что, выходя из гостиной, они напоминали влюбленных, отыскивающих пустынный уголок на берегу моря. Этот мальчишка был далеко не так хорош собой, как тот, что держал ее руку вчера вечером.

Некоторые все еще были уверены, что их вот-вот убьют, и снова и снова воображали, как террористы выводят их в ночи за дверь и пускают им пулю в затылок. Но Роксана Косс не думала ни о чем подобном. Может быть, кому-то и уготована такая участь, но только не ей. Кто же расстреляет оперную певицу? Она приготовилась быть любезной, не отнимала свою руку, но была уверена, что в нужное время выйдет на свободу. Обязательно. Она улыбалась, когда парень открывал перед ней дверь туалета. Она даже не удивилась бы, войди он за ней следом. Но он не вошел. Она заперла дверь, села на стульчак и разрыдалась. Намотала волосы на ладони и, громко, судорожно всхлипывая, прикрыла ими глаза. Будь проклят ее агент, который убедил ее, что ради таких денег стоит согласиться на это выступление! Шея ее затекла, Роксана Косс чувствовала, что находится на грани простуды, да и попробуй не простудись, проведя целую ночь на полу. Но разве она не играла Тоску? Разве она не прыгала несчетное число раз со стены замка Сант-Анджело? Играть Тоску тяжелее, чем спать на полу. После освобождения она будет петь только в Италии, Англии и Америке. «Италия, Англия, Америка», – она повторяла эти три слова снова и снова, пока не овладела собой и не перестала плакать.

Сесар, вооруженный мальчишка, который ждал ее в холле, не ломился в дверь, чтобы поторопить, как поступали с другими гостями. Он прислонился к стене и воображал себе, как она склоняется сейчас над краном, как полощет рот, как моет лицо и руки маленьким кусочком мыла в форме морской ракушки. Мысленно он все еще слышал ее пение и, чтобы скоротать время, даже пытался напевать запомнившиеся слова: «Vissi d’arte, vissi d’amore, non fece mai male ad anima viva!»[2] Удивительно, как четко отпечатались эти звуки в его сознании. Да, она не торопится с умыванием, но что можно спрашивать с такой женщины? Она подлинный самородок. Ей нельзя мешать. Когда она наконец вышла из ванной, ее рука на ощупь была чуть влажной и волнующе-прохладной. «Vissi d’arte», – хотел он ей сказать, но не знал, что это значит. После того как он проводил ее на место возле рояля, увели аккомпаниатора, но тут же возвратили обратно. Он выглядел значительно хуже остальных гостей: мертвенно-бледное лицо, красные глаза. Хильберто и Франсиско, самые крупные из бойцов, крепко держали его с двух сторон и буквально волочили за собой. Все решили, что он попытался совершить побег через окно или дверь, и его скрутили, но, когда аккомпаниатора довели до места и отпустили, ноги у него подогнулись, точно бумажные. Он рухнул на пол без чувств. Террористы что-то объясняли Роксане Косс по-испански, но она по-испански не понимала.

Она слегка приподнялась, не зная, можно ли ей садиться, поправила его ноги. Аккомпаниатор был крупным человеком, не массивным, но высоким, и ей пришлось повозиться, чтобы уложить его как следует. Сперва Роксана Косс подумала, что он просто прикидывается. Она слышала, что в подобных ситуациях некоторые заложники притворяются слепыми, чтобы ускорить свое освобождение, однако вряд ли возможно нарочно так побледнеть. Голова аккомпаниатора, когда она его трясла, безвольно моталась из стороны в сторону. Один из официантов, лежавший рядом на полу, вытащил руки несчастного из-под туловища и уложил вдоль боков.

– Что с тобой? – прошептала она. Мимо протопали грязные ботинки. Она вытянулась рядом с аккомпаниатором и сжала пальцами его запястье.

Наконец он пошевелился и вздохнул, затем повернулся к ней. Он моргал так, словно только очнулся от глубокого и прекрасного сна. «Ничего с тобой не случится», – сказал он Роксане Косс, но его посиневшие губы при этом едва двигались, а голос звучал отстраненно и вымученно.

– Наверняка они потребуют выкуп, – сказал господин Хосокава Гэну.

Они вместе наблюдали за Роксаной и аккомпаниатором, причем несколько раз им казалось, что он уже умер, но тут он как раз шевелился или вздыхал.

– Компания «Нансей» должна выплатить выкуп, причем любой, из своего страхового фонда. Они выплатят его за нас обоих. – Он говорил так тихо, что его речь нельзя было назвать даже шепотом, однако Гэн его прекрасно понял. – Они также заплатят выкуп за нее. Только так. Она здесь за мой счет.

Аккомпаниатора, особенно если он болен, вряд ли будут держать тут долго. Хосокава вздохнул. Вообще-то в некотором смысле все присутствующие находились здесь за его счет. Сколько же придется в итоге заплатить выкупа?

– Я чувствую, что это я навлек на нас этот кошмар.

– Но у вас же нет в руках оружия, – возразил Гэн. Беседа на родном языке, столь тихая, что ее едва можно было расслышать даже в двадцати сантиметрах от говорящих, успокоила обоих. – Это все из-за президента, это его они хотели похитить ночью.

– Жаль, что не похитили, – сказал господин Хосокава.

В другом конце комнаты, возле софы, отделанной золотой парчой, лежали, держа друг друга за руки, Симон и Эдит Тибо. Они держались особняком от других французов. Выглядели очень гармоничной парой, напоминали даже брата и сестру, оба голубоглазые и черноволосые. Они расположились на полу с таким достоинством, с такой грацией, что невозможно было представить, будто их принудили к этому под прицелом автомата. Они напоминали людей, которые прилегли отдохнуть, устав от долгого стояния на ногах. В то время как другие коченели и дрожали от страха, супруги Тибо тесно прижимались друг к другу, она положила голову ему на плечо, его щека терлась о шелк ее волос. Куда больше террористов Симона Тибо волновало то, что волосы его жены – удивительно! – пахнут сиренью.

В Париже Тибо тоже любил свою жену, хотя не всегда хранил ей верность и не слишком баловал вниманием. Они были женаты двадцать пять лет. Двое детей, летние каникулы на море вместе с друзьями, разные должности, разные собаки, Рождество в семейном кругу, в компании множества старших родственников. Эдит Тибо была элегантной женщиной, но в городе, где элегантных женщин тысячи, это не имеет особого значения. Случались дни, когда Симон Тибо вообще не вспоминал о жене. Он даже не задумывался, что она делает и счастлива ли она – пусть даже не как человек, а как супруга посла.

Потом, на волне правительственных обещаний, которые легко даются и столь же легко берутся назад, они были отправлены в страну, которую между собой называли не иначе, как «ce pays maudit» – «эта проклятая страна». Оба встретили новое назначение с ужасом, однако не теряя головы. А через некоторое время после приезда случилось необыкновенное: Симон словно обрел жену заново, как песню юности, которую, казалось, давным-давно забыл. Внезапно он снова увидел ее двадцатилетней. Нет, не такой, какой она была много лет назад, она казалась ему сейчас гораздо прекраснее, чем тогда, – вернулись забытые чувства, биение сердца, безудержные вспышки желания. Он смотрел на нее дома, когда она резала свежие газеты, чтобы устелить ими полки на кухне, когда она лежала на животе поперек кровати и писала письма дочерям, студенткам парижского университета, и у него перехватывало дыхание. Неужели она всегда была такой, а он просто не замечал? А может, он знал об этом всегда, но по небрежности забыл? В этой стране с грязными дорогами и желтым рисом он открыл для себя, что любит ее, что он с ней одно целое. Возможно, этого не случилось бы, стань он послом в Испании. Не случись в его карьере неожиданного поворота, не окажись он в этом кошмарном краю, он, может быть, так никогда бы и не понял, что его единственная в жизни любовь – это она, его жена.

– Что-то они не особенно торопятся нас убивать, – прошептала Эдит Тибо своему мужу, и ее губы при этом коснулись его уха.

Казалось, вокруг нет ничего – только белый песок и ярко-голубая вода. Эдит входит в океан спиной к нему, вода плещется у ее бедер… «Хочешь, я поймаю тебе рыбку?» – кричит она ему, а затем исчезает в волнах.

– Они нас разлучат, – сказал Симон.

Она крепко схватила его за руку:

– Пусть только попробуют!

В прошлом году в Швейцарии проводился обязательный семинар для дипломатов по правилам поведения во время захвата посольства. Он прекрасно понимал, что те же правила подходят и для данного случая. В скором времени террористы уведут от них женщин. Потом они… Он велел себе не думать дальше. Если честно, он не очень помнил, что произойдет потом. Он только гадал, разрешат ли ему, когда они уведут Эдит, оставить у себя какую-нибудь ее вещь, например серьгу. «Как же быстро мы свыкаемся с худшим!» – подумал Симон Тибо.

После того как все вернулись из туалета, тихий шепот по углам превратился в несмолкаемый гул. Поднявшись и размяв ноги, люди уже не чувствовали себя на полу такими униженными и покорными. То тут, то там возникали робкие разговоры, шепот становился все громче и оживленнее, пока обстановка не стала напоминать коктейльную вечеринку, с той лишь разницей, что все участники лежали плашмя. В конце концов командир Альфредо вынужден был прострелить еще одну дыру в потолке, и это положило болтовне конец: несколько сдавленных всхлипываний – и тишина. Не более чем через минуту после выстрела раздался стук в дверь.

Все повернули головы на звук. Снаружи орал громкоговоритель, шумела толпа, лаяли собаки, стрекотали зависшие над крышей вертолеты – но никому еще не приходило в голову постучать. Все в доме насторожились, как насторожится любой, к кому заявились на порог непрошеные визитеры. Юные террористы нервно переглядывались, сглатывали слюну и нащупывали спусковые крючки своих автоматов, словно показывая, что готовы всадить в кого-нибудь пулю. Три командира после короткого совещания выстроили солдат в две шеренги по обе стороны от входа. Командир Бенхамин вытащил свою винтовку и, пнув вице-президента башмаком в плечо, заставил его встать и отправиться к двери.

Проделал он это для того, чтобы под пули находившегося за дверью человека, если тому придет в голову стрелять, первым попал Рубен Иглесиас. Вице-президент поднялся со своего лежбища возле пустого камина, где рядом с ним лежали жена и трое детей (две ясноглазые девочки и один маленький мальчик с лицом, раскрасневшимся от глубокого сна). Няня Эсмеральда тоже была с ними. Она была уроженкой севера и бесстрашно смотрела террористам прямо в глаза. Иглесиас взглянул на потолок: он опасался, что последний выстрел повредил какую-нибудь трубу. Чинить потом замучаешься. Припухлость на правой скуле постоянно увеличивалась и меняла цвет, сейчас она была красно-желтой. Правый глаз полностью заплыл. А кровь все текла и текла, ему уже дважды пришлось поменять столовую салфетку. Когда Рубен Иглесиас был мальчиком, он по многу часов молился на коленях в католическом храме о том, чтобы Господь даровал ему высокий рост – то, что не счел нужным даровать никому из его многочисленного семейства. «Господь лучше знает, чем ему тебя одарить», – говорили священники, ни капли не сочувствуя его беде, но они оказались правы. Маленький рост помог ему стать вторым человеком в государстве, а вчера, по всей вероятности, уберег от серьезного ранения, когда удар прикладом пришелся по твердым костям черепа, а не снес Иглесиасу, скажем, челюсть. Его вид свидетельствовал, что у террористов не все шло по плану в минувшую ночь, – недурной знак для находившихся снаружи. Когда вице-президент встал, пошатываясь от боли, командир Бенхамин начал подталкивать его к двери дулом винтовки. От стресса его лишай неизменно обострялся, и сейчас командирские нервные окончания набухали крохотными шариками боли. О горячем компрессе он мечтал едва ли не больше, чем о революции. Стук в дверь повторился.

– Иду! – проговорил Рубен Иглесиас, обращаясь не столько к стучавшему, сколько к вооруженному человеку за спиной. – Я еще помню, где находится моя дверь. – Он знал также, что его жизнь, возможно, подошла к концу, и понимание этого вселяло в него какую-то безрассудную смелость, которую он находил даже полезной.

– Медленно! – приказал командир Бенхамин.

– Медленно, как же, рассказывайте мне, как я должен открывать мою дверь! – пробормотал вице-президент сквозь зубы и открыл дверь по своему усмотрению, ни быстро, ни медленно. Человек, стоящий у парадного входа, производил впечатление в высшей степени странное. Длинные желтовато-белые волосы разделены на пробор и зачесаны назад, белая рубашка, черный галстук, черные брюки – он выглядел типичным протестантским миссионером. Пиджак он не надел то ли из-за жары, то ли специально для того, чтобы видна была нарукавная повязка Красного Креста. Его лицо раскраснелось от жары, и Рубену Иглесиасу захотелось пригласить гостя внутрь – укрыться от солнца. Вице-президент взглянул за его спину, на ворота своего сада или того, что считал своим садом. На самом деле дом ему не принадлежал, точно так же как сад, персонал, мягкие кровати и пушистые полотенца. Все это служебное и будет принято по описи, когда его отправят в отставку. Его собственное имущество хранилось на складе, и временами он с надеждой думал, что оно так там и останется, а он со своей семьей благополучно переедет в президентский дворец. Сквозь слегка приоткрытые ворота он увидел сердитую толпу: полицейские, военные, репортеры. Кое-где на деревьях поблескивали вспышки фото- и телекамер.

– Иоахим Месснер, – представился человек, протягивая руку. – Я из Международного Красного Креста. – Он говорил по-французски и, когда вице-президент растерянно замигал в ответ, повторил фразу на посредственном испанском.

От него веяло таким спокойствием, словно он даже не подозревал о царящем вокруг хаосе, словно зашел для сбора пожертвований. Красный Крест постоянно действовал в этой стране и помогал жертвам землетрясений и наводнений – тем самым, которых постоянно приходилось утешать вице-президенту. Рубен Иглесиас пожал руку гостю, а потом жестом попросил его подождать.

– Красный Крест, – произнес он, повернув голову в сторону стоящих за спиной террористов.

И снова между тремя командирами произошло совещание, на котором было решено, что посетителя можно впустить.

– Вы уверены, что хотите войти внутрь? – спросил вице-президент по-английски. Его английский был тоже не ахти, примерно как испанский миссионера. – Они не пообещали, что выпустят вас отсюда.

– Они выпустят меня, – сказал человек и шагнул внутрь. – У них и так перебор заложников. Вряд ли им надо еще больше. – Он окинул взглядом террористов, а затем снова обернулся к вице-президенту: – С лицом у вас нехорошо.

Рубен Иглесиас пожал плечами, как бы говоря, что относится к этому философски – все ж таки винтовка повернулась к нему более гуманной стороной, но Месснер решил, что тот его просто не понял.

– Я говорю по-английски, по-французски, по-немецки и по-итальянски, – сказал он по-английски. – Сам я швейцарец. По-испански говорю чуть-чуть. – С помощью большого и указательного пальцев он показал это «чуть-чуть». – Вообще-то здесь не мой регион. Не поверите, я приехал сюда в отпуск. У вас потрясающие развалины. Отдыхаю себе, и тут вдруг зовут работать. – Держался Иоахим Месснер как-то чрезмерно непринужденно, как сосед, который зашел, чтобы занять несколько яиц, но заболтался. – Если общаться будем по-испански, давайте я позову переводчика, он ждет за воротами.

Вице-президент кивнул, однако, по правде сказать, половины сказанного не уловил. По-английски он понимал, но только при условии, что слова произносятся четко и раздельно, а в затылок ему не смотрит автоматное дуло. Он вспомнил, что переводчики на приеме должны быть. Но даже если их тут нет, все равно лучше сказать об этом командиру.

– Нужен переводчик, – сказал он.

– Переводчик, – повторил командир Бенхамин и оглядел лежавших, припоминая, что сегодня ночью уже шла речь о переводчиках. – Переводчик?

Гэн, который был весьма услужливым, но отнюдь не героическим по натуре человеком, минуту лежал, не шевелясь и вспоминая острую боль от упершегося в грудь дула винтовки. Но молчать было бесполезно: рано или поздно все равно выяснится, что он переводчик.

– Вы не возражаете? – прошептал он господину Хосокаве.

– Валяй, – ответил тот и тронул Гэна за плечо.

Гэн Ватанабе полежал еще мгновение, а затем робко поднял руку.

Командир Альфредо велел ему подняться. Гэн, как и большинство мужчин, лежал разувшись и теперь принялся натягивать на ноги ботинки, но Альфредо сурово на него зыркнул. Гэн прошествовал между гостями в одних носках. Перешагивать через людей казалось ему грубостью, и Гэн извинялся на разных языках: «Perdon, perdonare, pardon me».

– Иоахим Месснер, – представился человек из Красного Креста и пожал Гэну руку. – Вы что предпочитаете: английский, французский?

Гэн пожал плечами.

– Тогда французский, если вам все равно. Вы в порядке? – Месснер спрашивал по-французски. Лицо его являло собой замечательное сочетание красок: пронзительно-синие глаза, ослепительно-белая кожа с ярко-красными солнечными ожогами и желтые-прежелтые, как американская кукуруза, волосы.

Здесь есть все основные цвета, подумал Гэн. Такое лицо может стать началом какой угодно картины.

– Мы в порядке.

– С вами дурно обращались?

– По-испански! – приказал командир Альфредо. Гэн перевел на испанский, а затем, скосив глаза на вице-президента, повторил, что у них все хорошо. По вице-президенту никак нельзя было сказать, что он в порядке.

– Скажите им, что я могу выполнять роль переговорщика. – Месснер немного подумал и сам произнес – довольно неплохо – эту же фразу по-испански. Потом улыбнулся Гэну и сказал по-французски: – Лучше мне не пробовать. А то еще скажу что-нибудь неправильно, и мы все вляпаемся в ужасные неприятности.

– По-испански! – снова приказал Альфредо.

– Он говорит, что ему трудно говорить по-испански.

Альфредо кивнул.

– Разумеется, мы желаем безусловного освобождения всех заложников, целых и невредимых. А для начала давайте вы выпустите тех, кто вам не нужен. – Месснер оглядел пол, усеянный хорошо одетыми людьми и официантами в белых пиджаках; все, выворачивая шеи, глазели на него. Картина в гостиной была совершенно дикая. – Здесь слишком много народа. А у вас наверняка кончается еда, а уж к вечеру точно кончится. Вам совершенно не нужно такое количество людей. Предлагаю освободить женщин, персонал, больных и тех, без кого вы можете обойтись. Начнем с этого.

– А что в обмен? – спросил командир.

– В обмен – еда, подушки, одеяла, сигареты. Что вам нужно?

– У нас есть требования.

Месснер кивнул. Вид у него был серьезный, но усталый, как будто подобные диалоги ему приходится вести каждое утро перед завтраком или все дни рождения, на которые он попадает, заканчиваются подобными заварушками.

– Я не сомневаюсь, что они у вас есть, и не сомневаюсь, что они будут услышаны. Но я говорю о том… – Он обвел рукой помещение, показывая, что имеет в виду лежащих на полу людей. – Я говорю о том, что вот это вот никому не надо. Освободите тех, кто вам не нужен, и это будет воспринято как жест доброй воли. Вы уже и так показали себя разумными людьми.

– А кто это считает нас разумными? – спросил командир Бенхамин Гэна, который все перевел.

– Вы уже двенадцать часов держите здесь людей, и никто из них не умер. Ведь правда, никто не умер? – спросил Месснер Гэна. Тот кивнул и перевел первую фразу. – По моим понятиям, это значит, что вы вменяемы.

– Скажите, чтоб они прислали сюда президента Масуду. Мы пришли сюда за президентом, и в обмен на него мы отпустим всех. – Командир размашистым жестом обвел комнату. – Посмотрите на этих людей! Я даже не знаю, сколько их тут всего! Двести? А может, больше? Попробуйте сказать, что один человек в обмен на двести – это неразумно!

– Президента они вам не отдадут, – сказал Месснер.

– Мы прибыли сюда за ним.

Месснер кивнул и стал очень серьезным.

– А я прибыл сюда в отпуск. Похоже, никто сегодня не получит того, за чем прибыл.

Все это время Рубен Иглесиас стоял рядом с Гэном и молча слушал, словно разговор его не касался. Среди присутствующих в комнате он был политиком самого высокого ранга, и тем не менее никто не воспринимал его как важную персону или равноценного заместителя президента. Если спросить среднестатистического гражданина этой прекрасной страны, столь мало охваченной средствами массовой коммуникации, кто у них вице-президент, скорей всего, он просто пожмет плечами да отвернется. Что такое вице-президент – проходная фигура, все они на одно лицо, никакой разницы. Еще ни одна война не была начата или выиграна благодаря зажигательной речи вице-президента, и Рубен Иглесиас понимал это лучше других.

– Вам придется уступить, – спокойно сказал Рубен, обращаясь к командирам. – Этот человек прав. Масуда никогда сюда не придет. – Самое забавное, что, когда он говорил «сюда», он подразумевал именно этот дом, его дом. Масуда всегда игнорировал Рубена. Не интересовался его детьми. Не приглашал на танец госпожу Иглесиас во время приемов. Простых людей президент желал видеть в партийных списках, но не у себя за столом. – Я знаю, как делаются подобные дела. Отдайте им женщин, случайных людей, и они убедятся, что с вами можно работать. – Когда года два тому назад террористы захватили Первый федеральный банк, они не захотели уступать ни в чем, не отдали ни одного клиента, ни одного служащего. Они повесили управляющего перед входной дверью – специально для прессы. Все помнят, чем это закончилось: всех террористов расстреляли прямо у мраморных стен банка. Рубен пытался объяснить командирам, что этот номер никогда не срабатывает. Никто никогда не выполняет требования террористов, даже если обещает выполнить. Еще ни один злоумышленник не ушел с деньгами или со своими товарищами, освобожденными из тюрьмы строгого режима. Вопрос лишь в том, сколько времени силовикам понадобится, чтобы их одолеть, и сколько людей при этом будет убито.

Командир Бенхамин поднял палец и ткнул им в окровавленную салфетку, которую вице-президент прижимал к своему лицу. Рубен почти не поморщился.

– Тебя что, спрашивают?

– Но это же мой дом, – сказал он, чувствуя, как от вновь нахлынувшей боли идет кругом голова.

– Отправляйся на пол!

Рубен и сам хотел лечь, поэтому отошел без всяких разговоров. Он даже огорчился, когда Месснер его остановил.

– Эту рану надо зашить, – сказал Месснер. – Я позову сюда врача.

– Никаких врачей, никакого зашивания, – сказал командир Альфредо. – Он и так был не красавец.

– Нельзя его оставлять с кровотечением.

– Можно! – отрезал командир.

Вице-президент слушал. Он ничего не мог сказать в собственную защиту. И если начистоту, одна мысль об иголке сейчас, когда рана болела пуще прежнего, голова раскалывалась и что-то жгло и давило позади глаз, – нет, мысль об иголке не внушала ему никакой радости, и в этом споре Рубен Иглесиас, пожалуй, был на стороне террористов.

– Вы ничего не достигнете, если этот человек умрет от потери крови. – Месснер говорил спокойно, подчеркивая серьезность своих слов.

«Умрет?» – подумал вице-президент.

Командир Эктор, который до этого больше молчал, приказал няне подняться наверх и принести швейные принадлежности. Он дважды хлопнул в ладоши, как школьный учитель, призывающий детей к тишине, и она тут же встала и пошла, слегка спотыкаясь и приволакивая ногу, которую отлежала во сне. Как только она скрылась из виду, четырехлетний сын вице-президента Марко закричал и заплакал, потому что считал эту девушку своей мамой.

– Успокойте его, – сурово велел командир Эктор.

Рубен Иглесиас повернул распухшее лицо к Иоахиму Месснеру. Чего ему сейчас совсем не хотелось видеть, так это швейных принадлежностей. Он не пуговица и не подол рубашки. И не дикарь из джунглей. Дважды в жизни его уже зашивали – но в больнице, стерильными инструментами из блестящих кювет.

– Здесь есть доктора? – спросил Месснер Гэна.

Гэн не знал, но громко задал этот вопрос на нескольких языках.

– Кажется, мы приглашали по крайней мере одного доктора, – сказал Рубен Иглесиас, хотя он уже ни в чем не был уверен – голова болела все сильнее и сильнее.

Тут вернулась няня Эсмеральда с квадратной плетеной корзинкой под мышкой. Мало кто заметил бы ее в комнате, полной женщин в вечерних туалетах – деревенская девушка в форменной черной юбке и блузке с белым воротничком и манжетами, длинная коса толщиной в детский кулак колыхалась за ее спиной при каждом шаге. Но теперь все в комнате смотрели только на нее: как уверенно и непринужденно она идет, словно ничего особенного не случилось и это самый обычный день в ее жизни, просто надо кое-что заштопать. Живой взгляд, горделиво приподнятый подбородок. Внезапно все увидели, насколько няня красива, ее красота прямо-таки освещала мраморную лестницу, по которой она шла. Гэн повторил свой вопрос о докторе, а вице-президент позвал девушку по имени: «Эсмеральда!»

Никто из лежащих на полу руки не поднял, поэтому все решили, что докторов среди гостей нет. Но это была неправда. Доктор Гомес лежал на спине в столовой, и его жена больно впилась ему в бок накрашенными ногтями. Доктор Гомес оставил практику много лет назад и стал больничным администратором. Интересно, когда он в последний раз зашивал человека? По специальности он был пульмонолог, так что последний раз протаскивал нитку сквозь человеческую кожу во времена ординатуры. В этом смысле он был не более квалифицированным, чем его жена – любительница вышивать крестиком. Еще не сделав ни единого стежка, доктор Гомес прекрасно видел последствия: наверняка возникнет инфекция; нужных антибиотиков под рукой не окажется; позже рану все равно придется вскрывать, выкачивать гной, зашивать заново. И не чью-то рану, а вице-президентскую. Доктор поежился. Ничего хорошего ждать от этого дела не приходится, ответственность возложат на него, а потом все просочится в прессу. И может получиться так, что он, директор больницы, сам того не желая, убьет человека. Доктор Гомес почувствовал, как у него дрожат руки. Он ничего не делал, просто лежал, а они уже тряслись. Разве можно доверить таким рукам зашивать человеческое лицо, оставить на нем шрам, который их ославит? Есть ведь эта девушка, которая спускается по лестнице с корзинкой под мышкой и кажется воплощением надежды. Она ангел! Он никогда не мог найти таких славных девушек для работы в больнице, таких хорошеньких девушек, умеющих столь изящно носить униформу.

– Вставай! – шипела жена. – Или я сама подниму твою руку!

Доктор закрыл глаза и тихонько покачивал головой, стараясь не привлекать к себе внимания. Пусть случится то, что должно случиться. Наложение шва не сможет ни спасти человека, ни убить его. Карта уже разыграна, и им ничего не остается, как только ждать исхода.

Эсмеральда передала корзинку Иоахиму Месснеру, но на свое место возвращаться не стала. Она открыла крышку, обитую с внутренней стороны пестрой, в розочку, тканью, из подушечки в форме помидора вынула иголку, достала моток черных ниток и вдела конец в иголку. Затем ловко откусила нитку и сделала аккуратный маленький узелок. Все мужчины, даже командиры, смотрели на нее так, словно она делала что-то сверхъестественное, такое, чего сами они никогда бы не смогли сделать. Затем Эсмеральда вытащила из кармана своей юбки пузырек протирочного спирта, опустила туда иголку с ниткой и несколько раз встряхнула. Она вспомнила про стерилизацию – простая деревенская девушка. Необычайная рассудительность! Она вынула нитку с иголкой, держа только за узелок, и протянула их Иоахиму Месснеру.

– Хм… – сказал он, сжав узелок между большим и указательным пальцами.

Затем последовала небольшая дискуссия. Сначала было решено, что оба должны стоять, затем – что вице-президенту лучше сесть, а еще через некоторое время – что ему следует лечь под настольной лампой, где светлее всего. Двое мужчин никак не решались приступить к делу – страшно было обоим. Месснер трижды протирал руки спиртом. Иглесиас думал, что лучше бы ему еще раз врезали прикладом. Наконец он улегся на ковер подальше от жены и детей. Месснер склонился над ним, понял, что заслонил себе свет, подался назад, стал поворачивать голову вице-президента туда-сюда. Вице-президент попытался заставить себя думать о чем-нибудь приятном и тут же подумал об Эсмеральде. Какая же она умница! Может быть, это его жена ее всему научила? Рассказала про бактерии, про необходимость содержать все в чистоте. Как же ему повезло, что такая девушка смотрит за его детьми. Кровь из раны текла уже не так сильно, лишь слегка сочилась, и Месснер прекратил промокать ее салфеткой. Принимая во внимание обстоятельства, вопли громкоговорителей с улицы, сирены, распростертых кругом заложников, сонных террористов с винтовками, можно было ожидать, что никто не проявит интереса к щеке Рубена Иглесиаса. Тем не менее присутствующие начали вытягивать шеи наподобие черепах, стремясь получше разглядеть, как иголка войдет в кожу и что из этого получится.

– Тебе на все дается пять минут, – сказал командир Альфредо.

Иоахим Месснер соединил левой рукой края раны, а правой вонзил в них иголку. Решив, что быстрое движение будет менее болезненным, и переоценив толщину кожи, он попал прямо в кость. Оба мужчины тихо и тоненько вскрикнули, и Месснер поспешно вытащил иголку. Теперь надо было все начинать сначала. Кроме того, отверстие от иголки само начало кровоточить.

Никто не просил ее помощи, но Эсмеральда тщательно вымыла руки. На ее лице появилось выражение, которое вице-президент замечал, когда она возилась с детьми. Она поняла, что у мужчин ничего не получается и это безобразие пора кончать. Она взяла из рук Иоахима Месснера нитку с иголкой и снова окунула их в спирт. Месснер уступил ей место с большим облегчением. Не думая о том, что она собирается делать и справится ли, он просто смотрел, как девушка склоняется под лампой.

Рубен Иглесиас отметил, что лицо у нее доброе и блаженное, какими бывают лица святых, хотя Эсмеральда почти не улыбалась. Он с благодарностью смотрел в ее серьезные карие глаза, которые оказались теперь совсем рядом. Сам он глаз закрывать не стал, хотя искушение было велико. Вице-президент понимал, что вряд ли когда-нибудь еще кто-то будет смотреть ему в лицо с такой сосредоточенностью и состраданием, – даже если он благополучно вытерпит это испытание и доживет до ста лет. Когда иголка снова приблизилась к его ране, он даже не шелохнулся и только вдыхал травяной аромат, исходивший от ее волос. Он чувствовал себя оторванной пуговицей или парой детских штанишек, которые она вечерком разложила на своих теплых коленях, чтобы заштопать. Право, не такое уж и плохое чувство. Он стал для Эсмеральды просто еще одной вещью, которая порвалась и нуждается в починке. Конечно, немножко больно. Неприятно, когда иголка проплывает мимо глаз. Неприятно, что в конце каждого стежка Эсмеральда чуть дергала нитку – он чувствовал себя пойманной на крючок форелью. Но он был благодарен судьбе за то, что оказался так близко к девушке, которую видел каждый день. Вот она сидит на газоне под деревом, играя с детьми, поит их чаем из стареньких кружек с отбитыми краями. Марко у нее на коленях, а девочки, Роза и Имельда, играют в свои куклы. Вот она вечером, уложив детей, выходит из детской, приговаривая: спокойной ночи, спокойной ночи, нет, водички больше пить нельзя, закрывай глазки, пора спать, спокойной ночи. Сейчас она, сосредоточившись, молчала, но одно воспоминание о ее голосе успокаивало. И хотя Рубену Иглесиасу было очень больно, он понимал, что, когда все закончится, когда ее талия больше не будет касаться его бока, он будет жалеть. Вот она уже закончила и сделала последний узелок. Как будто для поцелуя, она наклонилась над ним и перекусила нитку. Ее губам пришлось коснуться шва, который только что сделали ее руки. Он услышал легкое клацанье ее зубов, звук разрываемой нити, а потом она выпрямилась и положила руку ему на голову – награда за все, что он перетерпел. Милая Эсмеральда!

– А вы храбрый, – сказала она.

Все, кто лежал поблизости, вздохнули с облегчением и заулыбались. Она отлично поработала, ровными стежками вышила на вице-президентской щеке такую славную черную лесенку. Сразу видно, что девушка училась рукоделию чуть ли не с колыбели. Марко забрался к ней на руки, как только она к нему подошла. Малыш прижался к ее груди и удовлетворенно засопел, вдыхая нянин запах. Вице-президент не двигался. Боль и удовольствие боролись в нем, и он позволил себе на минутку расслабиться. Он закрыл глаза, как будто ему дали настоящую анестезию.

– Вы оба, – сказал командир Месснеру и Гэну, – идите ложитесь. Мы должны кое-что обсудить. – Винтовкой он указал им места на полу, на расстоянии друг от друга.

Месснер даже не пытался снова вступать в переговоры.

– Я не лягу, – сказал он, хотя его усталый голос заставлял предположить, что на самом деле прилег бы он с удовольствием. – Я подожду на улице. И вернусь через час. – После этого он вежливо кивнул Гэну, открыл дверь и вышел из дома.

Гэну захотелось сделать то же самое: объяснить, что он подождет на свежем воздухе, и выйти вон. Но он прекрасно понимал, что с Месснером ему не равняться. Что-то было в Месснере трудноуловимое, отчего стрелять в него не хотелось. Он держался так, словно в него палили каждый день и это ему уже изрядно надоело. А вот Гэн, перед глазами у которого до сих пор стояли швы на вице-президентском лице, ощущал себя чрезвычайно смертным. Смертным и верным. И поэтому беспрекословно занял свое место возле господина Хосокавы.

– Что они говорят? – тут же прошептал тот.

– По-моему, они собираются освободить женщин. Это еще не решено, но такое намерение у них определенно есть. Они говорят, что нас слишком много. – Со всех сторон их окружали люди, до ближайших соседей было не более шести сантиметров. Словно в восемь утра едешь в токийском метро по ветке Яманотэ. Гэн пошевелился и слегка ослабил узел своего галстука.

Господин Хосокава закрыл глаза и почувствовал, как его теплым одеялом окутывает спокойствие.

– Хорошо, – сказал он.

Значит, Роксана Косс скоро будет на свободе. Как раз вовремя, чтобы петь в Аргентине. Через несколько дней все страхи для нее останутся позади, и за судьбой остальных заложников она будет следить из безопасного места, с помощью газет. Она будет пересказывать всю эту историю на приемах, и толпящиеся вокруг люди будут удивляться и ужасаться. Люди всегда ужасаются. В Буэнос-Айресе в первую неделю она будет петь Джильду. Господину Хосокаве это показалось удивительным совпадением. Она поет Джильду, а он – маленький мальчик, который приехал с папой в Токио. Он смотрит на нее с высоты галерки, но все равно голос ее звучит чисто и нежно, как будто она совсем рядом с ним, на расстоянии вытянутой руки. Ее театральные жесты, ее грим издалека кажутся очень красивыми. Вот она поет арию вместе со своим отцом, Риголетто. Она рассказывает, как его любит, и на галерке в это время маленький Кацуми Хосокава сжимает отцовскую руку. Опера разыгрывается на гобеленовых скатертях обеденного стола, среди недопитых хрустальных бокалов, она заслоняет собой провалившееся празднование дня рождения, неудавшийся план строительства завода. Вот она взмывает ввысь, описывает круг над этой страной, а затем мягко опускается на сцену, где становится самой собой, чем-то отвлеченным и прекрасным. Теперь Роксана Косс поет в сопровождении оркестра, ее поддерживают другие голоса, они поднимаются вверх, но прекрасный голос примы звучит только для маленького Кацуми Хосокавы. Ее голос вибрирует в его ушах, поселяется внутри его, становится его частью. Она поет партию Джильды специально для него и для тысяч других людей. Он чувствует себя безымянным, равным, любимым.

В противоположных концах комнаты лежали на полу два священника Римско-католической церкви. Монсеньор Роллан расположился у той же самой софы, что и чета Тибо, только с другой стороны, рассудив, что лучше находиться подальше от окон на случай, если начнется стрельба. Ради паствы ему следовало заботиться о сохранении своей жизни. Католические священники очень часто становятся мишенями в политических распрях – если не верите, почитайте газеты. Одеяние монсеньора было мокрым от пота. Смерть – это священное таинство, и час ее известен одному Господу. Но у монсеньора Роллана были веские основания желать продления своих дней. Считалось, что ему гарантировано место епископа после того, как нынешний, дряхлый епископ Ромеро закончит свое земное существование. Ведь именно монсеньор Роллан исполняет его функции, печется об усилении и расширении влияния их церкви. Ничто в этих измученных нуждой джунглях нельзя считать незыблемым, даже католичество. Чего стоит только нашествие мормонов с их деньжищами и толпами проповедников. Что за наглость засылать своих миссионеров в католическую страну! Как будто здесь дикари необращенные! Голова монсеньора покоилась на маленькой диванной подушечке, которую он благоразумно прихватил, когда укладывался на пол, однако ноги и поясница все равно ныли, и он стал думать о том, как, когда все закончится, он примет горячую ванну, а потом не меньше трех дней проведет в своей мягкой постели. Разумеется, во всем можно обнаружить положительную сторону. Так, например, если террористы окажутся вменяемыми и монсеньор будет освобожден с первой партией заложников, то это приключение, пожалуй, даже укрепит его репутацию. То обстоятельство, что он побывал в заложниках, может превратить его в святого мученика, даже если здоровье его не пострадает.

И все бы хорошо, если бы не другой священник, что лежал на холодном мраморном полу прихожей. Монсеньор Роллан уже встречался с отцом Аргуэдасом, когда присутствовал при рукоположении последнего два года тому назад, но с тех пор совершенно забыл о его существовании. В этой стране не было недостатка в молодых людях, готовых посвятить себя церкви. Для него все эти местные парни с коротко остриженными черными волосами и в одинаковых грубых черных рубашках были на одно лицо, как дети, пришедшие к первому причастию. Монсеньор Роллан понятия не имел о том, что на приеме присутствует еще один священник, за весь вечер отец Аргуэдас ни разу не попался ему на глаза. Да и как простой молодой священник мог попасть на прием к вице-президенту?

Отцу Аргуэдасу было двадцать шесть лет, он служил в одном из самых захудалых приходов столицы, зажигал свечи, проводил причастия и исполнял обязанности не намного серьезнее тех, что исполняет квалифицированный алтарный служка. В те редкие моменты своей жизни, когда он не служил Господу молитвой или пастве делами, отец Аргуэдас ходил в университетскую библиотеку и слушал там оперу. Он спускался в подвальное помещение, уютно устраивался в специальной кабинке и слушал записи через гигантские черные наушники, сжимавшие голову до боли. Университет нельзя было отнести к числу процветающих, и опера не относилась к числу его приоритетов, поэтому хранились записи не на компакт-дисках, а на допотопных пластинках. Некоторые личные предпочтения у отца Аргуэдаса, конечно, были, но по большей части он слушал все подряд, от «Волшебной флейты» до «Волнений на Таити». Он закрывал глаза и повторял про себя слова, которых не понимал. Он проклинал своих предшественников, которые оставляли на пластинках отпечатки грязных пальцев, царапали их или, хуже того, просто крали, так что «Лулу», например, осталась без третьего акта. Вспоминая, однако, что он священник, отец Аргуэдас в раскаянии падал на цементном полу библиотечного подвала на колени.

Очень часто, слушая оперу, он ощущал, как его душа наполняется странным восторгом. Он не мог точно назвать это чувство, но оно его беспокоило… неужели то было желание? Или, может быть, любовь? Еще во время учебы в семинарии он решил отказаться от оперы, как другие молодые люди отказываются от женщин. Он считал, что в подобной страсти есть нечто греховное, особенно для духовного лица. В отсутствие других достойных исповеди грехов он вообразил, что грех оперы является его самым тяжким грехом и он должен принести эту страсть в жертву Иисусу Христу.

– Верди или Вагнер? – спросил его голос из-за исповедальной перегородки.

– Оба! – ответил отец Аргуэдас, но, оправившись от вызванного вопросом удивления, поправился: – Верди!

– Ты еще молод, – сказал голос. – Приходи ко мне через двадцать лет, если, конечно, до тех пор Господь не призовет меня к себе.

Молодой священник напрягся, стараясь узнать голос. Он знал весь клир церкви Святого Петра.

– Это грех?

– Искусство не грех. Конечно, оно не всегда добродетельно. Но это не грех. – Голос минуту помолчал, и отец Аргуэдас чуть оттянул пальцем воротничок своей рубашки, чтобы впустить немного густого теплого воздуха под одежду. – Конечно, некоторые либретто довольно-таки… в общем, сосредоточься на музыке. Музыка – вот суть оперы.

Отец Аргуэдас исполнил возложенную на него весьма условную епитимью, на радостях прочитав каждую молитву по три раза. Значит, ему не надо отказываться от своей любви! По существу, после этого случая он совершенно изменил отношение к опере и пришел к выводу, что такая красота не может быть не от Бога. Музыка есть молитва, он теперь это знал совершенно точно, и пусть слова очень часто говорили о людских грехах, но разве сам Иисус Христос не говорил о них? Когда отец Аргуэдас чувствовал, что его охватывает непонятное волнение, то просто прекращал читать либретто. В семинарии он учил латынь, но не пытался с ее помощью понять итальянский. Чайковский в этом смысле был особенно хорош, ведь русский язык был недоступен ему совершенно. К сожалению, бывали случаи, когда страсть звучала в музыке еще откровеннее, чем в словах. Незнание французского не спасло молодого священника от пагубных чар «Кармен». «Кармен» завораживала, навевала грезы. Однако отец Аргуэдас укреплял свой дух тем, что воображал, будто в любой опере все мужчины и женщины поют так сладко и чудесно лишь потому, что поют они о кроющейся в их сердцах любви к Богу.

Успокоенный исповедью, отец Аргуэдас больше не пытался скрывать свою любовь к музыке. Казалось, никто не интересуется его увлечением, тем более что от исполнения основных церковных обязанностей оно не отвлекало. Конечно, страна, в которой жил отец Аргуэдас, была не слишком передовой, как и религия, которую он исповедовал, но времена были все-таки не старинные. Прихожане относились к молодому священнику с большой симпатией, отмечали рвение, с которым он полировал церковные скамьи, его привычку каждое утро подолгу стоять на коленях, дожидаясь начала ранней мессы. Среди обративших внимание на молодого священника была женщина по имени Анна Лойя, любимая кузина жены вице-президента. Она тоже очень любила музыку и щедро одалживала отцу Аргуэдасу пластинки. Прознав о приезде Роксаны Косс, она тут же позвонила своей кузине и спросила, нельзя ли устроить, чтобы на приеме присутствовал один молодой священник. Разумеется, его не надо приглашать на обед. Во время обеда он может посидеть на кухне. Если на то пошло, священник может даже выступление Роксаны Косс послушать из кухни, но если ему разрешат в это время побыть в доме или хотя бы в саду, она будет страшно благодарна. Как-то после одной весьма посредственной репетиции церковного хора отец Аргуэдас признался Анне, что никогда не слушал оперу вживую. Величайшая любовь его жизни – разумеется, после Господа – была явлена ему лишь в черном виниле. Более двадцати лет тому назад Анна потеряла сына. Мальчику было всего три года, когда он утонул в ирригационной канаве. У нее родились другие дети, которых она тоже очень любила, и о своей потере она ни с кем не говорила. И если начистоту, теперь она вспоминала о погибшем ребенке, лишь когда видела отца Аргуэдаса. Она вновь спросила кузину по телефону: «Можно ли отцу Аргуэдасу прийти послушать сопрано?»

* * *

Ничего подобного он не мог себе даже вообразить. Этот голос казался чем-то осязаемым, видимым. Он чувствовал его даже в самом дальнем углу комнаты. Голос трепетал в складках его сутаны, касался его щек. Отец Аргуэдас и помыслить не мог, что на свете существует женщина, стоящая к Богу так близко, что Божий глас исходит из нее. Как же сильно, думал он, должна певица погрузиться в самое себя, чтобы обрести этот голос. Казалось, звук таился глубоко в недрах земли, и лишь невероятным старанием и напряжением душевных сил она сумела извлечь его оттуда, заставить пройти сквозь толщу скал и земную поверхность, сквозь фундамент дома и оказаться у своих ног, а затем – проникнуть в тело, заполнить его, впитать его тепло и, излившись из белого, как лилия, горла, устремиться к Господу на небеса. То было чудо, и отец Аргуэдас заплакал, счастливый, что ему довелось стать свидетелем.

Даже теперь, после стольких часов, проведенных на мраморном полу, голос Роксаны Косс все еще звучал, жил в мозгу насквозь продрогшего священника. Если бы ему не приказали лечь, он, скорее всего, сам попросил бы об этом. Он нуждался в отдыхе, и мраморный пол подходил как нельзя лучше. Этот пол заставлял его обращаться мыслями к Богу. Окажись он сейчас на мягком ковре, то наверняка полностью забылся бы. Отец Аргуэдас был рад провести ночь среди воплей громкоговорителей и сирен, потому что те заставляли его бодрствовать и думать. Он был рад (хотя и попросил за это у Господа прощения), что, пропустив утреннюю мессу и причастие, смог остаться в этом доме. Чем дольше он здесь оставался, тем дольше длилось волшебство, словно ее голос все еще эхом отдавался в оклеенных обоями стенах. К тому же она и сама была здесь, лежала где-то на полу. Он не мог видеть Роксану Косс, но понимал, что она не так уж далеко. Он молился о том, чтобы ночь прошла для нее спокойно и чтобы кто-нибудь догадался предложить ей лечь на одну из кушеток.

Но, кроме Роксаны Косс, мысли отца Аргуэдаса занимали и юные бандиты. Многие из них сейчас стояли, прислоняясь к стенам, расставив ноги и опершись на свои винтовки, как на посохи. Временами головы мальчишек запрокидывались назад, и они засыпали на несколько секунд, а затем, когда их колени подгибались, вздрагивали и едва не падали на свое оружие. Отец Аргуэдас часто выезжал вместе с полицией освидетельствовать тела самоубийц, и очень часто складывалось впечатление, что они совершили последнее в своей жизни действие именно в такой позе: нажав пальцем ноги на спусковой крючок.

– Сын мой, – прошептал он одному из парней, который стоял на карауле в прихожей. Здесь в основном находились официанты, повара и вообще заложники низшего ранга. Отец Аргуэдас сам был молодым человеком, и ему порой было неловко называть своих прихожан «сыновьями», но этот парнишка действительно вызывал в нем отеческие чувства. Он выглядел, как его двоюродный брат, как вообще всякий мальчик, который радостно выбегает из церкви после причастия с гостией во рту. – Подойди ко мне, сын мой.

Юноша покосился на потолок, как будто голос послышался ему во сне. Он предпочел вообще не замечать священника.

– Сын мой, подойди ко мне, – повторил отец Аргуэдас.

Теперь мальчик взглянул вниз, и на его лице отразилось недоумение. Как же можно не отвечать священнику? Как же можно не подойти, если он зовет?

– Да, отец? – прошептал он.

– Подойди сюда, – одними губами произнес священник, похлопав по полу рядом с собой – еле заметно, даже не ладонью, а одними пальцами. На мраморном полу прихожей лежало не так много людей. В отличие от устланной ковром гостиной, здесь можно было свободно вытянуться. А тому, кто всю ночь простоял, опираясь на винтовку, и мрамор покажется не хуже пуховой перины.

Парнишка испуганно оглянулся на занятых совещанием командиров.

– Мне нельзя, – прошептал он.

Парнишка был индейцем. Говорил он на северном наречии – так же бабушка отца Аргуэдаса говорила с его матерью и тетками.

– А я говорю, что можно, – властно, но ласково возразил отец Аргуэдас.

Секунду юноша размышлял, потом поднял голову, словно изучал затейливые узоры потолочной лепнины. Глаза его наполнились слезами, и, пытаясь их удержать, мальчишка отчаянно заморгал. Он очень давно не спал, руки дрожали на холодном стволе винтовки. Парнишка уже не понимал толком, где кончаются его пальцы и начинается серовато-зеленоватый металл.

Отец Аргуэдас вздохнул и не стал упорствовать. Попозже надо будет снова поговорить с мальчиком, просто чтобы напомнить ему – всякий грешник может обрести покой и прощение.

У заложников было множество различных потребностей. Некоторым снова нужно было в туалет. Другим требовалось принять лекарство, и всем без исключения хотелось встать, размяться, поесть, попить воды, прополоскать рот. Люди расхрабрились от собственных тревог, но более всего их ободряло то обстоятельство, что прошло уже более восемнадцати часов, и никто еще не умер. Заложники начинали верить, что их не убьют. Когда человек больше всего на свете хочет жить, о прочих потребностях он обычно помалкивает, зато ощутив себя в безопасности, принимается жаловаться на все подряд.

Виктор Федоров из Москвы в конце концов не выдержал и закурил, хотя в самом начале от заложников потребовали сдать все зажигалки и спички. Федоров пускал дым прямо в потолок. Ему было сорок семь лет, а курил он с двенадцати, даже в самые тяжелые времена, даже когда приходилось выбирать между сигаретами и хлебом.

Командир Бенхамин щелкнул пальцами, и один из его подчиненных бросился отнимать у Федорова сигарету. Но тот только глубже затягивался. Мужчина он был крупный. Одолеть такого, пусть даже лежащего на полу и вооруженного лишь сигаретой – задача не из легких.

– Только попробуй, – сказал он солдату по-русски. Юный террорист, разумеется, не понявший его слов, медлил, не зная, как приступить к делу. Он попытался унять дрожь в руках, затем вытащил из-за пояса пистолет и без особой охоты направил его Федорову в живот.

– Ну, отлично! – воскликнул Егор Лебедь, еще один русский, приятель Федорова. – Помрем за курево!

Что за наслаждение была эта сигарета! Насколько же приятнее закурить после целого дня воздержания. Снова чувствуешь табачный аромат, любуешься синеватым дымком. Снова ощущаешь легкое приятное головокружение, как в мальчишеские годы. Одного этого достаточно, чтобы решиться бросить – только ради того, чтобы потом начать заново. Федоров докурил сигарету до самого конца, она уже обжигала ему пальцы. Какая жалость! Он сел, напугав вооруженного мальчишку своими размерами, и потушил окурок о подошву своего ботинка.

К большому удовольствию вице-президента, Федоров положил окурок в карман своего смокинга, а парень неловко засунул пистолет обратно за пояс и скользнул прочь.

– Я больше не выдержу ни минуты! – раздался пронзительный женский крик, но когда все оглянулись кругом, то так и не поняли, кто кричал.

Через два часа после ухода Иоахима Месснера командир Бенхамин поднял с пола вице-президента, велел ему открыть дверь и позвать посредника обратно.

Неужели Месснер провел все два часа, стоя в ожидании за дверью? Его нежная кожа обгорела еще сильнее.

– Все в порядке? – спросил Месснер вице-президента по-испански, как будто все это время он, торча на солнцепеке, совершенствовал свои лингвистические навыки.

– Изменений очень мало, – ответил вице-президент по-английски, стараясь быть любезным. Он еще не совсем утратил ощущение того, что является хозяином дома.

– С лицом у вас не так уж и плохо. Она хорошо вас… как это сказать… – Он попытался подобрать нужное слово. – Починила, – наконец произнес он.

Вице-президент поднес было руку ко лбу, но Месснер удержал ее.

– Не надо его трогать. – Он оглядел комнату. – А этот японец еще здесь?

– А куда он мог деться? – спросил Рубен.

Месснер снова оглядел тела под ногами, теплые и дышащие. Воистину он видал в своей жизни картины куда хуже.

– Я должен снова попросить переводчика, – обратился вице-президент к командирам, которые смотрели в сторону, словно не замечая присутствия Месснера. Наконец один из них поднял глаза и сделал какое-то быстрое движение бровью, что Иглесиас понял как знак одобрения: мол, вперед, действуй.

Он не позвал Гэна, но пошел за ним через всю комнату. Так можно было, во-первых, размять ноги, во-вторых – произвести осмотр гостей. На лицах большинства из них при виде вице-президента появлялось нечто среднее между гримасой отвращения и улыбкой. Безо льда половина лица у него распухла самым ужасающим образом. Швы едва не лопались. Лед – дело нехитрое, это не пенициллин какой-нибудь. В доме было полно льда. На кухне по обе стороны от холодильника стояли два морозильника, в подвале – еще один для всяких припасов. На кухне имелся также специальный агрегат, который целыми днями производил лед и ссыпал его в пластиковый ящик. Но вице-президент прекрасно понимал, что не пользуется расположением командиров и, рискни он попросить у них кубик льда, немедленно получит фонарь под вторым глазом. А как приятно было бы просто постоять, прижавшись к белой прохладной металлической дверце морозильника! Даже льда не нужно, достаточно будет просто прижаться.

– Монсеньор, – сказал он, обходя монсеньора Роллана. – Мне очень жаль, что все так вышло. С вами все в порядке? Да? Хорошо, хорошо.

Это был прекрасный дом, и ковер, на котором теперь лежали его гости, тоже был прекрасный. Кто бы мог подумать, что однажды он поселится в таком чудесном доме с двумя морозильниками и агрегатом для производства льда? То была невероятная удача. Отец вице-президента был носильщиком с тележкой: сначала на железнодорожном вокзале, потом в аэропорту. Его мать растила восьмерых детей, продавала овощи, брала шитье на дом. Сколько же раз эта история уже пересказывалась в прессе? Рубен Иглесиас сам проложил себе путь в жизни. Первым в своей семье он окончил старшие классы. Работал дворником, чтобы заработать на колледж. Работал дворником и судебным клерком, чтобы заработать на юридический факультет. Потом были успешная карьера в юриспруденции, удачный подъем по шаткой политической лестнице. Все это помогло ему не меньше, чем его рост. Правда, журналисты никогда не упоминали, как удачно он женился – на дочери старшего партнера, которая забеременела от него во время празднования Рождества, как потом амбиции его жены и ее родителей продвигали его вперед и наверх. Это было уже не так интересно.

Мужчина на полу, лежащий возле обитого гобеленовой тканью кресла с подголовником, спросил что-то на языке, который Рубен принял за немецкий. Вице-президент ответил: «Не знаю».

Переводчик Гэн лежал совсем рядом с господином Хосокавой. Он что-то прошептал в ухо своему боссу, и тот закрыл глаза и едва заметно кивнул головой. Рубен совсем забыл о господине Хосокаве. «С днем рождения вас, сэр, – сказал он про себя. – У меня такое впечатление, что в этом году мы с вами вряд ли построим завод». Совсем недалеко от них лежала Роксана Косс со своим аккомпаниатором. Она выглядела, если такое вообще было возможно, даже лучше, чем накануне вечером. Волосы ее разметались, кожа блестела, словно певица наслаждалась долгожданным отдыхом.

– Как вы себя чувствуете? – тихо спросила она по-английски и дотронулась ладонью до собственного лба, показывая, что волнуется из-за его раны.

Из-за того ли, что он давно ничего не ел, или от усталости и потери крови, а быть может, из-за начавшейся инфекции вице-президенту показалось, что он вот-вот потеряет сознание. То, как она касалась своего лица, потому, что не могла встать и коснуться его лба, видение того, как она встает и все же касается… вице-президент осел на пол, уперся в ковер ладонями, наклонил голову и сидел так, пока головокружение не прошло. Он осторожно заглянул Роксане Косс в глаза: теперь в них читался ужас.

– Со мной все в порядке, – прошептал он.

В этот момент он заметил аккомпаниатора, с которым было явно не все в порядке. Казалось бы, если Роксана Косс способна проявить сочувствие к вице-президенту, то она уж точно должна позаботиться о человеке, который лежит рядом с ней. Его бледность имела явственно сероватый оттенок, и, хотя глаза были открыты, а грудная клетка чуть вздымалась, тело словно оцепенело, и это вице-президенту совсем не понравилось.

– Что с ним? – спросил он, указав пальцем на аккомпаниатора.

Роксана Косс посмотрела на лежащего рядом с ней, словно впервые его заметила.

– Сказал, что у него простуда. Мне кажется, он просто слишком нервничает.

Ее еле слышный шепот привел вице-президента в изрядное волнение, пусть он и не разобрал всех слов.

– Переводчик! – крикнул командир Альфредо.

Рубен Иглесиас хотел было подняться и протянуть руку Гэну, но тот был моложе и его опередил – вскочил на ноги первым и сам протянул руку вице-президенту. Потом взял его под руку, как будто Рубен Иглесиас внезапно ослеп, и повел по комнате. Как быстро формируются привязанности в чрезвычайных обстоятельствах! Какие безумные мысли приходят человеку в голову! Вице-президенту уже мерещилось, что Роксана Косс – любовь всей его жизни, что Гэн Ватанабе – это его сын; что его дом больше ему не принадлежит и что его жизни, то есть тому, что он считал своей жизнью, его политической карьере, пришел конец. Интересно, подумал Рубен Иглесиас, все заложники на свете чувствуют то же самое, что и он?

– Гэн, – сказал Месснер и мрачно потряс его руку, будто выражал соболезнования, – вице-президенту необходима медицинская помощь. – Он сказал это по-французски, чтобы Гэн перевел.

– Мы тратим слишком много времени на обсуждение нужд какого-то дурака, – возразил командир Бенхамин.

– Можно мне льда? – Рубен сам встрял в разговор, и тут сознание его внезапно заполнили ледяные наслаждения – заснеженные вершины Анд, олимпийские красавицы-фигуристки из телевизора – юные девушки с осиными талиями и в коротеньких прозрачных юбочках. Рубен Иглесиас словно заживо горел, а их сверкающие коньки выписывали на глади катка изящные дуги, взметая в воздух голубовато-белую ледяную крошку. Вице-президенту захотелось, чтобы его закопали в лед.

– Ишмаэль, – бросил командир одному из своих бойцов, – марш на кухню, принеси ему полотенце и лед.

Ишмаэль, один из парней, подпирающих стены, коротышка в самых изношенных башмаках, явно обрадовался. Может, был горд, что ему что-то поручили, может, действительно хотел помочь вице-президенту, а может, просто хотел прогуляться на кухню, где наверняка оставались подносы с крекерами и подтаявшими канапе.

– Моим людям никто не дает лед, когда он им нужен! – с горечью добавил командир Альфредо.

– Разумеется, – сказал Месснер, рассеянно выслушавший перевод Гэна. – Ну как, вы готовы хоть на какой-нибудь компромисс?

– Мы отдадим женщин, – сказал Альфредо. – Мы тут не для того, чтобы обижать женщин. Прислуга тоже может уйти, и священники, и те, кто болен. После этого мы составим список оставшихся. Может быть, еще кое-кого отпустим. Взамен мы кое-что хотим. – Он вытащил из кармана тщательно сложенный лист бумаги и зажал его в трехпалой левой руке. – Вот то, что нам нужно. Вторую страницу зачитаете прессе. Это наши требования. – А ведь, приступая к операции, Альфредо был так уверен в успехе их плана. В конце концов, это его двоюродный брат когда-то устанавливал в этом доме кондиционеры и стащил копию чертежей вентиляционной системы.

Месснер взял бумаги, взглянул на них и попросил Гэна прочитать. Гэн очень удивился, заметив, что у него дрожат руки. Он что-то не помнил случаев, когда предмет перевода вызывал в нем столь сильные эмоции.

– Действуя от имени народа, «Семья Мартина Суареса» захватила в заложники… – начал Гэн.

Месснер знаком остановил его.

– «Семья Мартина Суареса»?

Командир кивнул.

– А разве вы не «Истинная власть»? – Месснер понизил голос.

– Вы же сами сказали, что мы разумные люди, – не на шутку возмутился командир Альфредо. – Вы что, думаете, «Истинная власть» стала бы вести с вами переговоры? Думаете, они бы позволили женщинам уйти? Я знаю этих типов. Они всех бесполезных заложников расстреливают. А мы кого-нибудь расстреляли? Мы стараемся помочь людям, неужели непонятно? – Он сделал шаг к Месснеру – тот мгновенно понял, что дело плохо, – но между ними тут же встал Гэн.

– Мы стараемся помочь людям, – перевел Гэн медленно и отчетливо. Вторая часть предложения – «неужели непонятно?» – к делу не относилась, и он ее проигнорировал.

Месснер извинился за свою ошибку. Невинную, в общем-то, ошибочку. Это, оказывается, не «Истинная власть». Ему пришлось напрячься, чтобы сдержать улыбку.

– Когда же вы освободите первую группу?

Командир Альфредо больше не собирался с ним разговаривать. Он лишь что-то проворчал себе под нос. Даже молчаливый командир Эктор сплюнул на швейцарский ковер. Ишмаэль вернулся с двумя кухонными полотенцами, полными кубиков льда, малой толикой кухонного запаса. Командир Бенхамин выбил у него из рук один из кульков, и прозрачные кубики раскатились по ковру. Те, кто лежал поближе, тут же начали подбирать их и запихивать в рот. Ишмаэль, испугавшись, тут же с торопливым кивком сунул второй кулек вице-президенту. Рубен кивнул в ответ, решив больше не привлекать к себе излишнего внимания – повод еще раз врезать ему прикладом террористы найдут без труда. Он приложил лед к голове и вскрикнул от боли и одновременно от глубокого – глубочайшего! – удовольствия.

Командир Бенхамин прочистил горло и собрался с мыслями.

– Мы разделим их прямо сейчас, – заявил он. И обратился к своим бойцам: – Внимание! Приготовиться! – Парни вдоль стены подтянулись, выпрямили ноги, подхватили с пола ружья. – Всем на ноги! – скомандовал Бенхамин.

– Прошу внимания! – сказал Гэн по-японски. – Сейчас вам надо встать! – Хотя террористы и возражали против любых разговоров среди заложников, для Гэна они делали исключение. Он повторил предложение на всех языках, которые смог вспомнить. Даже на сербскохорватском и китайском, которых здесь никто не понимал, просто ради удовольствия поговорить свободно и чтобы никто тебя не затыкал. Команда «Встать!», собственно, не требует перевода. В определенных ситуациях люди уподобляются стаду овец. Когда один встает, другие следуют его примеру.

Все стояли одеревенелые и неуклюжие. Некоторые пытались добраться до своих башмаков, другие попросту о них забыли. Кто-то переминался с ноги на ногу, пытаясь размять затекшие конечности. Заложников охватило волнение. Если совсем недавно казалось, что они ничего не желают сильнее, чем встать, то теперь, стоя, они чувствовали себя неуютно. Совершенная ими перемена положения в пространстве уже представлялась неблагоприятной, людям мерещилось, что вставание увеличивает их шансы быть убитыми.

– Женщины, отойдите вправо, мужчины – влево!

Гэн снова проговорил предложение на всех известных ему языках, не очень представляя себе, какие страны тут представлены и кто именно нуждается в его переводе. Он невольно подражал успокоительно-монотонной интонации, с какой произносятся объявления на железнодорожных вокзалах и в аэропортах.

Но мужчины и женщины не хотели так быстро расставаться. Они цеплялись друг за друга, обхватывали за шеи. Пары, которые давно забыли, как это делается, пары, которые, может быть, даже не делали этого на публике, пылко обнимались. Теперь казалось, что этот прием просто слишком затянулся. Музыка отзвучала, танцы закончились, а парочки все стоят, притиснувшись друг к дружке, и ждут чего-то. Лишь между Роксаной Косс и ее аккомпаниатором происходило что-то не то. В его объятиях она выглядела совсем маленькой, настоящим ребенком. Казалось, она была бы рада высвободиться из его рук, но при более пристальном взгляде становилось ясно, что это Роксана Косс держит аккомпаниатора, а не он ее. Аккомпаниатор повис на певице, и страдальческая гримаса на ее лице свидетельствовала о том, что такая тяжесть для сопрано чрезмерна. Господин Хосокава, догадавшись о ее трудностях (его обнимать было некому – госпожа Хосокава пребывала в полной безопасности в Токио), обхватил аккомпаниатора и перекинул этого гораздо более высокого, чем он сам, человека через плечо, как пальто. Ноша заставила господина Хосокаву пошатнуться, но он был тысячекратно вознагражден облегчением, разлившимся по лицу Роксаны Косс.

– Спасибо, – сказала она.

– Спасибо, – повторил он.

– Вы за ним присмотрите?

В этот момент аккомпаниатор поднял голову и попытался потверже встать на ноги.

– Спасибо, – еще раз повторил господин Хосокава с нежностью.

Другие одинокие мужчины, в основном официанты, которые сами жаждали освободить певицу от этого умирающего иностранишки, ринулись на помощь господину Хосокаве и вместе с ним оттащили мокрого от пота аккомпаниатора в левую часть комнаты. Его светлая голова моталась из стороны в сторону так, словно у скандинава была перебита шея. Господин Хосокава обернулся, чтобы посмотреть на Роксану Косс, и его сердце сжалось при мысли о том, что она останется в одиночестве. Ему хотелось поймать ее ответный взгляд, но она смотрела на аккомпаниатора, висевшего на плече господина Хосокавы. Теперь, глядя на него издали, она наконец осознала, насколько ему плохо.

А господин Хосокава, наблюдая все эти пылкие прощальные поцелуи, вдруг вспомнил, что у него в мыслях не было везти сюда жену. Он даже не сообщил ей, что она тоже приглашена и что речь идет о праздновании дня его рождения. Просто сказал, что уезжает по делам. В семье было негласное правило: во время командировок мужа госпожа Хосокава оставалась дома, с дочерями. Они никогда не путешествовали вместе. Теперь он смог убедиться, насколько мудрым было такое решение. Он уберег свою жену от массы неприятностей, а может быть, и от кое-чего похуже. Он ее спас. Но все же не мог не мучиться вопросом: а каково было бы им стоять тут вместе? Как сильно опечалились бы они, услышав приказ разойтись по разным углам комнаты?

Эдит и Симон Тибо молча смотрели друг на друга – казалось, целую вечность, но на самом деле не дольше минуты. Наконец она его поцеловала, и он сказал:

– Скорей бы ты оказалась снаружи.

Он мог сказать что угодно, слова сейчас не имели значения. Он думал о тех двадцати годах брака, когда он любил ее, совсем ее не зная. Теперь он должен понести за это наказание, за все потерянные годы. Дорогая моя Эдит. Она сняла с себя тонкий шелковый шарфик. А он ведь и забыл попросить об этом. Шарфик был прелестного голубого цвета – цвета обеденных сервизов королей, цвета грудного оперения птичек, порхающих в этих забытых богом джунглях. Эдит скомкала шарф в крохотный шарик и втиснула в сцепленные руки мужа.

– Не делай глупостей, – сказала она, и, поскольку это было последнее, о чем она его попросила, он с готовностью поклялся, что не будет.

В целом разлучение заложников прошло вполне цивилизованно. Никого не пришлось оттеснять от своей половины оружейным стволом. Когда стало ясно, что время истекло, мужчины и женщины просто разошлись в разные стороны, как будто того требовал исполняемый ими сложный танец, и очень скоро партнеры снова воссоединятся в новом круге для исполнения других па.

Месснер достал из бумажника пачку своих визитных карточек и раздал их командирам, дал одну Гэну и одну – предусмотрительно – вице-президенту. Остальные он оставил на кофейном столике.

– Здесь номер моего сотового, – сказал он. – Не рабочий, личный. Захотите поговорить со мной – звоните. Специально для этого дома правительство распорядилось держать линию свободной.

Каждый взглянул на свою карточку, несколько озадаченный. Как будто Месснер приглашал их на ланч, как будто не понимал всей серьезности положения.

– Может, вам что-нибудь понадобится, – уточнил Месснер. – Может, вы захотите поговорить с кем-нибудь снаружи.

Гэн слегка поклонился. Ему хотелось поклониться Месснеру в пояс, поблагодарить за то, что он пришел в этот дом, рискуя жизнью, но он решил, что его никто не поймет. В это время к столику подошел господин Хосокава, взял одну карточку, пожал Месснеру руку и склонился в глубоком поклоне.

Командиры Бенхамин, Альфредо и Эктор отправились к группе мужчин у стены, отделили рабочих, официантов, поваров и другую прислугу и велели им встать вместе с женщинами. Раз уж их заветным желанием было совершить революцию и освободить трудовой народ, они не хотели держать его представителей в заложниках. Затем они спросили, есть ли среди мужчин больные, и этот вопрос Гэн повторил несколько раз. Казалось бы, тут каждый должен был объявить, что у него слабое сердце, но удивительное дело – в толпе заложников воцарилось молчание. Вперед выступили лишь несколько дряхлых стариков, да один красивый итальянец предъявил медицинский идентификационный браслет, после чего был немедленно возвращен в объятия супруги. Лишь один человек солгал и не был разоблачен – доктор Гомес объяснил, что у него давно не работают почки и он уже опоздал с диализом. Жена со стыдом отвернулась от него. Самый больной среди мужчин, аккомпаниатор, не смог даже сам подать голос, и его посадили в кресло в таком месте, где, как все надеялись, о нем точно не забудут. Священникам тоже позволили уйти. Монсеньор Роллан трогательно перекрестил заложников и перешел в правую часть помещения. А вот отец Аргуэдас, которого не ждали никакие неотложные дела, попросил разрешения остаться.

– Остаться? – переспросил командир Альфредо.

– Вам же понадобится священник, – ответил тот. Командир слегка улыбнулся, впервые за все время.

– Право, вам лучше уйти.

– Но если люди останутся здесь до воскресенья, кто-то должен будет отслужить мессу.

– Мы сами за себя помолимся.

– Прошу прощения, сеньор, – объявил священник, потупив глаза. – Но я остаюсь.

На том и порешили. Монсеньор Роллан мог лишь беспомощно наблюдать за этой сценой. Он уже стоял рядом с женщинами, и приключившийся с монсеньором позор наполнял его сердце звериной яростью. Он бы задушил молодого священника собственными руками, но поздно – монсеньора уже спасли.

Вице-президента вполне могли бы отпустить как нуждающегося в медицинской помощи, но он даже не стал об этом просить. Вместо освобождения ему, сотрясаемому лихорадкой и непрерывно прикладывающему к лицу лед, было велено подойти к воротам и сделать для прессы объявление об освобождении части заложников. Рубен Иглесиас даже толком не успел попрощаться с женой. Эта достойная женщина всю себя посвятила карьере мужа, но даже словом не обмолвилась, глядя на то, как супруг пускает дело ее жизни под откос. Дочерям, Имельде и Розе, вице-президент тоже не смог уделить ни минуты, а ведь они так хорошо себя вели, весь день спокойно пролежали на полу, играя в какую-то сложную игру на пальцах. Он ничего не сказал Эсмеральде – не смог найти слова, чтобы выразить свою благодарность. Он очень беспокоился за нее. Если его убьют, не откажут ли ей от дома? Он надеялся, что не откажут. У нее такая красивая осанка, и она так терпеливо возится с детьми. Она научила их рисовать зверей на маленьких камушках, а потом складывать из этих камушков сложные картины. Наверху этих камушков накопилось великое множество. Его жена вцепилась в сына с такой силой, что тот заплакал. Она очень боялась, что малыша у нее отнимут и оставят вместе с мужчинами, но Рубен погладил ее по руке и успокоил. «Не станут его причислять к мужчинам», – сказал он. Поцеловав Марко в макушку, в шелковые, пахнущие детством волосы, он направился к двери.

Президент Масуда вряд ли справился бы с такой работой. Он ни слова не мог сказать без бумажки. Президент был человек неглупый, но раскованности ему не хватало. К тому же Масуда отличался вспыльчивым и тщеславным характером и вряд ли стал бы по команде ложиться, вставать, бегать к двери и обратно. Он наверняка брякнул бы прессе что-то не то, бандиты пристрелили бы его за такую инициативу, а затем прикончили и остальных заложников. Впервые за все время террористической атаки вице-президент подумал о том, что даже лучше, что Масуда остался дома смотреть свою мыльную оперу, потому что он, Рубен, прямотой и покорностью смог спасти жизнь своей жене, своим детям, красавице-гувернантке и знаменитой Роксане Косс. Что ни говори, сейчас вице-президент был на своем месте. Месснер вышел из дверей и встал рядом с ним на крыльце. День выдался пасмурный, зато воздух был свеж и чист. Люди на другом конце аллеи опустили оружие, и в дверях показались женщины, их вечерние туалеты сверкали в лучах предвечернего солнца. Если бы не полиция и фоторепортеры, случайный прохожий мог бы подумать, что дамы поголовно разругались на приеме со своими спутниками и, разобидевшись, уходят домой. Все они плакали, косметика расплылась, волосы свисали перепутанными прядями, женщины сжимали в кулаках подолы своих длинных юбок. Большинство несли свои туфли в руках или вообще оставили туфли в доме, чулки рвались на сланцевых плитках дорожки, но женщины этого не замечали. Они словно покидали тонущее судно или спасались из горящего здания. Чем больше они удалялись от дома, тем сильнее плакали. За ними следовали немногочисленные мужчины – старики и слуги, беспомощные перед лицом ужаса, в котором, разумеется, не были виноваты.

Глава третья

Необходимое уточнение: освобождены были все женщины, кроме одной.

Она оказалась где-то посередине шеренги выходящих. Как и другие женщины, она смотрела не вперед, а назад, в гостиную, на пол, где провела, кажется, не одну ночь, а несколько лет. Она смотрела на стайку мужчин у дальней стены. Никого из них она не знала. Никого, кроме японского джентльмена, ради которого, собственно, и был затеян этот прием. По сути, она не знала и его, но он так любезно помог ей с аккомпаниатором, что Роксана Косс специально нашла его взглядом и одарила улыбкой. Мужчины переминались с ноги на ногу, вид у них был печальный и беспокойный. Господин Хосокава учтиво улыбнулся ей в ответ и склонил голову. За исключением господина Хосокавы, никто из мужчин в тот момент не думал о Роксане Косс. Они забыли и о ней, и о ее невероятном пении. Все они глядели на своих жен, выходящих на дневной свет, и думали о том, что, возможно, не увидят их уже никогда. Мужчинам трудно было дышать от переполнявшей их любви. Вот покинули дом Эдит Тибо, жена вице-президента, прекрасная Эсмеральда.

Роксана Косс уже почти достигла выхода, впереди нее было всего человек пять, как вдруг командир Эктор выступил вперед и взял ее за руку. Особой агрессии в его жесте не было. Быть может, он просто хотел ее проводить или переместить в другое место шеренги?

– Espera, – сказал он, указывая на стену, и Роксане Косс пришлось встать поодаль от остальных, рядом с большим полотном Матисса, изображающим груши и персики в вазе. В стране имелись всего две работы Матисса, и эта была позаимствована из музея специально ради приема. Но обескураженная Роксана Косс в тот момент о живописи не думала и смотрела только на переводчика.

– Подождите, – перевел Гэн на английский, стараясь, чтобы это прозвучало как можно милосерднее. В конце концов, «подождите» не значило, что она вообще никогда отсюда не выйдет. Это означало лишь, что ее выход откладывается.

Роксана Косс обдумывала услышанное. Она все еще сомневалась в значении сказанного ей, даже после перевода. Да, ей приходилось ждать в детстве. Приходилось ждать в консерватории, в очереди на прослушивание. Однако в последние годы ее уже никто не требовал ждать. Наоборот, это ее все ждали. А в этой дурацкой стране, на этом дне рождения, в окружении вооруженных головорезов – заставлять ее чего-то ждать посреди такого безумия было уже просто издевательством. Роксана Косс выдернула у командира свою руку так резко, что с носа у него соскользнули очки. Она больше не желала терпеть его прикосновений к своей коже.

– Знаете что, – заявила певица, – хорошенького понемножку!

Гэн открыл было рот для перевода, но передумал. К тому же Роксана Косс продолжала говорить:

– Я приехала сюда, чтобы работать, то есть чтобы петь на приеме, и я свою работу выполнила. Мне велели спать на полу вместе со всеми этими людьми, которых вы по каким-то причинам решили задержать, и я легла на пол. Но теперь с меня довольно!

Она указала пальцем на кресло, где сгорбился аккомпаниатор.

– Посмотрите, – сказала она, – он болен, и я должна быть рядом с ним.

Впрочем, это трудно было назвать убедительным аргументом. Голова у аккомпаниатора упала на грудь, руки безвольно свесились вдоль туловища, как флаги в безветренный день – он больше походил на мертвого, чем на больного. Когда Роксана Косс говорила, он даже не поднял головы. Шеренга женщин остановилась. Даже те, кто уже вышел на улицу, остановились посмотреть, что происходит, пусть они и не понимали, что говорит певица. В эту минуту всеобщей растерянности, в неизбежной паузе, предшествующей переводу, Роксана Косс и вознамерилась покинуть дом. Она решительно устремилась к открытой, ожидавшей ее двери. Командир Эктор бросился вслед за ней и, не сумев поймать руку, крепко ухватил за волосы. Да, такие волосы делают женщину легкой добычей – все равно что связка длинных шелковистых веревок на голове.

Затем одно за другим произошли три события: во-первых, Роксана Косс, лирическое сопрано, издала высокий пронзительный звук, в котором смешались удивление и такая боль, будто, потянув ее за волосы, командир сломал певице шею; во-вторых, все гости, за исключением аккомпаниатора, сделали шаг вперед, показывая, что готовы взбунтоваться; и, в-третьих, все террористы, от четырнадцатилетних до сорокалетних, тут же схватились за оружие и передернули затворы, и от этого металлического клекота все застыли, словно в стоп-кадре. Комната замерла в ожидании, время остановило свой бег – и тут Роксана Косс, не озаботившись даже тем, чтобы расправить платье или пригладить волосы, вернулась на свое прежнее место рядом с картиной, которая, честно говоря, была не лучшим произведением мастера.

После этого командиры начали вполголоса совещаться между собой, и даже рядовые боевики, мальчишки-бандиты, принялись тянуть шеи, чтобы лучше расслышать. Голоса командиров сливались, но можно было уловить слова «женщина», «никогда», «договор». Затем кто-то растерянно произнес: «Она же певица!» Из-за того что командиры склонились друг к другу, разобрать, кто именно это сказал, было невозможно. Может быть, все вместе.

Чтобы захватить человека в заложники, можно придумать повод и похуже. Заложник ценен тем, что его можно обменять – на деньги, или свободу, или на другого, нужного тебе человека. Человек может заменить деньги, если изыскать способ его удержания. Так почему бы не захватить человека в заложники за его драгоценный голос? Не получив то, за чем они пришли, террористы решили взять взамен кое-что другое, то, о чем они и понятия не имели до того самого момента, как оказались на четвереньках в узких туннелях вентиляционной системы. Они решили взять то, что составляло смысл жизни господина Хосокавы.

Роксана стояла у стены на фоне рассыпающихся по холсту ярких фруктов и плакала от досады и разочарования. Командиры спорили все громче, остальные женщины и слуги потихоньку выбирались из дома. Мужчины молча взирали на происходящее, юные террористы держали оружие наготове. Аккомпаниатор, который, казалось, спал в своем кресле, внезапно вскочил на ноги и тоже вышел наружу, поддерживаемый с обеих сторон кухонным персоналом, даже не поняв, что его солистка осталась в плену.

– Так-то лучше, – сказал командир Бенхамин, пройдясь по комнате, которую еще недавно усеивали тела заложников. – Теперь хоть можно дышать.

С улицы доносились крики и рукоплескания, которыми встречали освобожденных. С другой стороны садовой стены засверкали фотовспышки. В суматохе в дом вновь вошел аккомпаниатор – запереть вход никто не удосужился. Он распахнул дверь с такой силой, что та впечаталась в стену, оставив на деревянной обшивке вмятину от ручки. Аккомпаниатора вполне могли пристрелить, но, к счастью, узнали.

– Роксаны Косс там нет! – сказал он по-шведски. Голос его звучал глухо, согласные застревали во рту. – Ее там нет!

Его речь была столь невнятной, что даже Гэн не смог сразу распознать язык. Шведский он изучал в основном в студенчестве, по фильмам Бергмана, сравнивая субтитры со звучащими с экрана словами, так что беседовать по-шведски он мог лишь на самые мрачные темы.

– Она здесь, – сказал Гэн.

Казалось, возмущение ненадолго вернуло аккомпаниатору здоровье. Землистый оттенок его кожи сменился ярким румянцем.

– Всех женщин освободили! – Он размахивал руками, словно пытался распугать ворон на кукурузном поле, на синеющих губах запенилась слюна. Гэн добросовестно перевел его слова на испанский.

– Кристоф, я здесь, – сказала Роксана, помахав своему спутнику рукой, словно прием продолжался и они просто ненадолго потеряли друг дружку.

– Лучше возьмите меня, – простонал аккомпаниатор, и колени его опасно затряслись, грозя снова подогнуться. Это прозвучало восхитительно-рыцарственно, однако все присутствующие прекрасно понимали, что он не нужен никому, а нужна именно Роксана.

– Выбросьте его вон! – приказал командир Альфредо.

Двое парней выступили вперед, но аккомпаниатор, которого, как всем казалось, и охранять-то было не нужно – так жестоко трепал его таинственный недуг, – опрометью ринулся вглубь комнаты и тяжело опустился на пол у ног Роксаны Косс. Один из мальчишек прицелился в крупную белокурую голову.

– Случайно ее не пристрели! – предупредил командир Альфредо.

– Что он говорит? – возопила Роксана Косс.

С некоторой заминкой Гэн перевел.

«Случайно». Вот как это бывает в подобных передрягах. Никакого злого умысла, просто пуля попала чуточку не туда. Задержав дыхание, Роксана Косс мысленно прокляла всех собравшихся в комнате. Погибнуть от руки террориста-недоучки, не умеющего толком прицелиться, – вот уж не так она планировала завершить свой жизненный путь! Дыхание аккомпаниатора снова стало неестественно быстрым и слабым. Он закрыл глаза и прижался головой к ее ноге. Этот душевный порыв полностью истощил силы аккомпаниатора. Секунду спустя он уснул.

– Ради бога! – сказал командир Бенхамин, сделав тем самым одну из серьезнейших ошибок за время всего мероприятия, которое с самого начала было не чем иным, как чередой серьезных ошибок. – Оставьте его там, где он есть!

Как только командир произнес эти слова, аккомпаниатор рухнул лицом вниз, и его начало тошнить чем-то желтоватым и пенистым. Роксана снова попыталась распрямить его скрюченные конечности, на этот раз без чьей-либо посторонней помощи.

– Вынесите его хотя бы на свежий воздух! – воскликнула она со злостью. – Разве не видите, что ему плохо? – Все прекрасно видели, что аккомпаниатору очень, очень, просто ужасно плохо. Кожа его покрылась холодным потом, а цветом стала напоминать протухшую рыбу.

Гэн перевел просьбу, однако она осталась без внимания.

– Оперная певица вместо президента, – сказал командир Бенхамин. – Думается мне, ни хрена приличного мы на нее не обменяем.

– Вместе с пианистом она стоит больше, – попробовал возразить командир Альфредо.

– Да он и гроша ломаного не стоит.

– Оставим ее, – спокойно сказал командир Эктор, и на этом оперный вопрос был закрыт. Эктор говорил мало, но именно его бойцы боялись больше всех. Даже другие командиры проявляли осторожность в его присутствии.

Все заложники, включая Гэна, находились в это время на другой стороне комнаты. Отец Аргуэдас тихо произнес молитву, а затем направился на помощь Роксане Косс. Командир Бенхамин приказал ему вернуться, но тот только улыбнулся в ответ и кивнул головой, словно командир просто неудачно пошутил и его слова нельзя расценивать как грех. Священник только дивился тому, как колотится его сердце и подгибаются ноги. Не от страха быть убитым, нет, он не верил, что его убьют, а даже если и убьют, что ж, пусть будет так. Страшно было от цветочного запаха, от теплого золотистого свечения ее волос. С четырнадцати лет – столько было отцу Аргуэдасу, когда он отдал свое сердце Богу и отрешился от житейских забот, – подобные вещи его не волновали. Откуда же – среди всего этого ужаса и хаоса, среди смертельной опасности, нависшей над головами стольких людей, – возникло это дикое головокружение и ощущение невероятной удачи? Ему просто невообразимо повезло! Повезло, что его выделила среди других Анна Лойя, кузина жены вице-президента, что она обратилась к своей кузине со столь необычной просьбой, что эта просьба была милостиво удовлетворена и ему позволили стоять у дальней стены комнаты и впервые в жизни слушать живую оперу, и не просто оперу, а оперу в исполнении Роксаны Косс, которая была, по всеобщему мнению, величайшим сопрано нашего времени. Одно лишь то, что она приехала в эту страну, что в течение целых суток ей суждено было находиться в том же городе, что и он, уже можно было расценить как великое чудо. Узнав об этом, отец Аргуэдас долго не мог уснуть на своей койке в подвале дома приходского священника. И вот ему позволено ее видеть, и вот волею случая (который, разумеется, может стать предвестием ужасных событий, но тем не менее является, как и всякий случай, выражением воли Божьей) он может помочь ей в ее хлопотном деле по приведению в должный порядок нескладных членов ее аккомпаниатора. Он может вдыхать исходящий от нее аромат крохотных колокольчиков и видеть ее гладкую белую шею в вырезе фисташкового платья. Может заметить несколько заколок, которые она оставила в волосах, чтобы не лезли в глаза. Что это, если не дар небес? Отец Аргуэдас верил, что такой голос может иметь только божественное происхождение, и значит, ему дано приблизиться к воплощению божественной любви. А волнение в его груди и дрожь в руках – вполне естественны. Как же его сердце может не наполниться любовью, когда он оказался так близко к Богу?

Она улыбнулась ему. Ее улыбка была ласковой, но сдержанной, сообразно с обстоятельствами.

– Вы можете мне сказать, почему они меня задержали? – спросила она шепотом.

Стоило ей заговорить, как священника охватило разочарование. Нет, не в ней, ни в коем случае, но в самом себе. Английский! Ему давно твердили, что надо учить английский язык. Как там говорят туристы? «Have a nice way»[3]? Но, может быть, в данном случае это не совсем уместный ответ? Может, это вообще что-то оскорбительное? Или просьба, но о чем? Как пройти туда-то? Где купить пленку для фотоаппарата? Или даже «не найдется ли мелочи»? Он произнес про себя слова молитвы и грустно выговорил одно-единственное слово, в котором был уверен:

– English.

– А-а. – Сочувственно кивнув, она вновь вернулась к своим хлопотам.

Когда вдвоем они разместили аккомпаниатора поудобнее, отец Аргуэдас вынул носовой платок и стер бледную пену с его губ. Никакими особыми познаниями в медицине священник не обладал, но ему куда как часто случалось навещать больных и подавать причастие, которое оказывалось для них последним. И личный опыт подсказывал отцу Аргуэдасу, что этот человек, который еще недавно так чудесно играл на фортепиано, скорей нуждается в последнем причастии, чем в молитвах о выздоровлении.

– Он католик? – спросил он Роксану Косс, касаясь груди аккомпаниатора.

Она понятия не имела о том, в каких отношениях этот человек находится с Богом, и еще того меньше, какой церковью эти отношения регулируются. Она пожала плечами – ну, этот-то жест священник поймет.

– Católica?[4] – спросил он снова, скорей ради собственного любопытства, и вежливо указал на нее.

– Я? – переспросила она, касаясь своей груди. – Да. – Она кивнула: – Si, católica[5]. – Всего два простых слова, но она была очень горда, что произнесла их по-испански.

Он улыбнулся. Что касается аккомпаниатора, тут было два главных вопроса: умирает ли он и католик ли он. Когда дело касается загробного упокоения души, действовать надлежит осмотрительно. Если он по ошибке прочитает католические молитвы над иудеем, то в случае его выздоровления отца Аргуэдаса обвинят, что он воспользовался бессознательным состоянием политического заложника. Он похлопал Роксану Косс по руке. Ладошка как у ребенка! Такая белая и мягкая, округлая. На пальце красовался темно-зеленый камень размером с перепелиное яйцо, в ободке из крошечных сияющих бриллиантов. Обычно он, видя женщину с такими украшениями, думал, что лучше бы она пожертвовала его на нужды бедных, но сейчас вдруг представил, какое же это наслаждение – взять такое кольцо и нежно, аккуратно надеть его на палец Роксане Косс. Совершенно неуместная фантазия – отец Аргуэдас почувствовал, как по лбу его заструился холодный пот. А он, как назло, остался без носового платка! Чтобы отвлечься, он отправился к командирам.

– Этот человек… – начал отец Аргуэдас, понизив голос. – Похоже, что он умирает.

– Ничего он не умирает, – возразил командир Альфредо. – Он пытается вытащить отсюда певицу. Притворяется.

– Не думаю. Пульс, цвет кожи… – Он посмотрел через плечо, на рояль, на огромные букеты лилий и роз, приготовленные специально для приема, на аккомпаниатора, лежащего на ковре огромным бесформенным кулем. – Такое не разыграешь.

– Он сам решил здесь остаться. Мы выставили его вон, а он вернулся. Умирающие так не поступают.

Командир Альфредо отвернулся. Потер изувеченную руку. Уж десять лет, как нет этих пальцев, а они все болят.

– Возвращайтесь на свое место, – сказал командир Бенхамин священнику. После того как половина людей ушла, его охватило обманчивое облегчение, как будто решилась половина его проблем. Он прекрасно понимал, что заблуждается, но все равно хотел, чтобы его хоть ненадолго оставили в покое и дали насладиться этим чувством. Комната казалась теперь почти пустой.

– Мне необходимо взять с кухни немного масла для соборования…

– Никаких кухонь, – замотал головой командир Бенхамин и специально, чтобы оскорбить священника, зажег сигарету. Больше всего он жалел, что оба они – и священник и аккомпаниатор – не убрались из дома тогда, когда им было велено это сделать. Нельзя разрешать людям по собственной инициативе оставаться в заложниках. Опыта оскорбления духовных лиц у командира не было, и сигарета потребовалась ему для храбрости. Он потушил спичку и бросил ее на ковер. Хотел было выпустить дым прямо в лицо священнику, но не смог.

– Хорошо, обойдусь без масла, – сказал отец Аргуэдас.

– Никаких соборований! – повысил голос командир Альфредо. – Он не умирает!

– Я спрашивал вас только о масле, – вежливо возразил священник. – О соборовании я вас не спрашивал.

Уже всем командирам хотелось заткнуть ему рот, врезать ему как следует по физиономии, позвать кого-нибудь из боевиков, чтобы тот, приставив автоматное дуло к его спине, загнал его обратно в шеренгу мужчин, но никто из них не мог решиться на подобное. Такова была власть церкви, а может быть, и власть оперной певицы, склонившейся сейчас над человеком, которого они считали ее любовником. Между тем отец Аргуэдас вернулся к Роксане Косс. Она расстегнула верхние пуговицы рубашки аккомпаниатора и прильнула ухом к его груди. Ее волосы так живописно разметались по плечам, что аккомпаниатор наверняка пришел бы в восхищение, будь он в сознании, но пробудить его певица не могла. Не смог этого сделать и священник. Отец Аргуэдас опустился рядом с ним на колени и начал соборование. Возможно, обряд выглядел бы торжественнее, будь он в облачении, будь у него масло, а вокруг свечи, но простая молитва в некотором смысле легче находит пути к Богу. Он надеялся, что аккомпаниатор все же католик. Он надеялся, что его душа поспешит в раскрытые объятия Христа.

– Бог, Отец милосердия, смертью и воскресением Сына Своего примиривший мир с Собою и ниспославший Святого Духа для отпущения грехов, посредством Церкви Своей пусть дарует тебе прощение и мир. – Отец Аргуэдас почувствовал прилив нежности к этому человеку, почти осязаемые узы любви. Ведь он играл для нее! Он день за днем слышал ее голос, находился под его волшебным воздействием. Священник от всего сердца прошептал в мертвенно-белое ухо: – И я отпускаю тебе грехи. – И правда, он прощал аккомпаниатора за все, что тот совершил в своей жизни. – Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.

– Соборование? – спросила Роксана Косс, сжав холодную и влажную руку, которая так долго и без устали трудилась для нее. Она не знала испанского, но католические обряды узнаваемы везде. Разрешительная молитва – плохой знак.

– Через святое таинство да освободит тебя Господь всемогущий от кары в этой жизни и жизни грядущей. Да откроет Он перед тобой райские врата и дарует тебе радость вечную.

Роксана Косс глядела на него с изумлением, словно на гипнотизера.

– Он был очень хорошим пианистом, – проговорила она наконец. Она хотела присоединиться к молитвам священника, но, если честно, уже их не помнила. – Он играл очень точно, – добавила она.

– Попросим Господа явить брату нашему свою милосердную любовь и даровать ему облегчение через это святое помазание. – Отец Аргуэдас приложил большой палец к своему языку – для совершения обряда нужно было что-нибудь влажное, а ничего другого он придумать не мог. Влажным пальцем священник дотронулся до лба аккомпаниатора и сказал: – Через это святое помазание по благостному милосердию Своему да поможет тебе Господь по благодати Святого Духа…

Пытаясь вспомнить какие-нибудь молитвы, Роксана Косс снова увидела склонившихся над ней монахинь. Увидела палисандровые четки, свисающие с их поясов, ощутила запах кофе от их дыхания и легкий запах пота от их одежд. Сестра Джоанна, сестра Мария Жозефа, сестра Серена. Она помнила их всех, но слова молитв забыла начисто.

– Иногда мы заказывали сэндвичи и кофе после репетиции, – продолжала Роксана, хотя священник ее не понимал, а аккомпаниатор уже не мог слышать. – Тогда мы немного болтали.

Он рассказывал ей о своем детстве. Он из Швеции или из Норвегии? Он рассказывал, как холодно бывает там зимой, но ему казалось, что так и надо, ведь он там вырос. Мать строго-настрого запрещала играть в мяч – боялась за его руки. Как не бояться, когда столько денег отдано за уроки фортепиано.

Отец Аргуэдас помазал аккомпаниатору руки и закончил:

– …и избавив тебя от грехов, да спасет тебя и милостиво облегчит твои страдания.

Роксана зажала между пальцев прядь его чудесных белокурых волос. Они казались безжизненными. Видно было, что это волосы человека, уже не принадлежащего к этому миру. По правде говоря, порой она ненавидела аккомпаниатора. Долгое время они отлично ладили. Он знал, что от него требуется. Играл с чувством, но никогда не пытался затмить ее. Роксане Косс нравились его скромность и сдержанность. Она ни разу не пыталась вызвать аккомпаниатора на откровенность – слишком мало места он занимал в ее мыслях. Потом было решено, что он поедет с ней на эти гастроли. И едва шасси самолета оторвались от взлетной полосы, как он схватил ее руку и признался, что живет под невыносимым бременем любви. Неужели она не догадывалась? О, эти дни, проведенные подле нее, под звуки ее пения! Он прижался к ней, попытался опустить голову на ее грудь, но она его оттолкнула. Это продолжалось в течение всех восемнадцати часов полета. Продолжалось и в лимузине, который вез их в отель. Он умолял и плакал, как ребенок. Перечислял все туалеты, которые она надевала на каждой репетиции. За окнами машины непроницаемой стеной из листьев и лиан высились джунгли. Куда она едет? Аккомпаниатор попытался коснуться ее пальцем, но получил шлепок тыльной стороной ладони.

Роксана опустила голову и закрыла глаза. Сложила вместе ладони с зажатой между ними прядью его волос.

«Молитва сама по себе может радовать, – говорила сестра Джоанна. Она была любимицей Роксаны: молодая и почти хорошенькая. В столе она держала шоколад. – Не обязательно что-то просить. Можно и благодарить за что-то». – Сестра Джоанна часто просила Роксану спеть для детей майский гимн «Прими же, Мария, цветочный венец – даже в разгар чикагской зимы».

– Он постоянно просил, чтобы я рассказывала ему о Чикаго. Я выросла в Чикаго, – шептала она. – Он хотел знать, каково это – родиться и жить рядом с оперным театром. Он говорил, что теперь, когда он оказался в Италии, уже никогда ее не покинет. Говорил, что холодных северных зим больше не вынесет.

Отец Аргуэдас глядел на певицу, не в силах понять, что она говорит. Может быть, исповедуется? Или молится?

– А если он съел что-то не то? – продолжала она. – Вдруг ему попалась еда, на которую у него аллергия? А может, он был болен еще до того, как мы сюда поехали? – Она совсем не знала этого человека.

Некоторое время все трое оставались неподвижны: аккомпаниатор с закрытыми глазами и пристально глядящие в эти закрытые глаза оперная певица и священник. Потом Роксана Косс словно очнулась и уверенным движением залезла в карман аккомпаниатора, вытащила оттуда бумажник, платок и коробку мятных конфет. Она наскоро просмотрела бумажник и бросила его на пол. Паспорт тоже нашелся – шведский. Роксана Косс запустила руки в карманы аккомпаниаторских брюк. Отец Аргуэдас прервал молитву и уставился на нее. Тут она нашла шприц для подкожных инъекций – распечатанный и использованный – и маленькую стеклянную ампулу с пластиковой пробкой, пустой, но на самом дне его перекатывались одна или две капли. Инсулин. Все дело в инсулине. Им обещали, что они вернутся в отель к полуночи, вот он и взял всего одну ампулу. Она вскочила на ноги, зажав это неопровержимое доказательство в руках. Отец Аргуэдас поднял голову, когда она кинулась к командирам.

– Он диабетик! – закричала Роксана Косс.

Слово «диабетик» звучит более или менее одинаково на всех языках. У медицинских терминов латинские корни, они понятны любому. Она взглянула на мужчин у стены. Те смотрели на нее, словно Роксана Косс просто разыгрывала очередную сцену из оперы, из трагедии о смерти пианиста. «Il Pianoforte Triste»[6].

– Он диабетик! – сказала она Гэну.

Гэн, до этого момента стоявший тихо, чтобы не мешать священнику, теперь выступил вперед и разъяснил командирам то, что они, должно быть, и сами уже прекрасно поняли: человек находится в диабетической коме, а значит, его может спасти лекарство, если он, конечно, еще жив. Террористы решили взглянуть поближе. Командир Бенхамин выбросил сигарету в мраморный камин – такой большой, что в него без труда поместились бы трое упитанных детей. И действительно, трое детей вице-президента обожали играть в камине, особенно после того, как из него выгребли всю золу и отдраили камни: они воображали, что их украли ведьмы и собираются здесь изжарить. Отец Аргуэдас совершил положенный обряд и теперь просто стоял на коленях возле аккомпаниатора, сложив руки, склонив голову и молясь про себя о том, чтобы усопший обрел утешение и радость в вечной божественной любви.

Открыв глаза, он увидел, что возле аккомпаниатора он уже не один. Отец Аргуэдас ласково улыбнулся столпившимся вокруг людям.

– Кто отлучит нас от любви Божией? – сказал он, будто это все объясняло.

Стоя на коленях на полу, Роксана Косс являла собой прелестное зрелище: бледно-зеленые складки ее шифонового платья напоминали весеннюю листву, волнуемую нежными порывами апрельского ветра. Она взяла руку аккомпаниатора, ту самую руку, которую так берегла его мать, руку, которая умела без устали, час за часом играть романсы Шумана. Рука была уже холодной, а краски лица, уже давно внушавшие тревогу, становились совсем зловещими: вокруг глаз появилась желтизна, вокруг губ синева. Галстук и запонки с аккомпаниатора сняли, но он все еще был в черном фраке и белом жилете, все еще был одет для концерта. Никогда, ни одной минуты в своей жизни она не считала его плохим человеком. А пианистом он был блестящим. Его не в чем было винить – разве что не надо было ему тянуть с любовным признанием и обрушивать на Роксану Косс свои чувства, когда их закупорили в самолете. Но как упрекать его теперь, когда он мертв?

Мужчины отошли от своей стены и переместились на другую сторону комнаты, где столпились вокруг аккомпаниатора, практически плечом к плечу с террористами. Аккомпаниатор раздражал всех – и своим музыкальным талантом, и своей близостью к Роксане Косс. Но теперь, когда он умер, они почувствовали горечь утраты. В конце концов, он умер ради нее. Они уловили смысл разыгравшейся драмы даже с другого конца комнаты, даже не понимая языка действующих лиц. Он не признался ей, что болен диабетом. Остался с ней, вместо того чтобы попросить инсулин, который мог спасти ему жизнь. Бедный аккомпаниатор, их товарищ по несчастью. Он был одним из них.

– Ну вот, человек умер! – провозгласил командир Бенхамин, вскидывая руки.

При мысли о смерти его собственная хворь разыгралась не на шутку – словно кто-то принялся раскаленными иголками сшивать нервные окончания на лице.

– Как будто другие люди не умирают! – холодно возразил командир Альфредо. Он столько раз бывал на волосок от смерти! Пуля в животе с тяжелыми последствиями, отстреленные пальцы всего через полгода после первой раны, еще одна пуля, насквозь прострелившая шею.

– Мы пришли сюда не для того, чтобы убивать этих людей. Мы пришли захватить президента и уйти.

– Но президента нет! – напомнил ему Альфредо.

Командир Эктор, не доверявший никому, опустился на пол и собственноручно пощупал у мертвого яремную вену.

– Пожалуй, стоит в него стрельнуть и вынести тело наружу. Пусть знают, с кем имеют дело!

Отец Аргуэдас, погруженный в свои молитвы, вскинул голову и посмотрел прямо на командиров. Услышав, что террористы собираются стрелять в их скоропостижно скончавшегося друга, испаноговорящие заложники пришли в ужас. Те, кто не знал, что Роксана Косс не говорит по-испански, теперь поняли это, потому что она никак не прореагировала на богохульные слова Эктора и даже не изменила позы: голова опущена на руки, юбка красивыми волнами раскинулась вокруг.

Немец по имени Лотар Фалькен, знавший испанский язык достаточно, чтобы понять суть происходящего, протиснулся к Гэну и попросил перевести его слова:

– Скажите им, что ничего не выйдет! Из раны не польется кровь! Даже если выстрелить прямо в голову, снаружи все равно поймут, что смерть наступила не от огнестрельного ранения! – Лотар был вице-президентом фармацевтической компании «Хёхст», но до этого учился на биолога. Он больше всех переживал по поводу этой смерти, потому что именно инсулин составлял львиную долю продукции компании. По существу, «Хёхст» являлась ведущим немецким производителем этого лекарства. В офисе компании инсулина было в избытке, под рукой у сотрудников всегда лежали бесплатные образцы всех видов медикамента, рефрижераторы были набиты им до отказа. Лотар Фалькен приехал на этот прием, посчитав, что если «Нансей» собирается строить в этой стране завод электроники, то почему бы и их компании не открыть здесь свое производство. Теперь он стоял и смотрел на человека, который умер, не дождавшись инсулина. Он не смог спасти ему жизнь, но мог, по крайней мере, избавить его от посмертного надругательства.

Гэн перевел сказанное, стараясь подбирать слова так, чтобы задумка террористов выглядела как можно хуже, ведь он тоже не желал видеть, как стреляют в несчастного аккомпаниатора.

Командир Эктор вытащил пистолет и задумчиво посмотрел на пол.

– Это смешно, – сказал он.

Роксана Косс подняла на него глаза.

– В кого он собирается стрелять? – спросила она Гэна.

– Ни в кого, – заверил ее Гэн.

Она вытерла пальцами глаза.

– Но он же не чистить вытащил свой пистолет? Может, он теперь собирается убивать нас? – Голос ее был усталым, будничным, как будто Роксана Косс сверялась со списком хозяйственных дел.

– Вам лучше сказать ей всю правду, – прошептал Гэну вице-президент. – Если кто и может остановить это безобразие, то только она.

В компетенцию Гэна не входило решать, что для Роксаны Косс лучше, а что хуже, что говорить ей, а что нет. Он ее совсем не знал. Он понятия не имел, как она воспримет такое известие. Но тут она тронула его колено точно так же, как человек, стараясь убедить собеседника, легонько трогает того за локоть. Гэн взглянул на знаменитую руку, касавшуюся его ноги, и смутился.

– По-английски! – потребовала она.

– Они хотят стрелять в него, – признался Гэн.

– Но он же мертвый! – уточнила она на тот случай, если командиры этого еще не поняли. – Как сказать по-испански «мертвый»?

– Difunto, – ответил Гэн.

– Difunto! – Голос ее взлетел до самых верхних регистров. Она встала. В какой-то момент она совершила ошибку, сняв с ног туфли, и теперь в комнате, полной мужчин, казалась совсем крошкой. Даже вице-президент был выше ее на несколько сантиметров. Но когда Роксана Косс расправляла плечи и гордо поднимала голову, она, казалось, вырастала, как будто за годы, проведенные на сцене, научилась менять не только голос, но и свою сущность. А на этот раз бушевавший в ней гнев словно возвысил певицу над всеми окружающими. – Учтите, – обратилась она к командирам, – каждая пуля, выпущенная в этого человека, прежде пройдет через меня!

Она чувствовала себя ужасно виноватой перед аккомпаниатором. Тогда, в самолете она потребовала у стюардессы, чтобы та нашла ей другое место в самолете, но салон был набит до отказа. В попытках его успокоить она проявила немалую жестокость.

Роксана Косс указала пальцем на Гэна, который помялся, но все-таки перевел им то, что она сказала.

Стоящие вокруг, словно на выставке, мужчины горячо одобрили происходящее. Такая любовь! Он умер за нее, она умрет за него!

– Вы захватили женщину, американку и человека, известного во всем мире, и если вы меня убьете, а вам, уж поверьте, придется… Вам все понятно? – повернулась она к переводчику. – То гнев Божий падет на вас и на весь ваш народ!

Гэн переводил четко и дословно, но все присутствующие и без того прекрасно понимали, о чем она говорит. Точно так же они понимали Роксану Косс, когда она пела Пуччини по-итальянски.

– Уберите его отсюда! Выбросьте его, если вам надо, за ворота, пусть те, кто там стоит, отправят его домой в гробу! – На лбу у Роксаны Косс проступил пот, и ее лицо сияло, точно у Жанны д’Арк перед сожжением. Закончив свою тираду, она вздохнула во всю глубину своих могучих легких и снова села на пол – спиной к командирам – и склонила голову к груди своего аккомпаниатора. Грудь была совершенно неподвижной. Роксана Косс с удивлением обнаружила, что ей приятно прикасаться к телу аккомпаниатора, и в недоумении спрашивала себя: неужели именно теперь, после его смерти, она начинает его любить? Чтобы поддержать в себе это чувство, она его поцеловала. Губы аккомпаниатора были дряблыми и холодными, а зубы под ними – твердыми, неподатливыми.

Откуда-то из середины толпы выступил господин Хосокава и достал из кармана чистый и выглаженный носовой платок. Как дико, подумал он, оказаться в таком унизительном положении, что можешь предложить женщине лишь такую малость. Тем не менее Роксана Косс охотно взяла платок, словно только о нем и мечтала, и приложила к глазам.

– Вы все, давайте назад! – приказал командир Бенхамин, не желавший становиться свидетелем еще одной душещипательной сцены. Сам он тоже отошел, сел в кресло у камина и зажег сигарету. Делать было нечего. Он не мог ее ударить, как следовало бы – после этого в комнате наверняка начался бы бунт, и командир не был уверен, что его юные бойцы не встанут на защиту сопрано. Он не понимал только одного: почему ему жалко аккомпаниатора? Альфредо был прав, люди умирают сплошь и рядом. Частенько ему казалось, что половина всех людей, которых он в жизни знал, уже мертва. Вся штука была в том, что друзья и знакомые командира не просто скончались, но были убиты разнообразными чудовищными способами, и гибель их являлась командиру в ночных кошмарах. Но этот человек, аккомпаниатор, умер сам по себе, просто умер, а это совершенно другое дело. Командир Бенхамин подумал о своем брате: тот сидел в тюрьме и тоже почти что умер, потому что день за днем проводил в холодной, темной дыре. Хоть бы брат продержался еще немного, пару дней, пока их требования не будут удовлетворены и он не сможет выйти на свободу. Смерть аккомпаниатора взволновала командира. Оказывается, люди могут умирать просто оттого, что другие люди вовремя не приходят им на помощь.

Он посмотрел на дым своей сигареты.

– Отойдите оттуда сейчас же! – вновь скомандовал он толпе, и на этот раз все подчинились. Даже Роксана поднялась на ноги и выполнила команду вместе с остальными. Она выглядела очень усталой. Командир велел бойцам вернуться на прежние позиции. Заложникам было велено рассесться на стульях и ждать.

Альфредо подошел к телефону и нерешительно взял его в руки, как будто не совсем точно знал, что с ним делать. Все-таки сотовым телефонам не место на войне, с ними все выглядит как-то несерьезно. Он пошарил в одном из многочисленных карманов своих защитных штанов, достал карточку Месснера и набрал номер. Он сообщил ему, что у них тут появился больной, вернее мертвый, и необходимо переговорить об эвакуации тела.

Без аккомпаниатора атмосфера изменилась. Кто-то может подумать, что тут следовало бы сказать: «После освобождения ста семнадцати заложников атмосфера изменилась». Или: «После того как террористы пообещали, что никого не убьют, атмосфера изменилась». Но это было неправдой. Все переживали именно смерть аккомпаниатора, даже те, кто совсем недавно разлучился с женой или любовницей, кто с тоской смотрел им вслед, когда они шагали к свободе в своих великолепных вечерних туалетах. Теперь они думали только об умершем. Они совсем его не знали. Многие думали, что он американец. И вот они стояли в гостиной, преспокойно вырабатывая в своих организмах инсулин, а он умер без инсулина, не желая расставаться с женщиной, которую любил. Каждый задавал себе вопрос, смог бы он сам поступить так же, и каждый решал для себя – пожалуй, нет, не смог бы. Было в аккомпаниаторе какое-то любовное безрассудство – их оно покинуло вместе с молодостью. Заложники не знали только одного: у Роксаны Косс, которая теперь сидела в уголке громадного дивана и тихонько плакала, уткнувшись в платок господина Хосокавы, никогда не было романа с аккомпаниатором, как человека она совсем его не знала, а когда он попытался открыть ей свои чувства, это обернулось катастрофой. Любовь, во имя которой столь легко и глупо жертвуют жизнью, всегда безответна. Симон Тибо никогда бы не погиб таким бессмысленным образом ради Эдит. Совсем наоборот: он бы пустился на любые унижения. Лишь бы только провести с любимой женщиной остаток дней. Но, не зная фактов, никто толком не понимал, что же случилось на самом деле, и поэтому все думали, что аккомпаниатор был лучше и храбрее их, что любил гораздо сильнее, чем способны любить они.

Дом охватил упадок. Цветы, в огромном количестве украшавшие помещение, начали увядать, на лепестках белых роз появилась тонкая коричневая кайма. Шампанское в недопитых бокалах выдохлось и потеплело. Юные террористы вымотались настолько, что засыпали прямо у стен и сползали на пол, не просыпаясь. Заложники по-прежнему находились в гостиной, некоторые перешептывались, но большинство сидело молча. Люди устраивались поудобнее в креслах и тоже засыпали. Своим стражам они не доставляли ни малейшего беспокойства. Разбирали с диванов подушки и растягивались на полу – почти так же, как в предыдущую ночь, только гораздо удобнее. Все понимали, что выхода у них нет, что они должны оставаться в этой комнате, вести себя тихо, избегать резких движений. Никто даже не помышлял о том, чтобы сбежать через окно ванной комнаты, куда все ходили теперь без охраны, – может быть, по какому-то негласному джентльменскому соглашению. И все выказывали особое преувеличенное уважение к телу аккомпаниатора, их аккомпаниатора, ведь теперь им предстояло жить, по мере сил равняясь на него.

Когда появился Месснер, он спросил перво-наперво о Роксане Косс. Губы его теперь казались тоньше, выражение лица непреклоннее; говорить он стал внезапно по-немецки. Гэн тяжело поднялся со своего кресла и начал переводить командирам его слова. Те указали на женщину на диване, с платком, прижатым к глазам.

– А сейчас она должна отсюда уйти, – сказал Месснер тоном, не терпящим возражений.

– А что, появился президент? – спросил командир Альфредо.

– Она должна сопровождать домой тело. – Перед командирами стоял теперь совсем другой Месснер. Вид комнаты, усеянной лежащими на полу заложниками, покалеченного вице-президента и парней с автоматами – все это вызывало у него в прошлый раз тягостное ощущение. Но теперь он был по-настоящему зол. И не вооружен ничем, кроме маленького красного значка, что красовался у него на руке для защиты от направленных на него автоматов.

Командиры встретили его гнев со сверхъестественным терпением.

– Мертвым, – объяснил Эктор, – все равно, кто находится рядом с их гробом.

– Вы сказали «всех женщин»!

– Мы прошли через вентиляционные ходы, – напомнил ему командир Бенхамин, а затем, после паузы, добавил образное выражение: – Как кроты.

– Я должен убедиться, что могу вам доверять, – сказал Месснер. Гэн изо всех сил старался передать его напористые интонации, манеру произносить каждое слово так, что оно звучало ударом колотушки по барабану. – Вы мне тут говорите всякие вещи… А почему я должен вам верить?

– Мы отпустили слуг, больных и всех женщин, кроме одной. Похоже, она представляет для вас наибольший интерес? Задержи мы другую, вы не придали бы этому такого значения?

– Так я могу вам доверять?

Бенхамин с минуту обдумывал его слова. Потом поднял руку, словно для того, чтобы потрогать свою болячку на щеке, но передумал.

– Мы с вами по разные стороны баррикад.

– Швейцарцы никогда не встают на чью-либо сторону, – оборвал его Месснер. – Мы держим только сторону Швейцарии.

Никто из командиров не нашел, что еще сказать Месснеру. Тому не требовались доказательства, что аккомпаниатор, лежащий у его ног, мертв. Священник накрыл его тело скатертью, и скатерть была совершенно неподвижна. Месснер без дальнейших церемоний вышел из дома и вернулся через час в сопровождении помощника. Они привезли с собой медицинскую каталку, которыми пользуются сотрудники скорой помощи, нагруженную коробками и пакетами, а сняв поклажу, отрегулировали высоту каталки и попытались взгромоздить на нее крупное тело аккомпаниатора. В конце концов им пришлось призвать на помощь нескольких юных террористов. Смерть делает человека очень тяжелым, как будто все его прежние деяния, все каждодневные труды возвращаются к нему в последние мгновения и ложатся свинцовым грузом на грудь. Когда аккомпаниатора все-таки уложили и пристегнули, из-под узорчатой скатерти выскользнули его красивые руки. Наконец его увезли из зала. Роксана Косс отвернулась, словно разглядывая диванные подушки. Господину Хосокаве показалось, что она воображает себя Брунгильдой и мечтает о коне, который унес бы ее в огонь вслед за телом возлюбленного.

– Мне представляется, что не следовало доставлять нам еду таким способом, – заметил вице-президент сидящему рядом с ним незнакомцу, хотя был голоден и хотел поскорее ознакомиться с содержимым ящиков. – Мне представляется, из уважения к смерти они могли бы сделать две отдельные ходки. – Предзакатный свет пробивался сквозь высокие окна гостиной и рисовал на полу золотые полосы. До чего же красивая комната, подумал Рубен, особенно в это время дня. Он очень редко возвращался домой до темноты, а часто и вовсе не бывал дома, замещая президента то в одной поездке, то в другой. Лед в полотенце почти полностью растаял, и рукав его крахмальной рубашки насквозь промок от постоянно стекающей по руке воды. Впрочем, влажная прохлада полотенца все равно приносила облегчение распухшему лицу. Вице-президент размышлял, где будут спать сегодня ночью его жена и дети: может быть, президент и его жена пригласят их к себе, чтобы сделать на этом рекламу? А может, их разместят под охраной в отеле? Хорошо бы они нашли приют у кузины Анны. Анна утешит жену, развлечет детей, выслушает отчет девочек о нападении бандитов. Конечно, придется спать в кроватях по двое, а кому-то придется лечь и на раздвижной софе, но тут нет ничего страшного. Все лучше, чем в чопорных гостевых покоях у Масуды, тем более что Эсмеральду он наверняка пошлет спать на половину слуг.

Гэн и господин Хосокава устроились на другом конце комнаты возле окон, подальше от своих соотечественников. Строгие правила вежливости не позволяли другим мужчинам присоединиться к ним без приглашения. Даже в таких чрезвычайных обстоятельствах субординация оставалась нерушимой. В своем нынешнем настроении господин Хосокава не нуждался в компании.

– Он был потрясающим аккомпаниатором! – сказал он Гэну. – Я чувствую свою ответственность за них обоих. – Из всех мужчин в комнате господин Хосокава был единственным, кто оставался в пиджаке и галстуке. И каким-то удивительным образом его костюм совершенно не измялся.

– Вы хотите, чтобы я ей сказал?

– Что?

– Об аккомпаниаторе? – уточнил Гэн.

Господин Хосокава посмотрел на Роксану Косс, которая по-прежнему сидела отвернувшись и скрыв лицо за занавесью волос. Несмотря на то что рядом с ней на софе сидели другие люди, она казалась совершенно одинокой. Священник находился рядом с ней, но не с ней. Глаза его были закрыты, губы беззвучно шептали слова молитвы.

– О, я думаю, она это знает! – Господин Хосокава неуверенно добавил: – Скорее всего, ей все об этом уже говорили.

Гэн не настаивал. Он ждал. В его обязанности не входило давать советы господину Хосокаве. Он знал, что секрет его профессии заключается в умении ждать, пока хозяин сам придет к тому или иному заключению.

– Если это не покажется слишком бестактным, – наконец сказал господин Хосокава, – может быть, вы передадите ей мои соболезнования? Скажите ей, что я считаю ее аккомпаниатора смелым и талантливым человеком.

Он посмотрел Гэну прямо в глаза, чего обычно не делал.

– А что, если я действительно несу ответственность за его смерть? – спросил он.

– Каким образом?

– Это же мой день рождения. Они приехали сюда ради меня.

– Они приехали сюда работать, – возразил Гэн. – Они вас вообще не знали.

Господин Хосокава, которому только что исполнилось пятьдесят три, выглядел внезапно постаревшим. Он совершил ужасную ошибку, принимая такой дар, и теперь как будто расплачивался годами своей жизни.

– Скажите ей, да-да, скажите ей обязательно, что я очень скорблю.

Гэн кивнул, поднялся со своего места и пересек комнату. Комната была огромная. Даже если не считать большой прихожей и столовой, примыкавших к ней с разных концов, сама гостиная имела весьма сложную конфигурацию и состояла из трех отдельных помещений, так сказать, комнат в комнате, заставленных стульями и креслами. Для концерта вся мебель была сдвинута к стенам, а потом, в ходе дальнейших событий, постепенно снова возвращалась в середину, составляясь в разрозненные причудливые фигуры – заложники устраивались как могли. Если поставить здесь стойку регистратуры, будет точь-в-точь огромное гостиничное фойе. А если бы здесь был пианист, подумал Гэн… но тут же отбросил эту мысль. Роксана Косс сидела одна, но неподалеку от нее стоял юный террорист, прижимая к груди винтовку. Гэн узнал мальчишку. Это он держал Роксану Косс за руку, когда все заложники только легли на пол. Интересно, почему он запомнил именно этого, хотя совсем не различал остальных? Очевидно, что-то было в его лице – нежном и довольно смышленом, что-то, что выделяло парня среди других. Гэну самому не понравилось, что он это заметил. В этот момент боец открыл глаза и встретился взглядом с переводчиком. Секунду они смотрели друг на друга, а затем одновременно отвернулись. В животе у Гэна появилось странное тянущее чувство. Тем легче будет говорить с Роксаной Косс. Она не пугает его так, как этот парнишка.

– Прошу прощения, – обратился он к певице. Гэн выбросил из головы юного террориста. Никогда в жизни он не подошел бы к ней по собственному почину. Никогда бы не нашел в себе мужества самому выразить сочувствие и соболезнования, точно так же как господин Хосокава не нашел бы в себе мужества обратиться к ней напрямую, даже будь его английский превосходным. Но вместе они ощущали себя в этом мире вполне свободно: две половинки мужества, составляющие вместе одно храброе целое.

– Гэн! – сказала Роксана Косс и грустно улыбнулась. Глаза ее все еще были заплаканными. Она встала с дивана и взяла переводчика за руку. Из всех людей в комнате лишь его она знала по имени, и ей было приятно произносить это имя вслух. – Гэн, спасибо вам за то, что вы их остановили.

– Я никого не останавливал, – покачал головой Гэн. Он очень удивился, услышав свое имя из ее уст. Удивился, как оно звучит. Удивился прикосновению ее руки.

– Но много ли смысла было бы в моих словах, не окажись вы рядом? Без перевода это были бы просто женские крики.

– Вы и так выразились совершенно ясно.

– Подумать только, они хотели в него стрелять! – Она отпустила его руку.

– Я рад, – начал было Гэн и остановился, соображая, чему в самом деле он может быть рад. – Я рад, что покой вашего друга не был нарушен. Уверен, что очень скоро его переправят домой.

– Да, – сказала она.

Гэн и Роксана одновременно представили себе аккомпаниатора, возвращающегося домой: вот он сидит в самолете возле иллюминатора и смотрит на облака, клубящиеся над этой страной.

– Мой работодатель, господин Хосокава, просил меня передать вам свои соболезнования. Просил сказать, что ваш аккомпаниатор был очень талантлив. Для нас было большой честью услышать его игру.

Она кивнула.

– Он прав, – сказала она. – Кристоф был очень хорошим. Думаю, люди нечасто обращают внимание на аккомпаниаторов. Это очень любезно со стороны вашего работодателя. – Она раскрыла ладонь. – Он дал мне носовой платок. – Платок напоминал крохотный белый флажок, скомканный между ее пальцев. – Боюсь, я его испортила. Возвращать, наверное, не имеет смысла.

– Разумеется, он не будет возражать, если вы оставите его у себя.

– Скажите мне еще раз его имя.

– Хо-со-ка-ва.

– Хосокава, – повторила она медленно. – Ведь это его день рождения мы тут отмечали?

– Да. Он чувствует себя ужасно виноватым из-за всего случившегося. У него очень развито чувство ответственности.

– За то, что это его день рождения?

– За то, что вы и ваш друг приехали сюда выступать. Он считает, что вы оказались в этой ловушке из-за него, и, может быть, ваш друг… – И снова Гэн остановился. Такая прямолинейность была ни к чему. Вблизи лицо Роксаны Косс казалось совсем юным, почти девичьим – ясные глаза, длинные волосы. Но Гэн знал, что певица старше его по крайней мере лет на десять, ей уже под сорок.

– Передайте господину Хосокаве, что я… – сказала она, но прервалась и начала убирать с лица волосы и закалывать их оставшимися шпильками. – Да какого черта?! Можно подумать, я так занята, что не могу поговорить с ним сама. Он говорит по-английски? Ну, вы переведете. Вы сейчас среди нас единственный, кто занимается делом. На свете есть языки, на которых вы не говорите?

Гэн улыбнулся, представив себе длинный список языков, на которых он не говорил.

– На большинстве языков я не могу сказать ни слова, – ответил он.

Роксана Косс взяла его под локоть, словно боялась лишиться чувств, и они вместе проследовали через комнату. Ей и вправду стоило опасаться обморока. У сопрано выдался крайне тяжелый день. Все мужчины в комнате замолкли, подняли головы и проводили их взглядом: молодой японский переводчик бороздит просторы гостиной рука об руку со знаменитой певицей! Какое удивительное и прелестное зрелище представляла ее ладонь на его рукаве, и эти бледные пальцы, почти касающиеся его запястья!

Когда господин Хосокава, который все это время старался смотреть в другую сторону, понял, что Гэн ведет Роксану Косс прямо к нему, то почувствовал, что краснеет до самого ворота рубашки, и вскочил на ноги в ожидании гостьи.

– Господин Хосокава, – сказала Роксана и протянула ему руку.

– Госпожа Косс, – ответил он и поклонился.

Роксана села на стул, господин Хосокава занял соседний. Гэн придвинул к ним стул поменьше и уселся в ожидании.

– Гэн сказал, что вы чувствуете свою вину за все происходящее, – начала она.

Господин Хосокава кивнул. Он говорил с ней с предельной откровенностью: так разговаривают люди, знакомые всю жизнь. Но что такое жизнь? Этот день? Этот вечер? Террористы перевели стрелки часов, и всякое понятие о времени исчезло. Теперь, когда чувство вины удавкой сжимало его горло, лучше быть честным, пусть и в ущерб приличиям. Господин Хосокава признался, что отклонил множество приглашений, поступивших из этой страны, но согласился, узнав, что приедет она. Признался, что у него и в мыслях не было устанавливать с этой страной экономическое сотрудничество. Признался, что всегда был большим поклонником ее таланта, и перечислил города, в которых видел ее на сцене. Наконец, он признался, что в некоторой степени несет ответственность за смерть аккомпаниатора.

– Нет, – возразила она. – Нет-нет! Я пою в самых разных местах. Но очень редко соглашаюсь петь на частных приемах. Говоря по правде, у большинства людей просто нет на меня денег. Но раньше я давала частные выступления. Я приехала сюда вовсе не из-за вашего дня рождения. При всем моем уважении к вам, я даже не помнила, кто виновник торжества. Кроме того, насколько я понимаю, эти люди пришли сюда тоже не из-за вас: им нужен президент.

– Да, но я, так сказать, запустил механизм, – настаивал господин Хосокава.

– А может, это я запустила? – ответила она. – Я тоже хотела отказаться. И отказывалась несколько раз, пока наконец они не предложили мне очень много денег. – Она наклонилась вперед, и Гэн с господином Хосокавой тоже склонили головы. – Не поймите меня превратно. Я не считаю, что винить в случившемся некого. Виноватых тут полным-полно. Но вы в их число не входите.

Если бы в этот момент члены «Семьи Мартина Суареса» вдруг открыли настежь двери, бросили свои автоматы и отпустили на волю всех заложников, то и тогда господин Хосокава не почувствовал бы такого облегчения, какое он ощутил, услышав, что Роксана Косс его прощает.

Несколько бойцов вскрыли пакеты, которые привез на каталке Месснер, и принялись раздавать присутствующим сэндвичи, банки с газировкой, куски шоколадного пирога и воду в бутылках. Что-что, а голодная смерть, по всей видимости, им теперь не угрожает. Когда они взяли по сэндвичу, парень легонько встряхнул пакет, предлагая брать еще. Быть может, из-за того, что они сидели с Роксаной Косс?

– Такое впечатление, что я осталась на ужин, – сказала она, разворачивая один из свертков, будто подарок. Внутри оказались два толстых ломтя хлеба, а между ними – кусок мяса, приправленный чем-то красно-оранжевым – не то соусом, не то болгарским перцем. Сок закапал на бумагу, которую певица расстелила на коленях. Мужчины вежливо ждали, пока она начнет есть, но долго ждать им не пришлось: она была голодна.

– Отличный бы вышел скандальный снимок, – сказала Роксана Косс, поднося сэндвич ко рту. – Вообще-то я очень разборчива в еде.

– В чрезвычайных обстоятельствах правилами можно и поступиться, – сказал господин Хосокава, а Гэн перевел. Ему было приятно смотреть, как она ест, приятно сознавать, что горе не захлестнуло ее настолько, чтобы угрожать здоровью.

Гэн, посмотрев на свой сэндвич – два куска влажного хлеба и кусок жирного мяса (еще вопрос, чье это мясо?), призадумался, так ли уж он голоден. Оказалось, что очень голоден. Он отвернулся от Роксаны и господина Хосокавы, опасаясь, что измажет губы оранжевым жиром. Но Гэн не успел осилить и половины сэндвича, как подошел один из парней, в бейсбольной кепке. Мало-помалу переводчик начинал различать этих мальчишек. Вот у этого к бейсбольной кепке приколот значок с Че Геварой; у другого на боку висит нож; у третьего – на шее, у самого горла, болтается дешевая ладанка со Святым Сердцем. Некоторые были очень высокими, другие очень маленькими, у некоторых только-только пробивались усики, кто-то был весь в прыщах. Мальчишка, которого Гэн приметил с самого начала возле Роксаны, тонкими чертами лица походил на изображения Мадонны. А парень, который подошел к нему сейчас, говорил на таком безграмотном испанском, что Гэну пришлось изрядно постараться, чтобы разобрать: его хотят видеть командиры.

– Прошу меня извинить, – сказал переводчик по-английски и по-испански, снова завернув в бумагу свой ужин и осторожно положив сверток под стул в надежде, что, когда он вернется, все будет на месте. Особенно ему хотелось попробовать пирога.

Командир Эктор делал карандашные пометки в блокноте, старательно выводя каждое слово.

– Имя? – спросил командир Альфредо человека, сидящего на красной оттоманке возле камина.

– Оскар Мендоса. – Человек вытащил носовой платок и вытер рот. Он только что прикончил кусок пирога.

– Документы есть?

Господин Мендоса вынул бумажник, нашел там водительское удостоверение, кредитную карту, фотографии пяти дочерей. Эктор занес в блокнот всю информацию, включая и домашний адрес. Командир Бенхамин взял фотографии и стал их рассматривать.

– Род занятий? – спросил он.

– Подрядчик. – Господину Мендосе очень не понравилось, что они записали его адрес. Он жил на расстоянии всего лишь пяти миль от этого дома. Он собирался предложить свои услуги по строительству завода, который, как ему было сказано, господин Хосокава планировал здесь открыть. Вместо этого ему пришлось спать на полу, разлучиться с женой и дочерями – бог знает, на какой срок, – и гадать, пристрелят его или не пристрелят.

– Здоровье?

Господин Мендоса пожал плечами:

– Нормальное вроде. Я ведь здесь.

– А вы точно это знаете? – Бенхамин вспомнил, каким тоном разговаривал с ним доктор, когда несколько лет назад он приехал в город со своим лишаем. – Патологии есть?

Господин Мендоса взглянул на него так, словно его спрашивали о внутреннем устройстве его наручных часов.

– Понятия не имею.

Гэн встал позади них и ждал, а они продолжали свои расспросы, интересные разве что тем, сколь невразумительные ответы они за собой влекли. Командиры решили продолжить отсев заложников. Они пытались выяснить, не может ли кто-то еще некстати умереть. Кончина аккомпаниатора заставила их поволноваться. Притихшая было толпа на улице при виде завернутого в скатерть тела снова начала вопить.

– У-бий-цы! У-бий-цы! – скандировали люди.

С улицы через громкоговорители шел нескончаемый поток сообщений и требований. Телефон звонил не переставая: все кому не лень предлагали себя в переговорщики. Очень скоро выяснилось, что большинству террористов необходимо поспать. Командиры разругались по поводу какой-то чепухи – Гэн даже не смог уловить, в чем было дело. Эктор прекратил дебаты, пальнув из пистолета в каминные часы. В руках у бандитов все еще находилось слишком много людей, даже теперь, когда их количество уменьшилось вполовину. Командиры расспрашивали заложников одного за другим, записывали ответы и имена. Гэн подключался в тех случаях, когда заложники не говорили по-испански. Главные надежды командиры возлагали на иностранцев – на иностранные правительства, готовые платить иностранный выкуп. Командиры вынуждены были срочно придумывать новый план взамен провалившегося. Пусть президент от них улизнул, но должен же здесь найтись кто-то ценный, кто хоть как-то окупит их старания? Командиры собирались переговорить с каждым заложником в отдельности, выбрать самых важных персон и попробовать обменять на своих товарищей, томящихся в строго охраняемых тюрьмах, или, по крайней мере, получить за них как можно больше денег. Однако дело шло бестолково. Заложники сознательно умаляли свою значимость во время допроса.

– Нет-нет, строго говоря, я не руковожу компанией.

– Я просто член совета директоров.

– Этот дипломатический пост вовсе не такой важный, как кажется. Мне его зять выбил.

Никто из заложников особо не хотел врать, люди лишь старались немного припрятать правду. Их нервировало то, что ответы записывались.

– Вся информация будет проверена нашими людьми в городе, – снова и снова повторял командир Альфредо, а Гэн переводил это на французский и немецкий, греческий и португальский, не забывая менять выражение «наших людей в городе» на «их людей в городе». За такими вещами переводчик должен следить.

Посреди беседы с одним из заложников, датчанином, который, как предполагалось, был потенциальным инвестором несуществующего проекта компании «Нансей», Бенхамин – верхняя часть лица у него полыхала огнем – повернулся к Гэну.

– Где ты такого ума набрался? – спросил он осуждающе, будто где-то в доме хранилась крупная сумма интеллекта и Гэн ее единолично присвоил.

Гэн чувствовал себя усталым, а вовсе не умным. Его мучил голод. От недосыпа в голове звучали колыбельные мелодии. Скорее бы вернуться к недоеденному сэндвичу!

– Сэр? – переспросил он. Он видел господина Хосокаву и Роксану Косс, спокойно сидящих бок о бок и неспособных вести разговор, потому что их переводчик помогал террористам составлять базу данных.

– Где ты выучил столько языков?

Гэн не чувствовал ни малейшего желания пересказывать свою биографию. Переводчика больше волновало, на месте ли его сэндвич. А пирог? Он поразмыслил над тем, сочтут ли его достойным освобождения, и с покорным смирением утвердился во мнении, что вряд ли.

– В университете, – просто ответил Гэн и повернулся к человеку, которого допрашивали террористы.

Когда списки удерживаемых и отправляемых на волю заложников были составлены, Гэн, по идее, должен был возглавлять список кандидатов на освобождение. Он ничего не стоил, не имел никакого политического влияния. Он был лишь наемным работником, как те, кто тонкими ломтиками нарезал лук для торжественного обеда. Но его имени не оказалось ни в одном из списков. О Гэне словно забыли. Не то чтобы он жаждал выйти на свободу с господином Хосокавой. Он бы и сам, подобно молодому священнику, попросился остаться, но все-таки лучше бы его спросили. Когда с допросами и списками было покончено, стоял уже поздний вечер. По всей комнате зажглись лампы. Гэн получил задание сделать копии списков. Как-то само собой получилось, что он сделался у террористов секретарем.

В итоге в заложниках решено было оставить тридцать девять человек, считая переводчика (тот сам себя вписал в один из списков). А в самом окончательном варианте их оказалось сорок, потому что отец Аргуэдас снова отказался уйти. При наличии пятнадцати солдат и трех командиров получилось приблизительно по два заложника на каждого террориста, что показалось командирам вполне приемлемым. Учитывая, что изначальный план предписывал восемнадцати террористам захватить в плен одного президента, этот пересчет демонстрировал наличие у них рационального мышления. Конечно, лучше всего было бы сначала хорошенько помучить кандидатов на освобождение, продержать их еще с недельку, а затем позволить им убираться вон по одному в обмен на выполнение своих требований. Но террористы очень устали. Заложники все время чего-то хотели и на что-то жаловались – террористы будто взялись присматривать за оравой капризных детей, которых необходимо опекать, успокаивать и развлекать. Командиры уже мечтали от них отделаться.

Вице-президент, не в силах больше смотреть на беспорядок, принялся хлопотать по хозяйству. Он собрал фужеры и составил их на большой серебряный поднос, который, как он знал, хранился в столовой в буфете. Пошел на кухню – один из бойцов не стал его останавливать, но отправился следом – и на минуточку приложился щекой к дверце морозильника. В гостиную вице-президент вернулся с большим пластиковым мешком для мусора и начал собирать в него обертки от сэндвичей. Крошек в обертках не обнаружилось, только оранжевые пятна от соуса. Все находящиеся в доме очень проголодались. Вице-президент собрал со столов и ковров банки из-под газировки. Ну и что, что, по сути дела, эти столы и ковры ему не принадлежали? В этом доме он был счастлив. Как чудесно было возвращаться сюда вечером – дети со своими друзьями носятся, смеясь, по коридорам, хорошенькие горничные-индианки, стоя на коленях, вручную натирают полы, хотя в кладовке есть электрический полотер, жена расчесывает волосы у зеркала, и по спальне разливается аромат ее духов. Это был его дом. И чтобы вынести творящийся здесь кошмар, дом надо было привести хоть в какой-то порядок.

– У вас все хорошо? – спрашивал он гостей, смахивая в ладонь мусор со столов. – Держитесь! – Ему хотелось засунуть их башмаки под диваны, чтобы они не валялись посреди комнаты, а голубое шелковое кресло переставить в другой конец комнаты, где оно всегда стояло, но все-таки таскать кресла – совсем уж не вице-президентское дело.

Он еще раз прогулялся на кухню за мокрой тряпкой, надеясь с ее помощью оттереть с ковра пятна, похожие на следы виноградного сока. На другом конце комнаты Рубен Иглесиас заметил оперную певицу, сидящую рядом с японским господином, чей день рождения все вчера отмечали. Забавно, но из-за боли в голове он даже не мог вспомнить их имен. Они склонили друг к другу головы, она время от времени смеялась, а он в ответ со счастливым видом кивал. Интересно, это был ее муж, тот, кто только что умер? Японец промурлыкал что-то похожее на песню, она его выслушала, кивнула, а затем тихонько запела сама. Какой сладостный звук! Сквозь непрерывный ор громкоговорителей, несшийся из открытого окна, трудно было определить, что именно она поет. Вице-президент мог уловить только мелодию, чистые рулады ее голоса – совсем как в далеком детстве, когда он бежал с высокого холма мимо монастыря и на мгновение до его слуха долетало пение монахинь. Проноситься мимо этого пения было даже лучше, чем стоять и слушать. Музыка вливалась в него на бегу, становилась ветром, который развевал его волосы, сливалась со стуком его башмаков по мостовой. И вот теперь, когда он слушал пение Роксаны Косс, оттирая ковер, у него возникло то же самое ощущение. Словно одна птичка отвечает другой, но слышно лишь этот ответ, а горестный зов той пернатой, что начала перекличку, от тебя ускользает.

Когда снова вызвали Месснера, он появился почти сразу. Рубена Иглесиаса, вице-президента и мальчика на побегушках, послали открывать дверь. Бедный Месснер выглядел еще более измученным и обгоревшим, чем вчера. Но сколько времени прошло? Когда умер аккомпаниатор, сегодня или вчера? Неужели только вчера их наряды были свежими и неизмятыми, они ели маленькие отбивные и слушали Дворжака? А может, это Дворжака они пили из хрустальных бокалов после обеда? Неужели только недавно комната была полна женщин и повсюду струился нежный шифон их платьев, сверкали драгоценные украшения и радовали глаз маленькие вечерние сумочки, похожие на пионы? Неужели только вчера дом сиял чистотой, подоконники и оконные рамы вымыты до блеска, а все шторы выстираны и аккуратно развешаны, и легкий тюль, и тяжелые драпировки – все ради президента и того самого господина Хосокавы, который собирался построить в стране завод? Тут-то вице-президент задумался: почему это Масуда попросил провести прием в его доме? Если этот день рождения был так важен для страны, почему не отпраздновать его в президентском дворце? Не потому ли, что президент с самого начала не собирался приходить?

– По-моему, у вас началось воспаление, – сказал Месснер, дотрагиваясь своими бледными пальцами до пламенеющего лба вице-президента. Он достал сотовый и на смеси английского с испанским попросил антибиотики. – Я не знаю, какие именно нужны, – сказал Месснер в телефон. – Наверное, те, которые обычно дают людям, получившим прикладом в лицо. – Он прикрыл телефон рукой и обратился к Рубену: – У вас есть на что-нибудь?.. – Потом повернулся к Гэну: – Как сказать «аллергия»?

– Так и будет, «аллергия», – ответил Гэн.

Рубен с трудом кивнул:

– На арахис.

– О чем это он болтает по телефону? – спросил Гэна командир Бенхамин.

Гэн объяснил, что речь идет о медикаментах для вице-президента.

– Никаких медикаментов! Я не даю санкций на медикаменты! – заявил командир Альфредо. Что вообще этот вице-президент знает об инфекциях? Вот пуля в животе, это да, здесь можно говорить об инфекциях.

– Ну, без инсулина мы уже обошлись, – заметил Месснер, захлопывая телефон.

Альфредо сделал вид, что его не слышит. Он пошелестел своими бумагами.

– Вот списки, – сказал он. – Это те, кого мы оставляем. А это те, кого отпускаем. – Он положил вырванные из блокнота странички на стол перед Месснером. – А это наши требования. Мы их подкорректировали. И больше никого не выпустим, пока все требования не будут выполнены полностью и безоговорочно. Мы вели себя, как вы выразились, очень разумно. Теперь пусть правительство ведет себя разумно.

– Я все им передам. – Месснер собрал листочки и спрятал в карман.

– Мы были очень добросовестны в вопросах здоровья, – добавил командир Альфредо.

На Гэна внезапно навалилась усталость, он поднял руку в знак того, что нуждается в паузе, и попытался вспомнить по-английски слово «добросовестны». Потом вспомнил.

– Все, кто нуждается в медицинской помощи, будут освобождены.

– Включая его? – Месснер качнул головой в сторону вице-президента, который, погрузившись в затейливый мир лихорадочных видений, не обращал внимания на разговоры вокруг.

– Его мы оставим, – отрезал Альфредо. – Нужен же нам кто-то, раз президента у нас нет.

* * *

Кроме перечня Главных Требований (деньги, освобождение заключенных, самолет, доставка всех террористов на самолет и так далее), существовал еще изрядно тормозивший дело список Мелких Насущных Потребностей. Еще до наступления темноты, то есть до того, как уйдет основная масса заложников, террористы желали во что бы то ни стало получить следующее: подушки (58 штук), одеяла (58 штук), зубные щетки (58 штук), фрукты (манго, бананы), сигареты (20 пачек с фильтром, 20 пачек без фильтра), леденцы (всех видов, кроме лакричных), плитки шоколада, сливочное масло, газеты, обогревательные приборы… Список, казалось, продолжался до бесконечности. Террористы так и видели, как люди снаружи со всех ног бросаются искать все требуемое посреди ночи, колотят в стеклянные двери магазинов, будят хозяев, заставляют их выбираться из постелей и зажигать в торговых залах яркие светильники. Никто не хотел ждать до утра. Утром те, кто снаружи, могут и передумать.

Когда заложники собрались в столовой, чтобы услышать, кого отпускают, а кого оставляют, все были взволнованы донельзя. Это напоминало танец кекуок, или игру в музыкальные стулья, в которой все участники награждались или наказывались случайно, однако все жаждали попытать удачи. Даже у тех, кто, как господин Хосокава или Симон Тибо, точно знали, что у них нет шансов вырваться на волю, сердца отчаянно колотились. Все считали, что Роксана Косс теперь-то уж наверняка будет отпущена. Держать в заложниках одну женщину среди более чем полусотни мужчин – неудобно и неприлично. Да, они понимали, что будут по ней скучать, они уже по ней скучали, но тем не менее желали ей скорейшего освобождения.

Командиры выкрикивали имена, веля заложникам идти направо и налево, и, хотя они еще не объявили, какой группе что предстоит, все было понятно и так. Темная стена безысходности отделила тех, кто уже предчувствовал свою злую судьбу, от остальных, охваченных радостным нетерпением. С одной стороны комнаты люди, которых сочли менее значительными, готовились вернуться к своим женам; очень скоро они будут спать в собственных постелях, будут встречены детьми и собаками с их мокрыми поцелуями и безрассудной, безоглядной любовью. А тридцать девять мужчин и одна женщина с другой стороны комнаты только начинали понимать, что влипли не на шутку и в этом доме им теперь жить жизнью пленников.

Глава четвертая

Отец Аргуэдас объяснил Гэну, а тот, в свою очередь, господину Хосокаве, что то, на что они часами смотрят в окно, называется гаруа и является чем-то средним между туманом и мелким дождичком, и этот самый гаруа серым непроницаемым облаком повис над городом, в который их занесла судьба. Не то чтобы они не видели теперь города – они не видели вообще ничего. С тем же успехом это мог быть Лондон или Париж, Нью-Йорк или Токио, а за окном могла раскинуться зеленая лужайка или гудеть забитое машинами шоссе. Разглядеть что-либо было невозможно. Никаких признаков местного колорита. Это могла быть любая точка планеты, где случаются затяжные периоды плохой погоды. Время от времени через стену доносились крики громкоговорителя, но даже они казались приглушенными, как будто не могли пробиться сквозь туман. Отец Аргуэдас объяснил, что гаруа часто, хоть и нерегулярно, появляется над городом с апреля по ноябрь, но отчаиваться не надо, так как октябрь уже на исходе и скоро вернутся солнечные дни. Молодой священник улыбался, глядя на них. Так отец Аргуэдас казался почти красавцем, но, улыбаясь, растягивал губы чересчур широко, а зубы у него были уж больно неровными, и вид у священника внезапно становился придурковатый. И улыбался он часто – невзирая на обстоятельства, отец Аргуэдас оставался неисправимым оптимистом. Он совершенно не походил на заложника и скорей выглядел человеком, которого специально наняли, чтобы скрасить другим заложникам жизнь. И эту работу он выполнял с большой ответственностью. Отец Аргуэдас положил одну руку на плечо господина Хосокавы, а другую на плечо Гэна, затем слегка наклонил голову и закрыл глаза. Быть может, он молился в эти минуты, но даже если он действительно молился, то при этом не заставлял других делать то же самое.

– Наберемся мужества! – наконец изрек он и продолжил свой обход гостиной.

– Славный мальчик, – сказал господин Хосокава. Гэн в ответ кивнул головой, и оба они вернулись к созерцанию тумана. Священнику не было нужды беспокоиться о том, как на них действует погода. Погода не вызывала у них никакого разочарования. Туман придавал всему иной смысл. Теперь из окон вице-президентского дома открывался вид не далее стены, отгораживавшей сад от улицы. Невозможно было разглядеть даже кроны деревьев, отличить дерево от куста. Дневной свет стал похож на сумерки, а ночь за стеной уподобилась дню из-за света прожекторов – этакий искусственный электрический день, какой устраивают во время вечерних бейсбольных матчей. Короче говоря, за окном не было ни света, ни тьмы, ни времени, ни пространства – ничего не было, кроме гаруа. День больше не тек привычным чередом – каждый час, истекая, словно возвращался к своему началу, каждое мгновение бесконечно повторялось. Время в привычном его смысле кончилось.

Итак, мы вернулись к нашим героям неделю спустя после окончания приема в честь дня рождения господина Хосокавы – хотя могли бы выбрать любой другой день. Эта первая неделя плена ничем особо и не запомнилась, люди тоскливо привыкали к новой жизни. Вначале все было весьма строго. Автоматные дула целились в спины и в головы, команды отдавались и выполнялись, люди спали рядами на ковре в гостиной и спрашивали разрешения даже для отправления интимных потребностей. Но затем, очень медленно, порядок начал меняться. Заложники стали вести себя более независимо. Они самовольно отправлялись чистить зубы, а их разговоры больше не прерывали. Они ходили на кухню и делали себе бутерброды, когда были голодны, намазывая масло на хлеб ложками, потому что все ножи были конфискованы. Командиры испытывали особую симпатию к Иоахиму Месснеру (хотя и не показывали этого). Они настаивали не только на том, чтобы он один вел переговоры, но и на том, чтобы он один занимался доставкой в дом всего необходимого, и ему приходилось самому втаскивать ящики в ворота, а затем волочь их по длиннющей дорожке к дому. Месснер, чей отпуск уже давно закончился, сделался их кормильцем.

И хотя казалось, что даже секундные стрелки на часах еле ползут, глядя на все преобразования в доме, трудно было поверить, что прошла всего неделя. Конечно, на то, чтобы совсем перестать тыкать людям винтовками в спины и запереть винтовки в чулан, ушло бы не меньше года, но спустя семь дней захватчики уже поняли, что заложники не поднимут бунт, а заложники, в свою очередь, уверились или почти уверились, что не будут застрелены террористами. Разумеется, охрану с них никто не снимал. Двое парней патрулировали сад, а трое бродили по комнатам, опираясь на винтовки, как на трости для слепых. Командиры продолжали отдавать им распоряжения. Время от времени кто-нибудь из мальчишек тыкал винтовкой в спину заложника и приказывал ему перейти на другой конец гостиной без всякой видимой причины, просто ради удовольствия видеть, как он повинуется. По ночам тоже выставлялась стража, но к двенадцати часам все караульщики засыпали и не просыпались даже тогда, когда оружие выскальзывало у них из рук и с грохотом падало на пол.

Гости, явившиеся на день рождения господина Хосокавы, целыми днями слонялись по комнате от окна к окну, иногда играли в карты, листали журналы, словно мир для них превратился в гигантский железнодорожный вокзал, где все поезда задерживались на неопределенный срок. Больше всего их донимало именно исчезновение времени. Командир Бенхамин нашел где-то цветной мелок, принадлежавший Марко, сынишке вице-президента, и каждый день проводил жирную голубую черту на стене столовой: шесть продольных черточек, одна поперечная, обозначающая завершение недели. Он представлял, как его брат Луис в одиночной камере тоже наверняка вынужден выцарапывать ногтями черточки на кирпичной стене, чтобы не потерять счет дням. Разумеется, в доме имелись вполне традиционные приспособления для отсчета времени – несколько календарей, и ежедневник, и записная книжка на кухне возле телефона. Кроме того, у многих заложников были часы с календарем. И даже если бы часы сломались, а календари потерялись, обитатели дома могли в любой момент включить радио или телевизор и узнать число и день недели из новостей. И тем не менее Бенхамин считал, что нет ничего лучше дедовского способа. Он точил мелок огромным охотничьим ножом и рисовал новые и новые линии на стене, чем бесил Рубена Иглесиаса до невозможности. Своих детей за подобное безобразие вице-президент взгрел бы как следует.

Все нынешние обитатели дома в обычной жизни попросту не знали, что такое свободное время. Богатые, то есть заложники, как правило, работали в своих офисах до позднего вечера. Даже в автомобиле, по дороге домой, они продолжали диктовать письма секретарям. Молодые и бедные, то есть террористы, трудились не меньше, правда, на иной ниве. Они кололи дрова, копали картошку, учились обращаться с оружием, бегать и прятаться. Теперь все страдали от непривычного и нескончаемого безделья – сидели, смотрели друг на друга, выстукивали пальцами мелодии по подлокотникам кресел.

Что касается господина Хосокавы, то, погрузившись в этот безбрежный океан свободного времени, он совершенно выбросил из головы заботы о корпорации «Нансей». Глядя в окно на туман, он совсем не волновался о том, как сказалось его пленение на биржевых котировках. Его не заботило, кто теперь сидит в его кресле и принимает решения. Компания «Нансей» была его детищем, делом его жизни, и вот он выпустил ее из рук так же легко и бездумно, как роняют на землю монетку. Господин Хосокава вытащил из кармана своего смокинга маленькую записную книжку на пружинках и занес туда слово «garúa», предварительно уточнив у Гэна, как оно произносится. Вот теперь у него появилась мотивация учить языки. Сколько бы он ни слушал в Японии свои итальянские кассеты, запомнить ничего не мог. Значение восхитительных «dimora»[7] и «patrono»[8] мгновенно улетучивалось из памяти. Однако всего лишь через неделю после своего захвата он изрядно продвинулся в испанском. «Ahora» значило «сейчас», «sentarse» – «сидеть», «ponerse de pie» – «встать», «sueño» – «спать», «requetebueno» – «очень хорошо», правда, произносилось это слово грубовато-снисходительным тоном и означало, что собеседник вовсе не молодец, а просто дурак, с которым и разговаривать нечего. А помимо языка, необходимо было выучить все имена, имена заложников и террористов – в том случае, когда террористы соглашались представиться. Здесь собрались представители самых разных стран мира, и он не знал о них совсем ничего, что могло бы помочь наладить общение. Комната была полна людей, между собой совершенно незнакомых, которые вряд ли когда-нибудь познакомились бы в обычных обстоятельствах, и все они вынуждены были улыбаться друг другу и приветливо кивать головой. Ему придется потрудиться, чтобы наладить с ними контакт. В «Нансей» господин Хосокава взял себе за правило держать в памяти как можно больше имен своих подчиненных. Он помнил имена бизнесменов, которых принимал у себя в офисе, и имена их жен, которых потом больше никогда не встречал.

Нельзя сказать, чтобы господин Хосокава вел пассивную жизнь. Когда он строил свою компанию, он тоже учился. Однако та учеба была совсем не похожа на нынешнюю – почти как в детстве. Можно мне сесть? Можно встать? Спасибо. Пожалуйста. Как сказать «яблоко»? Или «хлеб»? И ответы на эти вопросы он прекрасно запоминал, потому что от запоминания теперь зависела его жизнь. Господин Хосокава наконец осознал, как сильно зависел в прошлом от Гэна – и как зависит сейчас, хотя сейчас ему частенько приходилось подождать со своими вопросами, пока Гэн переведет что-нибудь для командиров. Два дня назад вице-президент Иглесиас любезно вручил господину Хосокаве эту записную книжку и ручку из кухонного шкафа.

– Считайте, – сказал он, – что это запоздалый подарок на день рождения.

В книжке господин Хосокава тщательно зарисовал печатными буквами алфавит и попросил Гэна записать числа от одного до десяти. Каждый день он добавлял туда несколько слов по-испански. Он вписывал их очень аккуратно и как можно мельче – хотя бумаги пока было вдоволь, он подозревал, что наступит день, когда ее придется экономить. Интересно, когда он в последний раз что-то писал? Свои мысли он давно уже печатал или наговаривал на диктофон. В прописях, в собственном, заново обретенном почерке господин Хосокава нашел утешение. Он снова начал подумывать об итальянском языке. Может, попросить Гэна ежедневно знакомить его заодно и с парой итальянских слов? В группе заложников оказались два итальянца, и, слыша их разговор, он весь напрягался, пытаясь понять, что они говорят, как если бы слушал телефонную беседу с плохой связью. Итальянский был так дорог его сердцу. И английский. С какой радостью он поговорил бы с госпожой Косс!

Господин Хосокава сел и задумчиво постучал кончиком карандаша по блокноту. Нет, надо знать меру. Если он замахнется на слишком большое количество слов, то останется ни с чем. Десять испанских слов ежедневно, точнее, десять существительных и спряжение одного глагола – вот, пожалуй, тот предел, на который он может рассчитывать, если хочет без всяких затруднений воспроизвести выученное по памяти на следующий день.

Гаруа. Часто, сидя у окна, он думал о людях по другую сторону садовой ограды, о полиции и военных: в данной ситуации им куда лучше было бы воспользоваться телефоном, нежели громкоговорителями. Интересно, неужели они все теперь постоянно мокнут? Или спрятались в машинах и пьют кофе? Очевидно, предполагал господин Хосокава, командиры сидят в машинах, а рядовые стоят под дождем в полной боевой готовности, и холодная вода струится у них по затылкам.

Эти рядовые наверняка очень похожи на тех мальчишек, которые патрулируют сейчас гостиную вице-президентского дома. Впрочем, в армии, наверное, соблюдаются минимальные ограничения по возрасту. А правда, сколько лет юным террористам? Те, что казались вначале взрослее других, при ярком свете оказывались просто выше ростом. Еще не свыкшись со своими мужающими телами, они размашисто шагали по комнатам, наталкиваясь на мебель. Но у этих хотя бы были адамовы яблоки, а на лицах меж алых подростковых прыщей пробивалась первая растительность. А самые юные просто пугали своей юностью. У них еще все было детское – мягкие, нежные волосы, гладкая кожа, узкие плечи. Своими маленькими руками они с трудом удерживали винтовки, пытаясь делать серьезные лица. Чем дольше заложники рассматривали террористов, тем моложе они им казались. Неужели это те дикие звери, что ворвались к ним на прием? Теперь они спали на полу вповалку, с открытыми ртами, с раскинутыми руками. Они спали, как подростки. Самозабвенно, как взрослые обитатели дома не спали уже много лет. Некоторым из них очень нравилось быть солдатами. Они не расставались с оружием ни на минуту, иногда угрожали взрослым тычками и злобными взглядами. Тогда заложникам казалось, что вооруженные дети намного опаснее вооруженных взрослых. Эти мальчишки были вспыльчивые, рассудительностью не отличались и жаждали драки. Другие убивали время, исследуя дом. Они прыгали на кроватях и примеряли одежду из шкафов. В туалете они раз десять подряд дергали за ручку – просто чтобы полюбоваться тем, как закручивается в сливе вода. Вначале все строго соблюдали правило не заговаривать с пленниками, но потом дисциплина ослабла. Бойцы мало-помалу начали общаться с заложниками, особенно когда командиры были заняты совещаниями.

– Вы откуда? – Это был их излюбленный вопрос, хоть ответов они не понимали. В конце концов Рубен Иглесиас отправился в свой кабинет и принес оттуда большой атлас, чтобы показывать все на карте, но мальчишкам это не помогло, и Рубен послал одного из них в детскую принести глобус на ножке – игрушечную зелено-голубую Землю, легко крутившуюся вокруг своей оси.

– Париж, – говорил Симон Тибо, указывая на свой родной город. – Франция.

Лотар Фалькен показал им Германию, Расмус Нильсон – Данию. Акира Ямамото не проявил интереса к подобной игре, так что Японию показал им Гэн. Роксана Косс положила ладонь на Соединенные Штаты, а затем ткнула пальцем в одну точку – там был Чикаго. Мальчишки переходили с глобусом от одной группы людей к другой. Даже если кто-то не понимал вопроса, суть игры улавливали все.

– Это Россия, – говорили они.

– Это Италия.

– Это Аргентина.

– Это Греция.

– А ты откуда? – спросил вице-президента паренек по имени Ишмаэль. Он считал вице-президента своим собственным заложником, потому что это он принес ему с кухни лед. Он и теперь приносил ему лед, иногда по три-четыре раза в день без всяких просьб, что очень помогало вице-президенту, щека которого воспалилась и распухала все сильнее.

– Отсюда, – сказал вице-президент, ткнув пальцем в пол.

– Покажи на глобусе, – попросил Ишмаэль.

– Отсюда, – повторил вице-президент, топнув ногой по ковру. – Это мой дом. Я живу в этом городе. Я родился в той же стране, что и ты.

Ишмаэль посмотрел на своего друга снизу вверх. Даже русских легче заставить играть.

– Покажи!

Тогда Рубен сел на пол вместе с мальчиком и показал ему ту страну, в которой они все находились в настоящий момент и которая была на глобусе плоской и розовой.

– Вот здесь мы живем, – сказал он. Ишмаэль был самым мелким из всех, настоящим ребенком. Рубену захотелось посадить его к себе на колени, обнять.

– Ты здесь живешь, – повторил мальчик.

– Нет, не только я, – ответил Рубен. Где теперь его собственные дети? Что они сейчас делают? – Мы оба.

Ишмаэль вздохнул и поднялся с пола, разочарованный твердолобостью своего друга.

– Ты не умеешь играть, – сказал он.

– Не умею, – согласился Рубен, рассматривая башмаки мальчишки. Те пребывали в плачевном состоянии. Подошва у правого вот-вот готова была отвалиться. – Знаешь что, послушай-ка меня. Иди наверх, зайди в самую большую спальню, какую найдешь. Открой там все двери, – в конце концов увидишь маленькую кладовку, набитую женскими платьями. В этой кладовке пар сто разных туфель. Ты поищи и найдешь теннисные, которые тебе наверняка будут впору. А может, там есть и ботинки.

– Я не буду надевать женские туфли.

– Теннисные туфли и ботинки не женские, – покачал головой Рубен. – Мы просто их там держим. Звучит, конечно, глупо, но ты мне поверь.

– Просто смешно, что мы вот так тут сидим, – сказал Франц фон Шуллер. Гэн перевел его слова на французский для Симона Тибо и Жака Метисье, а затем на японский для господина Хосокавы. Кроме Франца, среди заложников имелось еще два немца. Беседующие стояли перед пустым камином и пили грейпфрутовый сок – волшебное угощение, лучше всякого шотландского виски. Горечь на языке возвращала ощущение жизни. Сегодня заложникам впервые принесли этот сок.

– Эти люди – просто дилетанты. И те, кто внутри, и те, кто снаружи.

– Что же вы предлагаете? – спросил Симон Тибо. Он обмотал шею голубым шарфом своей жены, так что концы свешивались на спину. Шарф мешал окружающим принимать Тибо всерьез.

Проходивший мимо Пьетро Дженовезе попросил Гэна перевести разговор также и для него. Он неплохо понимал по-французски, но не знал немецкого.

– Оружие от нас никто не прячет, – продолжал Шуллер шепотом, хотя, похоже, никто из его собеседников не разбирал немецкого. Все ждали Гэна.

– И мы пулями проложим себе путь к свободе. Как в кино, – сказал Пьетро Дженовезе. – Это что, грейпфрутовый сок? – Казалось, разговор успел ему надоесть еще до того, как он в него встрял. Он строил аэропорты. Если в стране развивается промышленность, ей обязательно нужны аэропорты.

Гэн поднял руку.

– Прошу вас, одну минутку. – Он еще переводил с немецкого на японский.

– Нам понадобится десяток переводчиков и арбитраж ООН, прежде чем мы решимся напасть хоть на одного подростка с ножом, – сказал Жак Метисье, обращаясь не столько к другим, сколько к себе. Он успел побыть французским послом в ООН и знал, о чем говорит.

– Я и не говорю, что все обязаны согласиться, – возразил фон Шуллер.

– Вы что, хотите попробовать в одиночку? – спросил Тибо.

– Господа, чуть медленнее! – Гэн пытался переводить разговор на японский. Это была его первейшая обязанность. Он работал не на благо народное, хотя все как-то забывали об этом. Он работал на господина Хосокаву.

Из-за того что разговор велся более чем на двух языках, тек он вяло и малоосмысленно, словно собеседники говорили с набитым ртом и под новокаином. Никто из беседующих не мог как следует сосредоточиться на своей мысли и дождаться очереди, чтобы высказаться. Собравшиеся у камина вообще не привыкли ждать или говорить по существу. Они предпочитали юлить и сотрясать воздух. Пьетро Дженовезе пошел посмотреть, нет ли на кухне еще сока. Симон Тибо пригладил шарф и спросил Жака Метисье, не хочет ли тот сыграть партию в карты.

– Жена меня убьет, если я ввяжусь в заварушку, – сказал Тибо по-французски.

Три немца о чем-то оживленно разговаривали между собой, и Гэн перестал их слушать.

– Я не устаю любоваться этим туманом, – сказал Гэну господин Хосокава, когда они вместе подошли к окну. Некоторое время они молчали, стараясь выбросить из головы все чужие языки.

– Вы никогда не думали о бунте? – спросил Гэн. В оконном стекле он видел их отражения. Они стояли очень близко к окну: два японца, оба в очках, один повыше ростом и моложе другого лет на двадцать пять, но в этой комнате, где так мало людей имели между собой хоть что-нибудь общее, Гэн впервые заметил, до чего они с боссом похожи друг на друга.

Господин Хосокава тоже смотрел на отражения в стекле, а может, и на гаруа.

– В конце концов что-нибудь обязательно начнется, – сказал он. – И тогда мы уже ничего не сможем поделать. – От этой мысли его голос зазвучал глуше.

Большую часть времени юные террористы занимались тем, что обследовали дом. Они грызли обнаруженные в буфете фисташки, нюхали в ванной комнате лавандовый шампунь. Дом для них был полон бесконечных неожиданностей: невиданных размеров кладовые – парни видали дома поменьше; спальни, в которых никто не спал; шкафы, наполненные рулонами цветной бумаги, лентами и больше ничем. Любимой их комнатой стал кабинет вице-президента, находившийся в конце длинного коридора. За тяжелыми драпировками прямо перед окнами располагались две обитые тканью скамейки; получалось место, где человек может спокойно и удобно сидеть и часами напролет смотреть в сад. В кабинете стояли два кожаных дивана и два кожаных кресла, все книги здесь были переплетены в кожу. Даже стаканчик для карандашей был кожаный, и кожей были обиты края пресс-папье. Здесь витал знакомый, умиротворяющий запах коровьего стада, пасущегося на солнцепеке.

Кроме того, в комнате был телевизор. Некоторым террористам уже доводилось видеть телевизор – деревянный ящик с вставленным в него выпуклым стеклом, которое очень смешно искривляет отражение. Но эти телевизоры всегда, всегда бывали разбитыми! Такова уж, видно, их природа. Мальчишкам случалось слышать байки о том, что умеет делать телевизор, но они не верили, потому что никогда этого не видели собственными глазами. Парень по имени Сесар придвинул лицо к самому экрану, руками растянул рот как можно сильнее и долго наслаждался изображением. Другие за ним наблюдали. Он закатил глаза и высунул язык. Затем вынул пальцы изо рта, скрестил руки на груди и принялся имитировать пение Роксаны Косс, которое слышал, сидя в вентиляционной трубе. Конечно, он не мог повторить слова, но мелодию воспроизводил довольно точно. Он не кривлялся, просто пел, и пел очень хорошо. Исполнив все, что смог вспомнить, он внезапно замолчал и низко поклонился. Потом снова принялся корчить рожи перед телевизором.

Первым включил телевизор Симон Тибо. Причем сделал это без всяких задних мыслей. В комнату он зашел, услышав пение. Тибо решил, что кто-то поставил пластинку – звук был странный, но очень красивый, – и заинтересовался. Увидев кривляющегося парнишку, да еще и не особо забавного, он подумал, что будет смешнее, если вдруг на месте его физиономии появится телевизионная картинка. Симон взял валявшийся на подлокотнике кожаного кресла пульт и нажал кнопку.

Парни завопили. Завыли, как собаки. Стали звать своих сообщников – «Хильберто! Франсиско! Хесус!» – такими голосами, как будто случился пожар, началось смертоубийство, приехала полиция. На винтовках тут же защелкали затворы, в комнату ворвались другие боевики и все три командира. Симона Тибо отбросили к стене, поранив ему губу.

«Никаких глупостей!» – прошептала ему на ухо Эдит при прощании. Но что такое «глупость»? Включить телевизор?

Один из ворвавшихся бойцов, крупный парень по имени Хильберто, приставил дуло винтовки к горлу Симона, вдавив голубой шарф в кожу чуть выше трахеи. Он пригвоздил Тибо к месту, как бабочку к пробковой доске.

– Телевизор! – с трудом прохрипел Тибо.

Разумеется, всеобщее внимание тут же переключилось с Симона на телевизор. Только что он был для них врагом, главным злодеем, и вот они уже повернули свои винтовки в другую сторону, позволив ему, содрогаясь от нежданно накатившего ужаса, сползти по стене на пол. Теперь все уставились на экран. Красивая брюнетка, брезгливо покачивая головой, демонстрировала зрителям перепачканную одежду и отправляла ее в стиральную машину. Помада у нее была ярко-красная, стены за спиной – ярко-желтые.

– Это настоящий вызов! – сказала она по-испански. Хильберто опустился на четвереньки и подполз к телевизору, чтобы лучше видеть.

Симон Тибо откашлялся, растирая горло.

Что касается командиров, то им, конечно, доводилось смотреть телевизор до того, как они ушли в джунгли. Теперь они стояли в кабинете вместе со всеми. Этот телевизор был очень хороший, цветной, с экраном в двадцать восемь дюймов. Командир Альфредо поднял с пола пульт и начал нажимать все кнопки подряд, прыгая с программы на программу: футбольный матч; человек в сюртуке сидит за столом и читает; девушка в серебристых брюках поет; щенята в корзинке. С каждой новой картинкой по комнате прокатывалась волна возбуждения, и зрители разражались дружным: «Ах!».

Симон Тибо покинул кабинет незамеченным. О пении Сесара он уже забыл.

Больше всего заложники мечтали о том, чтобы все это закончилось. Мечтали вернуться домой, к своим женам, к своей жизни. Но бывали дни, когда им ничего не хотелось, кроме как избавиться от этих мальчишек, с их угрюмостью и сонливостью, с их дурацкими расспросами и неуемным аппетитом. Сколько же им лет, в конце концов? Когда их спрашивали, они либо лгали и говорили, что двадцать пять, либо пожимали плечами, как будто не понимали вопроса. Господин Хосокава знал, что он плохо разбирается в детях. В Японии он часто видел молодых людей, на вид не старше десяти, за рулем автомобилей. Его собственные дочери постоянно ставили его в тупик: вот только что они бегали по дому в пижамках с Hello Kitty, а буквально через минуту оказывалось, что в семь вечера у них назначено свидание. Господин Хосокава был уверен, что его дочерям еще рано ходить на свидания, а по стандартам страны, в которой он теперь находился, они были уже достаточно взрослыми, чтобы стать членами террористической организации. Он пытался себе представить своих дочерей, их пластмассовые заколки в виде цветочков и короткие белые носочки, вспоминал, как кончиком ножа отмечал на дверном косяке их рост.

Господин Хосокава постоянно представлял себе, как его дочери, свернувшись калачиком в материнской постели, в слезах смотрят новости по телевизору и ждут его домой. И вот, ко всеобщему удивлению, двое из молодых солдат оказались девушками. Одна обнаружила себя очень просто: примерно на двенадцатый день сняла кепку, чтобы почесать голову, и из-под головного убора выпала косичка. Почесавшись, девушка не стала запихивать косичку обратно. Она, кажется, и не думала, что кто-то принимал ее за мальчика. Ее звали Беатрис, о чем она преспокойно сообщала любому, кто спрашивал. Природа не наделила ее ни красотой, ни грацией, так что парень из Беатрис получился хоть куда. Винтовку она держала не хуже парней, и глядела сурово, даже когда нужды в этом уже не было. И тем не менее, несмотря на всю ее вопиющую заурядность, заложники разглядывали Беатрис, словно явление редкостное и необыкновенное, как бабочка на снегу. Как среди террористов оказалась девушка? Как они этого не заметили? Вторую девушку вычислить было гораздо легче. Логика подсказывала заложникам, что если уж здесь есть одна девушка, то может найтись и другая, и все стали посматривать на молчаливого паренька, который никогда не отвечал на вопросы и с самого начала казался заложникам каким-то странным – слишком красивым, слишком нервным. Его волосы слегка выбивались на лоб и картинно обрамляли лицо. Губы были округлые и нежные. Шея – длинная и гладкая. Глаза – полуприкрыты, словно веки с трудом выдерживали груз длинных ресниц. И пахло от него совершенно иначе, чем от других парней, – чем-то теплым и сладковатым. Он, похоже, питал особую привязанность к Роксане Косс и ночью спал на полу возле ее комнаты, как будто хотел своим телом защитить ее от задувающих под дверь сквозняков. Гэна этот парень смущал и раньше, и теперь, глядя на него, переводчик почувствовал, как беспокойство, долгое время теснившееся в груди, вдруг схлынуло, подобно тихой волне.

– Беатрис, – спросил Симон Тибо, – этот парень – твоя сестра?

Беатрис фыркнула:

– Кармен? Сестра? Вы что, совсем с ума сошли? Услышав свое имя, Кармен подняла голову и взглянула на них с другого конца комнаты. Беатрис ее выдала. В этом мире вообще невозможно хранить секреты. Кармен бросила на пол журнал, который только что листала. (Журнал был итальянский, с кучей фотографий кинозвезд и членов королевских фамилий. Подписи к фотографиям наверняка содержали сверхважную информацию об их частной жизни, но Кармен не могла их прочитать. Журнал был найден в тумбочке у кровати, на которой спала жена вице-президента.) Кармен схватила свой револьвер, пошла на кухню и захлопнула за собой дверь. Пойти вслед за вооруженной, явно рассерженной девочкой-подростком не решился никто. Деваться ей все равно было некуда, и присутствующие решили, что рано или поздно Кармен выйдет из кухни сама. Заложникам очень хотелось посмотреть на нее уже без кепки, хорошенько разглядеть ее в новом девичьем качестве, но они готовы были ждать. Террористка сама берет себя в плен на пару часов – такое развлечение куда лучше созерцания моросящего дождичка.

– Я должен был догадаться, что она девушка, – сказал Рубен Оскару Мендосе, подрядчику, жившему лишь в нескольких милях отсюда.

Оскар пожал плечами:

– У меня дома пять дочерей, но в этой комнате я не видел ни одной девушки. – Подумав, он наклонился к вице-президенту: – То есть одну девушку в этой комнате я видел. Вернее, женщину. В этой комнате может быть только она женщина. – Он многозначительно кивнул в ту сторону, где сидела Роксана Косс.

Рубен кивнул.

– Разумеется, – подтвердил он. – Разумеется.

– Думаю, я вряд ли дождусь лучшего случая, чтобы сказать ей, как я ее люблю. – Оскар Мендоса потер рукой подбородок. – Я не имею в виду прямо сейчас. Не обязательно даже сегодня, хотя можно и сегодня. Дни у нас такие длинные, что к ужину, пожалуй, будет самое время. Никогда ведь не угадаешь, когда пора, пока это самое «пора» не наступит. – Мендоса был крупным мужчиной около шести футов росту и с широкими плечами. И очень сильным: потому что, хоть и выбился в начальники, не брезговал физическим трудом – мог, если надо, и доски потаскать, и стену зашпаклевать, так что служил отличным примером для своих же работяг. Оскару Мендосе приходилось наклоняться, чтобы говорить на ухо вице-президенту. – Но я точно сделаю это, пока мы тут. Попомни мои слова.

Рубен снова кивнул. Роксана Косс уже несколько дней как сняла свое вечернее платье и теперь была одета в бежевые брюки его жены и ее же любимый кардиган цвета морской волны из тончайшей шерсти альпаки, который вице-президент подарил супруге на вторую годовщину свадьбы. Он попросил одного из стражей подняться с ним наверх. Собственноручно отыскал в кладовке кардиган и принес его Роксане.

– Вы не замерзли? – спросил он и осторожно набросил кардиган на ее плечи. Было ли предательством по отношению к жене так быстро отдать столь любимую ею вещь чужой женщине? Кардиган словно превратил двух женщин в одну, и это доставляло вице-президенту несказанное удовольствие – знать, что его прекрасная гостья носит одежду любимой супруги, по которой он так тоскует. Шерсть сохранила запах ее духов, и, проходя мимо певицы, Рубен Иглесиас ощущал аромат обеих женщин. Мало того, Роксана носила теперь пару давно знакомых ему тапочек, ранее принадлежавших няне Эсмеральде – обувь жены оказалась ей мала. Как приятно было засунуть нос в крошечный, тщательно убранный шкаф Эсмеральды!

– А ты не собираешься признаться ей в любви? – спросил подрядчик. – Это же твой дом. Имеешь полное право объясниться первым.

Рубен обдумал предложение своего гостя.

– Вполне вероятно. – Он старался не смотреть на Роксану. Но не мог. Он представлял себе, как берет ее за руку, как предлагает пойти посмотреть звезды с каменной веранды за домом, если, конечно, им когда-нибудь позволят выйти из дома на веранду. В конце концов, он ведь не кто-нибудь, а вице-президент страны! Это должно произвести на нее впечатление. Да и сама она не очень высока ростом. Этакий эльф, карманная Венера. Рубен Иглесиас был очень благодарен судьбе за ее рост. – Это может показаться неуместным, принимая во внимание мое нынешнее положение.

– Да чего тут неуместного? – беззаботно спросил Оскар. – В конце концов нас по-любому убьют. Или те, кто здесь, или те, кто там. Дело как пить дать дойдет до стрельбы. Кто-нибудь непременно да ошибется. Те, кто снаружи, не допустят, чтобы было похоже, будто с нами хорошо обращались. Им надо, чтобы дело кончилось нашей смертью. Нельзя же, чтобы народ набрался неправильных идей. Ты сам человек государственный, больше меня в этом понимаешь.

– Действительно, так бывает.

– Так что же мешает тебе ей сказать? Я-то хочу ей признаться, чтобы хоть знать, что перед смертью не сидел сложа руки. Поговорю с этим молодым японцем, переводчиком – когда наступит подходящий момент, то есть когда я буду знать, что хочу сказать. С такими женщинами торопиться нельзя.

Рубену очень нравился этот подрядчик. Хотя раньше они никогда не встречались, лишь то, что они из одного города, заставило их почувствовать себя сначала соседями, потом старыми друзьями, а потом и братьями.

– А что ты знаешь о таких женщинах?

Оскар захихикал и положил руку своему «брату» на плечо:

– Вот что я тебе скажу, крошка вице-президент, – сказал он, – я знаю столько, сколько тебе и не снилось!

Это, конечно, был чистой воды треп, но в подобной ситуации треп был уместен. Лишившись всех привычных свобод, Оскар Мендоса понемногу пристрастился к новым свободам, маленьким и скромным: к праву на навязчивые идеи, к праву на бесконечные воспоминания. Вдали от своей жены и пяти дочерей подрядчик, которому больше никто не перечил и которого больше никто не перебивал, ощутил в себе способность мечтать без постоянной оглядки на окружающих. Оскар Мендоса давно уже остепенился, стал хорошим отцом, но сейчас снова вспоминал молодые годы. Дочь – вечный предмет раздора между отцами и ухажерами, и отцы в этой битве хоть и сражаются доблестно, но всегда проигрывают. Оскар прекрасно знал, что одна за другой его дочери когда-нибудь его покинут: или торжественно, по окончании брачной церемонии, или буднично, в машине, несущейся в сумерках по направлению к океану. В свое время Оскар сам заставил слишком многих девушек забыть их нравственные принципы и хорошее воспитание, с нежной настойчивостью покусывая их сзади за шею, в то самое место, где начинаются волосы. Девушки в этом смысле похожи на котят: прихвати их правильно за шкирку – они и размякнут. Затем Оскар принимался нашептывать им заманчивые предложения, расписывать все, чем они могли бы заняться вместе, все темные тропы, на которых он готов быть их проводником. Его голос проникал в девичьи уши, как наркотик, просачивался все глубже и глубже, пока наконец они не забывали обо всем на свете, пока не забывали, как их звать, пока сами не предлагали ему себя, свои теплые и сладкие, как марципан, тела.

При одной мысли об этом Оскар поежился. Будучи готов снова сыграть роль молодого, он с легкостью мог представить себе табун парней, осаждающих его собственный дом, мальчишек, готовых утешить его дочерей в их ужасном горе, пока отец томится в плену у террористов. «Пилар, какой ужас, как я тебе сочувствую. Изабель, ну нельзя же все сидеть в четырех стенах. Тереза, твой отец наверняка не хотел бы, чтобы ты так страдала. Посмотри, я принес тебе цветы (или птичку, или моток пряжи, или цветной карандаш – ДА КАКАЯ РАЗНИЦА)». Интересно, хватит ли у его жены ума запереть дверь? Она никак не могла взять в толк, что от этих мальчишек ничего хорошего не жди. Верила их россказням точно так же, как в юные годы верила Оскару, когда они миловались, пока ее отец умирал от рака.

О чем он думал, желая приударить за оперной певицей? И кто такие эти две девушки, Беатрис и Кармен? Что они здесь делают? Где их отцы? Может, их пристрелили во время какой-нибудь местной революции? Как эти девушки без отцов защищаются от парней? В этом доме везде полно парней, дрянных, злобных парней с грязными волосами и не менее грязными руками, которыми они наверняка так и норовят схватить их за грудь.

– Ты что-то плохо выглядишь, – сказал вице-президент. – Все эти разговоры о любви совершенно не вяжутся с твоим обликом.

– Господи, когда же мы, наконец, отсюда выберемся? – спросил Оскар. Он сел на диван и уронил голову на колени, словно ему подурнело.

– Выберемся? Так ты же сам только что говорил, что нас всех убьют.

– Я передумал. Меня не убьют. Вот я точно могу кого-нибудь убить, а меня никто убивать не станет.

Рубен сел рядом и прижался здоровой щекой к широкому плечу друга.

– Ты сам себе противоречишь, но это ничего. Мне больше нравится, когда ты так говоришь. Давай считать, что мы все останемся живы. – Он поднялся с дивана. – Знаешь что, подожди здесь. Я схожу на кухню и принесу тебе льда. Ты не представляешь, насколько лучше человеку может стать ото льда.

– Вы играете на рояле? – спросила Гэна Роксана Косс.

Он не заметил, как она подошла. Он стоял спиной ко всем и смотрел в окно на гаруа. Гэн старался расслабиться и не напрягать глаза. Казалось, еще немного, и он начнет видеть в тумане то, чего нет. Господин Хосокава посмотрел на Гэна выжидательно, явно желая узнать, что говорит певица, и несколько секунд молодой человек в замешательстве соображал, отвечать ей или перевести обращенный к нему вопрос господину Хосокаве. И все же сначала перевел, а потом ответил: «Нет, к сожалению, нет».

– А я думала, играете, – сказала она. – Вы производите впечатление человека, который столько всего умеет. – Она взглянула на его патрона: – А господин Хосокава?

Господин Хосокава грустно покачал головой. До того как стать заложником, он считал себя человеком успешным и многого достигшим в жизни. Теперь жизнь представлялась ему длинным списком неудач: он не говорит ни по-английски, ни по-итальянски, ни по-испански. Он не играет на рояле и даже никогда не пытался научиться. Им с Гэном ни разу в жизни такое не приходило в голову.

Роксана Косс окинула взглядом комнату, как будто искала своего аккомпаниатора, но тот уже был на другом конце света, и землю над его могилой сковали ранние шведские морозы.

– Я повторяю себе, что все это закончится очень скоро, что я просто взяла отпуск. – Она посмотрела на Гэна. – То есть нет, я не считаю, что это отпуск.

– Разумеется.

– Мы сидим в этой ужасной дыре почти две недели. Я никогда не делала перерывов в пении больше чем на неделю, если только не была больна. Мне пора возвращаться к вокалу. – Она придвинулась к мужчинам, и те машинально склонились к ней. – Я совсем не хочу петь здесь. Не хочу развлекать террористов. Как вы думаете, мне стоит подождать еще пару дней? Может, они нас отпустят к тому времени? – Она снова оглядела комнату, словно надеясь увидеть, что кто-то из заложников сложил на коленях особо изящную пару рук.

– Наверняка здесь кто-нибудь умеет играть, – сказал Гэн, стремясь уклониться от вопроса об освобождении.

– Рояль здесь отличный. Я сама умею немного играть, только не могу сама себе аккомпанировать. Сомневаюсь, что они специально для меня захватят еще одного аккомпаниатора. – Тут она обратилась непосредственно к господину Хосокаве: – Я просто не знаю, что с собой делать, когда не пою. Я абсолютно не умею отдыхать.

– У меня такие же ощущения, – ответил господин Хосокава, с каждым словом все больше робея. – Когда я не могу слушать оперу.

Услышав это, Роксана улыбнулась. Какой достойный человек! В глазах других она часто видела страх, временами даже панику. Конечно, в подобных обстоятельствах в панике не было ничего постыдного, она сама почти каждую ночь плакала, засыпая. Но казалось, страх не властен над господином Хосокавой, или, по крайней мере, он умел его не показывать. Стоя рядом с ними, Роксана Косс и сама успокаивалась, хотя и не могла объяснить почему. Рядом с ним у нее возникало чувство, что она уходит с яркого, слепящего света в уютную темноту, заворачивается в тяжелый бархат театральных занавесей, где ее никто не увидит.

– Помогите мне найти аккомпаниатора, – сказала она ему, – и обе наши проблемы будут решены.

На лице ее теперь не было никакой косметики. Первые несколько дней она еще бегала в ванную и красила губы помадой, которую захватила с собой на прием. Потом начала стягивать волосы резинкой и оделась в чужую одежду, которая не совсем подходила ей по размеру. Господин Хосокава думал, что с каждым днем она выглядит все прелестней. Он столько раз хотел попросить ее спеть, но так и не решился, ведь именно из-за его любви к пению они все угодили в беду. Господин Хосокава даже не решался попросить ее сыграть с ним в карты или узнать ее мнение о гаруа. Он вообще старался ей не надоедать, и Гэну ничего не оставалось, как поступать точно так же. Оба они заметили к тому же, что все мужчины (за исключением священника, которого она не понимала) сгорали от желания с ней говорить и именно поэтому держались от певицы подальше, будто в знак уважения, – и Роксана Косс часами сидела одна. Иногда она плакала, иногда листала книги, иногда дремала на софе. Какое удовольствие было наблюдать за ней, когда она спит! Роксана стала единственной из всех заложников, кому была предоставлена привилегия отдельной спальни и персональной охраны, хотя никто толком не понимал, из каких соображений это было сделано: то ли чтобы не выпускать ее из комнаты, то ли чтобы никого туда не впускать. Теперь, когда выяснилось, кто охраняет Роксану Косс по ночам, заложники начали подозревать, что Кармен нарочно держится вблизи столь важной персоны, чтобы оградить от домогательств себя.

– Может, вице-президент играет? – предположил господин Хосокава. – Раз у него такой хороший инструмент.

Гэн отправился на поиски вице-президента. Тот спал в кресле: здоровая щека прижата к плечу, больная наружу, красно-синяя, с черным швом, сделанным Эсмеральдой. Кожа вокруг уже срослась. Нитки пора было удалить.

– Сэр? – прошептал Гэн.

– Хммм? – промычал Рубен, не открывая глаз.

– Вы играете на рояле?

– На рояле?

– На том, который в гостиной? Вы умеете на нем играть, сэр?

– Мне притащили его для вечера, – ответил Рубен, стараясь не дать себе проснуться окончательно. Ему снилась Эсмеральда, которая стоит над раковиной и чистит картофель. – Раньше здесь стоял другой, но его унесли, потому что сочли недостаточно хорошим. На самом деле он тоже был хороший, моя дочь брала на нем уроки, но для концерта он оказался нехорош. – Его голос был совершенно сонным. – Это не мой рояль. И тот тоже не мой рояль.

– Но вы умеете на нем играть?

– На рояле? – Наконец Рубен выпрямился и взглянул на собеседника.

– Да, на рояле.

– Нет, – сказал он, улыбнувшись. – Вот же досада, правда?

Гэн с ним согласился.

– По-моему, вам нужно снять шов.

Рубен потрогал лицо.

– Вы считаете, что он уже готов?

– Я бы сказал, что готов.

Рубен улыбнулся, как будто в том, что его кожа срослась, была его личная заслуга. Он отправился искать Ишмаэля, чтобы попросить его принести с верхнего этажа косметичку. К счастью, маникюрные ножницы не были конфискованы в качестве оружия.

Гэн решил взять поиски нового аккомпаниатора на себя. Никаких особых лингвистических ухищрений для этого не требовалось, потому что фортепиано на большинстве языков так и оставалось фортепиано. Конечно, Роксана Косс могла бы поискать аккомпаниатора и сама, объясняясь жестами, но она стояла с господином Хосокавой у окна и смотрела в раскинувшуюся перед ними туманную пустоту.

– Вы играете на рояле? – спросил Гэн у русских, которые курили в столовой. Они уставились на него сквозь клубы дыма, а затем замотали головами.

– Господи! – воскликнул Виктор Федоров, прижимая руку к сердцу. – Да я бы с радостью выучился! Скажите Красному Кресту, чтобы прислали сюда репетитора, и ради нее я освою рояль! – Остальные русские засмеялись и принялись сдавать карты.

– Фортепиано? – спросил Гэн у другой компании. Он последовательно обходил всех гостей и задавал им один и тот же вопрос. Террористов он обходил стороной, решив, что в джунглях они вряд ли могли брать уроки музыки. Гэн представил себе ящериц, шмыгающих по педалям, сырость, пропитывающую клавиатуру, ползучие растения, мало-помалу оплетающие тяжелые деревянные ножки. Испанец Мануэль Флорес, француз Этьен Буайе и аргентинец Алехандро Ривас сказали, что они умеют немного играть, но не знают нот. Андреас Эпиктетус сказал, что неплохо играл в молодости, но уже много лет не садился за инструмент.

– Каждый день моя матушка заставляла меня играть, и, когда я собрался съезжать от родителей, сложил все ноты на заднем дворе и сжег, прямо у нее на виду. С тех пор я к клавишам не прикасался.

Все остальные сказали, что не умеют. Люди начали вспоминать, как брали пару уроков или пытались научиться играть в детстве. По всей комнате шелестели слова «пианино», «рояль», «фортепиано». Гэн подумал, что никогда еще в заложниках не оказывалась столь некультурная группа людей, причем самого себя он тоже включил в их число. Чем они занимались все эти годы, что не озаботились освоить столь важный инструмент? И если они не желали играть на фортепиано раньше, то теперь уж точно все захотели. Захотели играть для Роксаны Косс.

И тут Тецуа Като, вице-президент компании «Нансей», которого Гэн знал многие годы, улыбнулся и молча пошел к «стейнвею». Это был худощавый человек пятидесяти с небольшим лет, с чуть тронутыми сединой волосами и, по наблюдениям Гэна, чрезвычайно молчаливый. Он имел репутацию очень хорошего математика. Рукава рубашки он закатал до локтей, а смокинг давно уже снял, однако уселся на табурет весьма торжественно. Все в комнате наблюдали, как он поднимает крышку фортепиано, легко пробегает пальцами по клавишам, как будто утешает их. Некоторые все еще продолжали болтовню, из столовой раздавались громкие голоса русских. Затем, даже не прося тишины, Тецуа Като начал играть. Он начал с ноктюрна Шопена – номер 2 ми-бемоль, сочинение 9. Это произведение чаще всего звучало у него в голове с тех пор, как он приехал в эту страну, именно его он выстукивал на кромке обеденного стола, когда никто не видел. Дома он смотрел в ноты и сам себе переворачивал страницы. Теперь он был уверен, что давно знал музыку наизусть. Он как будто видел ноты перед собой и читал их с безошибочной точностью. Сердцем он никогда еще не чувствовал себя ближе к Шопену, которого любил, как отца. Какое странное ощущение в пальцах после двух недель, проведенных без игры, словно кожа на руках стала совсем новой. Он слышал едва уловимое щелканье своих ногтей по клавишам. Две недели – это слишком долго. Покрытые войлоком молоточки мягко постукивали по струнам, и даже для тех, кто никогда не слышал этого произведения раньше, музыка зазвучала воспоминанием. И террористы, и заложники – все повернули головы в его сторону и слушали. И на душе у всех внезапно стало легко. Руки Тецуа Като двигались непринужденно, словно просто отдыхали то на одном месте клавиатуры, то на другом. Потом правая вдруг заставила ноты брызнуть, подобно каплям воды, звук получился такой легкий и высокий, что слушателям невольно захотелось заглянуть под крышку в поисках колокольчиков. Като закрыл глаза и представил себе, что он дома, играет на своем собственном рояле. Его жена спит, дети – два неженатых сына, все еще живущие с родителями, – тоже спят. Потому что для них игра Като стала привычной, как воздух, без которого они не проживут, но которого давным-давно не замечают. Сидя теперь за этим великолепным роялем, Като представлял своих спящих родных, и они становились частью ноктюрна: вот ровное дыхание его сына, вот жена теребит во сне подушку. Всю свою нежность он вложил теперь в звуки. Играл так, словно боялся их разбудить. Здесь была и любовь, и одиночество – чувства, знакомые всем в этой комнате, чувства, о которых никто не смел говорить. Неужели аккомпаниатор играл так же хорошо? Судить об этом было уже невозможно: даже самый талантливый аккомпаниатор – невидимка, он лишь оттеняет мастерство певицы. Но теперь все люди, столпившиеся в гостиной вице-президента, слушали Като с жадностью, и еще ничто в жизни не доставляло им такой радости.

Большинство заложников не были с ним знакомы. Большинство из них до этой минуты его даже толком не замечали, и всем начало казаться, будто он явился к ним снаружи, специально для того, чтобы сыграть. Даже сослуживцы, те, кто знал Тецуа Като давно, понятия не имели о том, что он умеет играть, что он неустанно занимается и тренируется по часу каждое утро перед уходом на работу. Для Като было очень важно иметь особую, тайную жизнь. Но сейчас то, что тайна вышла наружу, совсем его не заботило.

Вокруг рояля собрались все: Роксана Косс и господин Хосокава, Гэн и Симон Тибо, священник и вице-президент, Оскар Мендоса и маленький Ишмаэль, Беатрис и Кармен, которая оставила оружие на кухне и теперь стояла вместе со всеми. И все русские тоже были здесь, и немцы, которые только недавно обсуждали план восстания, и итальянцы, которые плакали, и два грека, которые были старше всех. И мальчишки были здесь: Пако и Ренато, Умберто и Бернардо и все остальные – угрожающая глыба юной плоти, которая, казалось, размягчалась с каждой нотой. Пришли даже командиры. Пришли все, от первого до последнего, так что в комнате собралось пятьдесят восемь человек, и, когда Тецуа Като кончил играть и поклонился, они зааплодировали. Не возникни нужда в пианисте, Като вряд ли сел бы в тот день за инструмент, хотя он все время посматривал на него, как другие мужчины посматривали на дверь. Он никогда не любил привлекать к себе внимание и, не сядь он за рояль, вообще не попал бы в эту историю. Однако нужда возникла, появилась особая потребность, и он вышел из тени.

– Славно, славно, – сказал командир Бенхамин, довольный, что на смену утраченному пианисту явился новый.

– Отлично, – сказал господин Хосокава, гордый тем, что так отличился член корпорации «Нансей». Он работал с Като двадцать лет. Был знаком с его женой, знал, как зовут детей. Как могло случиться, что он не подозревал о его увлечении музыкой?

Несколько мгновений в комнате стояла тишина, а потом Кармен, которая совсем недавно стала для всех девочкой, сказала что-то на языке, которого не мог разобрать даже Гэн.

– Бис, – подсказал ей отец Аргуэдас.

– Бис! – повторила она.

Като поклонился Кармен, та улыбнулась ему в ответ. Неужели кто-то по ошибке мог принять ее за мальчика? Даже в бейсболке она была невероятно хорошенькой. Она знала, что все на нее смотрят, и закрыла глаза, не в силах уйти обратно на кухню, как ей хотелось, и буквально прилипла к закругленному корпусу рояля. Когда Като играл, она чувствовала вибрацию струн в своем теле. Никто раньше ей не кланялся. Никто не слушал ее просьб. И уж разумеется, никто никогда не исполнял музыкальных произведений специально для нее.

Като играл еще и еще, пока наконец все в комнате не забыли, что больше всего на свете мечтают оказаться подальше отсюда. Когда он уже не мог больше бисировать, потому что ладони дрожали от усталости, Роксана Косс пожала ему руку и склонила голову в знак того, что они заключают договор и в дальнейшем она будет петь под его аккомпанемент.

Глава пятая

Гэна вконец задергали. Господину Хосокаве требовались очередные десять слов для его записной книжки. Другим заложникам требовалось знать, как сказать «Вы уже закончили читать эту газету?» по-гречески, по-немецки или по-французски, а если они не знали испанского, то им требовалось, чтобы Гэн прочитал им эту самую газету. Месснеру требовался переводчик для переговоров. Но чаще всего Гэна требовали командиры, которые решили, что он не переводчик господина Хосокавы, а его секретарь – и реквизовали Гэна для своих нужд. Иметь собственного секретаря террористам очень понравилось, и вскоре они начали будить Гэна посреди ночи, заставляли садиться с карандашом и записывать под диктовку все новые и новые требования к правительству. Их пожелания казались Гэну весьма расплывчатыми. Поскольку их первоначальный план заключался в том, чтобы украсть президента и таким путем сбросить правительство, нужды продумывать дальнейшие действия у бандитов не было. Теперь они ходили вокруг да около и толковали о деньгах для бедных. Припоминали всех узников режима, каких только могли, – Гэну казалось, что именам не будет конца. По ночам в исступленном упоении своей властью и великодушием они требовали свободы для всех. Освобождения политических заключенных им было уже мало. Они вспоминали друзей детства, попавших за решетку за угон автомобиля, мелкий грабеж и кражу кур, вспоминали знакомых наркокурьеров, которые, если узнать их поближе, были вовсе не плохими парнями.

– Не забудь вот этого, – говорил Альфредо, назойливо тыкая Гэна в плечо, – ты просто представить себе не можешь, как страдает этот человек.

Изящный почерк Гэна вызывал у них восхищение, а когда в спальне старшей дочери вице-президента они обнаружили пишущую машинку, то были поражены умением Гэна печатать. Иногда посреди диктовки командир Эктор вдруг говорил: «По-английски!» – а затем Альфредо: «По-португальски!» А потом с восторженным изумлением они заглядывали Гэну через плечо, наблюдая, как он печатает на разных языках. Гэн стал для них невероятно увлекательной игрушкой. Иногда поздним вечером молодой человек печатал что-нибудь по-шведски без надстрочных знаков – просто для собственного развлечения, хотя с некоторых пор его уже ничего не могло развлечь. Насколько мог судить Гэн, из заложников лишь двое не обладали невероятными деньгами и властью: он и священник, и только они здесь работали. Разумеется, вице-президент тоже работал, но он делал это по собственной инициативе. По всей вероятности, он считал, что по-прежнему несет ответственность за удобство своих гостей. Он разносил сэндвичи и собирал чашки. Мыл тарелки, смахивал пыль, дважды в день протирал пол в ванных комнатах. С кухонным полотенцем, повязанным вокруг талии, Рубен Иглесиас стал похож на обходительного гостиничного служащего. С отменной любезностью он интересовался: «Не хотите ли чаю?» или: «Не слишком ли я вас побеспокою, если пройдусь пылесосом под креслом, на котором вы сидите?» Все заложники полюбили Рубена. Все уже забыли, что он был вице-президентом страны.

Рубен Иглесиас – пока командиры думали, чего бы еще потребовать от правительства, – передал Гэну просьбу подойти к роялю. Роксана Косс и Като собираются обсудить очень важный вопрос, нельзя ли одолжить переводчика на минутку? Командирам было выгодно, чтобы сопрано чувствовала себя хорошо, они не прочь были бы вновь послушать ее пение, так что позволили Гэну идти. Тот чувствовал себя школьником, которого вызвали из класса. Вспомнил свой пенал, стопку чистой бумаги, парту возле окна – удачное место досталось ему случайно, просто потому, что места распределялись по алфавиту. Он был хорошим учеником, и тем не менее прекрасно помнил, как отчаянно ему хотелось покинуть классную комнату. Рубен Иглесиас взял его за руку.

– Полагаю, что мировые проблемы могут подождать, – прошептал он и беззвучно рассмеялся.

Господин Хосокава стоял возле рояля рядом с Като и Роксаной. Какое наслаждение выслушать по-японски такую длинную беседу об опере! Вообще слушать слова Роксаны Косс, переведенные на японский. Это было совсем не похоже на то, что она говорила ему лично или кому-то еще о музыке. Слушая чужие разговоры, можно получить неплохое образование. Столько полезного удалось ему в свое время узнать из случайно услышанных фраз – даже полуфраз, пойманных на лету! В плену господин Хосокава познал горести глухих. При том что он прилежно изучал испанский язык, распознавать слова на слух получалось крайне редко. Всю жизнь он мечтал иметь побольше свободного времени, чтобы слушать, и вот, когда наконец это время у него появилось, оказалось, что слушать нечего – только непонятную скороговорку чужих голосов да периодические выкрики полицейских за стеной. В доме у вице-президента была стереосистема, но, по всей видимости, сам хозяин дома имел вкус исключительно к местной музыке. У него были лишь диски групп, игравших на каких-то тонкоголосых трубах и грубых барабанах. Подобная музыка вызывала у господина Хосокавы только головную боль. Командиров же она устраивала целиком и полностью, и в обновлении коллекции CD они не нуждались.

Но теперь господин Хосокава придвинул кресло к самому роялю и весь обратился в слух. Ни заложники, ни террористы не спешили покинуть комнату в надежде, что Като согласится поиграть снова или, еще лучше, что Роксана Косс споет. Кармен и вовсе не сводила с Роксаны глаз. Она считала себя личной телохранительницей певицы, чувствовала за нее персональную ответственность. Девушка устроилась в углу и наблюдала за происходящим с неослабным вниманием. Беатрис немного постояла в гостиной, пожевывая кончик своей косы и болтая со сверстниками, но, когда выяснилось, что сию минуту никакой музыки не предвидится, они тут же отправились смотреть телевизор.

Только господин Хосокава и Гэн были приглашены присутствовать на беседе двух музыкантов.

– По утрам я люблю начинать с гамм, – сказала Роксана, – а после завтрака разучиваю разные композиции: Беллини, Тости, Шуберт. Если вы умеете играть Шопена, то их тоже наверняка сможете сыграть. – Роксана пробежалась пальцами по клавишам, обозначая самое начало шубертовской «Форели».

– Если мы достанем ноты, – уточнил Като.

– Раз нам приносят сюда обед, то наверняка смогут принести и ноты. Я попрошу своего менеджера собрать посылку и переправить мне. Кто-нибудь ведь сможет доставить ее сюда? Скажите мне, что вы хотели бы сыграть. – Роксана огляделась кругом в поисках клочка бумаги, и тут господин Хосокава нашел в себе смелость вытащить из кармана свои записную книжку и ручку. Он открыл записную книжку на чистом листе и передал ей.

– Ах, господин Хосокава, – произнесла Роксана. – Без вас это заключение было бы совершенно другим.

– Вам наверняка дарили подарки получше носового платка и листка бумаги, – возразил господин Хосокава.

– Ценность подарка зависит от искренности дарителя. А также от реальных нужд одариваемого. Мне были необходимы носовой платок, записная книжка и карандаш, и вы мне их предоставили.

– Все то немногое, чем я здесь владею, ваше, – сказал он с искренностью, которая не сочеталась с ее шутливым тоном. – Можете взять мои ботинки. Или часы.

– Вы должны приберечь что-нибудь для будущего, чтобы было чем меня удивить. – Она вырвала из записной книжки лист бумаги и вернула ее владельцу. – Продолжайте ваши занятия. Если мы просидим здесь достаточно долго, то сможем уже не беспокоить Гэна и общаться напрямую.

Гэн все перевел, а затем добавил от себя:

– Тогда я останусь без работы.

– Вы всегда можете отправиться с ними в джунгли, – сказала Роксана, поглядывая через плечо на командиров, которые, воспользовавшись паузой в своих делах, с любопытством рассматривали певицу. – У них, кажется, всегда найдется для вас работа.

– Я его никому не отдам, – сказал господин Хосокава.

– Иногда, – произнесла Роксана, дотрагиваясь до его руки, – что-то случается помимо нашей воли.

Господин Хосокава улыбнулся. У него кружилась голова от ее непринужденности, от того, как внезапно легко стало им общаться. А если бы за рояль сел не Като? Что, если бы это был грек или русский? Тогда он снова оказался бы в стороне, слушал бы переводы с английского на греческий и обратно, понимая, что у Гэна – у его переводчика! – нет времени, чтобы повторять все по-японски. Като сказал, что ему бы хотелось сыграть Форе, если, конечно, это не вызовет у нее затруднений. Роксана засмеялась и ответила, что в данной ситуации ничто не может вызвать у нее затруднений. Чудесный Като! На певицу он, казалось, и не смотрел, зато от рояля не мог отвести глаз. Он всегда был неутомимым работником и теперь оказался героем дня. И когда все это закончится, в его карьере начнется заслуженный подъем.

Месснер пришел, как всегда, в одиннадцать утра. Двое молодых террористов охлопали его на входе со всех сторон. Они заставили его снять башмаки и обследовали их изнутри в поисках мини-оружия. Ощупали его ноги и проверили под мышками. Эту идиотскую процедуру они совершали не от излишней подозрительности, а от скуки. Командиры пытались поддерживать в своих солдатах боевой дух. Но те все чаще разваливались на кожаных диванах вице-президентского кабинета и пялились в телевизор. Они часами торчали в душе и стригли друг другу волосы элегантными серебряными ножницами, которые нашли в столе. Командирам пришлось удвоить ночные патрули и продлить дневные дежурства. Они заставляли бойцов патрулировать дом попарно и еще двоих посылали на обход садовой стены под моросящим дождем – с заряженными винтовками наготове, словно для охоты на кроликов.

Месснер терпеливо сносил эти издевательства. Он открывал перед ними свой портфель и снимал башмаки. Он безропотно стоял с поднятыми руками и широко расставленными ногами в одних носках, пока чужие руки шарили в свое удовольствие по его телу. Впрочем, когда одному из парней вздумалось его пощекотать, Месснер рывком опустил руки и сказал: «Баста!» В жизни своей он не встречал таких непрофессиональных террористов. Для него оставалось полнейшей загадкой, как они вообще смогли захватить дом.

Командир Бенхамин дал тумака Ренато – парню, который пощекотал Месснера, и отнял у него оружие. Неужели нельзя соблюдать хоть какое-то подобие военной дисциплины? Он что, слишком многого просит?

– Вот этого не надо делать, – холодно сказал командир.

Месснер сел в кресло и начал шнуровать башмаки. Ситуация его ужасно раздражала. К этому моменту путешествие должно было давным-давно выветриться у него из головы, отпечатанные и рассортированные фотографии – занять свое место в альбоме. Он давно должен был сидеть в своей дорогущей женевской квартире с прекрасным видом из окна и тщательно и собственноручно подобранной мебелью в стиле датского модерна. Он сейчас должен принимать утреннюю почту из прохладных ручек своей секретарши. А вместо этого он каждый день таскается сюда, чтобы осведомиться, как поживает группа заложников. Месснер практиковался в испанском и, хотя всегда просил Гэна быть рядом – из соображений безопасности и как подмогу на случай, если он забудет нужное слово, – уже мог самостоятельно вести разговоры на несложные темы.

– Нам все это уже начинает надоедать, – сказал командир, нервно проводя руками по волосам. – Мы хотим знать, почему ваши люди не могут найти никакого решения. Мы что, должны начать убивать заложников, чтобы привлечь ваше внимание?

– Во-первых, это не мои люди. – Месснер туго затянул шнурки. – И не мое внимание вам надо привлекать. Ради меня никого убивать не надо – мое внимание и так полностью принадлежит вам. Я должен был уехать домой неделю назад.

– Мы все должны были уехать домой неделю назад. – Командир Бенхамин вздохнул. – Но мы должны увидеть наших братьев на свободе. – Для командира слово «братья», разумеется, означало как идейных единомышленников, так и родного брата, Луиса. Луис, преступление которого заключалось в распространении листовок, был заживо погребен в тюремных застенках. До ареста брата Бенхамин вовсе не был командиром боевиков. Он преподавал в начальной школе. Жил на самом юге страны на берегу океана и не знал никаких забот.

– Это и есть предмет разногласий, – сказал Месснер, окидывая взглядом комнату и производя быстрый подсчет всех присутствующих.

– И никакого прогресса?

– На сегодняшний день никакого. – Он полез в свой кейс и вытащил несколько листов. – Вот, я принес это вам. Их требования. Если вам нужно что-то еще…

– Сеньорита Косс, – сказал командир Бенхамин, ткнув пальцем в ее направлении. – Она кое-что хочет попросить.

– Ах да, конечно.

– Сеньорита Косс всегда о чем-то просит, – продолжал командир. – Вообще, брать в заложники женщин – совсем не то, что мужчин. Раньше я об этом как-то не задумывался. Итак, нашим людям – свобода! Сеньорите Косс – что-то еще. Может быть, платья…

– Я ее спрошу, – кивнул Месснер, не вставая пока с кресла. – Я могу что-нибудь сделать лично для вас? – Он не стал говорить прямо, но имел в виду лишай, который с каждым днем все больше оплетал грубой красной паутиной лицо его собеседника. По всей видимости, скоро болезнь дотянется своими щупальцами до его левого глаза.

– Мне ничего не нужно.

Месснер кивнул и отправился к Роксане Косс. Бенхамин нравился ему больше двух других командиров. Месснер считал его вменяемым человеком, пожалуй, даже умным. Однако он изо всех сил старался не допускать сочувствия к нему – и вообще ко всем в этом доме, захватчикам и заложникам. Сочувствие часто мешает человеку делать свою работу. Кроме того, Месснер знал, как обычно заканчиваются подобные истории. Тут лучше ничего не принимать близко к сердцу.

Но никакие разумные правила не были приложимы к Роксане Косс. Каждый день ей что-нибудь требовалось, и командиры, которые к просьбам других заложников относились достаточно наплевательски, ей неизменно старались угодить. Каждый раз, когда она чего-нибудь просила, у Месснера начинало сильнее биться сердце, как будто именно его она хотела видеть. Сегодня ей нужна была зубная нить, завтра – шарф, послезавтра – специальные леденцы на травах для горла, и Месснер с гордостью отмечал, что они из Швейцарии. Другие заложники даже взяли себе привычку обращаться со своими нуждами к Роксане Косс. И она, не моргнув глазом, просила принести ей мужские носки или журнал для любителей парусного спорта.

– Вы слышали хорошие новости? – спросила Роксана.

– Хорошие новости здесь? – Месснер пытался быть разумным. Он пытался разгадать эту женщину. Чем она так отличается от остальных? Стоя рядом с ней, он глядел на пробор в ее волосах и думал, что, пожалуй, ничем. Кроме, может быть, цвета глаз.

– Мистер Като играет на рояле.

Услышав свое имя, Като поднялся со скамеечки и поклонился Месснеру. Раньше они не были представлены друг другу. Все заложники восхищались Месснером – как его самообладанием, так и его поистине чудесной способностью входить в этот дом и выходить из него по собственному желанию.

– По крайней мере, я теперь снова смогу упражняться, – сказала Роксана. – Я хочу быть в форме на тот случай, если случится невероятное и мы отсюда все же выберемся.

Месснер выразил надежду, что у него будет возможность присутствовать на репетициях. На одну неприятную долю секунды он ощутил нечто, похожее на ревность. Заложники, находящиеся здесь безвылазно, смогут услышать ее пение, даже если она пожелает петь рано утром или среди ночи. Совсем недавно он приобрел себе CD-плеер и все ее записи, которые только смог достать в этой стране. По ночам он лежал в своем двухзвездочном отеле, оплаченном для него Международным Красным Крестом, и слушал, как она поет «Норму» или «Сомнамбулу». Он так и будет лежать на своей неудобной кровати и созерцать покрытый паутиной трещин потолок, а они тут, в роскошной гостиной вице-президентского дворца, будут слушать «Каста Дива» в живом исполнении.

«Довольно», – сказал Месснер сам себе.

– Вообще-то я никого не пускаю на репетиции, – сказала Роксана. – Я не считаю, что кто-то имеет право слышать мои ошибки. Однако сомневаюсь, что здесь это возможно. Вряд ли я смогу отправить их всех на чердак.

– Они услышат вас и с чердака.

– Я бы заставила их напихать ваты в уши, – засмеялась Роксана. Месснер был тронут. Атмосфера в доме как будто значительно разрядилась с тех пор, как появился новый аккомпаниатор.

– Итак, что же я могу для вас сделать? – Если Гэн превратился в секретаря, то Месснер – в мальчика на побегушках. В Швейцарии он был членом авторитетной арбитражной комиссии. В свои сорок два года он сделал в Красном Кресте весьма успешную карьеру и уже лет двадцать как не занимался упаковкой продовольственных посылок или подержанных одеял для отправки в зоны наводнений. А теперь он рыскал по городу в поисках шоколада с ломтиками апельсина и звонил другу в Париж, чтобы тот прислал ему дорогой крем для век в маленьких черных тюбиках.

– Мне нужны ноты, – сказала она и протянула ему листок бумаги. – Позвоните моему менеджеру и попросите его прислать это как можно быстрее. Скажите ему, чтобы привез ноты сам, если боится проблем с доставкой. Я хочу это иметь к завтрашнему дню.

– Что вы, к завтрашнему дню – это абсолютно нереально, – сказал Месснер. – В Италии уже поздний вечер.

Месснер и Роксана говорили по-английски, Гэн тут же вполголоса переводил их разговор на японский. Отец Аргуэдас сел к роялю, не желая мешать, но страстно желая знать, о чем идет речь.

– Гэн, – прошептал он, – что ей нужно?

– Ноты, – ответил Гэн и тут же вспомнил, что вопрос был задан по-испански. – Partitura.

– А Месснер знает, к кому следует обратиться? Знает, где их взять?

Священник Гэну нравился и совсем ему не досаждал, но господин Хосокава и Като явно желали быть в курсе всех деталей разговора и требовали синхронного перевода с английского на японский.

– Они свяжутся со своими людьми в Италии. – Гэн повернулся к отцу Аргуэдасу спиной и продолжал синхрон.

Священник дернул Гэна за рукав, тот поднял руку, призывая его подождать.

– Но я знаю, где можно достать ноты! – настаивал отец Аргуэдас. – Всего в двух милях отсюда! Там живет мой знакомый – учитель музыки, дьякон нашего прихода. Он давал мне слушать пластинки. У него есть любые ноты, какие только вы пожелаете. – Теперь он уже говорил во весь голос. Отец Аргуэдас посвятил свою жизнь усердным трудам и, когда не мог найти себе оных, впадал почти что в отчаяние. Он помогал Рубену со стиркой и по утрам аккуратно сворачивал все одеяла и складывал их вместе с подушками вдоль стен. Однако душа его алкала большего. Конечно, отец Аргуэдас не мог не догадываться, что со своей услужливостью становится едва ли не назойливым, что, желая исключительно помогать, он вызывает у людей раздражение.

– Что он говорит? – спросила Роксана.

– Что вы говорите? – спросил Гэн священника.

– Ноты – здесь! Вы сами можете позвонить. Мануэль принесет вам все, что нужно! А если у него чего-нибудь не окажется, в чем я сильно сомневаюсь, то он обязательно найдет это для вас. Вам нужно только одно – сказать, что эти ноты для сеньориты Косс. Или нет, даже этого можно не говорить. Он ведь христианин. Просто скажите ему, что по некоторым причинам вам это нужно, и я вам обещаю, что он вам поможет! – Его глаза от волнения засверкали, руки он прижал к груди, словно пытался предложить собравшимся собственное сердце.

– А у него есть Беллини? – спросила Роксана, выслушав перевод. – Мне нужны его романсы. А также все оперные партитуры: Россини, Верди, Моцарт. – Она придвинулась к священнику и спросила, как о чем-то невозможном: – И Оффенбах.

– Оффенбах! «Сказки Гофмана»! – французские слова священник выговаривал хоть и плохо, но более-менее внятно. Название оперы он лишь читал на обложке пластинки.

– Так у него это есть? – спросила Роксана Гэна.

Гэн перевел вопрос, и священник ответил:

– Я видел у него партитуры. Позвоните ему, его зовут Мануэль. Я бы и сам с огромной радостью позвонил, если мне разрешат.

Так как командир Бенхамин закрылся в одной из верхних комнат с примочкой на своем пылающем лице и беспокоить его было нельзя, Месснер обратился к Эктору и Альфредо. Те выслушали просьбу без интереса.

– Для сеньориты Косс, – пояснил Месснер.

Эктор кивнул и махнул рукой, не глядя. Когда Месснер уже был в дверях, Альфредо пролаял: «Только один звонок!» – решив, что, согласившись чересчур быстро, они выказали себя слабыми лидерами. Оба командира сидели в кабинете и смотрели любимую мыльную оперу президента. Героиня, Мария, как раз говорила своему возлюбленному, что больше не любит его, надеясь, что в отчаянии он уедет из города и тем спасется от собственного брата, который задумал его убить, потому что тоже любит Марию. Месснер еще минуту постоял в дверях, глядя на рыдающую актрису. Она изображала горе столь убедительно, что он не сразу заставил себя уйти.

– Звоните Мануэлю, – сказал он, вернувшись в гостиную. Рубен сходил на кухню и принес оттуда телефонную книгу, а Месснер дал священнику свой сотовый и показал, как набрать номер. После третьего гудка в трубке ответили:

– Алло?

– Мануэль? – прокричал отец Аргуэдас. – Мануэль, алло! – Он чувствовал, что голос его срывается от волнения. Он говорит с человеком снаружи! Как будто с привидением из прежней жизни, с серебристой тенью, шествующей из придела в алтарь. Мануэль. Отец Аргуэдас пробыл в заложниках меньше двух недель, но при звуке этого голоса почувствовал себя так, словно уже умер для мира.

– Кто это? – В голосе зазвучала подозрительность.

– Это твой друг, отец Аргуэдас! – Глаза священника наполнились слезами, и, жестом попросив прощения у присутствующих, он отошел в угол и спрятался в пышных складках оконных штор.

На другом конце провода повисла длинная пауза.

– Это что, шутка?

– Мануэль, нет! Это я звоню!

– Отец?

– Да! Я тут в… – начал было отец Аргуэдас, но потом заколебался. – Меня тут задержали.

– Мы знаем! Отец, с вами все в порядке? Как они с вами обращаются? Так, значит, они разрешают вам звонить?

– Со мной все в порядке. Со мной все прекрасно. Звонить – нет, они нам не разрешают, просто сейчас особые обстоятельства.

– Мы каждый день молимся о твоем здравии. – Теперь уже срывался голос его друга. – Я домой прихожу только пообедать! Буквально только что вошел в дверь! Если бы ты позвонил пять минут назад, меня бы не было дома! Ты цел, здоров? Мы тут наслушались о вас всяких ужасных вещей!

– Вы молитесь о моем здравии? – Отец Аргуэдас намотал на руку тяжелую занавеску и прижал щеку к мягкой материи. Единственный раз на его памяти имя отца Аргуэдаса упоминали во время мессы перед тем, как он принял сан – вместе с именами еще двадцати трех священников. Подумать только, те люди, за кого он молился, теперь сами молятся за него! Подумать только, Господь слышит его имя из стольких уст! – Пусть они молятся за всех нас – за заложников и террористов одинаково!

– Мы молимся, – заверил Мануэль. – Но за твое здравие служим отдельную службу.

– Поверить не могу! – прошептал он.

– У него есть ноты? – спросила Роксана Косс, а Гэн повторил вопрос священнику.

Отец Аргуэдас наконец опомнился.

– Мануэль! – Он закашлялся, пытаясь скрыть волнение. – Я звоню тебе с просьбой об одной услуге.

– Проси что хочешь, друг мой! Им нужны деньги?

Предположение, что он, находясь среди толпы богачей, может просить деньги у учителя музыки, заставило отца Аргуэдаса улыбнуться.

– Ну что ты, нет! Мне нужны ноты! У нас тут есть оперная певица…

– Роксана Косс.

– Ну, ты сам все знаешь. – Отец Аргуэдас порадовался сообразительности своего друга. – Ей нужны ноты, чтобы репетировать.

– Я слышал, ее аккомпаниатор погиб. От рук террористов. Я слышал, что они отрезали ему руки.

Отец Аргуэдас был потрясен. Что еще о них напридумывали, пока они тут сидят?

– Ничего подобного! Он умер своей смертью! У него был диабет! – Должен ли он защищать террористов? Разумеется. Нельзя же допустить, чтобы их ложно обвинили в отрезании рук у пианиста. – Здесь все не так ужасно. Правда, вполне терпимо. Мы нашли другого аккомпаниатора. Он сидит в заложниках вместе с нами и играет очень хорошо. – Он перешел на шепот. – Может, даже лучше, чем первый. Ей нужны самые разные ноты, оперные партитуры, романсы Беллини, Шопен для аккомпаниатора. У меня есть список.

– Все, что она хочет, у меня есть, – уверенно заявил Мануэль.

Священник услышал, как его друг шуршит бумажками, ищет ручку.

– Я ей так и сказал.

– Ты говорил обо мне Роксане Косс?

– Разумеется. Потому я и звоню.

– Она теперь знает, как меня зовут?

– Она хочет петь по твоим нотам, – заверил его священник.

– Даже сидя под замком, ты продолжаешь делать добрые дела, – вздохнул Мануэль. – Какая честь для меня. Я им все принесу сейчас же. А обедать вообще не буду.

Они уточнили список, и отец Аргуэдас еще раз перепроверил его с Гэном. Когда все было согласовано, священник попросил своего друга не класть трубку. Чуть поколебавшись, он протянул телефон Роксане.

– Попросите ее что-нибудь сказать, – обратился он к Гэну.

– Что именно?

– Что-нибудь. Не имеет значения. Попросите ее перечислить названия опер. Она согласится?

Гэн передал просьбу Роксане Косс, и та взяла телефон и поднесла его к уху.

– Алло? – сказала она.

– Алло? – в тон ей ответил Мануэль, старательно подражая ее английскому выговору.

Она посмотрела на отца Аргуэдаса и улыбнулась. И смотрела на него все время, пока перечисляла названия опер.

– «Богема», – сказала она. – «Так поступают все женщины».

– Помилуй боже! – прошептал Мануэль.

– «Джоконда», – продолжала Роксана, – «Капулети и Монтекки», «Мадам Баттерфляй»…

Священнику показалось, что в груди у него разливается какой-то яркий белый свет, жаркое сияние, от которого глаза заслезились, а сердце принялось биться так, как бьется ночью отчаявшийся человек в запертые двери храма. Если бы он был способен сейчас поднять руку и дотронуться до нее, то наверняка не смог бы удержаться от соблазна. Но этого не случилось. Он был почти парализован ее голосом, музыкой ее слов, ритмичным плеском оперных названий, слетающих с ее губ, исчезающих в телефоне, чтобы достигнуть ушей Мануэля за две мили отсюда. Священник понял, что переживет эту переделку. Что когда-нибудь наступит день, когда он будет сидеть с Мануэлем на кухне в его забитой нотами квартирке, и они вместе будут бесстыдно предаваться сладостным воспоминаниям вот об этой самой минуте. Он должен выжить – хотя бы ради этой чашки кофе со своим другом. И пока они будут вспоминать, перебирая названные ею оперы, отец Аргуэдас будет думать, что из них двоих он гораздо счастливее, потому что именно на него она смотрела, пока говорила по телефону.

– Дайте мне сотовый, – сказал Месснеру Симон Тибо, когда разговор с Мануэлем закончился.

– Они разрешили только один звонок.

– Мне наплевать, что они разрешили. Дайте мне этот чертов сотовый.

– Симон…

– Они смотрят телевизор! Дайте сюда сотовый! – Террористы оборвали в доме все телефонные провода.

Месснер вздохнул и передал ему сотовый:

– На одну минуту.

– Клянусь. – Он уже набирал номер. На шестом гудке включился автоответчик. Симон услышал свой голос, говорящий сначала по-испански, а затем по-французски, что их нет дома и они просят перезвонить позже. Почему Эдит не переписала сообщение автоответчика? Как это понимать? Он прикрыл рукой глаза и заплакал. Звук собственного голоса в телефоне казался ему невыносимым. Когда он замолк, раздался длинный глухой гудок. – Je t’adore, – сказал он. – Je t’aime, je t’adore[9].

* * *

Все снова разбрелись по комнате, вернулись в свои кресла, чтобы вздремнуть или разложить пасьянс. После того как Роксана вышла из комнаты, а Като вернулся к письму, которое писал сыновьям (ему так много надо было теперь сказать сыновьям!), Гэн заметил, что Кармен по-прежнему сидит в своем углу, но наблюдает теперь не за певицей или аккомпаниатором, а за ним. Переводчику стало неловко, как всякий раз, когда она на него смотрела. Ее лицо, казавшееся столь неуместно красивым, когда ее принимали за юношу, теперь как будто окаменело, даже дыхания было почти не заметно. Кармен больше не носила кепку. Ее большие темные глаза были устремлены на Гэна, словно она боялась отвернуться, словно, отвернувшись, признала бы, что разглядывала молодого человека до того.

Гэн, при всех своих лингвистических талантах, часто терялся, когда говорить надо было своими словами. Если бы господин Хосокава все еще сидел рядом, он бы мог сказать Гэну, например: «Пойди и узнай, чего хочет эта девушка», и Гэн пошел бы и узнал безо всяких колебаний. Иногда молодому человеку казалось, что у него душа машины и он способен приходить в движение только после того, как кто-нибудь другой повернет в нем ключик. Он отлично себя чувствовал на работе или когда был предоставлен самому себе. Сидя дома наедине с книгами или записями, он знакомился с языками, как другие мужчины знакомятся с женщинами: поначалу легкая непринужденная беседа, потом – страсть. Он разбрасывал книги по полу и поднимал по одной наугад: читал Чеслава Милоша по-польски, Флобера по-французски, Чехова по-русски, Набокова по-английски, Манна по-немецки, затем наоборот – Милоша по-немецки, Флобера по-русски, Манна по-английски. Это была игра, эстрадный номер, с которым он выступал перед самим собой; постоянное чередование языков поддерживало его ум в тонусе. Но совсем иное дело подойти к другому человеку, который неизвестно почему пялится на тебя с другого конца комнаты. Возможно, командиры правильно произвели его в секретари.

Тонкую талию Кармен обхватывал широкий кожаный ремень с заткнутым за него пистолетом. В отличие от бойцов мужского пола свою зеленую рубаху она содержала в чистоте, а дыра на коленке у нее была тщательно заштопана теми самыми черными нитками, которыми Эсмеральда зашивала вице-президентское лицо. Эсмеральда оставила катушку с воткнутой в нее иголкой на столике в гостиной, и Кармен, улучив момент, тайком сунула ее в карман. Ее обуревало желание поговорить с переводчиком с того самого дня, как она поняла, чем он занимается, но она не могла придумать, как при этом не дать ему догадаться, что она девушка. Но потом Беатрис решила за нее этот вопрос, секрет был раскрыт, и никаких причин тянуть больше не было – если не считать того, что спина у Кармен словно к стене приросла. Он ее заметил. Он тоже стал смотреть на нее – на этом все и застопорилось. Кармен не могла уйти из комнаты и в то же время была не в силах подойти к нему. Девушку будто парализовало. Она пыталась разозлиться, вспомнить все, чему учили ее командиры на тренировках, но одно дело – делать что-то во имя народа, и совсем другое – просить для себя самой. Она совершенно не умела ни о чем просить.

– Дорогой Гэн, – сказал Месснер, опуская руку ему на плечо, – я никогда не видел вас сидящим в одиночестве. Вам, наверное, иногда кажется, что все вокруг вас хотят что-то сказать и никто не знает, как это сделать.

– Иногда, – произнес Гэн рассеянно. Ему казалось, что, если он дунет в ее сторону, она поднимется вместе с потоком воздуха и просто улетит из комнаты, как перышко.

– Мы оба рабы обстоятельств, вы и я, – произнес Месснер по-французски, на том языке, на котором говорил дома, в Швейцарии. – Правда, «рабы» нехорошо звучит. Пусть будут «слуги». Слуги обстоятельств.

Он опустился на табурет у рояля и проследил глазами за взглядом Гэна.

– Мой бог, – произнес он спокойно, – неужели это девушка?

Гэн ответил, что да, девушка.

– Откуда она здесь взялась? Раньше здесь не было никаких девушек! Только не рассказывайте мне, что они нашли способ переправить сюда других своих сообщников.

– Она здесь с самого начала, – сказал Гэн. – Их здесь две. Мы в первое время их просто не замечали. Вот эта – Кармен. А Беатрис, другая, пошла смотреть телевизор.

– Как это мы их раньше не замечали?

– Очень просто, не замечали, и все, – пожал плечами Гэн, совершенно уверенный, что уж он-то заметил это давно.

– Я только что был в кабинете.

– Значит, вы снова не заметили Беатрис.

– Беатрис. А эта – Кармен. Ну и ну. – Месснер встал. – Тогда с нами со всеми что-то не так. Будьте моим переводчиком. Я хочу с ней поговорить.

– Но вы сами прекрасно говорите по-испански.

– Мой испанский хромает, и глаголы я спрягаю неправильно. Пошли. Посмотрите на нее, Гэн, она пялится прямо на вас! – Это было правдой. Кармен увидела, что Месснер направляется в ее сторону, и от ужаса не могла даже моргнуть, застыла как статуя. Она молилась святой Розе Лимской о том, чтобы та ниспослала ей благословенный дар невидимости. – Либо ей приказали не спускать с вас глаз под страхом смерти, либо она хочет вам что-то сообщить.

Гэн встал. В конце концов, он переводчик. Он сейчас просто пойдет и будет переводить для Месснера. В то же время он чувствовал в груди странное трепетание – похоже на щекотку, только щекотали Гэна изнутри.

– Столь замечательное обстоятельство – и никто ни слова! – не унимался Месснер.

– Мы все были заняты новым аккомпаниатором, – возразил Гэн, чувствуя, что с каждым шагом ноги у него все более слабеют. Бедра, коленная чашечка, берцовая кость. – Мы вообще забыли о девушках.

– Да, признаю, что с моей стороны было непростительным мужским шовинизмом считать, что все террористы – мужчины. В конце концов, мир уже не тот. Необходимо помнить, что девушки точно так же могут выбрать профессию террориста, как и молодые люди.

– А я не могу себе такого представить, – сказал Гэн.

Когда они были уже совсем близко, Кармен нашла в себе силы положить руку на пистолет. Мужчины встали как вкопанные.

– Вы собираетесь нас застрелить? – спросил Месснер по-французски. Это простое предложение он не мог произнести по-испански, потому что не знал слова «застрелить» – а ведь все хотел выучить. Гэн перевел, и голос его звучал неуверенно. На лбу у Кармен выступил пот, глаза были по-прежнему широко раскрыты, и она не произнесла ни слова.

– Вы уверены, что она говорит по-испански? – спросил Месснер Гэна. – Вы уверены, что она вообще умеет говорить?

Гэн спросил ее, говорит ли она по-испански.

– Poquito[10], – прошептала она.

– Не стреляй в нас! – добродушно попросил Месснер и указал на пистолет.

Кармен оставила пистолет в покое и скрестила обе руки на груди.

– Не буду, – пообещала она.

– Сколько тебе лет? – продолжал Месснер.

– Семнадцать.

Это было похоже на правду.

– Какой у тебя родной язык? – спросил Месснер.

Гэн слегка изменил вопрос при переводе: на каком языке она говорит дома?

– Кечуа, – ответила она. – Мы все говорим на кечуа, но знаем испанский. – Тут она наконец попыталась заговорить о том, что заботило ее больше всего: – Мне надо лучше знать испанский. – Голос у девушки был глухой и хрипловатый.

– Ты говоришь по-испански вполне хорошо.

Что-то в ее лице изменилось от этой похвалы. Назвать это улыбкой нельзя было даже при очень сильном желании, однако брови Кармен дрогнули, и она чуть приподняла лицо, словно ловя солнечный свет.

– Я стараюсь учиться лучше.

– Как такая девушка связалась с такой компанией? – спросил Месснер. Гэн нашел вопрос слишком прямолинейным, но изменить при переводе не решился. Месснер достаточно хорошо понимал по-испански и мог поймать его на слове.

– Я хочу освободить народ, – ответила Кармен. Месснер почесал затылок.

– Они все говорят: «освободить народ». Но я никогда не мог понять, кто этот народ и от чего именно они хотят его освободить. Разумеется, я не закрываю глаза на проблемы, но в этом «освободить народ» столько неопределенности! Право же, гораздо легче вести переговоры с грабителями банков. Уж они точно знают, чего хотят: денег. Они хотят получить деньги и с их помощью освободить самих себя, а на народ им плевать. Так намного честнее, не правда ли?

– Вы кого спрашиваете: меня или ее?

Месснер посмотрел на Кармен и извинился по-испански.

– С моей стороны это грубо, – сказал он Гэну. – Мой испанский слишком скуден. – Он снова обратился к Кармен: – Но я тоже пытаюсь выучить его лучше.

– Sí[12], – ответила она. Ей не следовало болтать с ними. Командиры могут войти в любую минуту. Кто угодно может ее застукать. Она слишком у всех на виду.

– С тобой хорошо обращаются? Ты здорова?

– Sí, – снова ответила она, хотя и не совсем понимала, почему он спрашивает.

– Она настоящая красотка, – сказал Месснер Гэну по-французски. – Удивительное лицо – в форме сердца. Только не говорите ей об этом. Она, похоже, скромница, засмущаем барышню до смерти. – Он снова повернулся к Кармен: – Если тебе что-нибудь понадобится, дай знать кому-нибудь из нас.

– Sí, – с трудом вымолвила она.

– Никогда не встречал таких застенчивых террористов, – заметил Месснер по-французски. Теперь все трое чувствовали себя так, словно попали на затянувшийся, невыносимо скучный прием.

– Вам понравилась музыка? – спросил Гэн.

– Очень красивая, – прошептала она.

– Это был Шопен.

– Като играл Шопена? – вмешался Месснер. – Ноктюрны? Как жаль, что я это пропустил.

– Шопен играл! – вздохнула Кармен.

– Да нет, – уточнил Гэн. – Играл сеньор Като. А музыку, которую он играл, написал сеньор Шопен.

– Очень красивая, – повторила она, и вдруг ее глаза наполнились слезами, и она замолчала, отрывисто дыша.

– Что случилось? – спросил Месснер. Он хотел было потрепать ее по плечу, но передумал. Высокий парень по имени Хильберто окликнул ее с другого конца комнаты, и звук собственного имени как будто вывел Кармен из паралича. Она быстро вытерла глаза и решительно выпрямилась и пошла прочь, даже не кивнув своим собеседникам на прощание. Они смотрели ей вслед, пока девушка не исчезла в холле вместе с парнем.

– Может, это музыка на нее так подействовала, – вздохнул Месснер.

Гэн не мог оторвать глаз от места, на котором она только что стояла.

– Тяжело девушке выдержать такое, – сказал он наконец. – Выдержать все это.

И хотя Месснер тут же начал возражать, что тут всем тяжело, он прекрасно понимал, что Гэн имеет в виду, и в глубине души с ним соглашался.

Всякий раз, когда Месснер уходил, в доме на долгие часы повисала томительная грусть. В особняке вице-президента воцарялась тишина, и никто уже не слушал заунывные вопли громкоговорителей с другой стороны стены. «Ваше положение безнадежно!», «Сдавайтесь!», «Никаких переговоров!». Полицейские все бубнили и бубнили, пока слова не сливались в сплошной гул, напоминающий злобное жужжание шершней, потревоженных в своем гнезде. Заложники пытались вообразить, как чувствуют себя арестанты в тюрьме, когда час посещений подходит к концу и заняться нечем, кроме как сидеть в своих камерах и гадать, стемнело на улице или еще нет. Все в доме были глубоко погружены в свою обычную дневную депрессию, думали о престарелых родственниках, которых так и не успели навестить, как вдруг Месснер снова постучал в дверь. Симон Тибо отнял от лица голубой шарф, с которым не расставался, а командир Бенхамин жестом приказал вице-президенту узнать, что происходит снаружи. Рубен на минутку замешкался, отвязывая от талии кухонное полотенце. Бойцы велели ему поторапливаться. Они, конечно, знали, что это Месснер. Только Месснер решался подходить к двери.

– Какой чудесный сюрприз! – сказал вице-президент.

Месснер стоял на ступенях, с трудом удерживая в руках тяжелую коробку.

Командиры решили, что этот внеплановый визит означает прорыв, шанс покончить наконец со всем этим. Надежда и отчаяние переполняли их. Увидев, что это всего лишь очередная посылка, командиры почувствовали сильнейшее разочарование. С них было довольно.

– Сейчас не время, – сказал командир Альфредо Гэну. – Он прекрасно знает, в какое время ему позволено приходить.

Альфредо только-только устроился отдохнуть в кресле. Он страдал бессонницей с тех самых пор, как вселился в вице-президентский дворец, и любой, кто мешал ему вздремнуть днем, потом сильно жалел об этом. Командиру неизменно снились пули, свистевшие у него над ухом. Когда он просыпался, его рубашка была мокрой от пота, сердце отчаянно билось и чувствовал он себя еще более измученным, чем до сна.

– Мне казалось, что у вас возникли особые обстоятельства, – сказал Месснер. – Вот, прибыли ноты.

– У нас боевой отряд, – оборвал его Альфредо. – А не консерватория. Приходи завтра в положенное время, и мы подумаем, разрешать музыку или нет.

Роксана Косс спросила Гэна, не ноты ли это, и, когда он ответил утвердительно, тут же бросилась к двери. Священник последовал за ней.

– Это от Мануэля?

– Он стоит с той стороны ограды, – сказал Месснер. – Все это он прислал специально для вас.

Отец Аргуэдас прижал к губам сложенные ладони. «Господь всемогущий и милосердный, мы всегда и везде шлем Тебе благодарения и молитвы».

– Вы оба, – приказал командир Альфредо, – вернитесь на место.

– Я оставлю это в холле у двери, – сказал Месснер и хотел было поставить коробку на пол. Просто удивительно, как много может весить музыка.

– Нет, – отрезал Альфредо. У него болела голова. Он уже устал до смерти от всех этих поблажек и заморочек. Должен же быть хоть какой-нибудь порядок, уважение к силе! Разве у него в руках нет оружия? Что, оружие уже ничего не значит? Если он сказал, что коробки не будет в доме, значит, ее в доме не будет. Командир Бенхамин что-то прошептал на ухо Альфредо, но тот упрямо повторил:

– Нет.

Роксана схватила Гэна за руку:

– Разве это не моя коробка? Скажите им!

Гэн спросил, принадлежит ли коробка сеньорите Косс.

– Здесь ничего не принадлежит сеньорите Косс! Она пленница, точно такая же, как вы все! Она здесь не у себя дома! Здесь нет специальной почтовой службы, которая работает только на нее! Она больше не получит ничего! – Тон командира заставил младших террористов вытянуться по стойке «смирно» и принять грозный вид, многие схватились за винтовки.

Месснер вздохнул и перехватил коробку поудобнее.

– Тогда я приду завтра, – сказал он по-английски, обращаясь к Роксане Косс, а Гэн перевел это командирам.

Но он не ушел. Не успел он повернуться, как Роксана Косс закрыла глаза и раскрыла рот. Задним числом было понятно, как это рискованно с ее стороны, учитывая настроение командира Альфредо, который мог расценить ее намерение как акт неповиновения, да и не слишком полезно для ее голоса. Ведь она не пела уже две недели, не спела ни одной гаммы. Роксана Косс, одетая в брюки миссис Иглесиас и белую рубашку самого вице-президента, стояла посреди огромной гостиной и пела арию Лауретты из «Джанни Скикки» Пуччини. За ее спиной должен был сидеть оркестр, но его отсутствия никто не заметил. Никто не мог бы утверждать, что с оркестром ее голос звучал бы лучше или что комнату по такому случаю следовало как следует убрать и уставить свечами. Никто не заметил также отсутствия цветов или шампанского. По существу, все теперь уже знали, что цветы и шампанское – ненужное украшательство. Неужели она действительно так долго не пела? Кажется, голос Роксаны Косс звучал так же прекрасно, как после разогрева. Глаза всех присутствующих затуманились от слез – на то существовало столько причин, что перечислить их все было невозможно. Люди восхищались прекрасной мелодией и скорбели по своим несбывшимся надеждам. Вспоминали, как Роксана Косс пела для них в прошлый раз и тосковали по женщинам, которые тогда были рядом. Вся любовь и желание, какие только может вместить человеческое существо, выплеснулись в двух с половиной минутах арии, и, когда Роксана Косс взяла самые высокие ноты, слушателям показалось, что их жизнь окончена и все понесенные ими потери вдруг вернулись к ним, и выдержать этот груз невозможно. Когда она замолчала, все стояли некоторое время потрясенные и безмолвные. Месснер прислонился к стене, как будто его ударили. Его не приглашали на прием к вице-президенту. В отличие от других он слышал пение Роксаны Косс впервые.

Сопрано глубоко вздохнула и повела плечами.

– Скажите им, – сказала она Гэну, – пусть знают. Или они дают мне коробку прямо сейчас, или никто из вас больше не услышит ни от меня, ни от пианиста ни одной ноты в течение всего этого дурацкого социального эксперимента.

– Вы серьезно? – спросил Гэн.

– Я никогда не блефую, – ответила она.

Гэн перевел ее заявление, и все глаза устремились на командира Альфредо. Тот усиленно тер переносицу, стараясь избавиться от головной боли – безрезультатно. Музыка потрясла его почти до потери рассудка. Ему уже ничего никому не хотелось доказывать. Он почему-то вспомнил свою сестру, которая умерла от скарлатины, когда он был еще маленьким. Все эти заложники так похожи на избалованных детей, которые вечно чего-то требуют и клянчат! Они понятия не имеют о том, что значит страдать. Командир сейчас был бы рад просто выйти из дома и встретить за стеной любую уготованную ему судьбу, будь то пожизненное заключение или пуля в голову. От недосыпа он был не в состоянии принимать решения. Любое умозаключение представлялось ему безумным. Альфредо развернулся и вышел из комнаты: он направился в кабинет вице-президента. Через некоторое время оттуда послышались неразборчивые голоса телевизионных дикторов, и командир Бенхамин велел Месснеру войти внутрь, а своим бойцам – тщательно обследовать содержимое коробки на предмет присутствия там чего-нибудь, кроме нот. Он пытался говорить уверено, как человек, полностью контролирующий ситуацию, однако уже и сам понимал, что это не так.

Парни забрали у Месснера коробку и вывалили ее содержимое на пол. Там были ноты, переплетенные и непереплетенные, сотни страниц, покрытых нотными знаками. Бойцы просеивали все это музыкальное богатство, перетряхивали его и перелистывали, как будто между партитур могли найтись деньги.

– Потрясающе, – сказал Месснер. – Только что тем же самым занималась полиция за стеной, и вот опять пожалуйста.

К мальчишкам подошел Като и опустился рядом с ними на колени. Он брал у них из рук каждый просмотренный лист и аккуратно складывал Россини к Россини, Верди к Верди, Шопена к Шопену. Иногда прерывался на минуту и читал какую-нибудь страницу, словно это было письмо из дома, и его голова при этом покачивалась в такт музыке. Когда господину Като попадалось что-то особо интересное, он с низким поклоном передавал это Роксане Косс. Он не просил Гэна переводить: все, что ей нужно было знать, находилось в партитурах.

– Мануэль шлет вам свои наилучшие пожелания, – сказал Месснер отцу Аргуэдасу. – Он сказал, что, если понадобится что-нибудь еще, он это для вас найдет.

Священник понимал, что впадает в грех гордыни, и все же наслаждался тем, что сыграл столь важную роль в доставке нот. Ему трудно было говорить – до того кружилась голова от голоса Роксаны Косс. Отец Аргуэдас пошел посмотреть, открыты ли окна. Он надеялся, что стоящему за стеной Мануэлю удалось хоть что-нибудь услышать, хотя бы одну ноту, хотя бы один пассаж. Благословен тот день, когда он оказался в этой тюрьме! Тайны Христовой любви никогда не были ему ближе – ни тогда, когда он служил мессу или причащался Святых Тайн, ни даже в тот день, когда он принимал сан. Он понял, что только сейчас перед ним приоткрывается тот истинный путь, по которому ему предстоит идти в жизни, слепо и безрассудно, как назначено судьбой. В приятии судьбы – вознаграждение, в смиренном предании своего сердца Богу – величие, не подвластное описанию. Как много мы подчас обретаем именно в те минуты, когда думаем, что все потеряно!

В тот день Роксана Косс больше не пела. Ее голос сделал достаточно, и теперь сопрано занимала себя тем, что, сидя у окна на кушетке вместе с господином Хосокавой, просматривала партитуры. Когда им нужно было что-то сказать друг другу, они звали Гэна, но удивительно – до чего же редко они прибегали к его услугам! Присутствие господина Хосокавы вселяло в нее спокойствие. Когда они общались без слов, ей казалось, что он во всем и полностью с ней согласен. Она напевала начало партитуры, чтобы он понял, что у нее в руках, а затем они вместе листали страницы. Господин Хосокава не умел читать ноты, но он с удовольствием их рассматривал. Он не понимал языка либретто, языка певицы, языка этой страны. Ему все легче было свыкаться со всем тем, что он потерял, со всем, чего не знал. Вместо этого он восторгался тем, что имел, – возможностью сидеть рядом с этой женщиной и смотреть, как она читает. Рука Роксаны Косс порой касалась его руки, когда певица клала ноты на кушетку между ними, и продолжала покоиться на руке господина Хосокавы, пока Роксана продолжала читать.

Через некоторое время к ним подошел Като. Он поклонился Роксане, потом господину Хосокаве.

– Вы не будете возражать, если я поиграю? – спросил он своего начальника.

– Это было бы замечательно, – ответил господин Хосокава.

– А госпожа Косс не будет возражать, это не помешает ее чтению?

Господин Хосокава жестом изобразил игру на рояле, а потом кивнул на Като.

– Да, – сказала Роксана и тоже кивнула. Потом протянула руку за нотами. Като подал ей ноты.

– Сати, – сказал он.

– Сати, – улыбнулась она и снова кивнула.

Като подошел к роялю и заиграл. Теперь он играл совсем не так, как в первый раз, когда окружающие никак не могли поверить, что такой талант находился среди них и никто о нем не знал. Это было совсем не похоже на пение Роксаны, когда сердца у всех, казалось, замерли и забились вновь лишь после того, как она замолчала. Сати – это всего лишь музыка. Ее красотой можно наслаждаться, не впадая в ступор. Пока Като играл, мужчины спокойно продолжали читать книги или смотреть в окно. Роксана продолжала перелистывать партитуры, но то и дело останавливалась и прикрывала глаза. Только господин Хосокава и священник в полной мере понимали важность этой музыки. Они ясно слышали каждую ноту. Музыка отмеряла сбежавшее от них время. В ней воплощалась их жизнь в эту самую секунду.

В доме находился еще один человек, отдававший должное этой музыке, но не из числа заложников. В прихожей стояла и, не отрываясь, глядела в угол гостиной Кармен, и она прекрасно все понимала, хоть и не могла выразить словами. Благодаря музыке в ее жизни наступила счастливейшая пора. Ребенком, лежа на своем соломенном тюфяке, она никогда не грезила о таких чудесах. В ее семье, оставшейся далеко за горами, никто не мог себе даже представить дома, построенного из кирпичей, со стеклами, вставленными в окна, дома, где никогда не бывает ни очень холодно, ни очень жарко. Она сама никогда бы не поверила, что на свете может существовать такой огромный ковер, похожий на цветущий луг, или такой потолок, сверкающий золотом, или женщины из белого мрамора, что стоят по обеим сторонам камина и держат на головах каминную плиту. Даже этого было бы достаточно – музыки, и картин, и сада, который она патрулировала с винтовкой в руках, – но здесь была еще еда, которую давали каждый день, так много еды, что часть даже пропадала, как они ни старались доесть все. Здесь были глубокие белые ванны и блестящие изогнутые краны, из которых бесконечным потоком лилась горячая вода. Здесь были стопки пушистых белых полотенец, подушек и шелковых одеял, и столько места в комнатах и коридорах, что можно просто затеряться в них, и никто тебя не найдет. Да, конечно, командиры добивались лучшей жизни для народа, но разве они сами не были народом? Так ли будет ужасно, если больше ничего не случится и они все вместе останутся в этом роскошном доме навсегда? Кармен молилась изо всех сил. Молилась, стоя рядом со священником, в надежде, что это придаст ее просьбам убедительности. Она молилась о том, чтобы ничего не произошло. Она молилась, чтобы Господь взглянул на них сверху и увидел, как прекрасно они устроились, и оставил бы их в покое.

* * *

Сегодня ночью Кармен дежурила. Ей пришлось долго ждать, пока все в огромной гостиной уснут. Некоторые читали с фонариками, другие ворочались и вздыхали. Заложники, как дети, никак не могли угомониться, постоянно вставали то за водой, то в туалет. Наконец все успокоились. Кармен осторожно прокралась мимо тел и подошла к Гэну. Он лежал на спине, на своем обычном месте рядом с софой, на которой спал его начальник. Очки он снял, но даже во сне придерживал их рукой. В красивых чертах его лица таилось волшебство знания. Она видела, как его глаза быстро бегают взад и вперед под нежной, тонкой кожей век, но тело было неподвижно. Гэн спал. Дышал он спокойно и размеренно. Если бы только можно было заглянуть в его голову! Может быть, она изнутри вся набита словами, аккуратно разложенными в специальные ящички – по языкам? В сравнении с ним ее собственные мозги – пустой чулан. Конечно, он может отвергнуть ее просьбу, ну что тут страшного? Она точно ничего не потеряет. Всего-то и надо, что попросить. Открыть рот и попросить – но при одной мысли об этом у нее ком вставал в горле. В просьбах она смыслила не больше, чем в нотной грамоте и классической живописи. Кармен затаила дыхание и вытянулась на полу рядом с Гэном – бесшумно, как лунный свет, что ложится на листья деревьев. Она повернулась на бок и приблизила губы к уху спящего. Она была не мастерица просить, но она была гением тишины. Когда они тренировались в лесах, Кармен пробегала милю, не поломав ни прутика. Без единого звука она умела подкрасться к человеку сзади и хлопнуть по плечу. За незаметность Кармен послали на приступ в первых рядах – отвинчивать крышки на вентиляционных люках. И действительно, никто ничего не заметил. Она помолилась святой Розе Лимской и попросила у нее мужества. После стольких молитв о тишине она молила святую помочь ей заговорить.

– Гэн! – прошептала она.

Гэну снилось, что он стоит на морском берегу в Греции и смотрит в воду. Вдруг кто-то за его спиной, в дюнах, произнес его имя.

Сердце ее билось в груди, как молот. Кровь шумела в ушах. Кармен прислушалась и уловила голос святой.

– Сейчас или никогда, – говорила ей святая Роза Лимская. – Я с тобой только в это мгновение.

– Гэн!

Голос за спиной начал удаляться, и Гэн послушался, последовал за ним прочь с пляжа и из сна. Каждый раз пробуждение в вице-президентском доме вызывало в нем мучительное недоумение. Где он? Что это за отель? И почему он лежит на полу? Гэн все вспомнил и открыл глаза, думая, что снова зачем-то понадобился господину Хосокаве. Взглянул на софу, но вдруг почувствовал на своем плече руку. Повернув голову, он увидел рядом с собой красивого мальчика. Ах нет, не мальчика! Кармен. Своим носом она едва не касалась его носа. Он вздрогнул от удивления, но не от испуга. Как странно, что она лежит на полу, – вот все, что он подумал в эту минуту.

Совсем недавно военные наконец прекратили шарить по дому прожекторами, и ночь снова стала похожа на ночь.

– Кармен? – спросил он. Вот бы Месснер увидел ее теперь, в лунном свете! Он был прав, лицо у нее формой напоминало сердце.

– Только тихо! – прошептала она ему в самое ухо. – Слушай!

Но куда подевались все слова? Хорошо, что она лежит. Сердце колотилось просто невыносимо. Видит ли он в темноте, что она вся трясется? Чувствует ли ее дрожь через деревянные половицы? Слышит ли, как ее одежда с шуршанием трется о кожу?

– Закрой глаза, – велела ей святая Роза. – Помолись.

И она сразу сумела глубоко вздохнуть.

– Научи меня читать, – произнесла она быстро. – Научи меня писать письма по-испански.

Гэн посмотрел на нее. Глаза ее были закрыты. Казалось, это он сам пришел и лег рядом с ней. Ресницы трепещут на ее щеках, густые и темные. Неужели она спит? И разговаривает во сне? Он подумал, что мог бы поцеловать ее, не двигаясь с места, но тут же выбросил эту мысль из головы.

– Ты хочешь читать по-испански? – повторил он таким же едва слышным шепотом.

«О небо, – подумала она. – Он тоже умеет быть неслышным. Он, как я, умеет разговаривать без звука». Она перевела дыхание и открыла глаза.

– И по-английски, – прошептала она. И улыбнулась. Она не могла удержать улыбку. Она сумела попросить обо всем, о чем хотела!

Бедная застенчивая Кармен, вечно прячущаяся за спины других! Кто знал, что она умеет улыбаться? Однако она умела, и при виде этой улыбки Гэну захотелось пообещать девушке все что угодно! Он еще не совсем проснулся. Или, точнее, не проснулся совсем. А что, если он желал ее, сам о том не подозревая? Так желал, что даже увидел во сне, как она лежит рядом? «Вещи, непостижимые для ума, – подумал Гэн. – Секреты, которые мы скрываем даже от самих себя».

– Да, конечно, – произнес он, – и по-английски.

От радости она сделалась отважной и беспечной. Она подняла руку и положила ему на глаза. Глаза закрылись. Ее рука была прохладной и сухой. И пахла металлом.

– Засыпай, – сказала она. – Засыпай.

Глава шестая

Годы спустя, вспоминая об этих событиях, заложники делили свое заключение на два периода: до коробки с нотами и после нее.

До коробки террористы полностью контролировали вице-президентский дом. Заложники, даже когда напрямую им никто не угрожал, постоянно размышляли о неизбежности собственной смерти. Даже допуская, что, если им очень повезет, никого из них не застрелят во сне, они ясно видели, что стоит на кону в этой игре. До или после освобождения каждый из них или все вместе они умрут. Разумеется, они всегда это знали, но теперь смерть подобралась к ним вплотную, по ночам садилась на грудь, впивалась в лицо своим ледяным голодным взглядом. Да, мир – очень опасное место, а разговоры о личной неприкосновенности – не более чем волшебные сказочки из тех, что детям рассказывают на ночь. Одно неосторожное движение – и тебе конец. Заложники размышляли о бессмысленной смерти первого аккомпаниатора. Да, они тосковали по нему – но как чудесно и легко нашлась ему замена. Они тосковали по своим детям, по своим женам. Конечно, заложники еще не умерли, они просто находились в этом доме, но какая разница? Смерть уже высасывала воздух у них из легких. Она вытянула из них все силы, все желания. Влиятельные бизнесмены сидели, вжавшись в кресла, возле окон и часами смотрели на дождь. Дипломаты листали глянцевые журналы, не замечая фотографий. Бывали дни, когда у них едва хватало сил переворачивать страницы.

Но после того как Месснер принес в дом ноты, все изменилось. Террористы все еще держали двери на замке и ходили с оружием, но теперь всеми командовала Роксана Косс. Она вставала в шесть часов утра, потому что в это время рассветало у нее за окном, а раз уж она вставала, она желала работать. Она принимала ванну, Кармен делала для нее чай и тосты и приносила ей в комнату на желтом деревянном подносе, специально для этого выданном вице-президентом. Теперь, когда Роксана знала, что Кармен девушка, а не юноша, она разрешала ей садиться на свою кровать и пить из своей чашки. Ей нравилось расчесывать волосы Кармен, черные и блестящие, как нефть. Иногда по утрам, когда настроение было особенно плохим, только эти волосы между пальцев придавали всему происходящему хоть какой-то смысл. Роксана утешалась фантазией о том, что ее захватили исключительно ради того, чтобы она ухаживала за прической юной особы. Она воображала себя моцартовской Сюзанной, а Кармен – графиней Розиной. Косы ложились вокруг головы девушки идеальными кольцами. Роксане и Кармен было нечего сказать друг другу. Когда Роксана заканчивала прическу, Кармен вставала у нее за спиной и начинала расчесывать ее волосы до тех пор, пока те не начинали сиять, а затем тоже заплетала их в косу. И в эти короткие минуты утреннего уединения они становились сестрами, подругами, равными. Им было хорошо вдвоем. Они и думать не думали о Беатрис, которая играла с мальчишками в кости на полу кухни.

В семь часов Като уже ждал Роксану возле рояля. Его пальцы беззвучно пробегали по клавишам туда и обратно. Роксана научилась говорить «доброе утро» – «Ohayo Gozaimasu» – по-японски, а Като выучил несколько фраз по-английски: «Доброе утро», «Спасибо», «До свидания». Этим лингвистические способности обоих исчерпывались, так что Роксана и Като желали друг другу доброго утра и в середине дня, и поздним вечером. Общались они, главным образом передавая друг дружке нотные листы. И хотя в их отношениях царила несомненная демократия, Като, который занимался разбором присланных Мануэлем нот, лежа на куче одеял, служивших ему ночным ложем, иногда специально выбирал произведения, которые, по его мнению, подходили к голосу Роксаны или которые он сам хотел услышать. Он чувствовал, что совершает неслыханную дерзость, но что с того? В жизни он был вице-президентом огромной корпорации, работал с цифрами – и вдруг его повысили до аккомпаниатора. Он больше не был собой. Он превратился в кого-то другого.

В четверть восьмого начинались гаммы. В первое утро люди в это время продолжали спать. Пьетро Дженовезе устроился под роялем, и, когда молоточки принялись ударять по струнам, ему пригрезилось, что звонят колокола собора Святого Петра. Но мало ли кто спит? Пора работать! Довольно рыдать на диване и пялиться в окно. Теперь у нее есть ноты и аккомпаниатор. Роксана Косс отважно попробовала голос на «Джанни Скикки» – и убедилась, что голос не пропал.

– Мы тут гнием заживо, – еще за день до начала репетиций сказала она господину Хосокаве с помощью Гэна. – Мы все. С меня достаточно. Если кому-нибудь приспичит меня пристрелить, придется стрелять в меня во время пения.

Теперь господин Хосокава был уверен, что Роксане Косс ничего не угрожает, ведь никто не посмеет ее пристрелить, пока она поет. А раз певица в безопасности, то и слушатели будут в безопасности – рассудили заложники и плотной толпой обступили рояль.

– Отойдите назад, – замахала на них руками Роксана. – Мне нужен воздух.

Первым произведением, что она исполнила в то утро, была ария из «Русалки». Та самая, которая – Роксана помнила – была заказана ей господином Хосокавой, когда она еще не была с ним знакома, когда еще ничего не знала о жизни. Теперь она тоже полюбила эту историю о духе воды, который жаждал стать женщиной, держать своего возлюбленного в настоящих объятиях, вместо того чтобы убивать его в холодных объятиях волн. Раньше она пела эту арию почти на каждом своем концерте, но никогда в ее голосе не звучало такого сочувствия к героине, как сейчас. Господин Хосокава уловил эту перемену, и на его глаза навернулись слезы.

– Она поет по-чешски так, словно это ее родной язык, – прошептал он Гэну.

Гэн кивнул. Он по достоинству ценил красоту ее пения, теплоту и текучесть ее голоса, которые так прекрасно подходили к водянистой природе Русалки, но не счел нужным сообщать господину Хосокаве, что эта женщина ни слова не знает по-чешски. Страстью был наполнен каждый произносимый Роксаной слог, но слоги эти не складывались в слова. Было очевидно, что текст арии она просто вызубрила, что воспевает она свою любовь к Дворжаку и к сюжету оперы, известному ей по переводу, но чешский язык чужд исполнительнице совершенно. Разумеется, тут не было никакого преступления. Да и кто, кроме Гэна, мог об этом догадаться? Среди заложников не было ни одного чеха.

Роксана Косс пела по утрам строго в течение трех часов и иногда еще раз после полудня, если чувствовала себя в голосе, и, пока она пела, никто даже не помышлял о смерти. Все думали лишь об опере и о Роксане Косс, об упоительной красоте ее верхних регистров. Очень скоро у обитателей дома осталось три главных занятия: предвкушение ее пения, наслаждение ее пением и размышление о ее пении.

Хоть власть и ускользала из рук командиров, они как будто этому не препятствовали. Теперь полная безнадежность их предприятия казалась главарям террористов не столь невыносимой, и вот уже много ночей они спали почти спокойно. Командир Бенхамин продолжал отмечать дни на стене в столовой. У них появилось больше времени, чтобы сосредоточиться на переговорах. Между собой командиры разговаривали так, словно пение являлось частью их плана. Оно успокаивало заложников. Дисциплинировало боевиков. И к тому же отлично помогло разделаться с шумом из-за стены. Похоже, при открытых окнах пение было слышно снаружи – вопли громкоговорителей прекращались, стоило Роксане Косс раскрыть рот, а через пару дней после начала репетиций громкоговорители замолкли вовсе. В такие часы улица наверняка представляла собой любопытное зрелище: забитая народом, никто не кашляет и не грызет чипсы, все тянут шеи, чтобы внимать голосу, который раньше слышали разве что в записях и во сне. Выглядело все так, будто командиры организовали для людей ежедневную концертную программу – они, кстати, и сами в это уже поверили. Подарок народу, развлечение военным. Все-таки не зря они захватили Роксану Косс.

– Мы заставим ее петь еще больше, – заявил командир Эктор, развалившись под балдахином на обширной кровати в одной из нижних гостевых спален и водрузив ноги в башмаках на светлое, покрытое вышивкой одеяло. Бенхамин и Альфредо сидели в креслах, обитых материей с узором из громадных розовых пионов. – Пару лишних часиков она выдержит без проблем. И разнесем эти выступления по времени так, чтобы было неожиданно.

– И исполнять она будет то, что мы скажем, – вторил ему Альфредо. – Пусть поет по-испански. Этот итальянский невозможно выносить. К тому же она может пропеть наши требования.

Но командир Бенхамин хоть и поддавался иногда заблуждениям своих товарищей, прекрасно понимал, что сказать Роксане Косс они могут только «спасибо».

– Я не думаю, что нам надо ее о чем-то просить, – заметил он.

– Мы не будем ее просить! – холодно отчеканил Эктор, поправляя подушку под головой. – Мы ей прикажем.

Бенхамин немного помедлил. Роксана Косс как раз пела, и, обдумывая ответ, командир качался на волнах ее голоса. «Неужели это не очевидно? – хотел он сказать своим друзьям. – Разве вы сами не слышите?»

– Музыка, насколько я понимаю, вещь очень специфическая. Так мне видится. Мы все устроили правильно, но если начнем давить… – Он пожал плечами, хотел было почесать пораженное лишаем лицо, но опомнился. – То можем остаться ни с чем.

– Если мы приставим ей дуло к голове, она будет петь весь день напролет.

– Сперва попробуй проделать такое с птичкой, – мягко возразил Бенхамин. – Точно так же, как наша певица, птичка не способна понять природу власти. Она просто не понимает, почему должна бояться человека с ружьем. Поэтому человек, наставляющий ружье на птичку, ничего не добьется и только выставит себя дураком.

Когда Роксана кончила петь, господин Хосокава отправился на кухню налить ей стакан воды – прохладной, но без льда, как она любила. Рубен Иглесиас только недавно вымыл пол и натер его вручную восковой мастикой, и кухня сияла, как озерная гладь в ясную погоду. Мог ли сказать господин Хосокава, наливая в стакан воду, которую он предварительно вскипятил и охладил, что это счастливейшие минуты в его жизни? Разумеется, нет. Его насильно удерживали в чужой и незнакомой стране, и каждый день какой-нибудь сопляк наставлял на него винтовку. Его рацион составляли грубые мясные сэндвичи и газировка, спал он в комнате, где кроме него находились еще пятьдесят мужчин, и, несмотря на то что господин Хосокава время от времени удостаивался привилегии доступа к стиральной машине, он уже подумывал обратиться к вице-президенту с интимной просьбой: не будет ли тот так любезен снабдить его дополнительной парой нижнего белья из своих запасов? Но откуда же тогда это неожиданное чувство легкости, эта горячая симпатия ко всем окружающим? Он всмотрелся в непогоду за окном. В детстве он не сталкивался с особой нуждой, но испытаний на его долю выпало достаточно: смерть матери, когда ему было десять лет; самоотверженные усилия безутешного отца по поддержанию семьи, пока наконец – Кацуми как раз исполнилось девятнадцать – отец не ушел вслед за матерью. Две сестры, выйдя замуж, исчезли из его жизни. Нет, в детстве он не был особо счастлив. Первые годы, посвященные строительству корпорации «Нансей», были словно ураган – разрушительный и стихийный вихрь, затягивавший в себя все, что плохо лежало. Он засыпал, уронив голову на стол, пропускал праздники, дни рождения, не замечал даже смены времен года. Из этой бешеной работы родилась целая промышленная отрасль, его великое личное достижение, но счастье? Это понятие – вроде бы такое простое – оставалось для него загадкой. Господин Хосокава не мог постичь смысл счастья.

А потом у него появилась собственная семья: жена и две дочери. Новые загадки. В том, что господин Хосокава не обрел счастья с их помощью, винить следовало его самого и никого больше. Его жена была дочерью друга его дяди. Эпоха браков по договоренности в Японии уже миновала, и тем не менее жену ему нашли другие, потому что у господина Хосокавы времени на поиски не хватало. Во время ухаживания они сидели в гостиной ее отца, ели конфеты, разговаривали мало. Он уставал, он все время работал и даже после свадьбы иногда забывал, что у него есть жена. Он приходил домой в четыре утра и пугался, видя ее длинные черные волосы, разметавшиеся по подушке. «Это моя жена», – напоминал он себе и засыпал рядом с ней. Конечно, со временем положение дел изменилось. Они стали необходимы друг другу. Они стали семьей. Она была прекрасной женой, прекрасной матерью, и, разумеется, он по-своему очень любил ее, но счастье? Нет, вспоминая о жене, господин Хосокава ни о чем таком не думал. Даже представляя себе, как она встречает его после работы – бокал налит, почта разобрана, – он понимал, что ни для него, ни для нее это не счастье, а лишь некая накатанная колея, которая позволяет их жизни течь гладко и спокойно. Она была добропорядочной женщиной, старательной женой. Он видел иногда, как она читает детективы, но с ним она их никогда не обсуждала. У нее был замечательный почерк. Она нежно заботилась о детях. А знает ли он ее вообще? – внезапно спросил себя господин Хосокава. И была ли она когда-нибудь счастлива с ним в браке? Собственное счастье он держал отдельно и доставал, когда приходил со званых обедов и усаживался у своего проигрывателя. Счастье, если он правильно понимал это слово, было для него чем-то, что до сей поры он находил только в музыке. Он и сейчас находил его в музыке. Но теперь музыка воплотилась в женщине. Она сидела рядом с ним на диване и читала. Она просила его сесть рядом с ней к фортепиано. Иногда она брала его за руку – жест столь пугающий и удивительный, что он начинал задыхаться. Она спрашивала его, нравится ли ему это произведение. Она спрашивала его, что он хочет, чтобы она спела. Происходило нечто, чего раньше он не мог себе даже вообразить: тепло музыки и женщины слились воедино. Да, ее голос, самое главное – ее голос, но были еще красивые руки, переброшенная через плечо светлая тугая коса, бледная нежная кожа на шее. Во всем этом был секрет ее огромной власти. Знал ли господин Хосокава хоть одного бизнесмена, которому подчинялись бы с такой готовностью? Более всего его занимала загадка: почему она выбрала именно его, чтобы сесть рядом? Разве возможно, что в мире существует такое счастье и он о нем никогда раньше не подозревал?

Господин Хосокава опомнился. Наполнил стакан. Когда он вернулся, то увидел, что Роксана сидит у рояля с Гэном.

– Я заставил вас ждать слишком долго, – сказал он. Она взяла стакан у него из рук и выслушала перевод.

– Это потому, что вода идеальная, – ответила она. – А достижение идеала требует времени.

Гэн переводил их реплики с невозмутимостью банковского кассира, что передвигает пачки ассигнаций по мраморной поверхности стола. В смысл разговора не вникал. Его мысли занимала загадка прошедшей ночи. Вряд ли ему это приснилось. Гэн никогда не видел подобных снов. Девушку по имени Кармен он видел наяву, она задавала ему вопросы, и он на них отвечал, но где теперь эта девушка? Он не видел ее все утро. Он пытался осторожно заглянуть в смежные с гостиной помещения, но парни с автоматами загоняли его обратно. В некоторые дни они относились к прогулкам заложников по дому вполне терпимо, в другие – развлекались тем, что пихали их в спины винтовками. Где и как он мог ее отыскать? Он же ее не спросил. Несмотря на четкие инструкции Кармен, заснуть после ее ухода он не смог. Гэн все думал: как такая девушка могла полезть в вентиляционную трубу с преступниками? Но, с другой стороны, что он о ней знает? Может, она уже убивала людей. Может быть, грабила банки и бросала в окна посольств коктейли Молотова. Может быть, Месснер прав, и в мире наступили новые времена.

К ним подошла Беатрис и, хлопнув Гэна по плечу, прервала как беседу господина Хосокавы с Роксаной, так и внутренний монолог переводчика.

– Еще не пора смотреть «Марию»? – спросила она, не желая пропустить начало мыльной оперы. А договорив, отправила обслюнявленный конец косички обратно в рот и принялась его усердно жевать. Гэну явственно представился растущий, подобно опухоли, волосяной ком у нее в желудке.

– Через пятнадцать минут, – ответил Гэн, глядя на часы. Оповещение всех о начале мыльной оперы входило в его многочисленные обязанности.

– Ты сам мне скажешь, когда пора.

– Она про свою передачу? – спросила Роксана.

– Да, – ответил Гэн, а потом сказал Беатрис по-испански: – Я покажу тебе на часах.

– Не нужны мне часы, – возразила Беатрис.

– Но ты же меня спрашиваешь каждый день. По пять раз.

– Я и других спрашиваю, – оборвала она. – Не только тебя. – Ее маленькие глазки стали еще меньше: она явно раздумывала, обидеться ей или нет.

Гэн снял с руки часы:

– Надень!

– Вы что, собираетесь отдать ей свои часы? – спросил господин Хосокава.

– Чего это ты? – подозрительно спросила Беатрис.

– Без них мне будет лучше, – сказал Гэн по-японски. Потом обратился к девушке: – Вот тебе подарок.

Ей нравилось получать подарки, хоть она почти не знала, что это такое. В одной серии возлюбленный сделал Марии подарок – медальон в форме сердца со своим портретом внутри. Надел ей медальон на шею, а потом Мария его прогнала. Но когда он ушел, прижала медальон к губам и все плакала, плакала… Похоже, подарки – это здорово. Беатрис протянула руку, и Гэн застегнул у нее на запястье ремешок.

– Посмотри на большую стрелку, – сказал он, постучав по циферблату ногтем. – Когда она подойдет к цифре «двенадцать», тогда будет пора.

Она начала разглядывать часы. До чего красивые! Круглое стеклышко, мягкий коричневый ремешок, стрелки не толще волоска упорно ползут по циферблату. Такой подарок куда лучше медальона, от него есть польза.

– Вот на эту смотреть? – спросила она, указывая на одну из трех стрелок. Три стрелки, чудеса!

– Минутная стрелка на двенадцати, а часовая стрелка, маленькая, на единице. Все очень просто.

Но для Беатрис это было не так просто, и она боялась, что все забудет. Она боялась напутать и пропустить сериал. Она боялась, что не справится и ей придется снова спрашивать Гэна, и Гэн наверняка поднимет ее на смех. Гораздо лучше, чтобы он сам говорил ей время. Это его работа. А у нее работы и так полно, ведь все заложники такие лентяи.

– Не надо мне этого, – сказала она и попыталась сорвать ремешок.

– В чем проблема? – спросил господин Хосокава. – Ей не нравятся часы?

– Ей слишком трудно.

– Ерунда. – Господин Хосокава взял Беатрис за запястье, не давая снять часы. – Посмотри сюда. Это очень просто. – Он поднял руку и показал ей свои собственные часы, куда шикарнее, чем у Гэна: яркая монетка из розоватого золота. – Две стрелки. – Он взял ее за обе руки. – Столько же, сколько у тебя рук. Очень легко. – Гэн все перевел.

– Здесь три! – настаивала Беатрис, показывая на единственную стрелку на циферблате, которая заметно двигалась.

– Эта считает секунды. В минуте шестьдесят секунд. Одна минута, один круг, продвигает большую стрелку вперед на одно деление. – Господин Хосокава объяснил ей, как секунды складываются в минуты, минуты – в часы. Он уже не помнил, когда сам в последний раз смотрел на циферблат и интересовался, который час.

Беатрис кивнула, потом провела пальцем по циферблату часов и сказала:

– Уже почти пора.

– Еще семь минут, – уточнил Гэн.

– Я пойду подожду там. – Она хотела было поблагодарить, но не знала, стоит ли. Она ведь могла просто отобрать у него часы. Могла бы просто сказать: «Отдай!»

– А Кармен тоже смотрит этот сериал? – спросил Гэн.

– Иногда, – ответила Беатрис. – Но потом пропускает. Ей не так интересно, как мне. Сегодня у нее дежурство в саду, телевизор она сможет увидеть, только если встанет под окном. Когда я дежурю в саду, всегда встаю под окном.

Гэн взглянул на высокие створчатые двери в конце комнаты, ведущие в сад. За их стеклами ничего не было видно. Только гаруа и цветы, которые начали уже вылезать за пределы клумб.

Беатрис поняла, что он там высматривает, и обозлилась. Гэн ей немножко нравился, и она ему тоже должна нравиться, ведь он только что подарил ей подарок.

– Становись в очередь, – сказала она с горечью. – Все парни прилипли к окнам. Тоже на нее смотрят. Может, пойдешь и с ними встанешь? – Разумеется, это не соответствовало истине. Никаких личных отношений в отряде не допускалось, и это правило соблюдалось неукоснительно.

– Она меня кое о чем спрашивала, – начал было Гэн, но голос его звучал неискренне, и молодой человек решил не продолжать. И вообще он ничего не обязан объяснять Беатрис.

– Я ей скажу, что ты мне подарил часы. – Она посмотрела на свою руку. – Четыре минуты осталось.

– Ты лучше беги, – ответил Гэн, – а то не успеешь занять место на диване.

Беатрис удалилась, но не побежала. Она шла, как барышня, которая точно знает, сколько времени у нее в запасе.

– Что она говорила? – спросил Гэна господин Хосокава. – Она довольна подарком?

Гэн перевел вопрос на английский для Роксаны Косс, а затем ответил обоим, что судить, довольна она или нет, затруднительно.

– Мне кажется, вы поступили умно, подарив ей часы, – сказала Роксана. – У нее вряд ли появится желание стрелять в человека, который сделал ей такой хороший подарок.

Но кто может сказать, что удерживает людей от убийства?

– Я прошу прощения…

Господин Хосокава разрешил Гэну уйти. Раньше он хотел, чтобы Гэн был рядом все время – на случай, если захочется что-либо сказать, но теперь господин Хосокава стал находить удовольствие в молчании. Роксана положила руки на клавиатуру и сыграла начало «Лунного света». Затем она взяла руку господина Хосокавы и снова наиграла мелодию – медленную, прекрасную и печальную. Он повторял движения ее пальцев раз за разом, до тех пор, пока не смог справиться самостоятельно.

Гэн подошел к окну. Моросящий дождь прекратился, но солнца все равно не было – снаружи царили серые сумерки. Гэн взглянул на запястье, понимая, что до заката еще далеко, и обнаружил, что часов у него нет. Почему он ее ждет? Неужели потому, что хочет научить ее читать? У него и так хватает работы, без всяких уроков. Тут каждому в комнате постоянно требовалось перевести свои ценные мысли на какой-нибудь язык. Гэн радовался каждой минуте, когда мог остаться один, минуте, когда мог просто смотреть в окно. Ему совершенно не нужна была дополнительная нагрузка.

– Я часами смотрю в это окно, – сказал рядом с ним человек по-русски. – И могу вас заверить: там ничего не происходит.

– Иногда достаточно просто смотреть, – ответил Гэн, не поворачивая головы. Ему почти никогда не случалось говорить по-русски. Этот язык он выучил, чтобы читать Пушкина и Тургенева. Гэну нравилось слушать, как его голос справляется с грубыми согласными, хотя акцент у него, конечно, был ужасный. Ему следует попрактиковаться, раз уж представилась такая удачная возможность (можно, конечно, и так рассматривать сложившиеся обстоятельства), и в одной комнате собралось столько носителей языка. Виктор Федоров был здоровяк с большими руками и широченной грудной клеткой. Трое русских – Федоров, Лебедь и Березовский – большей частью держались особняком, играли в карты и курили, имея, по-видимому, неистощимый запас сигарет, непонятно каким образом пополняемый. Если французы могли, как правило, выжать из себя несколько слов по-испански, а итальянцы припомнить школьный французский, то русские, как и японцы, оказались в лингвистической изоляции. Даже самых простых фраз они не понимали.

– Вы постоянно при деле, – продолжал Федоров. – Я порой вам завидую. Мы все смотрим, как вы носитесь туда-сюда, туда-сюда – всем-то вы нужны. А вы наверняка завидуете нам, бездельникам. Вам ведь небось хочется больше времени для себя? Чтобы просто в окно посмотреть? – Русский явно хотел дать понять, что ему очень неловко выступать в роли еще одного настырного просителя, которому тоже что-то надо перевести, и он бы не стал просить, не будь это так важно.

Гэн улыбнулся. Федоров плюнул на бритье и за две с лишним недели обзавелся импозантной бородой. К тому времени, когда он выйдет из этого дома, он, наверное, будет вылитый Лев Толстой.

– У меня масса времени, даже когда я занят, – ответил Гэн. – Вы сами знаете, что эти дни тянутся бесконечно. Вот, посмотрите, я отдал свои часы. Подумал, что лучше забыть о времени.

– Вот это вы молодец! – воскликнул русский, глядя на пустое запястье Гэна. Он ткнул в руку переводчика своим увесистым пальцем. – Вот это, я понимаю, правильный взгляд на вещи.

– Так что не думайте, что отнимаете у меня время. Федоров снял с руки свои собственные часы и в знак солидарности опустил их в карман. Потом повертел могучей рукой, как бы наслаждаясь обретенной свободой.

– Тогда мы можем с вами поговорить. После того как мы разделались со временем.

– Конечно! – согласился Гэн, но, как только он это произнес, вдоль садовой стены прошли две фигуры с автоматами наготове. Их куртки и бейсболки были мокрыми от вновь зарядившего дождя, и бойцы брели, опустив головы, вместо того чтобы осматриваться кругом, как вроде бы полагается на дежурстве. Трудно было сказать, которая из этих фигур была Кармен. С такого расстояния и сквозь сетку дождя она снова выглядела юношей. Он надеялся, что она поднимет голову и взглянет на него, что она почувствует, что он на нее смотрит, хотя и понимал весь идиотизм подобных чаяний. Так или иначе, он жаждал ее увидеть и утешался надеждой, что ближняя к окну фигура – именно она, а не какой-то злобный мальчишка-подросток.

Федоров молча смотрел на Гэна и на два силуэта за окном, пока они не прошли.

– Вижу, вы за ними следите, – сказал он, понизив голос. – Правильно. Я-то сейчас обленился. Вначале я их всех пересчитывал, но они везде. Как кролики. Я думаю, по ночам они размножаются.

Гэн хотел было возразить: «Это Кармен!» – но понял, что толком не знает, против чего он собирается возражать. И поэтому лишь кивнул в знак согласия.

– Но не будем тратить на них время, – продолжал Федоров. – Время можно убивать куда более приятными способами. Вы курите? – Он достал маленькую голубую пачку французских сигарет. – Нет? Но вы не возражаете, если я закурю?

Стоило ему чиркнуть спичкой, как рядом будто из-под земли вырос вице-президент с пепельницей в руках и водрузил ее на ближайший столик.

– Гэн, – учтиво кивнул вице-президент. – Виктор.

Он поклонился им обоим – этот обычай Рубен перенял у японцев, – и тут же ретировался, не желая мешать чужому разговору, которого он к тому же не понимал.

– Удивительный человек Рубен Иглесиас. Я уже почти готов получить гражданство этой проклятой страны, только чтобы проголосовать за него на президентских выборах. – Федоров затянулся сигаретой и медленно выпустил дым изо рта. Он словно соображал, как правильнее изложить свою просьбу. – Сами понимаете, мы тут постоянно думаем об опере.

– Ну, разумеется, – ответил Гэн.

– Жизнь полна сюрпризов, верно? По-хорошему мы уже давно должны быть покойниками – ну, или должны каждый день в слезах умолять не расстреливать нас. И что же? Вместо этого я сижу тут и рассуждаю об опере.

– Ничего нельзя знать заранее. – Гэн слегка наклонился вперед, пытаясь снова увидеть Кармен перед тем, как она совсем исчезнет из поля зрения, но было поздно.

– Музыка меня всегда занимала. В России опере придают огромное значение. Да вы и сами это знаете. Опера для нас – святое.

– Могу себе представить. – Теперь он жалел, что у него нет часов. Не отдай он их, мог бы рассчитать время ее следующего появления перед этим окном. Он смог бы ориентироваться по ней. Он собрался было попросить часы у Федорова, но Федорову явно было не до того.

– Опера пришла в Россию поздно. В Италии язык создан для такого типа пения, русским тут приходится сложнее. Опера – дело тонкое. Теперь-то в России есть великолепные певцы – талантами наша страна не обделена. Но подлинным гением в наши дни можно назвать только одного человека. Замечательных певцов, блестящих голосов много, но гений лишь один. В России она не была ни разу, насколько я знаю. Вы, наверное, согласитесь, что не каждый день выпадает возможность оказаться запертым в одном доме с единственным настоящим гением своего времени?

– Совершенно с вами согласен, – ответил Гэн.

– Оказаться здесь вместе с ней и быть неспособным что-либо ей сказать – это, мягко говоря, досадно. А если честно, я просто в отчаянии! А что, если нас завтра освободят? Я только и делаю, что молюсь об этом, но ведь я же буду всю оставшуюся жизнь укорять себя за то, что с ней не поговорил! Сидел с ней в одной комнате и даже не попытался завести беседу! Как потом жить с такими муками совести? Я думал, что справлюсь, пока она не начала снова петь. Я был весь в своих мыслях и заботах, но теперь, когда у нас каждый день музыка, все стало по-другому. Вы согласны?

Гэн вынужден был с ним согласиться. Он не думал об этом именно в таких выражениях, но Федоров был прав. Все стало по-другому.

– А какова вероятность того, что, оказавшись заложником в незнакомой стране вместе с женщиной, которой искренне восхищаешься, обнаружишь такого человека, как вы, с добрым сердцем и говорящего на обоих языках: моем и ее? Ну вот скажите, какова? Один шанс на миллион! Потому я к вам и обратился. Я заинтересован в ваших услугах в качестве переводчика.

– Ни к чему столько формальностей, – возразил Гэн. – Я счастлив поговорить с мисс Косс. Мы можем подойти к ней прямо сейчас. Я переведу ей все, что вы захотите.

Тут могучий русский побледнел и сделал несколько нервных затяжек. Легкие его были столь вместительными, что маленькая сигарета от такого обхождения чуть не исчезла.

– Торопиться не стоит, друг мой.

– А вдруг нас завтра освободят?

Русский улыбнулся.

– Вы не оставляете мне никаких путей к бегству. – Он ткнул окурком в сторону Гэна. – Раз вы так думаете… Вы считаете, что наступило время раскрыться?

Гэн подумал, что, очевидно, не совсем понял слово «раскрыться». У него довольно много значений. Он, конечно, владел русским, но некоторые нюансы от него явно ускользали.

– Я хотел сказать всего лишь, что мисс Косс здесь близко, раз уж вы хотите с ней поговорить…

– Давайте вернемся к этому вопросу завтра, вы не возражаете? Я поговорю с ней утром… – Он опустил руку на плечо Гэна. – Конечно, в случае, если все сложится благополучно. Завтра утром вам удобно?

– Я к вашим услугам.

– После того как она споет, – продолжал Федоров, потом добавил: – Но ни в коем случае нельзя действовать нахрапом.

Гэн признал, что это звучит разумно.

– Отлично, отлично! У меня будет время собраться с мыслями. Вряд ли я теперь засну ночью. Вы очень добры. И русский ваш тоже очень хорош.

– Спасибо, – ответил Гэн. Он надеялся, что теперь они смогут немного поговорить о Пушкине. Ему хотелось кое-что узнать про «Евгения Онегина» и «Пиковую даму», но Федоров быстро удалился в свой угол, как боксер, готовящийся ко второму раунду. Двое других русских поджидали его с сигаретами в зубах.

Вице-президент стоял в кухне и изучал содержимое овощной коробки: тыквы-горлянки, темно-лиловые баклажаны, помидоры и желтые сладкие луковицы. Он счел это плохим знаком: значит, люди, которые окружают дом, уже начали уставать от этой истории. Как долго обычно длится подобное? Шесть часов? Два дня? А потом в здание пускают слезоточивый газ, и все сдаются. Но каким-то непостижимым образом именно эти доморощенные бандиты сумели разрушить все планы по спасению заложников. Может, проблема была в огромном числе заложников. А может, в стене, которая окружала вице-президентский дом, или в страхе случайно убить Роксану Косс. Как бы то ни было, ситуация не могла разрешиться уже третью неделю. Вполне естественно, что о ней уже не рассказывали на первых полосах газет и в первых сюжетах вечерних теленовостей. Все вернулось на круги своя. Власти стали относиться к заложникам прагматичнее, и свидетельством тому были продукты, которые лицезрел вице-президент. На мгновение ему показалось, что остальные заложники выжили после кораблекрушения и теперь беспомощно наблюдают, как последний поисковый вертолет улетает от них на материк. Еда недвусмысленно на это намекала. Вначале им доставляли все готовое: сэндвичи и кастрюли с жареной курятиной и рисом. Затем стали приносить обеды типа «собери сам» – хлеб, мясо и сыр в отдельных упаковках. Но это! Это было уже совсем из ряда вон. Пятнадцать сырых кур, розовых и холодных, сразу испачкавших разделочный стол, коробки с овощами, пакеты с сушеными бобами, банки с кулинарным жиром. Спору нет, продуктов было довольно, куры выглядели свежими, но как превратить все это в обед? Рубен полагал, что этот вопрос относится к сфере его ответственности, но на своей собственной кухне он не ориентировался совершенно. Он не знал ни где висит дуршлаг, ни как отличить майоран от тимьяна. Он даже сомневался, что это знает его жена. По правде сказать, они уже очень давно жили на всем готовом. Рубен Иглесиас осознал это в последние недели, когда подметал полы и убирал постели. Может, он и трудился не покладая рук на благо общества, но дома помощи от него было не больше, чем от комнатной собачонки. Так было с самого детства. Его ни разу в жизни не просили накрыть на стол или почистить морковку. Постель за него стелили сестры, они же гладили его одежду. Ему понадобилось попасть в заложники, чтобы освоить навыки уборки и мытья. Каждый день его ждали тысяча и одна проблема, требующие немедленного решения. И хотя вице-президент принимался за работу, едва открыв глаза поутру, и хлопотал, не зная роздыху, пока не падал вечером без сил на свою кучу одеял, все равно он не мог содержать дом в том порядке, к какому привык. Как же сиял этот дом еще совсем недавно! Несчетное число девушек сметали пыль, терли и мыли, гладили рубашки и носовые платки, выметали мельчайшие пылинки из самых дальних углов. Они полировали латунные накладки на входной двери. Заполняли продуктовые шкафы сладкими пирогами и маринованной свеклой. И оставляли за собой легкий запах присыпки (которую его жена дарила им на день рождения каждый год – в объемистой круглой коробке с пуховкой), так что по всему дому пахло гиацинтами с примесью талька. Ни одна неполадка в доме не требовала его внимания, ни один хозяйственный процесс не требовал его вмешательства. Даже его собственных детей купали и вытирали полотенцами и укладывали в постель ласковые наемные руки. И все шло замечательно, абсолютно неизменно и замечательно.

А его гости? Кто они такие, эти люди, которые никогда не относили свои тарелки в мойку? На худой конец вице-президент мог простить террористов. Большинство из них были просто дети и, кроме того, выросли в джунглях. (Тут он вспомнил свою собственную мать, которая кричала ему каждый раз, когда он забывал закрыть входную дверь: «Если тебе недосуг закрывать двери, я тебя в джунгли жить отправлю – там дверей нет!») Заложники привыкли, что их домашними делами занимаются камердинеры и секретари, а своих поваров и горничных, может статься, и в лицо не знали. Их прислуга не просто работала – она работала так старательно и незаметно, что о сути этой работы хозяева даже не догадывались.

Разумеется, Рубен мог оставить все как есть. В конце концов, дом не его. Он мог просто наблюдать, как гниют ковры, облитые газировкой, и перешагивать через мусор, валяющийся вокруг переполненных корзин, но он был здесь прежде всего хозяином. Он чувствовал себя обязанным придать происходящему хотя бы подобие продолжающегося приема. И вскоре обнаружил, что ему эта роль даже нравится. И не просто нравится – при всей своей скромности вице-президент начал подозревать, что у него есть определенный талант к домоводству. Полы, которые Рубен, стоя на четвереньках, натирал мастикой, в ответ на его старания возвращали себе прежний блеск. А больше всего ему полюбилась глажка. Он не переставал удивляться, как это террористы не конфисковали утюг. В умелых руках эта тяжеленная раскаленная штуковина могла превратиться в смертельное оружие не хуже винтовки. Гладя рубашки для сидящих вокруг в ожидании полураздетых мужчин, вице-президент размышлял о том, какой ущерб он при желании мог бы нанести террористам. Разумеется, вывести из строя всех не получится (интересно, утюг отражает пули?), но он вполне может уложить двух или трех, прежде чем его убьют. С утюгом в руках Рубен мог погибнуть как воин, и эта мысль помогала ему вернуть себе утраченное достоинство, придавала мужества. Он просовывал блестящий кончик утюга в карман разложенной перед ним рубашки, потом продвигал его вниз, в рукав. Утюг выдыхал облачка пара, заставляя Рубена Иглесиаса обливаться потом. Воротничок – вице-президент давно это понял – являлся ключом к успеху всего дела.

Но глажка – это одно дело. Глажку он освоил. Но сырые продукты повергали вице-президента в полную растерянность, и он просто стоял и смотрел на все, что лежало перед ним. Кур он решил положить в холодильник. Мясо на жаре держать нельзя – уж это-то он знал. Затем Рубен Иглесиас отправился за помощью.

– Гэн! Мне нужно поговорить с сеньоритой Косс.

– И вам тоже? – спросил Гэн.

– И мне тоже, – признал вице-президент. – Что, тут уже очередь? Мне взять талончик?

Гэн покачал головой, и вместе они отправились к Роксане.

– О, Гэн! – сказала она и протянула ему руку, как будто они не виделись несколько дней. – О, господин вице-президент!

Она изменилась с тех пор, как начала петь – или, наоборот, стала прежней. Теперь она снова была всемирно известной певицей, которая за огромные деньги согласилась приехать на вечер, чтобы исполнить шесть арий. От нее снова исходило то особое сияние, которое испускают лишь знаменитости. Рубен всегда ощущал легкую слабость, когда приближался к ней. Она облачилась в свитер его жены, а вокруг горла повязала шарф его жены – черный шелковый шарф, разрисованный яркими птицами. (О, как его жена любила этот шарф, который ей привезли из Парижа. Она надевала его один-два раза в год, не чаще, и хранила тщательно сложенным в оригинальной упаковке. Как же быстро Рубен отдал это сокровище Роксане!) Его вдруг охватила внезапная потребность сказать ей о своих чувствах. О том, как много значит для него ее музыка. Однако Рубен Иглесиас сдержался, вспомнив о сырых курах.

– Простите великодушно, – начал вице-президент дрожащим от волнения голосом. – Вы так много делаете для всех нас. Ваши репетиции – просто дар божий, хотя, почему вы называете их репетициями, я не знаю. Как будто ваше пение не идеально. – Он потер пальцами глаза и встряхнул головой. Он ужасно устал. – Но я пришел не за этим. Могу ли я побеспокоить вас просьбой об одном одолжении?

– Вы хотите, чтобы я спела для вас что-нибудь особенное? – Роксана поглаживала концы шарфа.

– Как я могу знать, чего я хочу? Любая ария, которую вы исполняете, становится для меня самой желанной.

– Отлично сказано, – заметил Гэн по-испански. Рубен зыркнул на него, показывая, что в комментариях не нуждается.

– Мне необходим совет по кухне, – продолжал Рубен. – Необходима помощь. Не поймите меня неправильно, я бы ни за что в жизни не стал просить вас вставать к плите, но, если бы вы смогли хоть самую малость проконсультировать меня относительно приготовления нашего обеда, я был бы у вас в неоплатном долгу.

Роксана растерянно посмотрела на Гэна:

– Вы его неправильно поняли.

– Не думаю.

– Попробуйте снова.

Для полиглота испанский язык все равно что игра в классики для спортсмена-троеборца. Если уж он справлялся с русским и греческим, испанскую фразу худо-бедно поймет. Особенно фразу, повествующую о приготовлении пищи, а не о состоянии человеческой души. К тому же с испанского и обратно Гэн переводил здесь целыми днями, это был здешний язык международного общения.

– Простите… – обратился Гэн к Рубену.

– Скажите ей, что мне нужна некоторая помощь в приготовлении обеда.

– Приготовлении обеда? – спросила Роксана.

Рубен минуту поразмыслил над ее словами, пришел к выводу, что да, он не просил о помощи в сервировке обеда или в поедании обеда, так что слово «приготовление» было вполне подходящим.

– Да, приготовлении.

– Почему он думает, что я умею готовить? – спросила Роксана Гэна.

Рубен, английский язык которого был плох, но не безнадежен, указал ей на тот факт, что она женщина.

– Те две девушки если и умеют готовить, то только индейские блюда, которые, возможно, не слишком понравятся всем остальным, – сказал он через Гэна.

– Это ведь латиноамериканская психология, да? – сказала она Гэну. – Я не буду обижаться. Очень важно не забывать о культурных различиях. – Она одарила Рубена любезной, но ничего не говорящей улыбкой.

– Мне кажется, это мудро, – ответил ей Гэн, а потом обратился к Рубену: – Она не готовит.

– Но хоть чуть-чуть? – не поверил Рубен.

Гэн покачал головой:

– Совсем не готовит.

– Она же не родилась оперной певицей! – настаивал вице-президент. – У нее же должно было быть детство! – Даже его жену, которая была из богатой семьи и росла избалованной девочкой в окружении всевозможных изысков, учили готовить.

– Возможно, но, насколько я понимаю, для нее всегда готовили пищу другие.

Роксана, которая перестала следить за разговором, снова откинулась на обитую золотистым шелком спинку дивана, развела руки и чуть дернула плечами – очаровательный жест. О, эти гладкие руки, никогда не мывшие посуду и не лущившие горох!

– Скажите ему, что его шрам выглядит гораздо лучше. Надо его как-то порадовать. Благодарение Господу, что эта девушка была рядом, когда все случилось. В противном случае ему пришлось бы просить меня зашить ему лицо.

– Должен ли я ему сказать, что вы не умеете шить? – спросил Гэн.

– Лучше, если он услышит это теперь. – Певица снова улыбнулась и пожелала вице-президенту всего хорошего.

– А вы умеете готовить? – спросил Рубен Гэна. Гэн вопрос проигнорировал.

– Я слышал, что Симон Тибо жаловался на качество еды. Он говорит так, словно знает в этом толк. К тому же он француз. Французы, как правило, умеют готовить.

– Две минуты назад я бы то же самое сказал про женщин, – вздохнул Рубен.

Но с Симоном Тибо им повезло. При упоминании о сырых курах его лицо просветлело.

– Еще и овощи есть? Слава тебе господи, хоть какой-то лучик света!

– Вот кто нам нужен, – сказал Гэн вице-президенту.

Пробираясь между слонявшимися по гостиной заложниками и террористами, они направились на кухню. Тибо сразу же устремился к овощам. Вытащил из коробки баклажан, повертел в руках, почти разглядел на гладком, будто лакированном боку свое отражение. Тибо прижался носом к темно-лиловой кожуре. Особого запаха не было, но все же от плода исходило что-то темное и земляное, что-то очень живое, и Тибо сразу же захотелось впиться в баклажан зубами.

– Хорошая кухня, – сказал он. – Разрешите мне взглянуть на ваши сковородки.

Рубен открыл перед ним все ящики и шкафы, и Симон Тибо провел тщательную инвентаризацию: проволочные венчики для сбивания, миски для смешивания, ручные соковыжималки, пергаментная бумага, пароварки. Кастрюли всевозможных форм и размеров, от самых крохотных до громадных – тридцатифунтовых, куда мог спрятаться не очень крупный двухгодовалый ребенок. То была кухня, где можно приготовить ужин на пятьсот персон. Кухня, способная накормить массы.

– А где ножи? – спросил Тибо.

– Ножи висят на ремнях у этих разбойников, – ответил вице-президент. – Они намереваются то ли изрубить нас на фарш, то ли нарезать ломтиками.

Тибо побарабанил пальцами по стальной столешнице. Весьма красивая штука, но у них с Эдит в Париже столешницы мраморные. Ах, как славно раскатывать на мраморе тесто для пирога!

– Идея неплохая, – сказал он. – Очень неплохая. Раз уж они забрали все ножи. Гэн, пойдите и скажите командирам, что мы стоим перед выбором: либо готовить себе пищу, либо есть сырую курятину – если, конечно, им не претит сырая курятина. Скажите им, что мы осознаем свою моральную ненадежность и понимаем, что давать нам в руки режущий инструмент можно только под усиленной охраной. Попросите их прислать сюда обеих девушек и еще, может быть, того самого мелкого мальчишку.

– Ишмаэля.

– Да, парня, который может взять на себя всю ответственность, – сказал Тибо.

Произошла смена дежурного наряда – по крайней мере, Гэн видел, как два юных террориста натянули бейсболки и вышли за дверь, но Кармен он так и не заметил. Если она уже вернулась, то находится сейчас в той части дома, куда заложников не пускают. Со всей возможной осмотрительностью он искал ее повсюду, куда ему разрешалось ходить, но безрезультатно.

– Командир Бенхамин, – обратился он к командиру, который в столовой читал газету с ножницами в руках: он вырезал из нее все посвященные террористам материалы, как будто цензура могла помочь держать заложников в неведении. Телевизор вещал все дни напролет, но заложники неизменно изгонялись из комнаты, пока передавали новости. Однако кое-что до их ушей все же долетало. – В нашем рационе произошли некоторые изменения, сэр. – Конечно, Тибо был дипломатом, но Гэн считал, что у него больше шансов добиться желаемого. Тут все дело в характерах. У француза было слишком мало опыта в почтительности.

– Какие изменения? – не поднимая головы, спросил командир.

– Продукты присылают неприготовленными, сэр. Просто коробки с овощами, сырых кур. – Хорошо хоть, что куры битые и ощипанные. Кто знает, вдруг недалек тот день, когда курятина явится к ним своим ходом, равно как и молоко, которое надо будет вручную добывать из козы.

– Так приготовьте еду. – Он вырезал заметку с третьей страницы.

– Вице-президент и посол Тибо уже собрались это сделать, но они вынуждены попросить вас о предоставлении им нескольких ножей.

– Никаких ножей, – рассеянно процедил командир.

Гэн минутку подождал. Бенхамин скомкал заметки, которые только что вырезал, и сгреб получившиеся бумажные шарики в кучку.

– К сожалению, в этом вся проблема. Сам я очень мало смыслю в поварском искусстве, но, даже по моим понятиям, ножи совершенно необходимы для приготовления пищи.

– Никаких ножей.

– Может быть, вы можете предоставить нам ножи вместе с охраной? Может быть, вы отрядите нескольких солдат для нарезки продуктов, так, чтобы ножи всегда оставались под контролем? Ведь еды нужно очень много. В конце концов, здесь пятьдесят восемь человек.

Командир Бенхамин вздохнул:

– Я знаю, сколько здесь человек. И не нуждаюсь в ваших напоминаниях. – Он разгладил то, что осталось от газеты, и сложил ее заново. – Скажите мне лучше вот что, Гэн. Вы играете в шахматы?

– В шахматы, сэр? Правила игры мне знакомы. Но нельзя сказать, что я играю хорошо.

Командир положил подбородок на сплетенные пальцы.

– Я пошлю девушек к вам на кухню, – сказал он. Лишай уже начал захватывать его глаз. Даже на этой ранней стадии не приходилось сомневаться: результаты будут катастрофическими.

– А кроме девушек, может быть, еще кого-нибудь? Например, Ишмаэля. Он отличный парень.

– Двоих достаточно.

– Господин Хосокава играет в шахматы, – сказал Гэн. Вообще-то ему не следовало предлагать своего работодателя в обмен на кухонного мальчика, но господин Хосокава и вправду был великолепным шахматистом. Во время длительных перелетов он всегда просил Гэна с ним сыграть и всегда разочаровывался оттого, что переводчик не мог продержаться дольше двадцати ходов. Он подумал, что, может быть, господину Хосокаве, как и командиру Бенхамину, будет приятно взяться за шахматы.

Бенхамин взглянул на Гэна, на его распухшем лице отразилось что-то похожее на радость.

– Я нашел доску и фигуры в комнате мальчика. Хорошо, что они учат ребенка этой игре в столь раннем возрасте. Считаю, это превосходный инструмент для воспитания характера. Я всех своих детей научил играть.

Вот уж чего-чего, а этого Гэн никак не ожидал: что у Бенхамина есть дети, что у него есть дом, жена и вообще какая-то жизнь за пределами террористической банды. Гэн часто думал о том, где живут террористы, но неизменно представлял себе палатки где-нибудь в лесу или гамаки, подвешенные между толстыми стволами деревьев. Или революционер – это обычная профессия? Неужели по утрам он просто чмокает жену и бежит на работу, а жена сидит себе за столом в халате и пьет свой кока-чай? А вечерами, придя со службы, он зажигает сигаретку, вытягивает ноги поудобнее и достает шахматную доску?

– Мне бы хотелось научиться лучше играть в шахматы, – сказал Гэн.

– Ну, наверное, я мог бы тут кое-чему тебя научить. Даже странно, что мне есть чему тебя учить, верно? – Командир Бенхамин, как и все остальные террористы, испытывал глубокое уважение к языковым способностям Гэна. Всем им казалось, что, раз молодой человек умеет говорить по-русски, по-английски и по-французски, он умеет все на свете.

– Я буду очень признателен, – сказал Гэн.

Бенхамин наклонил голову.

– Пожалуйста, спроси своего господина Хосокаву, сможет ли он прийти, когда ему удобно. Переводчик нам не понадобится. Просто напиши нам слова «шах» и «мат» по-японски. Я постараюсь их выучить, если он согласится на игру. – Командир Бенхамин взял один из скомканных газетных листков и снова его разгладил. Он дал Гэну карандаш, и переводчик вывел над заголовком статьи два слова. Заголовок гласил: «Poco Esperanza». «Надежд мало».

– Я пошлю вам помощников на кухню, – сказал командир. – Они скоро придут.

Гэн склонил голову. Может быть, в его поклоне было больше уважения, чем собеседник заслуживал, но ведь никто не видел, как Гэн это делает.

Казалось, они совершенно бессильны, запертые в доме, где каждую дверь сторожит угрюмый вооруженный подросток. Никакой свободы, никакого доверия, нет даже той малой толики свободы и доверия, что позволила бы добыть нож, чтобы разделать курицу. Самые простые убеждения – я имею право открыть дверь, я имею право выйти на улицу – оказались развенчаны. Однако были у Гэна и другие убеждения: он не спешил отправиться к господину Хосокаве, чтобы рассказать о шахматах. Не все ли равно, сейчас он это сделает или вечером? Господин Хосокава так никогда и не узнает, что Гэн замешкался. Ведь здесь нет никого, кто мог бы ему наябедничать – никто, кроме Гэна не говорит и по-испански, и по-японски. В другом конце комнаты господин Хосокава сидел у рояля рядом с Роксаной Косс на скамеечке из розового дерева. Пускай сидит. Ему там хорошо. Певица учила господина Хосокаву играть, и его пальцы вслед за ее пальцами неуклюже двигались по клавишам, наполняя комнату старательным бренчанием. Разумеется, еще слишком рано было что-либо утверждать, но, похоже, к музыке у господина Хосокавы больше способностей, чем к испанскому. Вот и пусть себе радуется. Даже с такого расстояния Гэн видел, как она к нему наклоняется, когда надо сыграть в нижнем регистре. Гэну даже не надо было видеть лицо господина Хосокавы, чтобы понять: тот счастлив. Гэн привык думать о своем начальнике в первую очередь как о человеке умном, энергичном и расчетливом, и, хотя, по его понятиям, господин Хосокава не был несчастен, переводчику все же казалось, что особого удовольствия он от жизни не получает. Так зачем же портить боссу удовольствие? Гэн без проблем может принять решение самостоятельно, и пусть себе господин Хосокава спокойно музицирует, а он тем временем отправится на кухню, где вице-президент и посол Тибо обсуждают соусы.

«Я пошлю вам на кухню девушек», – сказал командир Бенхамин.

Эти слова крутились в голове Гэна, как припев из «Лунного света». Войдя на кухню, он торжественно вскинул руки, словно боксер, нокаутировавший противника.

– А! Вы на него посмотрите! – закричал вице-президент. – Наш юный гений возвращается триумфатором!

– А мы заставляем его тратить свои таланты на помощь по кухне и добывание ножей, – поддакнул ему Тибо на хорошем испанском – язык он выучил, когда думал, что станет французским послом в Испании. – Нам следует послать этого молодого человека в Северную Ирландию. Нам следует послать его в сектор Газа!

– Надо поручить ему вести переговоры вместо Месснера. Тогда, может быть, мы отсюда и выберемся.

– Я всего лишь договорился о ножах, – скромно сказал Гэн.

– Вам удалось поговорить с Бенхамином? – спросил Рубен.

– Разумеется, он говорил с Бенхамином! – Тибо листал поваренную книгу, которую вытащил из высящейся перед ним стопки. Глядя на то, как стремительно его палец двигался по странице, можно было смело утверждать, что посол владеет навыками скорочтения. – Разговор прошел успешно, не правда ли? Эктор или Альфредо наверняка настояли бы на сырой курятине – чтобы закалить бойцов. Так что сказал вам добрый революционер?

– Что он пошлет нам в помощь девушек. Он категорически отверг Ишмаэля, но я не удивлюсь, если он тоже здесь появится. – Гэн достал из коробки морковку и ополоснул ее под краном в раковине.

– Мне бы они двинули винтовкой в лицо, – благодушно сказал вице-президент. – А вам они предоставили персонал.

– Как насчет чего-нибудь простенького вроде петуха в вине? – спросил Тибо.

– Все вино конфисковали, – возразил Рубен. – Конечно, мы могли бы еще раз послать Гэна на переговоры. Вино, скорее всего, спрятано где-то здесь, если, конечно, они его не выпили.

– Значит, придется выкручиваться без вина, – вздохнул Симон Тибо. Можно подумать, что вино – опасное оружие вроде ножа! Кошмар. В Париже можно вообще не думать о том, есть у тебя дома вино или нет: закончилось – вышел из дома, дошел до угла, и вот тебе какое хочешь вино в любых количествах. Как чудесно осенью выпить молодого бургундского в «Липпе»: нежные солнечные блики играют на латунных перилах, Эдит в своем свитере цвета морской волны, волосы зачесаны назад и скручены небрежным узлом, бледные пальцы сжимают бокал. Тибо видел все это словно наяву: солнце, свитер, темно-красное вино, белые пальцы. Когда Тибо послали в Центральную Африку, они взяли с собой столько вина, что город можно было залить. Из сырого грязного подвала Тибо постарался сделать настоящий винный погреб. Французское вино – краеугольный камень французской дипломатии. Он раздавал его как жевательную резинку. Гости у них на приемах засиживались допоздна, а потом топтались у ворот, тысячу раз произносили «спокойной ночи», но не уходили. В конце концов Эдит возвращалась в дом и выносила всем по бутылке вина. Совала их каждому в руки. Только после этого гости исчезали в темноте, разбредались по своим машинам, крепко сжимая полученные призы.

«Сие есть кровь моя, – говорил Тибо жене, поднимая стакан с вином, когда гости наконец уходили. – Лишь за тебя одну изливаемая». После этого они вдвоем возвращались в гостиную, подбирая по дороге скомканные салфетки и грязные тарелки. Как правило, прислугу они отправляли домой еще в начале вечера. Наступало время их особой близости, абсолютной любви. Они оставались вдвоем. Они вместе приводили в порядок свой дом.

– А там нет рецепта «петух без вина»? – спросил вице-президент, заглядывая в поваренную книгу. Все эти фолианты он видел впервые. Интересно, они принадлежат его семье или прилагались к дому?

Тибо поправил шарф Эдит на своем плече, пробормотал что-то про жарку и снова углубился в чтение. Но не успел он перелистнуть страницу, как на кухню явились трое: долговязая Беатрис, хорошенькая Кармен и Ишмаэль, и все с ножами – кто с двумя, кто с тремя.

– Это вы нас звали, да? – спросила Беатрис Гэна. – А я, между прочим, уже на сегодня отдежурила. Я телевизор хотела посмотреть.

Гэн взглянул на настенные часы.

– Твой сериал давно закончился, – сказал он, стараясь смотреть девушке прямо в глаза.

– Там еще есть всякие интересные передачи, – ответила она. – Там полно интересных передач. А тут они говорят: «Девушки должны помочь». Всегда так!

– Но меня тоже послали, хоть я и парень, – возразил Ишмаэль.

– Почти парень, – уточнила Беатрис.

Ишмаэль покраснел и повертел между ладонями деревянную рукоятку ножа.

– Командир сказал, чтобы мы помогли с обедом, – сказала Кармен. Она обращалась к вице-президенту. Она не встречалась глазами с Гэном, и Гэн на нее не глядел. Так почему же казалось, что они смотрят друг на друга не отрываясь?

– Мы весьма благодарны, – сказал Симон Тибо. – Мы совершенно не умеем обращаться с ножами. Едва нам доверят столь опасную вещь, как нож, начнется кровопролитие. Нет-нет, мы никого убивать не станем, я вас уверяю. Мы просто откромсаем себе пальцы и истечем кровью прямо здесь, на полу.

– Да бросьте, – сказал Ишмаэль и захихикал. Его совсем недавно, как и многих других мальчишек в доме, по-дилетантски постригли. Длинные кудри Ишмаэля обкорнали так, что где-то волосы лежали аккуратно, где-то топорщились, как молодая травка, а где-то и вовсе зияли проплешины, обнажая розовую, как у новорожденных мышат, кожу. Ему сказали, что так он будет выглядеть взрослее, но, по правде говоря, вид у него теперь был не взрослого, а больного.

– Кто-нибудь из вас умеет стряпать? – спросил Рубен.

– Немного, – пробормотала Кармен, судя по всему, очень озабоченная тем, как смотрятся ее ступни на черно-белом шахматном полу.

– Конечно, мы умеем стряпать! – вспылила Беатрис. – А кто, по-вашему, нам готовит?

– Ну, может быть, ваши родители, – сказал вице-президент.

– Мы взрослые! И сами о себе заботимся. У нас нет пап и мам, чтобы носились с нами, как с маленькими. – Беатрис злилась оттого, что ей не дали посмотреть телевизор. И вообще, на сегодня она уже выполнила все свои обязанности – обошла верхние этажи и два часа стояла на часах у окна. Она почистила и смазала винтовки командиров, а заодно и свою собственную. Нечестно посылать ее на кухню. По телевизору в это время как раз идет чудесная передача: девушка на высоких каблуках, в расшитой звездами курточке и пышной юбке поет ковбойские песни и пляшет.

Ишмаэль вздохнул и положил на стол три своих ножа. Его родители умерли. Однажды ночью какие-то люди увели отца из дома, и больше никто его не видел. Мать скончалась от обычной простуды около года тому назад. Ишмаэлю было почти пятнадцать, хотя его тело не спешило подтверждать этот факт. Но он уже не был ребенком, если считать ребенком того, у кого есть родители, которые приготовят ему ужин.

– Ну, значит, вы умеете обращаться с луком, – сказал Тибо, доставая из коробки луковицу.

– Получше вашего! – с вызовом ответила Беатрис.

– Тогда возьмите этот опасный нож и порежьте им несколько луковиц. – Тибо пододвинул к ним разделочные доски и миски. А почему, собственно, разделочные доски не причислили к оружию? Если такую доску крепко схватить обеими руками, можно отлично ухнуть кого-нибудь по затылку. А миски чем не оружие – тяжелые керамические миски, выкрашенные в нежно-голубой цвет? Они выглядят безобидными, пока в них лежат бананы, но если их разбить, чем они будут хуже ножей? Разве нельзя загнать человеку в грудь керамический осколок? Тибо попросил Кармен мелко порубить чеснок и нарезать ломтиками сладкие перцы. Ишмаэлю он протянул баклажан: – Очисти и порежь на кусочки.

Ишмаэлю достался тяжелый и длинный нож. Интересно, кто из юных террористов забрал овощные ножи? Кто счел их достойными орудиями самообороны? Пытаясь снять кожуру с баклажана, Ишмаэль загонял лезвие глубоко в желтую губчатую мякоть. Некоторое время Тибо за ним наблюдал, потом остановил.

– Не так, – сказал он. – Так для еды ничего не останется. Давай покажу, как надо.

Ишмаэль взглянул на свою работу, затем протянул и нож, и полуочищенный овощ Тибо, причем нож – лезвием вперед. В кухонном этикете мальчик явно был не силен. Тибо взял в одну руку нож, в другую баклажан и принялся быстро и ловко снимать кожуру.

– Брось сейчас же! – завопила Беатрис, отбросив свой собственный, скользкий от лука нож. Кусочки уже порезанного лука рассыпались по полу, как тяжелый мокрый снег. Девушка выхватила из-за пояса пистолет и направила его на посла.

– Господи! – только и смог сказать Рубен.

Тибо не понял, что такого он сделал. Он было подумал, что она обозлилась на то, что он поучает Ишмаэля. Решив, что все дело в баклажане, Тибо положил на стол сначала его, а потом уже нож.

– Не ори! – сказала Кармен Беатрис на кечуа. – А то у нас у всех будут проблемы.

– Он взял нож!

Тибо поднял вверх руки, показал девушке свои пустые ладони.

– Это я дал ему нож! – вмешался Ишмаэль. – Я сам дал!

– Он собирался только очистить баклажан. – Гэн тоже решил вмешаться в разговор. Он не понимал языка, на котором говорили девушки с Ишмаэлем.

– Ему нельзя брать в руки нож! – взвизгнула Беатрис по-испански. – Так велел командир. Вы его что, вообще не слушали? – Пистолета она не опускала, и грозно насупила густые брови. Глаза у Беатрис защипало от лука, и по щекам потекли слезы, совершенно неверно истолкованные присутствующими.

– А как насчет такого предложения? – мягко начал Тибо, не опуская рук. – Все отойдут, и я покажу Ишмаэлю, как правильно чистить баклажан. Ты будешь держать меня на мушке и, если я сделаю что-нибудь не так, можешь меня застрелить. Можешь и Гэна заодно застрелить, если я сделаю что-нибудь ужасное.

Кармен отложила свой нож.

– Не думаю… – начал Гэн, но на него никто не обращал внимания. В груди у переводчика словно застряла вишневая косточка – твердая и холодная. Ему не хотелось быть застреленным и тем более не хотелось, чтобы кто-то великодушно предлагал его застрелить.

– Что значит, я могу тебя застрелить? – еще сильнее разошлась Беатрис. Какой-то заложник будет давать ей разрешение! Да и вообще она не собиралась ни в кого стрелять.

– Так и сделаем! – заявил Ишмаэль, вытаскивая свой собственный пистолет и направляя его на посла. Он пытался удерживать на лице серьезное выражение, но получалось плохо. – Я тоже тебя застрелю, если на то пошло. Показывай мне сейчас же, как чистить баклажан! Я убивал людей и по меньшим поводам, чем баклажан!

«Беренхена» – так это слово звучало по-испански. Красивое слово. Похоже на женское имя.

Тибо снова взял в руки нож и снова принялся за работу. Для человека, вынужденного чистить баклажан под прицелом двух винтовок, он держался на удивление спокойно. Кармен не вмешивалась. Она снова начала измельчать чеснок, громко и сердито стуча по доске ножом. Тибо не поднимал глаз от блестящей кожуры.

– Трудно действовать таким большим ножом. Резать надо совсем неглубоко. Представь, что ты чистишь рыбу. Очень нежную. Вообще, это очень деликатная работа.

Кожура красиво сползала на пол завитыми ленточками, и от этого зрелища на душе становилось как-то спокойнее.

– Ладно, – сказал Ишмаэль. – Я понял. Отдавай нож обратно. – Он спрятал пистолет. Тибо взял нож за лезвие и протянул его мальчишке. Вместе с ножом он передал Ишмаэлю еще один баклажан. Что скажет Эдит, если услышит, что его убили за баклажан или за включенный телевизор? Если уж ему суждено здесь умереть, надо постараться сделать это хоть сколько-нибудь достойным образом.

– Ну что же, – сказал Рубен, вытирая лицо кухонным полотенцем, – в умении делать из мухи слона нам не откажешь.

Беатрис вытерла слезы рукавом своей защитной рубашки.

– Это лук, – пояснила она, засовывая свой только что смазанный пистолет обратно за пояс.

– Я с огромным удовольствием порежу его за тебя, если ты сочтешь меня достойным такой работы, – сказал Тибо и отправился мыть руки.

Гэн стоял возле раковины и раздумывал, как лучше сформулировать свой вопрос. Как он ни прикидывал, выходило как-то невежливо. Он обратился к Тибо шепотом и по-французски:

– Почему вы сказали, что она может меня застрелить?

– Потому что вас они никогда не застрелят. Вы им всем слишком нравитесь. Я не подвергал вас никакой опасности, просто хотел обставить все посерьезнее. А вот говорить ей, что она может застрелить меня – это и вправду было рискованно. Я для них пустое место, а вы – целый мир. То же самое, если бы я сказал, что они могут застрелить беднягу Рубена. Эта девчонка вполне могла бы в него пальнуть.

– И все-таки… – сказал Гэн. Он очень хотел выказать твердость, но чувствовал, что ему это не удается. Иногда он казался себе самым слабым из заложников.

– Я слышал, вы отдали ей свои часы.

– Кто вам сказал?

– Все уже в курсе. Она хвастается ими при всяком удобном случае. Ну разве она застрелит человека, который подарил ей свои часы?

– Ну, этого никому не дано знать.

Тибо вытер руки и беззаботно обнял Гэна за плечи.

– Я бы никогда не позволил им вас убить – вы мне как брат! Вот что, Гэн, я приглашаю вас к нам в гости в Париж, когда все это закончится. В ту же секунду, как это закончится, я покидаю свой пост и вместе с Эдит возвращаюсь домой. Когда вам захочется путешествовать, возьмите с собой господина Хосокаву и Роксану и приезжайте. Вы можете жениться на одной из моих дочерей, если хотите. Тогда вы станете скорее моим сыном, а не братом. – Он наклонился и прошептал в самое ухо Гэна: – И тогда мы над всем этим здорово посмеемся.

Гэн невольно вдохнул воздух из легких Тибо, и попытался вобрать в себя толику его мужества, его беспечности. Он попробовал уверить себя, что когда-нибудь все закончится и они приедут в Париж в гости к послу, но не смог себе этого представить. Тибо поцеловал Гэна в левый висок и отправился искать большую сковороду.

– Вы говорили по-французски, – укорил Гэна Рубен. – Как грубо с вашей стороны!

– Что может быть грубого во французском языке?

– Да то, что здесь все говорят по-испански! Я уже забыл, когда последний раз находился в помещении, где все общаются на одном языке, а вы берете и переходите на язык, который я провалил в университете. – Это была правда: когда на кухне говорили по-испански, переводчик не требовался никому. Никто не маялся, глядя в потолок, пока остальные ждали, чтобы им расшифровали непонятные слова. Никто не терзался подозрением, что о нем говорят какие-то гадости. Из шести человек, находящихся на кухне, испанский был родным языком только для Рубена. Гэн говорил по-японски, Тибо – по-французски, а трое с ножами в детстве, в родной деревне, изъяснялись на кечуа, а потом освоили смесь кечуа и испанского, что помогало им в той или иной степени понимать настоящий испанский.

– Идите отдыхайте, – сказал Ишмаэль переводчику. С ножа у него свисала, покачиваясь, ленточка кожуры. – Незачем вам тут торчать.

Услышав это, Кармен, которая до этого момента не отрывала глаз от чеснока, подняла голову. Отвага, обретенная ею в прошлую ночь, с утра ее покинула, и сил у нее хватало лишь на то, чтобы избегать Гэна. Но при этом она вовсе не хотела, чтобы Гэн ушел. Ей хотелось верить, что ее послали на кухню не зря. Она молилась святой Розе Лимской, чтобы робость, которая навалилась на нее, как непроглядный туман, покинула ее столь же внезапно, как и пришла.

Гэну тоже явно не хотелось уходить.

– Я могу не только переводить, – сказал он. – Я могу, например, мыть овощи. И если что-то понадобится размешать, тоже справлюсь.

Вернулся Тибо с двумя огромными металлическими сковородками в руках и разом грохнул их на плиту. Каждая сковорода закрывала собой три горелки.

– Кто это тут говорит об уходе? Неужели Гэн помышляет о том, чтобы нас покинуть?

– Я помышляю о том, чтобы здесь остаться.

– Отсюда никто не уйдет! Обед для пятидесяти восьми человек – это вам не шутка! Чем больше рук, тем лучше, даже если эти руки принадлежат весьма достойному переводчику. На что они рассчитывают? Нам теперь заниматься этим каждый вечер, а я – начальник пищеблока? Лук уже порезан? Могу я вас спросить о состоянии лука или вы снова начнете мне угрожать?

Беатрис направила свой нож на Тибо. Все ее лицо было залито слезами.

– Я бы могла вас преспокойно застрелить, но ведь не застрелила же? Так что скажите спасибо. Нарезала я ваш идиотский лук. Мы закончили?

– По-вашему, это похоже на законченный обед? – спросил Тибо, наливая на сковородки масло и поджигая под ними конфорки. – Идите вымойте кур. Гэн, давайте сюда лук. Мы его обжарим.

– Почему это он хочет готовить мой лук? – вскричала Беатрис. – Это мой лук! И не буду я мыть кур – для этого нож не нужен! Меня сюда послали только работать с ножом!

– Я ее убью! – пробурчал Тибо по-французски. Гэн взял миску с луком и прижал к груди. Любой момент можно счесть подходящим и любой неподходящим в зависимости от того, как на это посмотреть. Они могут стоять здесь часами, в шести квадратиках кафельной плитки друг от друга, и не сказать друг другу ни слова – или кто-нибудь из них решится и заговорит. Гэн надеялся, что это будет Кармен. Но на то, что их освободят, Гэн тоже надеялся – и что-то надежды его не спешили претворяться в жизнь. Гэн передал лук Тибо. Тот высыпал его на сковородки, и лук начал шипеть и плеваться не хуже Беатрис. Собрав остатки храбрости, Гэн подошел к комоду рядом с висевшим на стене телефоном (провод был оборван). В ящиках он нашел несколько листочков бумаги и карандаш. Он написал слова «cuchillo», «ajo», «chica», каждое на отдельном листке, и передал их Кармен. Тибо в это время скандалил с Беатрис по поводу того, кому мешать лук. Он подумал обо всех языках, которые знал, обо всех городах, где побывал, обо всех важных переговорах, которые переводил. То, на что ему сейчас надо было решиться, было сущим пустяком, однако у него дрожали руки.

– Нож, – сказал он и положил первый листок со словом на стол. – Чеснок. – Следующий листок он положил на головку чеснока. – Девушка. – Последний листок он передал Кармен. Посмотрев на бумажку, она спрятала ее в карман. Потом кивнула и тихо что-то пробормотала, что-то похожее на «ах».

Гэн вздохнул. Стало чуть-чуть легче, но только чуть-чуть.

– Вы хотите учиться?

Кармен снова кивнула, неотрывно глядя на ручку комода. Она пыталась увидеть на ней святую Розу Лимскую, крошечную женщину в голубом одеянии, примостившуюся на изогнутой металлической скобе. Она старалась вернуть себе голос с помощью молитвы. Она подумала о Роксане Косс, чьи руки заплетали ей косу. Может быть, хоть это вернет ей храбрость?

– Не думаю, что из меня получится хороший педагог. Я пытаюсь учить господина Хосокаву испанскому языку. Он записывает слова в записную книжку и учит их наизусть. Может быть, нам с вами тоже так попробовать?

Помолчав с минуту, Кармен издала тот же звук, что и раньше: негромкое «ах!», из которого нельзя было понять ничего, кроме того, что девушка его услышала. Да что же она за идиотка такая?

Гэн огляделся кругом. Ишмаэль за ними наблюдал, но, по всей видимости, ничего подозрительного не замечал.

– Баклажан выше всяческих похвал! – воскликнул Рубен. – Тибо, взгляните, какой баклажан! Все кусочки одинакового размера!

– Я забыл вытащить семена, – признался Ишмаэль.

– Не страшно, – утешил Рубен. – Семена так же пойдут в дело, как и все остальное.

– Гэн, будете помогать обжаривать лук? – спросил Тибо.

– Одну минутку, – сказал Гэн и прошептал Кармен: – Вы не передумали? Вы по-прежнему хотите, чтобы я вам помогал?

И тут Кармен показалось, что святая со всей силы стукнула ее между лопаток, и слово, которое будто стояло поперек ее горла, вдруг вылетело из него, как застрявшая кость.

– Да! – сказала она, тяжело дыша. – Да!

– Значит, будем заниматься?

– Каждый день! – Кармен подобрала «нож» и «чеснок» и положила их в карман вместе с «девушкой». – Я когда-то учила буквы. Только давно не повторяла. Раньше я писала прописи каждый день, а потом мы начали готовиться вот к этому.

Гэн представил себе ее в горах, где всегда холодно по ночам, как она сидит у огня с раскрасневшимся от тепла и усердия лицом, прядь темных волос падает ей прямо на глаза – как теперь. У нее в руках дешевый блокнот и огрызок карандаша. Мысленно он встал рядом с ней, начал хвалить ровные линии ее «T» и «H», изысканный изгиб ее «Q». С улицы он мог слышать щебетание птиц, которые возвращались в гнезда перед наступлением темноты. Когда-то он принимал ее за мальчишку, и это воспоминание повергло его в ужас.

– Мы заново пройдем все буквы, – сказал он. – С этого и начнем.

– Что, я одна тут работаю? – прокричала Беатрис.

– Когда? – одними губами спросила Кармен.

– Сегодня ночью, – тоже губами ответил Гэн. И тут им овладело совершенно невероятное, невозможное желание. Он захотел сжать ее в объятиях. Поцеловать ее в волосы. Прикоснуться кончиками пальцев к ее губам. Прошептать ей на ухо слова по-японски. Кто знает, будь у них время, он мог бы начать учить ее и японскому языку.

– Сегодня ночью в кладовке с фарфоровой посудой, – сказала она. – Давай начнем сегодня ночью.

Глава седьмая

Священник был прав относительно погоды, хотя перелом наступил несколько позже, чем он предсказывал. К середине ноября гаруа прекратился. Его не унесло ветром. Он не сошел на нет постепенно. Он просто взял и кончился: мир, еще вчера мокрый и размытый, точно книга, которую уронили в ванну, вдруг моментально просох и заиграл светом и невероятными красками. Господину Хосокаве это напомнило сезон цветения вишни в Киото, а Роксане Косс – октябрь на озере Мичиган. Ранним утром, еще до начала репетиции, они стояли вместе у окна. Он указал ей на пару ярких, как хризантемы, желтых птичек, сидящих на веточке дотоле невидимого для них дерева. Немного поклевав мягкую кору, они улетели – одна, а за ней и другая скрылись за стеной. Один за другим все заложники, а потом и их тюремщики тоже подходили к окнам, смотрели, щурились от солнца и смотрели снова. Столько людей прижималось к стеклам ладонями и носами, что вице-президент Иглесиас вынужден был достать тряпку и бутылку с чистящим средством и протереть все стекла.

– Только посмотрите на сад, – сказал он, не обращаясь ни к кому в особенности, – сорняки так вымахали, что закрывают цветы.

Можно было ожидать, что при таком количестве влаги и полном отсутствии солнца рост растений замедлится, но получилось наоборот. Сорняки вокруг как будто почувствовали близкое дыхание джунглей и с жадностью тянули листья к небу, а корни – вглубь земли, пытаясь вернуть вице-президентский сад в первозданное состояние. Они впитывали каждую каплю влаги. Они бы выпили еще один гаруа. Если предоставить их самим себе, они задушат в своих объятиях весь дом и разрушат стену. Ведь и сад этот когда-то был частью густого леса, чьи лианы тянулись до самого океанского побережья. От полного удушения растительностью дом спасал лишь садовник, который выдергивал и сжигал все, что считал недостойным жить. Но садовник сейчас находился в бессрочном отпуске.

Солнце взошло около часа тому назад – и за это время некоторые растения успели вымахать на полсантиметра.

– Надо что-то делать с садом, – вздохнул Рубен, хоть он и понятия не имел, как при всех своих домашних хлопотах выкроит время еще и на сад. Да и вряд ли ему позволят выйти за дверь. И уж тем более взять в руки секатор, лопату и нож для обрезки ветвей. Все, что хранилось в садовом сарае, наверняка представлялось террористам смертельным оружием.

Отец Аргуэдас открыл окна в гостиной и возблагодарил Бога за солнечный свет и свежесть воздуха. Даже внутри дома, в глубине сада и за стеной, он теперь куда лучше различал уличные шумы, не заглушаемые более дождем. Из-за стены больше ничего не выкрикивали, однако священнику казалось, что там по-прежнему стоит толпа людей, штатских и военных. Он подозревал, что либо у них нет вообще никакого плана действий, либо они разработали план столь хитроумный и сложный, что заложникам в нем не осталось места. Командир Бенхамин продолжал вырезать из газет все упоминания о захвате, а заложники как-то услышали по телевизору обрывок разговора о том, что к дому роют туннель, что скоро полиция ворвется через него в дом, и кризис разрешится почти так же, как начался: в комнаты непонятно откуда вломятся незнакомцы и изменят их жизнь. Но никто в это не поверил. Слишком неправдоподобно это звучало, слишком походило на сюжет шпионского кино. Отец Аргуэдас посмотрел на свои ноги – его дешевые черные башмаки топтали дорогой ковер – и попытался представить себе, что делается внизу, под землей. Он молился за благополучное освобождение, за благополучное освобождение всех и каждого в отдельности, но он не молился о том, чтобы их спасали через туннель. Он вообще не молился ни о какой спасательной операции. Он просил только Божьего соизволения, его любви и покровительства. Отец Аргуэдас попытался очистить свое сердце от самолюбивых мыслей и наполнить его благодарностью за все, что Господь им даровал. Взять, к примеру, мессу. В прошлой жизни (так он называл ее теперь) ему разрешалось служить мессу, только когда другие священники были в отпуске или больны, и это была шестичасовая месса или месса по вторникам. Чаще всего в церкви он занимался тем же, чем занимался до рукоположения: в дальнем приделе церкви раздавал гостию, которую не он благословлял, зажигал свечи, гасил свечи. А здесь, после долгих прений, командиры разрешили Месснеру принести все необходимое для причастия, и в прошлое воскресенье в столовой отец Аргуэдас отслужил мессу для своих друзей. Пришли даже те, кто не был католиком, и даже те, кто не понимал ни единого его слова, преклонили колени. Люди гораздо более склонны к молитве, когда им нужно попросить о чем-то особенном. Юные террористы закрыли глаза и уткнули подбородки в грудь, командиры встали у дальней стены комнаты. А ведь они могли повести себя совсем иначе. В наши дни столько террористических организаций спят и видят, как бы уничтожить все религии на свете, особенно католицизм. Будь они захвачены «Истинной властью», а не более вменяемой «Семьей Мартина Суареса», им бы точно не разрешили молиться. Боевики «Истинной власти» каждый день выводили бы по одному заложнику на крышу, на обозрение прессы, и стреляли бы ему в голову с целью ускорить переговоры. Отец Аргуэдас размышлял обо всем этом, лежа ночью на ковре в гостиной. Им очень повезло, просто необыкновенно. По-другому нельзя расценить то, что с ними произошло. Разве в некотором глубочайшем смысле слова они не свободны, раз им дана свобода молиться? Во время той мессы Роксана Косс так потрясающе пела «Аве, Мария» – вряд ли (отец Аргуэдас, конечно, не собирался ни с кем состязаться) что-либо подобное слышали когда-нибудь в церкви, даже в самом Риме. Ее голос звучал так легко и чисто, что казалось, потолок раскрывается и их мольбы возносятся прямиком к Богу. Голос касался их, будто крылья огромной птицы, и даже те католики, которые давно уже не исполняли обрядов, и даже некатолики, которые пришли просто потому, что больше нечего было делать, и даже те, кто понятия не имел, что священник говорит, и даже окаменевшие сердцем атеисты, которым плевать было, что говорит священник, – всех охватило умиление и успокоение. В их сердцах как будто затрепетала вера. Священник смотрел на желтовато-белую оштукатуренную стену, надежно защищавшую их от внешнего мира. Футов десять высотой, кое-где покрытая плющом, – красивая стена, в древности такая же, наверное, окружала Масличную гору. Да, поначалу это было неочевидно, но сейчас Аргуэдас понимал, каким благословением может стать стена.

Сегодня утром Роксана пела Россини – в полной гармонии с природой. «Жестокую красавицу» она исполнила семь раз. Роксана Косс явно пыталась довести ее до совершенства, выявить в ней нечто такое, что было запрятано в самом сердце партитуры и никак ей не давалось. С Като она общалась по-особому. Указывала на нотную строчку. Он ее играл. Она отстукивала ритм по крышке рояля. Он снова играл то же самое место. Она пела отрывок без аккомпанемента. Он играл его без ее пения. Она пела вместе с ним. Так они повторяли друг за другом, забыв себя, думая лишь о музыке. Она закрывала глаза, когда он касался клавиш, и слегка кивала головой в знак одобрения. Он так легко справлялся с любой партитурой. Совсем не рисовался. Его исполнение было легким, ненавязчивым, идеально оттеняющим ее голос. Для Роксаны Косс Като играл совсем не так, как для себя. Като-аккомпаниатор играл как человек, который старается не разбудить соседей.

Роксана держалась так прямо, что все совершенно забывали про ее маленький рост. Она опиралась рукой на рояль, потом складывала ладони перед грудью. Потом начинала петь. Некоторое время назад она последовала примеру японцев и сняла обувь. Господин Хосокава очень долго крепился, не желая нарушать обычаев чужой страны, но время шло, и через неделю он почувствовал, что больше этого безобразия не вынесет. Носить обувь в доме – варварство. Носить обувь в доме почти так же оскорбительно, как оказаться в заложниках. Его примеру последовали Гэн, Като, господин Ямамото, господин Аои, господин Огава, а потом и Роксана. Теперь она бродила по дому в спортивных носках, одолженных, как и многое другое, у вице-президента, ноги которого были немногим больше ее собственных. И пела она тоже в носках. Когда она чувствовала, что нашла наконец нужные звуки и все у нее получается, она доводила дело до конца без малейших колебаний. Ее пение не становилось лучше – это было попросту невозможно, – но что-то неуловимо менялось в том, как Роксана Косс осмысляла музыку. Теперь своим пением она будто спасала жизнь присутствующих в комнате заложников. Легкий ветерок шевелил занавески на окнах, но люди стояли не шелохнувшись. С улицы тоже не доносилось ни звука. Не чирикали даже желтые птички.

В то утро, когда кончился дождь, Гэн дождался последней ноты и подошел к Кармен. Этот момент был самым подходящим, чтобы незаметно поговорить, поскольку после пения Роксаны все некоторое время находились в состоянии прострации. Взбреди кому-нибудь из заложников в голову просто открыть дверь и выйти на улицу, никто бы его не остановил. Но о бегстве никто и не помышлял. Когда господин Хосокава отправился за водой для Роксаны, та последовала на кухню за ним. Держа его под руку.

– Она в него влюблена, – прошептала Кармен Гэну. Поначалу он ее не совсем понял, расслышал только слово «влюблена». Потом одумался и воспроизвел в памяти все предложение целиком. Это было нетрудно. У Гэна в голове как будто был встроен магнитофон.

– Госпожа Косс? Влюблена в господина Хосокаву? Кармен кивнула, совсем незаметно, но он уже научился понимать ее движения. Влюблена?

Сам Гэн замечал – точнее, изо всех сил старался не замечать, – что это скорей господин Хосокава влюблен в Роксану. Ему и в голову не приходило, что все может быть наоборот, и молодой человек спросил Кармен, почему она так решила.

– По всему, – прошептала Кармен. – По тому, как она на него смотрит, как она к нему льнет. Она всегда сидит рядом с ним, хотя они даже поговорить не могут. Он такой спокойный! Немудрено, что ей хочется быть с ним.

– Она тебе что-нибудь говорила?

– Может быть, – улыбнулась Кармен. – Иногда по утрам она со мной о чем-то разговаривает, но я не понимаю о чем.

Ну да, разумеется, подумал Гэн. Он смотрел, как они направляются на кухню, его работодатель и певица.

– Я бы сказал, что здесь все в нее влюблены. Как же ей выбрать?

– И ты в нее влюблен? – спросила Кармен. Их взгляды встретились – еще неделю назад такое было бы невозможно. Первым отвел глаза Гэн.

– Нет, – ответил он. – Я нет. – Гэн был влюблен в Кармен. Он встречался с ней каждую ночь в посудной кладовке и учил ее читать и писать по-испански, но о своих чувствах молчал. Говорили они о гласных и согласных. О дифтонгах и притяжательных местоимениях. Она записывала буквы в тетрадку. Сколько бы ни давал он ей слов для запоминания, она просила еще больше. Она готова была сидеть с ним всю ночь напролет, повторять, делать упражнения, отвечать на вопросы. А он чувствовал, будто всю жизнь провел в какой-то дреме, не просыпаясь, но и не засыпая по-настоящему. Временами он задавался вопросом, что это – настоящая любовь или просто следствие нервного перенапряжения. Мысли его путались. Он откидывался на спинку кресла и засыпал, но во сне тоже видел Кармен. Да, она простая темная девушка. Да, она террористка из джунглей. Но умом она не уступает девушкам, которых он встречал в университете. Это видно по тому, как она схватывает все на лету. Ее нужно лишь чуть-чуть направить. Кармен поглощала информацию, как огонь поглощает сухой хворост, и просила все больше и больше. Каждую ночь она снимала с плеча винтовку и клала ее на буфет рядом с соусником. Она садилась на пол, пристраивала тетрадку на коленях и вынимала остро оточенный карандаш. Нет, девушкам из университета не сравниться с Кармен. Никому не сравниться с Кармен. Если бы раньше Гэну сказали, что его возлюбленная будет не из Токио, не из Парижа, не из Нью-Йорка и не из Афин, он бы от души посмеялся. И вот оказалось, что его возлюбленная одевается как мальчик, живет в маленькой деревушке в джунглях, название которой ему знать не полагается, и даже если бы он его узнал, все равно вряд ли смог бы эту деревушку отыскать. Его возлюбленная по ночам кладет винтовку возле соусника, чтобы он мог учить ее читать. Она вошла в его жизнь через вентиляционную трубу, а каким способом она его покинет – этот вопрос не давал Гэну уснуть в редкие часы отдыха.

– Господин Хосокава и сеньорита Косс, – продолжала Кармен. – Могли бы влюбиться в кого угодно, но влюбились друг в друга. Чудеса!

– Не забывай о госпоже Хосокаве, – ответил Гэн. Он плохо знал жену своего босса, хотя и видел ее часто. Она была женщиной, исполненной глубокого достоинства, с прохладными руками и спокойным голосом и всегда называла Гэна «господин Ватанабе».

– Господин Хосокава живет в Японии, – сказала Кармен, отвернувшись к двери. – За миллион километров отсюда. Кроме того, домой он не поедет. Конечно, госпожу Хосокаву жалко, но не оставаться же господину Хосокаве одному!

– Что ты имеешь в виду: «домой он не поедет»?

По губам Кармен скользнула тень улыбки. Она чуть откинула голову, так что Гэн наконец разглядел под козырьком ее лицо.

– Мы теперь живем здесь.

– Но ведь не навсегда?

– Наверное, – почти беззвучно ответила Кармен. И тут же испугалась, не сболтнула ли чего лишнего. Она знала, что должна хранить абсолютную верность командирам, но разговаривать с Гэном – совсем не то же самое, что с другими заложниками. Гэн наверняка никому не выдаст секрет, у них все под секретом – и посудная кладовка, и чтение. Кармен верила ему как себе. Она легонько ущипнула его за руку и пошла прочь. Прежде чем за ней последовать, он выждал минуту. Кармен шла совершенно беззвучно, двигалась осторожно и плавно. Никто не замечал, как она проходила мимо. Она вошла в маленькую ванную комнату рядом с холлом. Замечательное розовое мыло в доме уже давно кончилось, полотенца были грязными, но золотой лебедь по-прежнему восседал над раковиной, и, если повернуть кран в форме крыла, из его клюва все так же лилась прозрачная вода. Кармен сняла кепку и умыла лицо. Потом попыталась причесаться, запустив пятерню в волосы. Ее лицо в зеркале казалось слишком грубым, слишком смуглым. Дома некоторые называли ее красавицей, но теперь она видела настоящую красоту – для нее недостижимую. Иногда, когда утром она приносила Роксане завтрак, певица еще спала, и Кармен ставила поднос на тумбочку и слегка касалась ее плеча. Тогда Роксана Косс открывала свои огромные светлые глаза, улыбалась, откидывала одеяло и делала знак Кармен лечь рядом с ней, на теплые вышитые простыни. Кармен забиралась в постель, но так, чтобы ноги в грязных башмаках свешивались с краю. Потом они с Роксаной Косс закрывали глаза и еще несколько минут предавались дреме. Роксана заботливо укутывала Кармен по самую шею. Девушка проваливалась в сон и видела своих сестер и мать. Всего несколько минут сна – а они уже тут как тут, все пришли к ней в гости! Они все тоже хотели понежиться в мягкой и удобной постели, полежать рядом с такой потрясающей, невообразимой женщиной. Золотистые волосы, голубые глаза, кожа – будто кто-то пытался перекрасить белую розу в розовый. Возможно ли не влюбиться в Роксану Косс?

– Гэн! – позвал Виктор Федоров, едва тот схватился за ручку двери в ванную. – Я вас обыскался! Как вы ухитряетесь прятаться в доме, где вообще деваться некуда?

– Я не думал…

– Ее голос сегодня – как вы находите? Само совершенство!

Гэн согласился.

– В общем, пора с ней поговорить.

– Прямо сейчас?

– Я понял, что момент настал.

– Но ведь я вас спрашивал об этом на этой неделе каждый день!

– Ну и что? Тогда я не был готов, что правда, то правда, но сегодня утром, когда она снова и снова пела Россини, я понял: она меня поймет, даже если я буду нести полный бред. Она женщина добрая. Сегодня я в этом убедился. – Федоров постоянно потирал свои громадные руки, будто мыл их под невидимой струей воды. Голос его был спокойным, но в глазах мелькал страх, и даже от его кожи исходил какой-то перепуганный запах.

– Для меня сейчас не совсем подходящий момент…

– Зато для меня подходящий! – рявкнул Федоров и тихо добавил: – У меня уже нервы не выдерживают.

Федоров сбрил с лица густую растительность – процесс болезненный и трудоемкий из-за прискорбного качества имеющихся в доме бритв, – и явил миру мясистые розовые щеки. Он попросил вице-президента постирать и погладить его одежду и, пока штаны и рубашка крутились в стиральной машине, стоял рядом, обмотавшись полотенцем и дрожа от холода. Он принял ванну и выстриг волосы из носа и ушей маникюрными ножницами, которые ненадолго выпросил у Хильберто, предложив парню взятку в размере пачки сигарет. Заодно остриг ногти и даже попытался как-то привести в порядок прическу, но такая задача маникюрным ножницам оказалась не под силу. Федоров сделал все, что мог. Больше ждать было невозможно.

Гэн кивнул в сторону ванной комнаты:

– Я только собирался…

Федоров огляделся, а потом взял Гэна под руку и едва ли не втолкнул его в ванную.

– Ну разумеется! Разумеется! Столько я еще могу потерпеть. Сколько вам будет угодно! Делайте, что вам надо! Я подожду вас тут. Чтобы быть уверенным, что буду первым в очереди к переводчику. – На рубашке у Федорова проступали темные пятна пота, дополняя живописную композицию из более давних, уже выцветших пятен. Гэн подумал, не это ли имел русский в виду, когда говорил, что больше не может ждать.

– Одну минутку, – тихо сказал он и без стука вошел в ванную.

– Жалко, что я не понимаю, о чем вы говорили! – засмеялась Кармен. Она попыталась выговорить несколько русских слов, но получилась какая-то бессмыслица вроде: «Я не буду хрустеть стол».

Гэн приложил палец к губам. Ванная комната была маленькая и очень темная: стены облицованы темным мрамором, пол тоже из темного мрамора. Один из светильников возле зеркала не горел. Надо не забыть попросить вице-президента заменить лампочку.

Она присела на край раковины и прошептала:

– Кажется, у вас был очень важный разговор! Это Лебедь, русский?

Гэн сказал, что это был Федоров.

– А, такой большой. А откуда ты знаешь русский язык? Откуда ты вообще знаешь так много языков?

– Это моя работа.

– Нет-нет! Это потому, что ты знаешь что-то особенное, я тоже хочу это знать!

– У нас всего минута, – прошептал Гэн. Ее волосы были так близко – черные, блестящие, никакому мрамору не сравниться. – Я должен для него переводить. Он ждет за дверью.

– Мы можем поговорить ночью.

Гэн покачал головой:

– Я хочу спросить тебя о том, что ты сказала тогда. Что ты имела в виду, когда говорила, что мы теперь живем здесь?

Кармен вздохнула:

– Ты же понимаешь, я не могу всего сказать. Но сам подумай, разве так уж страшно, если мы останемся все вместе в этом прекрасном доме? – Ванная комната была размером с треть посудной кладовки. Коленями она касалась его ног. Сделай он полшага назад, и окажется на комоде. Ей захотелось взять его за руку. Почему он хочет ее покинуть, почему хочет покинуть этот дом?

– Рано или поздно все это должно закончиться, – сказал он. – Такое не может длиться бесконечно, власти это прекратят.

– Только если люди совершат что-нибудь ужасное. А мы никого не убили. Тут всем хорошо.

– Тут всем плохо. – Правда, произнося эти слова, Гэн совершенно не был уверен в их правдивости. Кармен опустила голову и начала рассматривать свои руки.

– Иди переводи, – сказала она.

– Ты больше ничего не хочешь мне сказать?

Кармен часто-часто заморгала, чтобы скрыть слезы. Как глупо, если она еще и заплачет! Ну что плохого в том, чтобы им жить вместе в этом доме?! Она бы как следует выучила испанский, научилась бы читать и писать, потом выучила бы английский, а потом, может быть, еще и японский немного. Но нельзя думать только о себе. Она это понимала. Гэн правильно хочет от нее избавиться. Она ничего ему не дает. Она только отнимает у него время.

– Я ничего не знаю.

Нервы у Федорова сдали окончательно – он заколотил в дверь.

– Перево-о-одчик! – пропел он.

– Минутку! – крикнул Гэн через дверь.

Ее время истекло. Сдержать слезы у Кармен не получилось. Она хотела быть с ним от рассвета до заката. Быть с ним неделями, месяцами, и чтобы никто не мешал: им так много надо друг другу сказать!

– Может быть, ты права, – сказал он напоследок. Кармен сидела на краешке мраморной раковины у зеркала – большого, овального, в раме из золоченых листьев, – так что Гэн одновременно видел ее лицо и узкую спину. И свое собственное лицо у девушки за плечом. В его лице было столько любви, и она светилась в нем так явно, что Кармен наверняка уже обо всем догадалась. Они находились так близко друг от друга, что, казалось, дышали одними и теми же молекулами воздуха, и этот воздух, потяжелевший от желания, неотвратимо подталкивал их друг к другу. Гэн сделал полшага вперед – лицо его погрузилось в ее волосы, ее руки обвились вокруг его шеи, и они сплелись в объятиях. Как просто все оказалось, какое волшебное облегчение! Надо было обнять ее в ту самую минуту, как я ее увидел, и не отпускать, подумалось Гэну.

– Переводчик? – В голосе Федорова уже слышалось беспокойство.

Кармен чмокнула Гэна. Времени на поцелуи уже не было, но пусть он знает – потом времени будет предостаточно. Поцелуй в этом царстве одиночества похож на руку, вытаскивающую утопающего из объятий удушья в радостное царство воздуха. Она поцеловала его еще раз. И еще.

– Иди, – прошептала Кармен.

И Гэн, которому в данную минуту не надо было ничего, кроме этой девушки и стен этой ванной комнаты, поцеловал ее снова. Он задыхался, он почти терял сознание. Некоторое время ему пришлось постоять, опершись на ее плечо, потому что иначе он не смог бы выйти из ванной. Кармен поднялась с раковины, открыла Гэну дверь и выпустила его обратно в мир.

– Вам нехорошо? – спросил Федоров скорей раздраженно, чем участливо. Рубашка уже практически прилипла к его спине и плечам. Переводчик что, не понимает, как ему сейчас нелегко? Сколько он мучился, сначала раздумывая, стоит ему заговорить с Роксаной Косс или не стоит, потом набираясь храбрости, чтобы сказать самому себе, что стоит, а потом – решая, что именно ей сказать! А когда он наконец разобрался в своих чувствах, как облечь их в слова? Конечно, Лебедь и Березовский ему сочувствовали, но они все-таки были русские. Они понимали боль федоровской любви и, что греха таить, сами так же изводились. И не исключено, что еще день-другой – и они сами, расхрабрившись, отправились бы к переводчику с требованием срочно устроить им аудиенцию с певицей. Чем больше говорил Федоров о своем сердечном влечении, тем более Лебедь и Березовский убеждались, что этот любовный недуг охватил всю их троицу.

– Я прошу прощения за промедление, – сказал Гэн. Комната перед его глазами плыла и раскачивалась, как линия горизонта в пустыне. Он облокотился на запертую дверь. Кармен была там, всего в двух или трех сантиметрах от него.

– Выглядите неважно, – заметил русский, теперь уже с искренним участием. Переводчик ему нравился. – И голос у вас что-то слабый.

– Не беспокойтесь, все будет хорошо.

– Вы бледный какой-то. А глаза как будто заплаканные. Если вы и вправду заболели, то командиры вас отпустят. После аккомпаниатора они стали очень осторожны в вопросах здоровья.

Гэн поморгал, стараясь поставить на место раскачивающуюся мебель, но яркие полосы кушетки продолжали прыгать и кривиться с каждым ударом его сердца. Он выпрямился и встряхнул головой.

– Ну вот, – сказал он неуверенно, – теперь все в порядке. У меня нет ни малейшего желания отсюда уходить. – Он посмотрел на солнце, светящее в высокие окна. На цветном ковре двигались живые тени от листьев. В эту минуту, стоя рядом с русским, Гэн наконец понял, что говорила ему Кармен. Что за комната! Какие шторы, светильники, диваны с мягкими подушками – и все играют волшебными оттенками золотого, зеленого, голубого. Кто откажется жить в такой комнате?

Федоров улыбнулся и стукнул переводчика по плечу.

– Ну что вы за человек! Душа-человек! Ух, как я вами восхищаюсь!

– Душа-человек! – повторил Гэн. Славянское наречие на вкус было как грушевый бренди.

– Пойдемте же поговорим с Роксаной Косс! У меня нет времени еще раз умываться! Если не пойду сейчас, то потом уже никогда не решусь.

Они отправились на кухню, но с таким же успехом Гэн мог идти один. Он не думал ни о Федорове, ни о том, что тот чувствует, ни о том, что собирается сказать. Думал он лишь о Кармен. О Кармен, сидящей на раковине. Такой он запомнит ее навсегда. Пройдут годы, но как только он подумает о ней, то тут же представит ее себе сидящей на черном мраморе, тяжелые башмаки перемотаны изолентой, руки кажутся такими светлыми на черном камне. Разделенные на пробор волосы заложены за изящные ушки и свободно струятся по плечам. Он вспоминал ее поцелуй, ее руки, обхватившие его за шею. Но лучше всего было ее лицо, ее чудесное лицо в форме сердца, ее карие глаза, и суровые брови, и пухлые губы, которых он так жаждал коснуться. Господин Хосокава на занятиях постоянно отвлекался. Научишь его какому-нибудь слову – и назавтра он его наверняка забудет. Господин Хосокава сам смеялся над своими ошибками, делал пометки, ставил маленькие галочки рядом со словами, которые ему не давались. Но не такой была Кармен. Сказать что-нибудь Кармен значило навеки впечатать это в нежные извилины ее мозга. Она закрывала глаза, проговаривала слово вслух, записывала в тетрадку – и теперь слово навеки принадлежало ей. Проверять ее было не обязательно. Они занимались как бешеные, будто за ними гналась стая волков. Кармен хотела всего, сразу и как можно больше. Больше лексики, больше глаголов. Хотела понять правила грамматики и пунктуации. Хотела изучить герундий, инфинитивы и причастия. В конце урока, когда у обоих уже не было никаких сил заниматься новыми словами, она прислонялась к дверце буфета и зевала.

– Расскажи про запятые, – просила она. Над ее головой возвышались горы тарелок, золоченый сервиз на двадцать четыре персоны, сервиз c темно-синими ободками на шестьдесят персон, каждая чашка висит на отдельном крючочке.

– Уже поздно. Не обязательно приниматься за запятые сегодня.

Она сплетала руки на своей узкой груди и сползала по дверце на пол.

– Запятые ставят в конце предложения, – говорила она, чтобы его раззадорить, вынудить поправлять и объяснять.

Гэн закрывал глаза, наклонялся вперед, утыкал голову в колени. Когда же ему выдадут визу в страну снов?

– Запятые, – говорил он, с трудом подавляя зевоту, – обозначают паузы в предложении, они отделяют одну мысль от другой.

– Ох ты! – воскликнул Федоров. – Она разговаривает с вашим начальником!

Гэн вздрогнул, пришел в себя и понял, что Кармен рядом с ним нет, а он стоит на кухне вместе с Федоровым. До посудной кладовки оставалось не более десяти шагов. Насколько он знал, никто, кроме них двоих, туда ни разу не заглядывал. Господин Хосокава и Роксана стояли рядом с раковиной. Они представляли собой странное зрелище: оба молчали, но в то же время казалось, что они заняты оживленной беседой. Игнасио, Гвадалупе и Умберто сидели здесь же, за кухонным столом, и чистили оружие: на газете перед ними лежали россыпи металлических деталей, которые они одну за другой смазывали маслом. Тибо тоже сидел за столом и читал поваренную книгу.

– Кажется, мне лучше прийти попозже, – сказал Федоров. – Когда она будет не так занята.

Роксана Косс была, похоже, совершенно свободна. Она просто стояла, вертела в пальцах стакан и подставляла лицо солнечному свету.

– Давайте хотя бы у нее спросим, – предложил Гэн. Ему хотелось наконец выполнить просьбу Федорова, чтобы тот больше не ходил за ним по пятам и не заявлял, что вот теперь он совершенно готов, а через минуту – что он совершенно не готов.

Федоров вытащил из кармана огромный носовой платок и вытер им лицо, будто счищал невидимую грязь.

– Да нет никакой нужды делать это сейчас. Мы же никуда не торопимся. Нас все равно никогда не освободят. Разве недостаточно, что я вижу ее каждый день? Это великая роскошь. А все остальное – это просто мой эгоизм. Да и что я могу ей сказать?

Но Гэн его не слушал. В русском языке он был не слишком силен, и стоило ему отвлечься, как славянская речь превращалась в бессвязный набор звуков. Твердые русские согласные барабанили по голове переводчика, как град по цинковой крыше. Он улыбнулся Федорову и кивнул, чувствуя такую лень, которой в прошлой жизни никогда бы себе не позволил.

– Какой сегодня замечательный свет! – обратился к Гэну господин Хосокава, когда заметил, что тот стоит рядом. – Я вдруг почувствовал, что изголодался по нему, что солнечный свет – единственное, что может меня насытить. Мне не хочется ничего, кроме как без конца смотреть в окно. Наверное, сказывается дефицит витаминов.

– Я бы сказал, что нам всем сейчас чего-то не хватает, – сказал Гэн. – Вы знакомы с господином Федоровым?

Господин Хосокава поклонился Федорову. Смущенный Федоров ответил на его поклон, затем поклонился Роксане Косс, которая в свою очередь тоже поклонилась, хотя и не столь глубоко. Стоя кружком, они все вместе напоминали стаю гусей, тянувших к воде шеи.

– Он хочет поговорить с Роксаной о музыке, – сказал Гэн сначала по-японски, потом по-английски. Господин Хосокава и Роксана одновременно улыбнулись Федорову, который прижал к губам носовой платок, как будто собирался его съесть.

– Тогда я пойду поиграю в шахматы. – Господин Хосокава посмотрел на часы. – Мы должны сесть за партию в одиннадцать, так что я явлюсь не слишком рано.

– Я совершенно уверен, что у вас нет нужды нас покидать, – сказал Гэн.

– Но нет нужды и оставаться. – Господин Хосокава посмотрел на Роксану, и, несмотря на нежность, сквозившую в его взгляде, стало ясно, что решение он принял окончательно: он сейчас уйдет, он будет играть в шахматы, а она сможет посидеть с ними позже, если захочет. Они обменялись улыбками, и господин Хосокава вышел из кухни. В его походке чувствовалась удивительная легкость, какой Гэн раньше не замечал. Он шел с высоко поднятой головой. Свои уже пообносившиеся брюки и потерявшую свежесть рубашку он носил с удивительным достоинством.

– Ваш друг – потрясающий человек, – тихо сказала Роксана, устремив взор туда, где только что стоял господин Хосокава.

– Я тоже так думаю, – признался Гэн. Даже после объяснения Кармен он был озадачен происходящим. Взгляд, которым обменялись эти двое, он узнал. Гэн был влюблен, и это чувство оказалось для него настолько неожиданным, что молодой человек просто не мог понять, как другие способны испытывать нечто подобное. Исключением был лишь погруженный в поваренную книгу Симон Тибо. Шарф жены свешивался с плеча француза, как знамя. Все были в курсе, что Тибо влюблен.

Роксана подняла голову, чтобы охватить взглядом исполинскую фигуру Федорова. Придала лицу учтивое выражение. Приготовилась слушать дежурные комплименты и делать вид, будто ей интересно.

– Мистер Федоров, может быть, нам удобнее сесть в гостиной?

К столь прямому вопросу Федоров был не готов. Услышанное через переводчика его совершенно обескуражило, но, когда Гэн собрался повторить, он все-таки ответил:

– Мне удобно там, где удобно вам. Я с радостью поговорю с вами на кухне. Мне кажется, это замечательное помещение, в котором мне определенно следовало бы бывать почаще. – Вообще-то, как он ни доверял Лебедю и Березовскому, раскрыться лучше всего именно на кухне, где, кроме переводчика, нет никого, кто понимал бы русский или английский. Тут только металл иногда лязгает о столешницу да Тибо прищелкивает языком, вычитав что-то эдакое в поваренной книге – никто не подслушает, как в гостиной.

– Мне это помещение тоже кажется замечательным, – сказала Роксана. Она пила воду из стакана небольшими глоточками. Ее губы, вода… Федоров вздрогнул и отвернулся. Что же он собирался ей сказать? Не лучше ли было бы написать ей письмо? Гэн бы его перевел. Слова остаются словами, скажи их или напиши – все равно.

– Похоже, мне и вправду лучше присесть, – пробормотал Федоров.

Гэн уловил слабость в голосе Федорова, поспешил за стулом и еле успел подсунуть его под русского – колени у того уже подгибались. Гигант согнулся в три погибели с тяжелым вздохом, означавшим, очевидно, что всему конец.

– Господи! – воскликнула Роксана, склоняясь над ним. – Ему плохо? – Она схватила с ручки холодильника кухонное полотенце, намочила его из своего стакана, а затем приложила мягкую влажную ткань к розовому затылку русского. Ощутив прикосновение ее руки, тот тихо застонал.

– Вы не знаете, что с ним такое? – спросила она Гэна. – Когда он вошел, с ним как будто все было в порядке. А теперь – в точности, как Кристоф, та же бледность, то же полуобморочное состояние. Может, у него тоже диабет? Пощупайте его, он совсем холодный!

– Скажите мне, что она говорит, – прошептал Федоров снизу.

– Она спрашивает, что с вами, – перевел Гэн.

Наступило долгое молчание. Роксана начала ощупывать шею Федорова в поисках пульса.

– Скажите ей, что это любовь, – пробормотал русский.

– Любовь?

Федоров молча кивнул головой. У него была густая волнистая шевелюра, хотя и не совсем чистая. На висках уже проступала седина, но на макушке, которую как раз видели перед собой Роксана и Гэн, волосы оставались темными – волосами молодого человека.

– Раньше вы мне ни слова не говорили о любви! – воскликнул Гэн, чувствуя, что его обвели вокруг пальца. Ему было крайне неловко.

– Но я же не в вас влюблен, – пробормотал Федоров. – Почему я должен был говорить с вами о любви?

– Но я полагал, что меня пригласили сюда переводить совсем не это!

Неимоверным усилием Федоров заставил себя поднять голову. Лицо его приобрело какой-то устричный оттенок и сделалось от пота липким – тоже как устрица.

– А вы пришли сюда переводить только то, что считаете нужным? Погоду обсуждать прикажете?

С каких это пор вы решаете, что людям говорить друг другу, а чего не говорить?

Федоров был прав. Гэн должен был это признать. Личные чувства переводчика в данном случае значения не имели. Гэну ни в коем случае не следовало редактировать диалог. По большому счету ему не следовало даже вслушиваться.

– Прекрасно, – сказал он. По-русски очень легко казаться усталым. – В таком случае все прекрасно.

– Что он говорит? – спросила Роксана. Теперь, когда Федоров сел, она приложила полотенце к его лбу.

– Она хочет знать, что вы сказали, – обратился Гэн к Федорову. – Мне следует сказать ей о любви?

Федоров слабо улыбнулся. Надо собраться. Ничего страшного не случилось, просто легкое недомогание. Сейчас главное начать с самого начала, выдать речь, которую он так долго репетировал перед Лебедем и Березовским. Он прокашлялся.

– У себя на родине я министр торговли, – начал он слабым голосом. – Но у нас это дело такое: как назначили, так и снимут – раз, и все! – Он попытался изобразить щелчок, но ничего не получилось – липкие от пота пальцы беззвучно скользнули друг о дружку. – Но все равно в наше время это очень хорошая должность, жаловаться не приходится. Счастлив тот, кто умеет радоваться тому, что имеет. – Федоров попытался посмотреть ей в глаза, но от такого смелого поступка у него скрутило живот.

Гэн перевел, стараясь не думать, к чему все это приведет.

– Спросите, как он себя чувствует, – сказала Роксана. – Мне кажется, цвет лица у него улучшился.

Она сняла полотенце с его головы. Федоров разочарованно вздохнул.

– Она хочет знать, как вы себя чувствуете!

– Она готова меня выслушать?

– Вы можете продолжать. Я сделаю все, что в моих силах.

– Скажите ей, что со мной все в порядке. Скажите ей так: у России никогда не было намерений инвестировать капитал в эту бедную страну. – Он снова посмотрел в глаза Роксане, но, не в силах выдержать ее взгляд, быстро повернулся к Гэну. – У нас тоже бедная страна, и к тому же мы спонсируем еще кучу других бедных стран. Когда поступило приглашение на этот прием, мой друг господин Березовский, крупный бизнесмен, находился здесь и сказал, что я обязательно должен приехать. Он сказал, что будете выступать вы. С Березовским и Лебедем мы однокашники. Всегда были не разлей вода. Теперь я в правительстве, Березовский в бизнесе, а Лебедь… Лебедь, скажем так, занимается кредитами. Давным-давно мы все учились в Санкт-Петербурге. И часто ходили в оперу. Пока были нищими студентами, брали самые дешевые, стоячие места на галерке. Потом стали зарабатывать и покупать сидячие места. А как стали хорошо зарабатывать – стали брать лучшие места. Наш карьерный взлет отлично можно было отследить по тому, где мы сидели в опере, сколько выкладывали за билеты и что слушали. А слушали мы Чайковского, Мусоргского, Римского-Корсакова, Прокофьева, вообще все, чем славится русская опера.

Перевод шел медленно, всем участникам разговора предстояло запастись терпением.

– В России замечательная опера, – вежливо вставила Роксана. Она бросила полотенце в раковину и тоже решила взять себе стул, потому что никто об этом почему-то не позаботился, а рассказ русского обещал быть длинным. Когда она взялась за один из стульев, мальчик по имени Сесар вскочил из-за стола и бросился ей помогать.

– Gracias[11], – сказала она ему. Это слово она уже выучила.

– Прошу прощения, – смутился Гэн, который тоже стоял. – Я забыл предложить вам присесть, о чем я только думал?

– Наверное, ваши мысли были заняты русским языком, – предположила Роксана. – Когда думаешь о русском языке, думать о чем-то другом наверняка затруднительно. Как вы думаете, куда он клонит со своей историей?

Федоров молча смотрел на нее и улыбался. Его щеки успели порозоветь.

– Немножко догадываюсь.

– Тогда молчите, пусть это будет для меня сюрпризом. Надо полагать, что на сегодня у нас с вами такое развлечение. – Она села поудобнее, закинула ногу на ногу и сделала Федорову знак продолжать.

Русский медлил. Он заново обдумывал свою речь. После стольких репетиций он вдруг понял, что выбрал не совсем правильный курс. Его история началась задолго до университета. Она началась еще до оперы, хотя в оперу она Федорова и привела. Началось все гораздо раньше. Он вспомнил Россию, детство, темную лестницу со множеством пролетов, ведущую в квартиру, где жила его семья. Он придвинулся ближе к Роксане. Подумал: интересно, в какую сторону ему надо повернуться, чтобы оказаться лицом к России?

– Когда я был мальчишкой, город, в котором я жил, назывался Ленинградом. Но это вы знаете. Еще раньше он назывался Петроградом, но это название никто особенно не любил. Все считали, что городу надо либо оставить исконное название, либо уж дать совсем новое, а не такое – серединка на половинку. В то время мы жили все вместе: мама, папа, два моих брата, я и бабушка, мать моей мамы. Так вот, у бабушки была книга с репродукциями картин. Здоровенная такая. – Федоров руками показал размеры книги. Выходило, что издание было исполинских размеров. – Бабушка рассказывала, что книгу подарил один ее ухажер из Европы, когда ей было пятнадцать лет. Звали его Юлиан. Не знаю, правда ли это. Моя бабушка была большой мастерицей рассказывать всякие истории. Но что меня поражало больше происхождения книги – это то, как бабушка ухитрилась сохранить ее в войну. Она не продала ее во время голода, не сожгла в печке – у нас бывали времена, когда люди сжигали все, что горит, чтобы спастись от холода. Книгу не отобрали, хотя спрятать ее было очень трудно. Когда я был мальчишкой, война давно закончилась и бабушка была уже старой женщиной. Она не ходила по музеям. Мы гуляли с ней возле великолепного Зимнего дворца, но внутрь никогда не заходили. Надо полагать, у нас не было денег. Зато бывали вечера, когда она отправляла меня и братьев мыть руки, а потом доставала книгу. До десяти лет мне вообще не разрешали трогать страницы, но руки я все равно мыл – только для того, чтобы удостоиться чести посмотреть на это диво. Бабушка хранила свое сокровище завернутым в стеганое одеяло в гостиной под диваном, на котором спала. Бабушка проверяла, чтобы на столе не было ни пылинки, ни соринки – только тогда мы клали на него сверток и медленно разворачивали. Потом она садилась, а мы вставали вокруг нее. Бабушка ростом не отличалась, и из-за ее спины все было отлично видно. Она очень щепетильно относилась к освещению, боялась, что от слишком яркого света выцветут краски, а при слишком тусклом мы не сможем в должной мере оценить работу художников. Бабушка надевала белые нитяные перчатки – она их держала специально для таких случаев – и перелистывала страницы, а мы смотрели. Представляете? Особо бедными мы не были – жили не хуже и не лучше прочих. Квартирка была крохотная, мы с братом спали в одной кровати. Мы ничем не отличались от других семей – если не считать книги. Удивительная была книга. Называлась она «Шедевры импрессионистов». Никто не знал, что у нас дома есть такое. Детям запрещалось рассказывать о книге – бабушка боялась, что ее заберут. Там были репродукции Писсарро, Боннара, Ван Гога, Моне, Мане, Сезанна – сотни репродукций. Что ни страница, то многоцветное чудо. Каждую картину мы внимательно рассматривали. Каждая, по словам бабушки, таила в себе пищу для размышлений. Бывали вечера, когда она успевала перевернуть не более двух страниц. Кажется, на то, чтобы просмотреть книгу целиком, у нас ушел год. Это было выдающееся произведение типографского искусства. Разумеется, оригиналов картин я ребенком лицезреть не мог, но годы спустя, когда некоторые из них я наконец увидел, они почти не отличались от моих детских воспоминаний. Бабушка утверждала, что в молодости учила французский, и читала нам подписи под репродукциями. Конечно, она все выдумывала – подписи в ее исполнении раз от разу менялись. Но это было неважно, ведь придумки у бабушки выходили замечательные. «Это поле, на котором Ван Гог рисовал подсолнухи, – вещала бабушка. – Весь день он сидел на жарком солнце под синим небом. А когда в небе появлялось белое облачко, ему хотелось сохранить его для будущих картин и он зарисовывал его на полях». Так она рассказывала нам истории, притворяясь, что читает. Иногда подпись, занимавшая лишь несколько строк, превращалась у нее в байку минут на двадцать. Она объясняла это тем, что французский язык емче русского и в каждом слове там смысла, как в нескольких предложениях. Репродукций было великое множество. Лишь спустя годы я все их запомнил. Зато даже сегодня я могу назвать вам количество стогов на поле и указать направление, откуда падает свет.

Федоров сделал паузу, чтобы дать Гэну время, а сам всмотрелся в лица сидящих за столом: вот покойная бабушка, вот отец и мать – тоже ушедшие в мир иной, вот младший брат Дмитрий, утонувший на рыбалке в двадцать один год. Из всей семьи остались двое: он и его брат Михаил, который, наверное, следит сейчас за историей захвата заложников по телевизору. «Если меня убьют, – подумал Федоров, – Михаил останется один на свете, и даже утешить его будет некому».

– Иногда бабушка отказывалась доставать книгу. Она говорила, что очень устала. Говорила, что от избытка красоты ей становится дурно. Так проходила неделя, другая. Целая вечность без Сера! Я просто с ума сходил, я уже не мог без этих картин. Но, побыв в разлуке с книгой, отдохнув от нее, мы проникались к ней еще большей любовью. Если бы не «Шедевры импрессионистов», которые так берегла бабушка, жизнь моя могла бы сложиться совсем по-другому.

Голос Федорова становился все спокойнее и увереннее.

– Как объяснить это чудо? Книга научила меня любить прекрасное. Я стал понимать язык красоты. Позже это помогло мне полюбить оперу, балет, архитектуру, а еще позже я понял, что ту же красоту я могу различать в природе и в людях. Все благодаря «Шедеврам импрессионистов». К концу жизни бабушка уже не могла поднимать книгу и посылала нас доставать ее из-под дивана. У нее тряслись руки, она боялась порвать страницы – и разрешала нам их переворачивать. Перчатки были слишком малы для моих рук, и бабушка научила меня закладывать их между пальцами, чтобы не пачкать бумагу.

Федоров вздохнул: почему-то именно это воспоминание растрогало его более всего.

– Теперь «Шедеврами импрессионистов» владеет мой брат. Он врач, живет в провинции. Каждые несколько лет он одалживает мне книгу. Мы оба уже не можем без нее жить. Я пытался найти еще один экземпляр, но безуспешно. Может, в мире больше нет другой такой книги.

Рассказывая, Федоров наконец успокоился. Говорить у него вообще получалось лучше всего. Вот и дыхание выровнялось. Наконец он понял, какую роль играли «Шедевры импрессионистов» в истории его жизни. И как он не видел этого раньше?

– То, что ни у кого из нас не оказалось таланта к живописи, стало для бабушки настоящей трагедией. Даже в последние свои годы, когда я уже изучал в университете экономику, она убеждала меня попробовать научиться рисовать. Но у меня просто не было способностей. Бабушка любила повторять, что мой брат Дмитрий наверняка стал бы великим художником, но так она говорила лишь потому, что Дмитрий погиб. Мертвых можно вообразить кем угодно. А мы с братом стали профессиональными любителями прекрасного. Кто-то рождается, чтобы творить великое искусство, а кто-то – чтобы этим искусством восхищаться. А как вы считаете? Это ведь тоже талант – смотреть на картины, слушать лучшее в мире сопрано. Не каждый может стать творцом. Нужны и те, кто будет свидетелями искусства, кто будет любить его, ценить и почитать.

Федоров говорил медленно, делал длинные паузы между предложениями, чтобы Гэну не приходилось напрягаться, но именно поэтому трудно было понять, закончил он рассказывать или еще нет.

– Очаровательная история, – выговорила наконец Роксана.

– Но я рассказал ее не просто так, а со смыслом. Роксана откинулась на стуле в ожидании смысла.

– Может быть, я не произвожу впечатления человека, глубоко понимающего искусство, но я именно такой. Что такое для вас министр торговли Российской Федерации? Но я ведь человек подготовленный – и вполне достоин.

И снова Роксане показалось, что за этим должно последовать что-то еще, и, когда ничего не последовало, она спросила:

– Достоин чего?

– Любить вас, – ответил Федоров. – Я вас люблю.

Гэн в ужасе смотрел на Федорова, чувствуя, как кровь отливает у него от лица.

– Что он сказал? – спросила Роксана.

– Смелее, – сказал Федоров. – Переводите.

Волосы Роксана убрала с лица и стянула розовой резинкой из комнаты старшей дочери вице-президента. Без косметики и украшений, с хвостиком на затылке она могла показаться обычной усталой женщиной – но только если не знать, на что она способна. Гэн отметил, с каким терпением она слушала длинную историю Федорова, не спуская с него глаз и ни разу не отвернувшись к окну. О ней многое говорил и тот факт, что она выбрала себе в компанию господина Хосокаву, хотя могла бы выбрать кого-то менее достойного, но говорящего по-английски. Гэн восхищался ее пением, понятным всем и каждому без слов. Пение Роксаны неизменно волновало его душу. Но он не любил ее. Правда, его об этом и не просили. Вряд ли ей бы даже в голову пришло, что Гэн может в нее влюбиться. И тем не менее ему было неловко. Раньше он никогда об этом не думал, но теперь был совершенно уверен, что думал, и даже удивлялся, почему это он никогда не говорил и не писал слов любви, ни от своего лица, ни от лица других людей. Поздравления с днем рождения и письма домой он заканчивал просьбой: «Пожалуйста, берегите себя». Ни сестрам, ни родителям он никогда не говорил: «Я тебя люблю». Не говорил этого ни одной из тех трех женщин, с которыми ему случалось спать, не говорил девушкам, которых иногда провожал после лекций в университете. Ему просто в голову это не приходило, и вот теперь, впервые в жизни, когда он жаждет произнести эти слова, он вынужден сообщать их чужой женщине от имени чужого мужчины.

– Так что же он сказал? – снова поинтересовалась Роксана. В голосе ее не чувствовалось особого интереса к предмету разговора. Федоров ждал – руки стиснуты, а по лицу уже расползается улыбка величайшего облегчения. Он свою партию отыграл. Все, что смог, – сделал.

Гэн сглотнул внезапно переполнившую рот слюну и постарался взглянуть на Роксану отстраненно, по-деловому.

– Он достоин любви к вам. Он говорит: «Я вас люблю». – Гэн позволил себе ввести в перевод свои собственные слова, чтобы все выглядело как можно более прилично.

– Он любит мое пение?

– Нет, он любит вас, – уточнил Гэн. Уточнять здесь что-то у Федорова нужды не было. Русский улыбался.

Вот теперь Роксана отвела взгляд. Она глубоко вдохнула и некоторое время смотрела в окно, как будто обдумывая только что полученное предложение. Потом с улыбкой повернулась к Федорову. Выражение ее лица было таким безмятежным, таким нежным, что на секунду Гэн подумал: а не влюбилась ли и она в русского? Но разве возможно, чтобы подобное признание сразу же возымело желаемый эффект? Чтобы она полюбила его просто за то, что он любит ее?

– Виктор Федоров, – сказала она, – какую прелестную историю вы рассказали.

– Спасибо, – кивнул Федоров.

– Интересно, что стало с тем молодым человеком из Европы, с Юлианом, – продолжала она, как будто рассуждая сама с собой. – Одно дело подарить женщине колье. Оно умещается в маленькой коробочке. Даже самое дорогое колье вряд ли доставит в этом смысле много хлопот. Но подарить женщине огромную книгу, везти ее из страны в страну – это, по-моему, экстраординарный поступок. Могу представить себе, как он ее запаковывал, чтобы не повредить в дороге, как вез на вокзал.

– Если этот Юлиан существовал на самом деле.

– А почему бы и нет? Почему бы нам в него не поверить, что плохого от этого случится?

– Да, вы правы. С сегодняшнего дня буду считать историю о Юлиане абсолютной правдой.

Мысли Гэна снова были полны одной Кармен. Вот бы она его ждала, вот бы все так же сидела на краю черной мраморной раковины! Но он понимал, что это невозможно. Она наверняка уже на дежурстве, обходит с винтовкой комнаты на втором этаже, а про себя спрягает глаголы.

– А что касается любви… – снова заговорила Роксана.

– Да о чем тут говорить! – перебил ее Федоров. – Это дар. Вот и все. Мне хотелось что-нибудь вам подарить. Если бы у меня было колье или альбом репродукций, я бы подарил их вам вместо любви. Или нет, я бы подарил их вам в добавление к своей любви.

– Вы слишком расточительны по части подарков. Федоров пожал плечами:

– Может быть, вы и правы. В другой ситуации это был бы поступок жалкий и напыщенный. В другой ситуации такое вообще было бы невозможно, потому что вы знаменитость, и самое большее, что я смог бы сделать, – пожать вам руку после спектакля, пока вы еще не сели в машину. Но в этом доме я слышу ваше пение каждый день. В этом доме я наблюдаю, как вы обедаете – и мое сердце наполняется любовью. Почему же не сказать вам об этом? Люди, которые так удачно нас захватили в заложники, в конце концов могут нас убить. Такая вероятность существует. Так почему я должен уносить свою любовь в мир иной? Почему не отдать вам то, что по праву ваше?

– А что, если я не смогу вас ничем отдарить? – похоже, федоровские аргументы произвели на Роксану Косс впечатление.

Он покачал головой:

– О чем тут говорить, когда вы и так уже столько мне дали? Да и вообще, здесь речь не о том, кто кому и сколько должен дать. Нельзя все время думать о дарах. Мы не бизнесом с вами занимаемся. Буду ли я счастлив услышать, что вы тоже любите меня? Что больше всего на свете вы хотите приехать в Россию и жить вместе с министром торговли, посещать официальные обеды, пить свой утренний кофе в моей постели? Разумеется, буду. Вот только моя жена вряд ли обрадуется. Когда вы думаете о любви, то рассуждаете как американка. А должны думать как русская. То есть более широко.

– Думать как американцы, – один из главных недостатков американцев, – улыбнулась Роксана.

После этого все минуту сидели молча. Разговор подошел к логическому завершению, и никто уже не знал, что добавить.

Наконец Федоров поднялся со стула и бодро хлопнул в ладоши.

– Не знаю, как вам, а мне изрядно полегчало, – сказал он. – Просто гора с плеч. Теперь можно хоть дух перевести. Спасибо огромное, что выслушали меня. – Он протянул руку Роксане, и, когда та, встав, протянула ему руку в ответ, поцеловал ее. И на мгновение прижал к своей щеке. – Я запомню этот день навсегда. И эту минуту, и вашу руку. Ни один мужчина не может желать большего. – Он улыбнулся и отпустил ее ладонь. – Какой чудесный день. И какой чудесный подарок я получил от вас. – Он откланялся и вышел с кухни, ни слова не сказав Гэну. В своем волнении Федоров совершенно забыл о молодом человеке – так часто бывает, когда перевод проходит гладко.

Роксана снова села на стул, а Гэн опустился на место Федорова.

– Однако, – сказала она, – до чего получился изматывающий разговор.

– Я подумал о том же.

– Бедный мой Гэн! – Роксана склонила голову набок. – Сколько скучных излияний вам пришлось сегодня выслушать.

– Скорей неловких, чем скучных.

– Неловких?

– А вы не находите неловкой ситуацию, когда незнакомые люди открывают вам свои чувства?

А вдруг она так не думает? Наверняка люди влюбляются в нее ежеминутно. Ей следовало бы содержать целый штат переводчиков, чтобы те переводили ей все признания в любви и все предложения о замужестве.

– Гораздо легче любить женщину, если ни слова не понимаешь из того, что она говорит, – заметила Роксана.

– Вот бы они прислали нам несколько кроликов! – воскликнул по-французски Тибо, обращаясь к Гэну. Он барабанил пальцами по книге. – Вы, ребята, любите крольчатину? – спросил он по-испански террористов. – Conejo.

Парни оторвались от своего занятия. Они уже почти закончили собирать винтовки. Те и так были вполне чистыми и после смазки стали еще чище. Когда присмотришься к оружию и когда это оружие на тебя не направлено, выглядит оно, пожалуй, даже занимательно, почти как современная скульптура.

– Cabayo, – произнес самый высокий из них, Хильберто, который совсем недавно собирался застрелить Тибо во время инцидента с телевизором.

– Cabayo? – переспросил Тибо. – Гэн, что такое «cabayo»?

Гэн минутку подумал. Его мозг все еще не переключился с русского языка.

– Такие пушистые зверьки… но не хомяки… – Он прищелкнул пальцами. – Морские свинки!

– Морские свинки куда вкуснее кроликов, – продолжал Хильберто. – Они такие нежные!

– Ага! – поддержал Сесар, скрещивая на винтовке руки. – Я бы что угодно отдал сейчас за морскую свинку, ммм! – Он даже поцеловал кончики своих пальцев. У него была очень плохая кожа, но за время пребывания в этом доме она стала выглядеть лучше.

Тибо захлопнул книгу. В Париже у одной из его дочерей когда-то жила в стеклянном аквариуме толстая белая морская свинка. Милу – так свинку звали – был довольно жалкой заменой собаке (ее-то дочь и хотела). Эдит совсем закормила животное. Она очень жалела Милу оттого, что тот вечно сидит в одиночестве, смотрит на жизнь семейства Тибо через стекло. Иногда Эдит брала его на руки и так читала. Милу свертывался калачиком у нее на коленях и подергивал от удовольствия носиком. Он был Тибо все равно что брат. Все, чего послу сейчас хотелось, – это так же положить голову на колени жене и зарыться носом в ее свитер. Как можно вообразить этого зверька (который давно умер, но когда и отчего, Тибо вспомнить не мог) освежеванным и зажаренным? Милу на обед. Нельзя съесть того, кому дал имя. Если назвал кого-то братом, относись к нему как к брату.

– А как вы их готовите?

Мальчишки принялись обсуждать, как лучше всего готовить морских свинок и как предсказывать судьбу по кишкам заживо выпотрошенной морской свинки. Гэн отвернулся.

– Люди влюбляются друг в друга по разным причинам, – продолжала Роксана. Незнание спасло ее от спора, как лучше всего медленно зажарить морскую свинку на вертеле. – Чаще всего нас любят за наши таланты и умения, а не просто так. Это не так уж плохо – быть любимой за свой талант.

– Но второй вариант лучше, – сказал Гэн.

Роксана забралась на стул с ногами и уперлась коленями в грудь.

– Да, лучше. Я терпеть не могу говорить «лучше», но это так. Когда кто-то любит тебя за талант, это лестно. Но тебе-то его за что любить? А вот если кто-то любит тебя за то, что ты такая, какая есть, это значит, что он тебя по-настоящему знает. А ты знаешь его. – Роксана улыбнулась Гэну.

Один за другим кухню покинули два террориста, а потом Гэн с Роксаной и Тибо – их Сесар с некоторых пор начал считать не заложниками, а просто взрослыми. Оставшись один, он начал напевать Россини. На короткое время кухня осталась в его полном распоряжении, и он спешил воспользоваться драгоценными минутами одиночества. В окно светило солнце, его лучи отражались от начищенной винтовки… и как здорово было слушать свой голос! Сегодня утром артистка пела это произведение столько раз, что он запомнил все слова. Ну и что, что язык непонятный. Главное, он знал, о чем она поет. Слова и музыка слились для него в единое целое и стали частью его самого. Снова и снова он повторял припев, почти шептал, боясь, что кто-нибудь может услышать, высмеять, наказать. Сесар и думать не думал, что сможет как-то выкрутиться, если его застукают. Но все равно хотел так же, как она, открыть в себе нечто неизвестное, вытащить это наружу с помощью пения, узнать, что таится у него внутри. У него замирало сердце, когда Роксана Косс брала самые высокие и громкие ноты. Если бы не винтовка, которую он держал перед собой, Сесар по-страшному позорился бы на каждой репетиции – пение пробуждало в нем такую бешеную, невыносимую страсть, что член набухал, не успевала Роксана спеть и нескольких тактов. Она пела и пела, а член твердел и твердел, пока Сесар окончательно не тонул в океане наслаждения и нестерпимой боли, незаметно двигая прикладом вверх-вниз, чтобы скорее достигнуть облегчения. Он облокачивался на стену – голова кружилась, сквозь тело будто электрический заряд прошел. Все эти яростные эрекции предназначались ей, только ей. Каждый парень в доме мечтал о том, чтобы подмять ее под себя, запустить язык в ее рот, овладеть ею. Они все любили ее, и в фантазиях, которые не оставляли юных бандитов ни днем ни ночью, она отвечала им взаимностью. Но для Сесара она значила гораздо больше, чем для других. Сесар знал, что встает у него на музыку. Как будто музыка была живым существом, и ее тоже можно полюбить, потрогать, наконец – трахнуть.

Глава восьмая

Возле гостевой спальни находилась маленькая гостиная, в которой командиры обычно держали совет. Именно здесь господин Хосокава и командир Бенхамин часами просиживали за шахматной доской. Казалось, только шахматы и могли отвлечь Бенхамина от его страданий. Лишай дополз-таки до его глаза, вызвал инфекцию и конъюнктивит. Воспаленный глаз покраснел и загноился. Чем больше командир сосредоточивался на шахматах, тем лучше получалось не думать о боли. Разумеется, он никогда о ней не забывал, но, играя, хотя бы выбирался из самой ее сердцевины.

В течение долгого времени заложникам разрешалось находиться лишь в нескольких комнатах дома, но, когда дисциплина ослабла, их стали время от времени допускать и в другие помещения. Господин Хосокава долгое время даже не знал о существовании маленькой гостиной, пока его не пригласили играть в шахматы. Это была совсем небольшая комнатка: возле окна – игральный столик и два стула, у стены – софа, секретер с письменным прибором, застекленный стеллаж с книгами в кожаных переплетах. На окне – желтые шторы, на стене – картина с кораблем, на полу – ковер с голубыми цветами. Комната как комната, но она была маленькой, и после трех месяцев, проведенных в огромной гостиной, дарила господину Хосокаве чувство отдохновения и той успокоительной защищенности, которую он испытывал ребенком, когда забирался с головой под одеяло. Он осознал это только во время третьего сеанса игры: в японских домах не делают огромных комнат – японец попадает в подобные помещения, лишь приходя на банкет или в оперный театр. Господину Хосокаве нравилось, что в этой комнате, если встать на стул, можно достать пальцами до потолка. Он радовался всему, что помогало ему заново освоиться с окружающим миром. Все познания и догадки господина Хосокавы в области законов человеческого общежития за последний месяц обнаружили свою полную несостоятельность. Раньше его жизнь вмещала бесконечные часы работы, вечные переговоры и компромиссы, а теперь он играл в шахматы с террористом, к которому испытывал странную, необъяснимую симпатию. Раньше он был главой почтенного семейства, жизнь которого подчинялась строгому порядку, а теперь его окружали люди, которых он любил, но язык которых не понимал. Раньше он посвящал опере несколько минут перед сном – теперь каждый день часами слушал оперную музыку в живом исполнении, во всем ее великолепии и несовершенстве, и обладательница волшебного голоса садилась подле него на диван, брала его за руку, смеялась. Люди за пределами дома полагали, что господин Хосокава сейчас очень страдает. Он едва ли сможет когда-нибудь объяснить им, насколько они ошибались. Люди за пределами дома. Он не мог совсем перестать думать о них. Но ясное понимание того, что он наверняка очень скоро потеряет ту сладость жизни, которую обрел в этом доме, заставляло его сильнее дорожить каждым мгновением.

Командир Бенхамин был хорошим шахматистом, но господина Хосокаву превзойти не мог. Оба они терпеть не могли игру на время и над каждым ходом готовы были размышлять до бесконечности. И поскольку оба были равно талантливы и равно медлительны, никогда друг друга не раздражали. Как-то господин Хосокава в ожидании своего хода присел на диван и закрыл глаза, а когда проснулся, то увидел, что командир Бенхамин все еще задумчиво двигает своего коня туда-сюда через те же три шахматные клетки. Стратегии у них были разные. Командир Бенхамин старался контролировать центр поля, господин Хосокава предпочитал оборону. Побеждал то один, то другой, и ни победы, ни поражения никто не комментировал. Откровенно говоря, языковой барьер шел шахматистам лишь на пользу, в молчании игра протекала спокойнее – никто не хвастался удачными ходами, не оплакивал неудачные. Ход ферзем, король повержен – шах и мат, и никто из игроков даже не вспоминал про слова, которые Гэн написал им специально для таких случаев. Окончив партию, они лишь тихо кивали друг другу и принимались расставлять фигуры, чтобы на следующий день все было готово к новому поединку. Ни одному из них даже в голову не приходило покинуть комнату, не наведя на доске порядок.

Несмотря на то что по всем стандартам дом был громадным, уединения в нем не удавалось обрести никому, кроме Кармен и Гэна, которые встречались в посудной кладовке часа в два ночи. Оперное пение, приготовление пищи и игра в шахматы – все происходило на глазах у общественности. Маленькая гостиная находилась в том же конце дома, что и кабинет, где без умолку трещал телевизор, так что если кто-то из юных террористов искал новых развлечений, то при желании мог понаблюдать за игрой в шахматы. Заложники, когда охрана, повинуясь внезапному душевному порыву, позволяла им погулять по коридору, заходили посмотреть на игру на десять-пятнадцать минут, правда, за это время им редко удавалось увидеть больше одного хода. Нелегко наблюдать за шахматной партией, если ты привык к футболу – игра вроде бы идет, но ничего не происходит. Шахматы действовали на зрителей как церковная литургия, лекция по алгебре или снотворное.

Однако двое обитателей дома проводили здесь целые часы и никогда не клевали носом: Ишмаэль и Роксана. Роксана приходила в маленькую гостиную смотреть на игру господина Хосокавы, желая отблагодарить его за внимание, с которым он выслушивал ее выступления. А Ишмаэль приходил потому, что ему самому хотелось поиграть в шахматы с господином Хосокавой или командиром Бенхамином, только он не был уверен, что ему разрешат. Все юные террористы старались не наглеть и лишнего у командиров не просить. Как и все дети, они иногда начинали что-то клянчить, но при этом испытывали к старшим товарищам непритворное уважение. Они могли часами пялиться в телевизор, но дежурство не пропускали никогда. Они не требовали у Месснера мороженого: подобные просьбы были прерогативой командиров, и командиры мороженое заказывали лишь дважды. Мальчишки не дрались между собой, хотя иногда удержаться было почти невозможно. Командиры сурово наказывали за драки, а от Эктора юным бандитам в таких случаях доставалось еще больше, чем друг от друга, – так командир воспитывал в бойцах командный дух. Если же без драки было ну совсем никак не обойтись, мальчишки сходились в подвале, снимали рубашки и тщательно следили за тем, чтобы не попадать по лицу.

Парни начали нарушать правила, которые они так старательно зубрили на тренировках. Вернее, одни правила (например, уважительно разговаривать со старшим по званию) соблюдались неукоснительно. А другие (например, не разговаривать с заложниками, кроме тех случаев, когда нужно сделать им замечание) – мало-помалу забылись. Вообще, что именно разрешают или не разрешают командиры, было понятно не всегда. Ишмаэль старался запомнить расположение фигур на доске. Названий фигур он не знал, потому что в комнате никто не произносил ни слова. Он мысленно прикидывал, как лучше начать разговор. Не попросить ли Гэна попросить за него? Гэн про что угодно может так сказать, что все сразу понимают: дело важное. А может, попросить Гэна, чтобы тот попросил Месснера? Месснер ведь переговорщик. Но у Гэна, похоже, было много дел, а Месснер, если подумать, наверное, не ахти какой хороший переговорщик, раз они до сих пор тут сидят. Больше всего Ишмаэлю хотелось попросить вице-президента – его он уважал больше всех и даже считал своим другом. Но командиры почему-то постоянно насмехались над вице-президентом, и любая его просьба неизменно отвергалась.

Получалось, что походатайствовать за себя мог лишь он сам, и, помучившись пару дней, Ишмаэль наконец набрался храбрости и пошел к шахматистам. Дни в вице-президентском доме так походили один на другой, что ждать какого-то особенно подходящего момента было бессмысленно. Командир Бенхамин только что сделал ход, и господин Хосокава начал обдумывать положение. Роксана сидела на софе, упершись локтями в колени и опустив подбородок на сложенные ладони. Она смотрела на доску так, словно та могла в любую минуту вскочить и выбежать вон. Вот бы поговорить с Роксаной! Интересно, она умеет играть в шахматы?

– Сеньор, – хрипло пробормотал Ишмаэль, словно в горле у него застрял кусок льда.

Командир взглянул на него сощурившись. До этой минуты он вообще не замечал Ишмаэля. До чего же мелкий паренек. Родителей у Ишмаэля не было, в отряд его записал дядя всего за несколько месяцев до их предприятия, утверждая, что в их семье все дети сперва такие, а потом становятся дылдами. Но Бенхамин уже начал подозревать, что дядя наврал. По всему было похоже, что ничего примечательного из Ишмаэля не вырастет. Однако малец изо всех сил старался не отставать от товарищей и стойко переносил все насмешки. К тому же очень полезно иметь в отряде хоть одного человечка, которого можно легко поднять и засунуть в форточку.

– Что тебе?

– Я хотел спросить, сеньор, если вы, конечно, не возражаете… – Он замялся, собрался с духом и начал снова: – Я хотел спросить, если потом будет время, нельзя ли мне сыграть с тем, кто выиграет? – Тут ему пришло в голову, что вероятность победы господина Хосокавы – пятьдесят на пятьдесят, и получается, что он попросил неправильно. – Или с тем, кто проиграет.

– Ты умеешь играть в шахматы? – спросил командир Бенхамин.

Господин Хосокава и Роксана не отрывали глаз от доски. Раньше они взглянули бы на говорящего хотя бы из вежливости, даже не понимая ни слова из сказанного им. Но теперь они уже немного понимали по-испански и не сочли нужным отвлекаться. Господин Хосокава прикидывал, как бы подстеречь вражеского слона. Роксане казалось, что она читает его мысли.

– Вроде бы, – сказал мальчик. – Я долго смотрел. Кажется, я разобрался, как играть.

Бенхамин расхохотался, но по-доброму. Он похлопал господина Хосокаву по плечу. Тот поднял глаза и поправил на переносице очки. Тогда Бенхамин опустил руку мальчишки на пешку и подвигал ее по доске – от Ишмаэля к себе, потом от Ишмаэля к господину Хосокаве, чтобы было совсем понятно. Господин Хосокава улыбнулся и хлопнул парня по плечу.

– Договорились, сыграешь с победителем, – сказал командир Бенхамин.

Ишмаэль, вне себя от восторга, занял место у ног Роксаны и стал смотреть на доску так же, как она, – как на живое существо. Сколько шахматной премудрости ему еще предстояло постичь – а времени только до конца партии!

В дверях возник Гэн. Рядом с ним стоял Месснер. Он весь казался каким-то поблекшим, только волосы по-прежнему сияли, как солнце. Переговорщик, как обычно, был одет в черные брюки и белую рубашку с черным галстуком, но его одежда, точно так же, как у всех обитателей дома, уже начинала изнашиваться. Он скрестил на груди руки и стал молча наблюдать за игрой. В юности в составе шахматной команды колледжа он ездил играть против французов и итальянцев. Он и сейчас был не прочь сыграть, но, задержись он в доме на три часа, люди снаружи будут ждать какого-то необыкновенного прорыва в переговорах.

Бенхамин застыл с поднятой рукой. Он начал понимать, что его слон в опасности.

Месснер проследил направление его взгляда. Ему захотелось сказать командиру, что главная его проблема – вовсе не слон, но, бог свидетель, тот все равно его не послушает.

– Передайте командиру, что я принес свежие газеты, – обратился он к Гэну по-французски. Он мог бы сказать это по-испански, но знал, что Бенхамин вряд ли заинтересуется его сообщением в середине хода.

– Хорошо, скажу.

Роксана Косс, не отрывая глаз от доски, приветственно махнула Месснеру рукой. Ее примеру последовал Ишмаэль, у которого уже живот сводило от страха: а вдруг он все-таки не умеет играть в шахматы?

– Вы не собираетесь нас отсюда наконец вытащить? – спросила Роксана.

– Никаких подвижек. – Месснер старался говорить небрежным тоном. – Никогда не сталкивался с такой патовой ситуацией. – Его грызла зависть к Ишмаэлю, который сидел у ног певицы. Стоило парню протянуть руку, и он мог коснуться ее колена.

– Они могли бы начать морить нас тут голодом. – Роксана тоже старалась говорить спокойно, как будто боялась помешать ходу игры. – Еда совсем не плоха, и, если бы власти хотели подвижек, наверняка присылали бы что-нибудь похуже. Наверное, не так уж сильно они хотят нас освободить, если дают нам все необходимое.

Месснер почесал затылок.

– Хм, боюсь, что в этом ваша вина. Если вы считали себя знаменитой перед тем, как приехать в эту страну, то вам стоит почитать, что о вас пишут теперь. Каллас по сравнению с вами хористка из второго состава. Если вы умрете от голода, то правительство будет скинуто в тот же день.

Роксана поглядела на него с лучезарной сценической улыбкой. Блеснули зубы – и у Месснера защемило сердце.

– То есть вы хотите сказать, что если я выйду отсюда живой, то смогу удвоить свои гонорары?

– Вы сможете их утроить.

– Господи! – пробормотала Роксана. – Вы же только что подсказали Бенхамину, как сбросить правительство. А он все пропустил.

Командир Бенхамин положил руку на слона, покачал фигуру из стороны в сторону. Слова Месснера и Роксаны обтекали его, как речная вода – камень.

Месснер смотрел на Ишмаэля. Казалось, пока командир обдумывал свой ход, паренек даже дышать забыл. Месснеру приходилось участвовать во многих переговорах, но на этот раз ему было совершенно все равно, кто победит. Впрочем, правительство побеждает всегда. Месснер только обрадовался бы, сумей террористы сбежать. Пусть воспользуются туннелем, который роют для них военные, пусть уползут сквозь те же самые вентиляционные трубы, сквозь которые сюда проникли, и вернутся в джунгли, из которых пришли. Революционеры из них как из дерьма снаряд, и именно поэтому, считал Месснер, они не заслуживают наказания, которое в скором времени их наверняка настигнет. Он их очень жалел, вот и все. Раньше он никогда не испытывал жалости к террористам.

Ишмаэль вздохнул, когда командир убрал руку со слона и положил ее на коня. Ход был явно неудачный. Даже Ишмаэлю это было ясно. Он прислонился спиной к дивану, и Роксана тут же положила одну руку ему на плечо, а другую на макушку и стала рассеянно теребить его волосы, словно свои собственные. Но Ишмаэль этого даже не заметил. Он был весь поглощен игрой, которая через шесть ходов благополучно закончилась.

– Ну ладно, на сегодня достаточно, – сказал Бенхамин, ни к кому в особенности не обращаясь.

Стоило партии завершиться, как шлюзы боли открылись, и она пылающим потоком заполнила его голову. Командир и господин Хосокава обменялись кратким учтивым рукопожатием, как всегда после игры. Господин Хосокава несколько раз поклонился, Бенхамин поклонился в ответ – этот странный японский обычай оказался заразительным, как нервный тик. Затем он махнул рукой Ишмаэлю, приглашая того за доску.

– Только если сеньор не возражает! – предупредил он. – Не навязывайся ему. Гэн, спроси господина Хосокаву, может быть, он хочет сделать передышку и сыграть завтра?

Но господин Хосокава был не против играть с Ишмаэлем прямо сейчас, а тот уже успел удобно устроиться в теплом кресле командира Бенхамина. Он начал расставлять на доске фигуры.

– С чем пришли? – спросил Бенхамин Месснера.

– Да все с тем же. – Месснер полистал принесенные бумаги. Ультиматум от президента. Ультиматум от начальника полиции. – Они не уступят. Могу вам сказать со всей ответственностью, они сейчас еще меньше склонны к уступкам, чем раньше. Правительство вполне устраивает сложившееся положение. Люди начинают свыкаться с происходящим. Проходя мимо этого дома, они даже не останавливаются. – Пока Гэн переводил, переговорщик передал командиру новый список требований от военных. Бывали дни, когда они даже не удосуживались печатать его заново, просто делали копию старого и карандашом переправляли число.

– Ну хорошо, посмотрим, кто кого переупрямит. Мы можем ждать до бесконечности. Мы просто гении ожидания. – Бенхамин со скучающим видом просмотрел бумаги. Потом открыл маленький французский секретер и достал список требований террористов, который Гэн отпечатал ночью. – Передайте им это.

Месснер взял бумаги не глядя. Наверняка все то же самое. Их требования постепенно становились все безумнее: освобождение политических заключенных из других стран, людей, которых они даже не знали, раздача еды бедным, изменение избирательного законодательства. Последнее придумал Эктор, начитавшись юридических книг из библиотеки вице-президента. Не получив ничего, террористы, вместо того чтобы поумерить аппетиты, начинали требовать еще больше. Они неизменно сдабривали свои письма изрядной порцией угроз, обещали начать расстреливать заложников, однако все эти «угрозы», «условия» и «требования» уже стали для них своего рода риторическим приемом. Они значили не больше, чем те печати и штампы, которыми скрепляло свои бумаги правительство.

Господин Хосокава разрешил Ишмаэлю ходить первым. Мальчик начал с третьей пешки. Командир Бенхамин сел рядом, чтобы наблюдать за игрой.

– Нам надо об этом поговорить, – сказал Месснер.

– Не о чем тут говорить.

– По-моему… – начал Месснер. Его мучила совесть. Ему казалось, что, будь у него побольше мозгов, инцидент давно был бы исчерпан. – …Вам надо кое-что обдумать.

– Ш-ш-ш, – остановил его командир Бенхамин, приложив палец к губам. Он указал на доску: – Начинается.

Месснер прислонился к стене, охваченный внезапной усталостью. Ишмаэль передумал и убрал руку с пешки.

– Давайте я вас провожу, – предложила Роксана Месснеру.

– Что? – встрепенулся командир Бенхамин.

– Она сказала, что хочет проводить господина Месснера к двери, – перевел Гэн.

Но Бенхамин уже потерял интерес ко всему, что творилось за пределами шахматной доски. Ему хотелось знать, действительно ли мальчик научился играть.

– Расскажите, что они там собираются делать, – попросила Роксана, когда они спускались в холл. Гэн шел рядом, поэтому все трое говорили по-английски.

– Не имею ни малейшего понятия.

– Имеете наверняка! – настаивала Роксана.

Он посмотрел на нее – и вот уже в который раз удивился тому, какая же она маленькая. В тот вечер она запомнилась ему громадной и величественной. Но, стоя рядом с ним, она выглядела такой крошечной, что ее легко можно было спрятать под пальто, будь у Месснера пальто. Он мог бы просто прижать ее к себе и вывести из дома. В Женеве у него была замечательная шинель, доставшаяся от отца. Отец был крупнее Месснера, но тот все равно носил шинель – как из сентиментальных, так и из практических соображений. При ходьбе шинель красиво развевалась.

– Я всего лишь курьер, средство связи, – пояснил Месснер. – Я приношу бумаги, уношу бумаги, удостоверяюсь, что у вас хватает масла для бутербродов. Меня ни в какие дела не посвящают.

Роксана взяла его под руку, без всякого кокетства, а так, как героиня английского романа XIX века берет под руку джентльмена, отправляясь на прогулку. Сквозь рукав блузки Месснер чувствовал тепло ее руки. Ему очень не хотелось оставлять ее в доме.

– Пожалуйста, расскажите мне все, – зашептала она. – Я потеряла счет времени. Иногда мне кажется, что это теперь мой дом, что я останусь здесь навсегда. Если бы я знала это наверняка, на душе у меня было бы спокойней. Вы меня понимаете? Мне нужно знать, как долго это еще может продлиться.

Видеть ее каждый день, стоять возле дома на тротуаре вместе с огромной толпой и слушать ее пение – разве не чудо?

– Мне кажется, – наконец выдавил из себя Месснер, – это может продлиться еще очень долго.

Гэн следовал за ними, как вышколенный дворецкий, почтительный, но готовый к услугам по первому требованию. Он слушал. Месснер сказал «очень долго». Он подумал о Кармен, обо всех языках, которые могла бы выучить смышленая девушка. Да, заниматься ей придется очень долго.

Заметив троицу, Рубен бросился им навстречу, торопясь, пока охранники его не заметили.

– Месснер! – возгласил он. – Это просто чудо! Я вас ждал, ждал, и вот! На ловца и зверь бежит! Как там наше правительство? Уже нашло мне замену?

– Ну что вы, как можно, – успокоил вице-президента Месснер. Роксана отпустила его руку и сделала шаг к Гэну. Месснеру тут же стало как будто холоднее.

– Нам нужно мыло, – быстро тараторил вице-президент. – Всякое. Банное, хозяйственное, туалетное.

Месснер слушал его рассеянно. Ему хотелось поговорить с Роксаной еще. И Гэна им никакого не нужно: Месснеру теперь даже сны снились на английском языке. Когда еще им представится случай побыть наедине!

– Посмотрим, что я смогу сделать, – рассеянно пробормотал он.

Рубен вспылил:

– Да что с вами, я же просто прошу мыла!

– Да-да, конечно, завтра будет мыло, – пришел в себя Месснер. Откуда вдруг в его голосе взялась такая мягкость? Месснеру очень хотелось вернуться домой, в Швейцарию, где почтальон, который не знал о нем ровным счетом ничего, каждый день приносил ему почту и клал ее в нужный ящик. Ему хотелось снова стать никому не нужным, незаметным, неизвестным. – Ваше лицо наконец зажило.

Кажется, вице-президент и сам почувствовал неуместность своего раздражения – как можно ругаться из-за мыла с другом, несущим такую ношу! – и слегка дотронулся до своего лба.

– Я думал, уже никогда не заживет. Шрам ужасный, да?

– Выглядите, как герой! – заверил его Месснер.

– Я буду говорить, что получил его от вас. – Рубен весело заглянул в водянистые глаза Месснера. – Что у нас с вами случилась поножовщина в баре.

Месснер подошел к двери и поднял вверх руки. Беатрис и Хесус, охранявшие двери, тщательно осмотрели его и охлопали – от прикосновения девичьих рук Месснеру стало неловко. Точно так же они поступили, когда он пришел. Он не мог понять, почему эту процедуру надо производить не только на входе, но и на выходе. Что он мог отсюда вынести тайком?

– Они думают, что вы можете украсть мыло, – сказал вице-президент, как будто читая его мысли. – Им непонятно, куда оно девается, – сами-то они им не пользуются.

– Марш назад на диван! – приказал ему Хесус.

Вице-президент и так уже хотел вздремнуть и без дальнейших препирательств отправился в гостиную. Месснер вышел из дома, ни с кем не попрощавшись.

* * *

Роксане не давали покоя мысли. Она думала о Месснере: казалось, он скорее предпочел бы сам оказаться заложником, чем нести тяжкое бремя единственного человека, которому разрешено входить и выходить из этого дома. Она думала о романсах Шуберта, об ариях Пуччини, о выступлениях, которые она уже пропустила в Аргентине, о выступлениях, которые она пропустит в Нью-Йорке. Договориться о Нью-Йорке стоило таких усилий, эти выступления были так важны для нее, – правда, Роксана поздно это поняла. Она думала о том, что ей петь завтра в гостиной. Снова Россини? Но больше всего она думала о господине Хосокаве и о том, что с каждым днем становится все более зависимой от него. Если бы не он, она наверняка потеряла бы рассудок уже в первую неделю после захвата. Но, с другой стороны, если бы не он, она бы никогда не приехала в эту страну. Ее бы просто сюда не позвали. Жизнь так и катилась бы ровно, словно поезд, строго по расписанию: Аргентина, Нью-Йорк, визит в Чикаго, потом снова в Италию. А теперь пришлось притормозить. Она думала о Кацуми Хосокаве, который сидит у окна и слушает ее пение. Как так получается, что можно полюбить человека, с которым нельзя даже поговорить? Теперь она верила, что все это совпало не просто так: его день рождения, и то, что подарком на этот день рождения по сути стала она, и то, что они оказались теперь запертыми в этом доме, причем так надолго. Как иначе они бы встретились? Как иначе могли бы узнать друг друга двое людей, говорящих на разных языках, живущих в разных концах мира? Никак, если только не располагать невероятным количеством свободного времени, чтобы просто сидеть вместе и вместе ждать. Но прежде всего ей следует позаботиться о Кармен.

– Вам ведь знакома Кармен? – обратилась она к Гэну, когда они возвращались в маленькую гостиную, чтобы досмотреть шахматную партию. Она специально остановила его посреди коридора, подальше от дверей, чтобы задать этот вопрос.

– Кармен?

– Я знаю, что вы ее знаете. Я видела, как вы с ней разговаривали.

– Разумеется. – Гэн почувствовал, как в груди его что-то оборвалось, и теперь отчаянно пытался унять сердцебиение.

Но Роксана на него не смотрела. Взгляд у нее был рассеянный, словно певица устала. Был только полдень, но утренние репетиции часто утомляли Роксану. Охранники даже разрешали ей поспать днем. Если Кармен в это время не дежурила, Роксана отыскивала ее, брала за руку и вела к себе в спальню. Ей лучше спалось, когда рядом была Кармен. Девушка была лет на двадцать ее моложе, но в ней было что-то такое, что умиротворяло Роксану, помогало сохранять присутствие духа.

– Милая девочка, – сказала она. – Она приносит мне по утрам завтрак. Иногда я выхожу по ночам из спальни – а она спит в коридоре. Но не всегда.

Не всегда. Не тогда, когда она с Гэном.

Роксана посмотрела на него и улыбнулась:

– Бедный Гэн, вечно вас во что-то впутывают. Все секреты проходят через вас.

– Что вы, я наверняка очень многое пропускаю.

– Я, как и все остальные, хочу попросить вас об услуге. Мне нужно, чтобы вы кое-что для меня сделали. – Если прав Месснер и им придется сидеть в заложниках еще очень долго, она имеет право на то, о чем хочет просить. А если в конце этого долгого ожидания их всех убьют – ведь все только об этом и говорят, – если военные их расстреляют, чтобы потом все списать на террористов, или террористы расстреляют их сами в минуту отчаяния (хотя в это ей верилось с трудом), – тогда она тем более имеет на это право. А если события будут развиваться по третьему сценарию, если они вскорости выйдут отсюда целыми и невредимыми, вернутся к обычной жизни и забудут о своем злоключении как о страшном сне, – тогда она имеет неоспоримейшее право на то, чего хочет, потому что Кацуми Хосокаву она не увидит больше никогда. – Сегодня вечером найдите Кармен и скажите ей, чтобы она ночевала где-нибудь еще. Скажите, чтобы утром она не приносила мне завтрак. Вы сделаете это для меня?

Гэн молча кивнул.

Но это была еще не вся просьба. Настоящая просьба была впереди. У Роксаны Косс не было никакой возможности сказать господину Хосокаве, чтобы он пришел к ней ночью. Ей хотелось пригласить его к себе в спальню, но единственный способ это сделать – попросить Гэна подойти к нему и сказать по-японски… Что? Что она хочет провести с ним ночь? А потом пусть Гэн попросит Кармен, чтобы она нашла способ провести господина Хосокаву наверх? А что, если их обнаружат? Что тогда случится с господином Хосокавой? И с Кармен? В прошлой жизни, когда человек ей нравился, она просто приглашала его в ресторан. Роксана Косс прислонилась спиной к стене. Мимо прошли двое парней с автоматами. В ее присутствии они никогда не ругались и не пихались. Когда они прошли, Роксана глубоко вдохнула и выложила Гэну все, что было у нее на уме. Он не назвал ее сумасшедшей. Он слушал ее так, словно она просила о самых обычных вещах, кивал головой. Может быть, у переводчиков, так же как у докторов, адвокатов и священников, имеется свой кодекс чести, который удерживает их от сплетен? Но даже если Гэн выдаст ее, он сделает все возможное, чтобы защитить господина Хосокаву.

Рубен Иглесиас вошел в комнату, которую все еще называл маленькой гостиной, но которая теперь служила кабинетом для командиров, чтобы вытряхнуть мусор из корзин. Он ходил из комнаты в комнату с большим мусорным мешком. Мусор был не только в корзинах, но и на полу: пластиковые бутылки, банановая кожура, вырезанные командирской цензурой газетные статьи. Их Рубен осторожно раскладывал по карманам, чтобы прочесть позже, ночью, при свете фонарика. Господин Хосокава и Ишмаэль все еще играли в шахматы, и вице-президент минуту постоял в комнате, наблюдая за игрой. Он очень гордился Ишмаэлем – тот был намного умнее прочих мальчиков. Шахматы Рубен купил, чтобы учить игре своего сына, но потом решил подождать, пока Марко немножко подрастет. Сидевший на софе командир Бенхамин взглянул на вице-президента. От вида его больного глаза у Рубена перехватило дыхание.

– Этот Ишмаэль, – сказал Бенхамин, – такой прыткий шахматист. Его ведь никто не учил игре! Он сам все понял методом наблюдения. – Успехи мальчика привели командира в отличное расположение духа, напомнили о том времени, когда он был школьным учителем.

– Можно вас попросить на минутку в коридор? – шепнул Рубен. – Мне надо с вами кое о чем поговорить.

– Тогда говорите здесь.

Рубен скосил глаза на Ишмаэля, давая понять, что разговор мужской, не для мальчишечьих ушей. Бенхамин вздохнул и с трудом заставил себя подняться с софы.

– Покою мне от вас нет, – проворчал он.

За дверью Рубен поставил на пол мусорный мешок. Он терпеть не мог что-то обсуждать с командирами. Каждый разговор с ними, начиная с самого первого, заканчивался для вице-президента какой-нибудь неприятностью. Но не может же порядочный человек спокойно смотреть на такое и молчать!

– Так что вам от меня нужно? – мрачно спросил командир.

– Это вам нужно! – ответил Рубен. Он достал из кармана маленький флакончик с таблетками, на котором значилось его имя. – Это антибиотик. Красный Крест прислал даже больше, чем мне надо. Инфекция уже прошла.

– Отлично, – хмыкнул командир Бенхамин.

– Вот и у вас будет все отлично. Там еще много. Берите. Вам станет намного лучше.

– А вы что, доктор?

– Не нужно быть доктором, чтобы видеть, что с вами происходит. Я вас уверяю.

Бенхамин улыбнулся:

– А откуда я знаю, что вы не хотите меня отравить, крошка вице-президент?

– Ну да, конечно, – вздохнул Рубен. – Я именно хочу вас отравить! Я хочу, чтобы мы умерли вместе! – Он открыл флакончик, вытряс одну таблетку, положил в рот, продемонстрировал командиру, что лекарство лежит на языке, и проглотил. Потом протянул флакон Бенхамину. – Делайте с ними что хотите, пусть просто будут у вас.

После этого Бенхамин вернулся к шахматам, а Рубен подхватил мешок и перешел в следующую комнату.

Была суббота, но все дни были настолько похожи один на другой, что никто не вел им счет, кроме двоих: отца Аргуэдаса, который в субботу принимал исповеди и готовился к воскресной службе, и Беатрис, для которой выходные были ужасными потерянными днями, потому что ее любимый сериал «История Марии» шел только с понедельника по пятницу.

– Ожидание – очень полезная вещь, – поучал ее командир Альфредо, любивший порезонерствовать. – Ожидаемое становится более желанным.

– А я не хочу ждать! – воскликнула Беатрис и вдруг поняла, что готова прямо сейчас расплакаться от расстройства: перед ней, точно бескрайняя безжизненная пустыня, расстилались унылые, ничем не заполненные дневные часы. Она уже вычистила свое оружие, прошла построение, и в карауле ей не надо было стоять до самого вечера. Можно, конечно, вздремнуть или полистать один из тех журналов, которые она и так уже листала сотни раз, ничего не понимая, но от одной мысли о сне и журналах Беатрис замутило. Она хотела наружу. Хотела погулять по улицам, как все нормальные девчонки, и чтобы мужики свистели ей вслед. Ей хотелось сделать хоть что-нибудь!

– Я пошла к священнику! – объявила она Альфредо и быстро отвернулась. Плакать нельзя было ни в коем случае. Беатрис была уверена: хуже слез ничего быть не может.

Исповеди отец Аргуэдас проводил в режиме «переводчик по желанию». Если человек желал исповедоваться не по-испански, священник готов был просто сидеть и слушать, представляя себе, что исповедуемые грехи, проходя через него, отпускаются Господом Богом точно так же, как если бы он все сказанное понимал. Если же человек желал исповедаться «по старинке», хотел быть понятым, священник приглашал на исповедь Гэна, если это не нарушало его расписания. Гэн превосходно справлялся со своей работой: казалось, он обладал замечательной способностью не слышать слов, слетающих с его собственного языка. Сегодня это, впрочем, было неважно, потому что Оскар Мендоса исповедовался на испанском. Они сели лицом к лицу, отодвинув два кресла в угол столовой. Из уважения к исповеди остальные избегали заходить в столовую, если видели, что священник с кем-то уединился. Вначале отец Аргуэдас вынашивал идею устроить что-то вроде настоящей исповедальни в гардеробной, но командиры решительно воспротивились. Все заложники должны постоянно находиться в зоне видимости.

– Благословите меня, отец, потому что я согрешил. Прошло три недели с моей последней исповеди. Дома я хожу на исповедь каждую неделю, честное слово, но здесь, в наших теперешних обстоятельствах, даже особо и не погрешишь. Ни тебе спиртного, ни азартных игр, и только три женщины. Даже с самим собой почти невозможно согрешить – спрятаться некуда.

– Это вознаграждение за наши испытания.

Мендоса согласно кивнул, хотя он едва ли смотрел на дело таким образом.

– Видите ли, меня здесь посещают сны. Как вы думаете, отец, могут ли сны считаться грехом?

Священник пожал плечами. Он обожал исповеди за возможность поговорить с людьми и, быть может, освободить их от тяжелой ноши. До того как отца Аргуэдаса захватили в заложники, количество принятых им исповедей исчислялось пальцами на одной руке. А теперь выдавались дни, когда люди становились к нему в очередь, чтобы исповедаться. Ну и пусть себе грешат помаленьку, думал отец Аргуэдас, зато повод для беседы всегда будет.

– Сны являются продуктом подсознания. Это темная территория. Но мне кажется, будет лучше, если ты мне все расскажешь. Может быть, я смогу помочь.

В столовую заглянула Беатрис, ее коса блеснула в солнечном луче.

– Вы уже закончили? – спросила она.

– Нет еще, – ответил священник.

– А скоро?

– Иди и пока поиграй. Я приму тебя следующей. «Поиграй»? Она ему что, ребенок? Беатрис взглянула на часы Гэна. Семнадцать минут второго. Теперь она изучила часы досконально, хотя они ее немного и тяготили. Как девушка ни старалась, она не могла и трех минут протянуть, не взглянув на циферблат. Беатрис прилегла на маленький красный коврик перед дверью в столовую, откуда отец Аргуэдас не мог ее видеть, а она, в свою очередь, прекрасно слышала все, что говорилось на исповеди. Она сунула кончик косы в рот и начала его сосать. Голос Оскара Мендосы был таким же мощным, как и его плечи, и даже шепот его разносился далеко.

– Каждую ночь примерно один и тот же сон. – Оскар Мендоса запнулся, не совсем уверенный, что хочет говорить о столь ужасных вещах со столь молодым священником. – В нем происходит ужасное насилие.

– Против наших захватчиков? – невозмутимо спросил отец Аргуэдас.

Беатрис насторожилась на своем коврике.

– Нет-нет, ничего подобного. Я, разумеется, мечтаю, чтобы они отвязались от нас наконец, но учинить над ними какое-то насилие – нет, такого я не хочу. В общем и целом не хочу. Мои сны – про моих дочерей. Я возвращаюсь домой после этой заварушки. То я сбежал, то меня освободили – каждую ночь по-разному. И вот я вижу, что в моем доме полно молодых людей. Как будто мой дом стал закрытым мужским учебным заведением. Каких там только пацанов нет – мелкие, здоровенные, белые, черные, толстые, тощие… Они везде. Они едят продукты из моего холодильника и курят сигареты на моем балконе. В ванной они бреются моей бритвой. Когда я прохожу мимо, они смотрят на меня этак равнодушно, будто я никто и звать меня никак, и продолжают заниматься своими делами. Но это-то не страшно, страшно другое. Эти молодые люди… они… они познают моих дочерей. Они стоят в очереди перед их спальнями – даже перед спальнями двух младших! Это просто кошмар, отец. Из-за дверей я временами слышу смех, временами всхлипывания, и тут я начинаю убивать этих мальчишек, одного за другим. Я хожу по дому и ломаю им шеи, как спички. Они даже не сопротивляются, не отступают. Смотрят на меня удивленными глазами, пока я отрываю им головы. – Руки у Мендосы тряслись, и он засунул ладони между колен.

Беатрис решила осторожно заглянуть в столовую, чтобы посмотреть, не плачет ли здоровяк. Ей показалось, что голос у него дрожит. Так вот что снится другим людям! Вот, значит, в чем они исповедуются! Она посмотрела на часы: час двадцать.

– Ах, Оскар, Оскар, – сказал отец Аргуэдас. – Это просто стресс. И никакой не грех. Мы молимся о том, чтобы в наши головы не закрадывались дурные мысли, но иногда они закрадываются, и тут мы ничего не можем поделать.

– Но во сне все кажется таким реальным, – сказал Оскар и добавил нерешительно: – И я не чувствую себя несчастным. Меня обуревает гнев, но убивать мне очень нравится.

Тут отец Аргуэдас встревожился.

– Над этим надо хорошенько подумать, – сказал он. – Молись Господу, проси его защиты и правосудия. И тогда ты вернешься домой с успокоенным сердцем.

– Надо полагать, – с сомнением произнес Оскар. Теперь он ясно осознал, что ждал от священника совсем другого: никакого не оправдания, а только уверения, что все это невозможно в действительности. Что его дочери дома в безопасности и никто их не насилует.

Отец Аргуэдас наклонился к Мендосе, посмотрел ему прямо в глаза и строго произнес:

– Молись Деве Марии. Три круга по четкам. Понятно? – Он вынул из кармана свои собственные четки и вложил их в большую руку Оскара.

– Три круга, – повторил Оскар и начал перебирать четки – на сердце тут же полегчало. Поблагодарив отца Аргуэдаса, он вышел из столовой. В конце концов, молитва – это тоже занятие.

Несколько минут священник молился о грехах Оскара Мендосы, а затем прокашлялся и крикнул:

– Ну что, Беатрис, интересно было подслушивать?

Помедлив, она вытерла кончик косы о рукав, а затем перекатилась со спины на живот и заглянула в комнату.

– Вы это о чем?

– Подслушивать нехорошо.

– Вы арестант! – воскликнула она, хотя и без особой уверенности. Она бы все равно никогда не подняла оружие на священника и поэтому грозно ткнула в его сторону пальцем: – Я имею полное право слушать все, что вы говорите!

Отец Аргуэдас откинулся на спинку кресла.

– Чтобы удостовериться, что мы тут не замышляем убить вас во сне?

– Точно!

– Хорошо, иди и начинай свою исповедь. У тебя уже есть в чем каяться. Это облегчает нашу задачу. – Отец Аргуэдас блефовал. Никто из террористов к исповеди не ходил, хотя многие присутствовали на службе, и он разрешал им принимать причастие вместе с другими. Он предполагал, что таково, быть может, распоряжение командиров – никаких исповедей.

Но Беатрис еще ни разу в жизни не была на исповеди. В ее родную деревню священник приезжал от случая к случаю, когда позволял график. Он был очень занятым человеком и окормлял огромный горный регион. Иногда его не видели месяцами. Но даже когда он приезжал, у него не было ни одной свободной минуты: все время отнимали службы и причастия, крещения, венчания, похороны и земельные споры. Исповедовали только преступников и неизлечимо больных, а не каких-то там бедных девчонок, все грехи которых ограничивались тем, что они кололи булавкой своих младших сестер и не слушались маму. Исповедь была занятием для очень старых или очень плохих людей, а Беатрис не относила себя ни к тем ни к другим.

Отец Аргуэдас поднял руку и заговорил очень мягко – кажется, с Беатрис больше никто не говорил таким голосом:

– Подойди ко мне. Я помогу тебе начать.

Ну что ж, подойти – дело нехитрое, и сесть на стул тоже. Он велел ей наклонить голову, затем положил руки ей на макушку и начал молиться. В саму молитву она не вслушивалась. Она слышала только отдельные слова, такие прекрасные: «Отец», «благословение», «прощение». Так приятно ощущать тяжесть его рук на голове. Когда наконец он закончил молитву и убрал руки, она почувствовала себя совершенно невесомой, свободной. Она подняла голову и улыбнулась ему.

– А теперь попробуй мысленно увидеть свои грехи, – сказал он. – Так полагается перед исповедью. Молись Господу, чтобы он даровал тебе мужество припомнить все свои грехи и мужество от них освободиться. А священнику нужно сказать так: «Благослови меня, отец, потому что я согрешила».

– Благослови меня, отец, потому что я согрешила. Отец Аргуэдас немного подождал, но Беатрис не знала, что говорить дальше, и только ему улыбалась.

– А теперь перечисли мне свои грехи.

– Какие грехи?

– Ну хорошо, – ответил он. – Начать с того, что ты подслушивала исповедь сеньора Мендосы, хотя и знала, что так делать нельзя.

Она энергично замотала головой:

– Это не грех! Я же вам говорила, нам положено все слушать!

На сей раз отец Аргуэдас положил руки ей на плечи, и снова на Беатрис снизошло чудесное успокоение.

– Если ты пришла на исповедь, то должна говорить всю правду без утайки. Через меня ты говоришь эту правду самому Господу, и я не передам твоих слов ни одной живой душе. Все это останется между тобой, мной и Господом. Это священное таинство, и ты никогда, никогда не должна лгать, если приходишь на исповедь. Тебе понятно?

– Понятно, – прошептала Беатрис. Священник такой красивый, пожалуй, даже красивее Гэна, который ей раньше немного нравился. Все остальные заложники были слишком старыми, а парни из отряда – слишком молодыми. Ну а командиры… Командиры были командирами.

– Молись! – сказал священник. – Постарайся как следует понять суть таинства.

Отец Аргуэдас так ей нравился, что Беатрис заставила себя думать о таинстве. Как приятно чувствовать его руки на своих плечах! Она закрыла глаза и начала молиться. И внезапно ей все стало ясно. Да, слушать чужую исповедь нехорошо! Она осознала это так ясно, словно видела свой грех воочию, и осознание это привело девушку в восторг.

– Я исповедуюсь в том, что подслушивала. – Всего-то и делов, что сказать об этом вслух, и грех сам собой от нее уплывет, перестанет быть ее грехом.

– А что еще?

Что же еще? Она снова задумалась. Напряженно всматривалась закрытыми глазами в темноту, в то место, где, как она знала, грехи собираются вместе, складываются в поленницу, готовую в ту же минуту вспыхнуть и сгореть без следа. Да-да, было и еще. Было столько всякого «еще»… Она увидела перед собой все свои грехи. Но их было так много, что она не знала, с чего начать, как их назвать, как выразить словами.

– Я тыкала в людей оружием, – наконец пробормотала она, чтобы хоть что-то сказать. Беатрис казалось, что, останься она здесь хоть навеки, ей все равно не удастся перечислить все свои грехи. Не то чтобы она собиралась совсем перестать грешить. Она не могла перестать. Ей просто не разрешат! Да она этого и не хочет. Теперь она ясно видела перед собой свои грехи и знала, что будет совершать их и дальше, причем все больше и больше.

– Господь тебя простит, – сказал священник.

Беатрис изумленно открыла глаза:

– Все, грехов больше нет, ушли?

– Для этого тебе надо молиться. Надо раскаиваться в том, что ты их совершила.

– Пораскаиваться я могу. – Может, все дело как раз в этом круге, в этом цикле согрешений и раскаяний. Каждую субботу, а может, и еще чаще она станет приходить на исповедь, и священник будет просить за нее Господа, и она станет чистой и безгрешной, чтобы потом отправиться на небо.

– А теперь я хочу, чтобы ты прочла молитву.

– Но я их плохо помню.

Отец Аргуэдас кивнул:

– Мы можем читать вместе. Я тебя научу. Но при этом, Беатрис, я хочу, чтобы ты стала доброй, стала милосердной. Это должно доказать твое раскаяние. Попробуй быть доброй хотя бы один день.

Кармен сидела в гостиной вместе с командиром Эктором и полдюжиной мальчишек постарше. Четверо из них играли в карты, остальные смотрели. Свои ножи они воткнули в стол, на котором играли, чем привели вице-президента в состояние, близкое к умопомешательству. Это был стол начала XIX века. Испанский мастер, украшавший столешницу резьбой, наверняка и в страшном сне не мог представить, что однажды его творение ощетинится ножами, как дикобраз. Гэн медленно прошел мимо них, даже не пытаясь привлечь к себе внимание Кармен. Ему оставалось только надеяться, что она его заметит и пойдет следом. Гэн остановился поговорить с Симоном Тибо, который, вытянувшись на диване, читал «Сто лет одиночества» по-испански.

– Кажется, у меня есть занятие на целую вечность, – сказал Тибо по-французски. – Ну, лет на сто уж точно. Но, в конце концов, время у нас есть.

– Кто знал, что быть захваченным в заложники – это все равно что посещать университет, – усмехнулся Гэн.

Тибо улыбнулся и перевернул страницу. Слышала ли она их разговор? Видела ли, как он выходит из гостиной? Гэн направился на кухню, которая, к его радости, оказалась пустой, и незаметно скользнул в посудную кладовку. Он решил ждать. Обычно, когда Гэн заходил в кладовку, Кармен уже была там. Он впервые оказался тут в одиночестве, и вид громоздящихся над его головой тарелок наполнил сердце переводчика любовью. Тарелок было столько, что два человека могли пользоваться ими целый год, ни разу не помыв посуду. Ему так редко удавалось выкроить минутку, чтобы побыть в одиночестве, чтобы никто не просил его ничего никому переводить. Его голова была забита переживаниями и признаниями чужих людей. Но вот наконец благословенная тишина. Гэн представил себе Кармен, сидящую рядом с ним и спрягающую глаголы, ее длинные тонкие ноги, скрещенные на полу. Она первая попросила его об одолжении, и вот теперь он собирается попросить ее о помощи. Они должны вместе помочь господину Хосокаве и Роксане Косс. В нормальной жизни он бы заявил, что решение личных проблем его работодателя в его обязанности не входит, но разве их теперешнюю жизнь можно назвать нормальной? Господин Хосокава для него больше не имел отношения ни к компании «Нансей», ни к Японии. Эти понятия остались так далеко в прошлом, что трудно было поверить, будто они вообще существуют. Теперь Гэн верил только в посудную кладовку, в соусницы и супницы, в штабеля десертных тарелок. Он верил в предстоящую ночь. Вдруг Гэна словно громом ударило: как же он пошел искать Кармен и даже не зашел к господину Хосокаве, который наверняка все еще играет в шахматы с Ишмаэлем? Но не мог же он раздвоиться! Гэн постарался устроиться поудобнее на холодном плиточном полу. Спина уже начинала побаливать. Он был здесь и только здесь – в этой незнакомой стране, и ждал девушку, которую учил и любил, ждал, чтобы помочь господину Хосокаве, которого он тоже любил. Вот как оно бывает: не любишь никого, а потом вдруг сразу двоих.

Без часов он не знал, как много прошло времени. Даже представить себе не мог. Пять минут тянулись, как час. «Любовь свободна, век кочуя, законов всех она сильней». Он тихо пробормотал строки из «Хабанеры». Хорошо бы спеть, но петь он не умел.

И тут появилась Кармен, раскрасневшаяся, как будто всю дорогу бежала, хотя на самом деле она старалась идти как можно медленнее. Девушка закрыла за собой дверь и опустилась на пол.

– Я так и поняла, – прошептала она, прижимаясь к нему, словно чтобы согреться. – Так и поняла, что ты меня тут ждешь.

Гэн взял ее за руки: такие маленькие ручки! Как он мог принимать ее за юношу?

– Мне надо тебя кое о чем попросить, – сказал он. «Любовь свободна, век кочуя, законов всех она сильней», – снова зазвучало в голове, и Гэн поцеловал Кармен.

Она поцеловала его в ответ и погладила по волосам. Кармен их обожала – такие блестящие, такие густые.

– Я боялась уходить сразу. Подумала, что надо немножко подождать.

Он снова ее поцеловал. В поцелуях есть какая-то непостижимая логика, непреодолимая сила притяжения, как у металла с магнитом. Удивительно, как эти двое находили в себе силы, чтобы не целоваться каждую минуту. В некотором смысле мир – это омут поцелуев. Нырнув туда, мы уже не возвращаемся.

– Сегодня ко мне подошла Роксана Косс. Она попросила тебя сегодня ночью спать где-нибудь в другом месте, а утром не приносить ей завтрак.

Кармен отодвинулась, не снимая руки с его плеча. Роксана Косс не хочет, чтобы она приносила ей завтрак?

– Я что-то сделала не так?

– Нет-нет, – ответил Гэн. – Она о тебе очень высокого мнения. Она мне сама об этом сказала. – Он снова притянул к себе Кармен, и она засопела в его плечо. Так вот каково это – быть с любимой женщиной. Вот что терялось у Гэна при переводе. – Ты была совершенно права насчет ее чувств к господину Хосокаве. Она хочет провести с ним ночь.

Кармен подняла голову:

– Но как же он попадет наверх?

– Роксана хочет, чтобы ты ей помогла.

У Гэна жизнь была одна, в ней он был заложником, и все его друзья – тоже. Он любил Кармен и неплохо ладил с некоторыми террористами, но и думать не думал о том, чтобы присоединиться к «Семье Мартина Суареса». Для Кармен дела обстояли совершенно иначе. У нее было две жизни. По утрам она, как все, делала отжимания и стояла на перекличках. Она ходила с винтовкой в наряды. За отворотом ботинка она носила разделочный нож и знала, как с ним обращаться. Она подчинялась приказам. Она была, как ей объяснили, частью силы, которая принесет стране перемены. Но она также была девушкой, которая приходит по ночам в посудную кладовку, учится читать по-испански и уже может сказать несколько фраз по-английски: «Доброе утро», «У меня все хорошо, спасибо», «Как пройти в ресторан?». Иногда по утрам Роксана Косс разрешала Кармен забраться к ней постель, полежать на таких красивых простынях, закрыть ненадолго глаза и представить, что все это принадлежит ей. Представить, что она сама заложница и живет в таком сытом и богатом мире, что бороться там уже не за что. Но сколь бы часто ни соприкасались эти две жизни, слиться они не могли, и переходить из одной в другую было нелегко. Если она скажет Гэну, что не может проводить господина Хосокаву наверх, то разочарует и Гэна, и господина Хосокаву, и госпожу Косс – всех, кто был к ней так добр. А если согласится, то нарушит присягу, данную партии, и страшно даже представить, как ее за это накажут. Если бы Гэн это понимал, никогда не попросил бы о таком. Он думал, что это пустяк, дружеская услуга. Как будто просил одолжить ему книгу. Кармен закрыла глаза и притворилась, что очень устала. Она стала молиться святой Розе Лимской.

«Святая Роза, будь мне советчицей и руководительницей! Святая Роза, скажи, как мне поступить!»

Крепко зажмурившись, она просила о помощи единственную святую, которую знала, но святая не склонна была содействовать водворению женатого мужчины в постель к оперной певице. Похоже, в этот раз придется все делать самой.

– Хорошо, – прошептала Кармен, не открывая глаз и прижавшись ухом к сердцу Гэна. Гэн гладил ее по волосам снова и снова, точно так же, как делала ее мать, когда маленькая Кармен лежала в постели с лихорадкой.

Никто из гостей вице-президента и даже он, вице-президент, не знали дом так, как члены «Семьи Мартина Суареса». Они помнили, сколько в доме окон, из каких – и с каким риском для здоровья – в случае чего можно выпрыгнуть. Они знали длину всех коридоров, знали, из каких комнат лучше всего вести прицельную стрельбу по внешним объектам, знали кратчайшие пути на крышу и в сад. И разумеется, Кармен знала о черной лестнице, ведущей из коридорчика при кухне в комнаты для прислуги. Она также знала, что в той комнате, где когда-то спала Эсмеральда, имелась дверь, ведущая в детскую, а в детской имелась еще одна дверь, ведущая в главный коридор второго этажа, а в этот самый коридор выходила дверь спальни Роксаны Косс. Разумеется, на втором этаже спала не только Роксана Косс. Две комнаты здесь занимали командиры Эктор и Бенхамин. (Командиру Альфредо, страдающему бессонницей, удавалось уснуть лишь в маленьком кабинете на первом этаже.) Многие бойцы тоже спали наверху, причем не всегда на одном и том же месте. Именно поэтому Кармен выбрала для своей ночевки место перед дверью Роксаны Косс – на тот случай, если кто-нибудь из парней проснется среди ночи и отправится искать развлечений. Сама Кармен пользовалась этим путем каждую ночь, чтобы попасть в посудную кладовку: она бесшумно шагала по полированному паркету, знала местонахождение каждой скрипучей половицы, каждого потенциального искателя приключений. Она умела растворяться в тени, если внезапно за углом на ее пути вырастал некто, направляющийся в туалет. Она умела скользить по паркету так же тихо, как коньки скользят по льду. Кармен в совершенстве владела искусством передвигаться бесшумно. И догадывалась, что этим искусством владеет и господин Хосокава. Какая удача, что Роксана Косс не влюбилась в кого-нибудь из русских. Те вряд ли смогли бы забраться по лестнице, не останавливаясь на перекур или какую-нибудь русскую байку. Гэн должен был привести господина Хосокаву в коридорчик в два часа ночи, а дальше она отведет его в комнату Роксаны Косс. Еще через два часа она подойдет к двери, чтобы увести его обратно. Всем надо будет держать рот на замке, но это несложно. Даже будучи союзниками, они все равно ни о чем не могли поговорить.

После того как план был разработан, Кармен отправилась смотреть телевизор с мальчишками. Там повторяли одну из серий «Истории Марии». Мария приехала в город в поисках своего любовника, которого сама же и прогнала. Она бродила по многолюдным улицам с маленьким чемоданчиком в руке, и на каждом углу в засаде сидели незнакомцы, готовые ее убить, ограбить или изнасиловать. Все сидящие в вице-президентском кабинете плакали. После того как сериал закончился, Кармен поиграла в шашки, затем помогла составлять списки для пополнения съестных припасов и вызвалась добровольцем на вечернее дежурство, если вдруг кто-то устал. Кармен хотела отметиться образцовым поведением. А вот лишний раз встречаться с Гэном, господином Хосокавой или Роксаной Косс она не хотела: девушка боялась, что разволнуется и выдаст себя. Или разозлится на друзей за то, что они попросили у нее так много.

…Что может знать дом? Никаких сплетен вроде бы никто не разносил, и тем не менее в воздухе висело легкое напряжение, некая наэлектризованность, которая заставляла людей постоянно поднимать головы и озираться, ничего особенного не обнаруживая. На обед приготовили соленую рыбу с рисом, но она не удалась, и все как один выходили из-за стола, оставив свои порции недоеденными. Пока вечер тонул в сгущающихся синих сумерках, Като начал подбирать на рояле разные мелодии. Погода стояла хорошая, что, возможно, усиливало раздражение оттого, что им не дают выйти погулять. Полдюжины мужчин замерли перед открытыми окнами и пытались надышаться свежим ночным воздухом, окидывая взглядом заросший сад, постепенно – цветок за цветком – исчезающий от них в темноте. Из-за стены слышался рев моторов: с улицы, очевидно, разъезжались машины, и на минуту заложники вспомнили о существовании другого мира, но тут же о нем забыли.

Роксана Косс ушла в свою спальню рано. Как и Кармен, ей не хотелось долго оставаться внизу, раз уж она приняла такое решение. Господин Хосокава сидел рядом с Гэном на своем любимом месте возле рояля.

– Расскажи мне все сначала, – сказал он.

– Она хочет, чтобы вы пришли к ней ночью.

– Она так сказала?

– Кармен проводит вас в ее комнату.

Господин Хосокава посмотрел на свои руки. Такие старые руки. Как у его отца. С длинными ногтями.

– Неловко, что об этом знает Кармен. И ты об этом знаешь.

– Другого выхода не было.

– А что, если это опасно для девушки?

– Кармен знает, что делает, – ответил Гэн. Опасно? Она каждую ночь спускается по этой лестнице в посудную кладовку. Он не стал бы просить ее о том, что для нее опасно.

Господин Хосокава медленно кивнул головой. У него возникло странное ощущение: гостиная словно накренилась, напомнив лодку посреди бушующего океана. Он отогнал от себя мысли о том, что столько лет, чуть ли не с детства, составляло предмет его сокровенных желаний. За все эти годы он сумел дисциплинировать себя настолько, что желал только достижимого: наладить производство, создать полноценную семью, слушать и понимать музыку. И вот теперь, на пятьдесят четвертом году жизни, в практически незнакомой стране, он почувствовал вожделение, какое способен вызвать лишь находящийся рядом предмет страсти. В детские годы он мечтал о любви – не только о том, чтобы наблюдать за любовью со стороны, как это бывает в опере, но и пережить ее самому. Но позднее он решил, что это безумие. Слишком огромно было это желание. Еще сегодня вечером его нужды ограничивались малым: принять горячую ванну, сменить белье, добыть хоть какой-нибудь подарок, на самый крайний случай – несколько цветков. Но вдруг комната перед ним поплыла, он раскинул руки и выпустил все, что в них держал; больше ему уже ничего не хотелось. Его просили прийти в ее комнату в два часа ночи, и других желаний у него не осталось. Никаких.

Когда подошло время сна, господин Хосокава лег на спину и в бледном свете луны посмотрел на часы. Он боялся, что уснет, и в то же время понимал, что не сможет уснуть. Он любовался Гэном, который ровно и размеренно дышал на полу рядом с ним. Он не догадывался о том, что каждую ночь в два часа Гэн с регулярностью ребенка, требующего кормежки, поднимается и выскальзывает из гостиной – так тихо, что его никто ни разу не застукал. Господин Хосокава наблюдал за ночным патрульным обходом, который совершали Беатрис и Серхио, и, когда они подошли ближе, прикрыл глаза. Они остановились, чтобы пересчитать спящих заложников, и немного между собой пошептались. К часу ночи они исчезли – как и предсказывал Гэн. Ночь вступила в свои права. Наступило время, о котором господин Хосокава ничего не знал. Он слышал, как у него в висках, запястьях, на шее пульсирует кровь. Он потер пальцы рук. Пора. Всю свою жизнь он спал. Он был мертв. А теперь он внезапно пробудился. Он воскрес.

Без пяти минут два Гэн, словно по будильнику, сел. Затем встал и посмотрел на своего работодателя. Вместе они пересекли гостиную, мягко ступая между своими спящими товарищами и друзьями. Вот аргентинцы. Здесь португальцы. Немцы поместились рядом с итальянцами. Русские устроились в столовой. Вот Като, его замечательные руки сложены на груди, и пальцы во сне едва заметно вздрагивают, как у собаки, которой снится Шуберт. Вот священник – он спит на боку, подложив руку под щеку. Среди заложников распростерлись несколько солдат, как будто сон был машиной, задавившей их насмерть: шеи свернуты набок, рты безобразно раскрыты, из разжатых ладоней вывалились винтовки.

Как и предрекал Гэн, в коридорчике уже ждала Кармен – босая, с волосами, заплетенными в косичку. Она быстро взглянула на Гэна, молча тронула его за плечо, и между ними троими все стало ясно. Тянуть не имело смысла: долгое ожидание могло все испортить. Кармен предпочла бы оказаться сейчас в посудной кладовке, положить ноги Гэну на колени и вслух читать приготовленный им для нее параграф, но она уже сделала свой выбор. Она согласилась. Она прочла короткую молитву, обращенную к святой, которая ей больше не помогала, и перекрестилась – быстро, как порхающая по цветкам колибри. Затем она повернулась и направилась в холл. Господин Хосокава последовал за ней. Гэн наблюдал, как они удаляются, не понимая, к чему все это приведет.

Когда они подошли к узкой и шаткой лестнице, предназначенной для слуг, Кармен из-за плеча посмотрела на господина Хосокаву. Чуть согнувшись, она дотронулась до его колена, потом – до своего и сдвинула ноги вместе. Когда она выпрямилась, он кивнул ей в знак понимания. По мере того как они поднимались по ступенькам, кромешная тьма только сгущалась. Она молилась про себя, не слишком веря в силу молитвы, и убеждала себя, что это что-то вроде урока, необходимого испытания, и, если даже их поймают, она будет не одна.

Теперь господин Хосокава видел только едва различимый абрис ее узкой спины. Он старался делать то, что она ему сказала, ставить свою ногу точно туда же, куда ставила она, след в след, но при этом не забывал, насколько ее нога меньше. За время своего заключения он несколько похудел и теперь, пробираясь по лестнице, радовался каждому потерянному фунту. Он затаил дыхание и весь обратился в слух. И правда, в доме стояла абсолютная тишина. Еще ни разу в жизни он не сталкивался с таким полным отсутствием звуков. За месяцы, проведенные в этом доме, он ни разу не пользовался лестницей, и теперь сам подъем казался ему смелым и опасным. Как он был прав, когда решился на этот поступок! Как он счастлив, что не упустил свой шанс и не побоялся рискнуть! Когда они добрались до верха, Кармен толкнула дверь кончиками пальцев, и на ее лицо упал слабый свет – доказательство того, что часть пути уже пройдена. Она обернулась и улыбнулась господину Хосокаве. «Очень красивая девушка», – подумал он. Почти такая же красивая, как его собственная дочь.

По узкому коридору они прошли в комнату няни. Когда они открыли дверь, послышался слабый звук: не то скулеж, не то хныканье. Они остановились как вкопанные, потому что этот звук был скрипом двери. Но самым страшным было то, что в кровати кто-то спал! Обычно кровать пустовала. У девушки, присматривающей за детьми, действительно была очень удобная кровать, самая удобная в доме, но в ней спали редко. К сожалению, именно сегодня ночью это и случилось. Кармен подняла руку, призывая господина Хосокаву повременить, чтобы убедиться: находящиеся в комнате не обратили на скрип двери внимания. Она слышала биение своего сердца так отчетливо, как будто держала его в руках. Кармен перевела дыхание, потом, не оборачиваясь, кивнула головой и сделала шаг вперед. Конечно, их задача усложнилась, но это не значило, что она стала неосуществимой. Все же они не собирались забраться в дом через вентиляционные ходы. Кармен и в другие ночи обнаруживала спящих в этой кровати людей.

Сейчас там спала Беатрис. Она легла спать посреди ночного дежурства. Все так делали. И Кармен тоже. Никто не мог так долго выдержать без сна. Серхио, очевидно, тоже где-нибудь спал тяжелым сном, сломленный сознанием вины. Беатрис спала без одеяла, и ее башмаки лежали прямо на простыне. Свою винтовку она баюкала во сне, как дитя. Господин Хосокава попытался двинуться вперед, но ему помешал страх. Он закрыл глаза и вызвал в памяти образ Роксаны Косс; твердя про себя молитву любви. Когда он открыл глаза, Беатрис уже сидела на кровати, направив на него дуло винтовки. Не менее молниеносной была и реакция Кармен, которая мгновенно встала между господином Хосокавой и Беатрис. Позже господин Хосокава мог с уверенностью утверждать только две вещи: что Беатрис взяла его на мушку и что Кармен закрыла его собой. Она подошла к Беатрис, вроде бы считавшейся ее подругой, – просто потому, что кроме них двоих девушек в отряде не было, – и сгребла ее в крепком объятии, направив дуло винтовки в потолок.

– Что ты делаешь? – прошипела Беатрис. – Отпусти сейчас же!

Но Кармен не ослабила хватки. Ею владел страх и в то же время странное чувство облегчения – она уже попалась, и больше не надо трястись.

– Никому не говори! – прошептала она Беатрис в ухо.

– Зачем ты привела его наверх? Тебе за это голову оторвут!

Кармен оказалась гораздо сильнее, чем думала Беатрис. Или Беатрис слишком глубоко провалилась в сон? Она заснула на дежурстве, и теперь Кармен могла ее выдать.

– Ш-ш-ш, – сказала Кармен. Зарывшись носом в растрепанные со сна волосы подруги, она держала ее изо всех сил. На секунду она совсем забыла о господине Хосокаве – остались только они с Беатрис, они и проблема, требовавшая немедленного решения. Она ощущала тепло сонной Беатрис и уткнувшийся ей в щеку холодный металл винтовки. Про молитвы она тоже забыла, но тут у нее в голове раздался голос ее любимой святой Розы Лимской: «Скажи правду!»

– Он влюблен в оперную певицу, – сказала Кармен. Ей было уже не до секретов. Она просто надеялась довести задуманное до конца. – Они хотят уединиться.

– Тебя убьют! – на всякий случай прошептала Беатрис, сама не веря своим словам.

– Помоги мне! – сказала Кармен. Она собиралась обратиться с этой просьбой к своей святой, но от отчаяния произнесла ее вслух. Беатрис задумалась. Она снова, как наяву, услышала голос священника. Он ее простил. Он велел ей быть доброй. Она вспомнила о собственных грехах и о представившейся возможности простить чужие. Она подняла – насколько позволяла неудобная поза – руку и опустила ее на спину Кармен.

– А она его любит? – спросила Беатрис.

– Я должна вернуться за ним через два часа.

Беатрис пошевелилась в объятиях Кармен, и на этот раз та ее отпустила. В темноте лицо Кармен было почти неразличимо. Беатрис даже не была уверена, что за спиной подруги стоит господин Хосокава. Тот, кто учил ее определять время по часам. Он всегда ей улыбался. А однажды, когда они одновременно подошли к кухонной двери, поклонился и пропустил ее вперед. Беатрис закрыла глаза, вглядываясь в тьму своих грехов.

– Я никому не скажу, – прошептала она. И во второй раз за этот день испытала облегчение, как будто с ее плеч свалилась часть угнетавшей ее тяжести.

Кармен поцеловала ее в щеку. Ее переполняла благодарность. Впервые в жизни она почувствовала, что счастлива. Затем она отступила в темноту. Беатрис, в свою очередь, хотела взять с Кармен обещание, что та не проговорится командирам о том, что она проспала дежурство, но поняла, что это излишне. Она откинулась на подушку и тут же снова заснула. Таким образом, инцидент был исчерпан так же внезапно, как и начался.

Через детскую, полную заброшенных кукол, освещенных лунным светом, через туалетную комнату с белой фарфоровой ванной величиной с каноэ они прошли в просторный и красивый главный холл, туда, где дом снова приобрел привычный им облик. Кармен подвела господина Хосокаву к третьей двери и остановилась. Именно здесь она чаще всего ночевала, вернее, позволяла себе немного вздремнуть. С тех пор как они простились с Беатрис, она держала его за руку. Им обоим казалось, что они идут давным-давно, хотя дети вице-президента, которые наверняка сновали этим путем по нескольку раз на дню, скорее всего, считали его совсем коротким. Кармен нравился господин Хосокава. Ей очень хотелось ему об этом сказать, но, даже знай она его язык, у нее все равно не хватило бы мужества. Вместо этого она всего лишь слегка сжала ему руку.

Господин Хосокава ей поклонился. Он опустил голову и замер – по мнению Кармен, слишком надолго. Потом он выпрямился и открыл дверь.

В коридоре было высокое окно, и главную лестницу заливал яркий свет луны, но туда Кармен не пошла. Она направилась назад, в детскую. Возле кровати, в которой спала Беатрис, Кармен остановилась, чтобы снять ее пальцы со спускового крючка. Она повернула винтовку к стене и натянула одеяло подруге до плеч. Кармен надеялась, что утром Беатрис не передумает и не станет докладывать об инциденте командирам, а то и вовсе решит, что все это ей приснилось. Спускаясь по кухонной лестнице, Кармен чувствовала, как бешено колотится сердце. Она представила себе Роксану Косс в ее спальне, изнемогающую от вожделения. Представила себе, как молчаливый и полный достоинства господин Хосокава ее обнимает. Кармен чуть ли не наяву ощутила сладость этих прикосновений и надежное чувство защищенности в объятиях любимого; на шее у нее выступили капли пота, и она стерла их рукой. Она ступала очень осторожно, но все равно спуск занял гораздо меньше времени, чем подъем: еще четыре ступеньки, три, две, одна, и вот она уже скользит по коридору к двери на кухню. Она остановилась лишь в дивном мире посудной кладовки. На полу сидел Гэн с нераскрытой книгой на коленях. Он поднял голову, и она приложила палец к губам. Ее лицо сияло, щеки горели, она глядела широко открытыми глазами. Когда она снова пойдет наверх, он непременно отправится вместе с ней.

Сколько везения может быть даровано человеку за одну ночь? Как его выдают: небольшими порциями, как молоко в бутылках? Или его количество ничем не ограничено: сколько ни изливай на того или иного человека, его не убудет? А может, везение – это удел дня, и человеку везет, бесконечно везет, только днем? Если верно первое предположение, то Кармен уже наверняка использовала свою сегодняшнюю удачу, доставив господина Хосокаву в спальню к Роксане Косс. Если верно последнее – а она нутром чуяла, что это так, – тогда сегодняшняя ночь принадлежит ей. Если все святые на небесах сейчас за нее, то ей должно хватить удачи еще на несколько часов. Кармен взяла Гэна за руку и повела его через кухню на заднюю веранду, где он никогда раньше не бывал. Она открыла дверь, просто сдвинув щеколду, и они вместе вышли в ночь.

Ах, какая стояла ночь! Лунный свет потоками заливал то, что когда-то было ухоженным садом, и выплескивался за оштукатуренную стену, как вода за бортики бассейна. Воздух был напоен густым ароматом жасмина и ночных лилий, которые днем закрывали чашечки цветов, но сейчас благоухали. Кармен и Гэн шли по высокой траве, которая с громким шуршанием била их по икрам и цеплялась за щиколотки. Время от времени они останавливались и смотрели на звезды, забыв, что находятся в городе. В небе мерцало не больше полдюжины звезд.

Кармен постоянно выходила из дома. Даже под дождем она совершала ежедневные прогулки, чтобы обойти территорию или просто размять ноги. Но Гэну ночь казалась волшебной: воздух, небо и мягкое шуршание травы под ногами. Он снова вернулся в мир, и этой ночью мир стал для него непередаваемо прекрасным. Даже имея столь ограниченный обзор, он мог теперь поклясться: мир действительно прекрасен.

Картины этой ночи будут преследовать Гэна до конца его дней.

Картина первая, воображаемая.

Он берет Кармен за руку и ведет ее к воротам. Их стережет вооруженная охрана, но молодые охранники крепко спят, и Гэн с Кармен беспрепятственно выходят на улицу и бредут по столице чужой страны. Их никто не останавливает. Они не знаменитости, и никто не обращает на них внимания. Они едут в аэропорт, садятся в самолет, летят в Японию, чтобы жить там вместе, долго и счастливо.

Картина вторая, реальная.

Ему и в голову не приходит выбраться из сада, как обученной собаке не приходит в голову покинуть свой сторожевой пост. Он просто благодарен судьбе за краткие мгновения свободы. Кармен берет его за руку, и они вместе направляются к тому месту, где Эсмеральда устраивала пикники для вице-президентских детей. Стена там поворачивала под углом, и за высокой травой и кустарником образовался своего рода «карман», из которого дом вообще не просматривался. Кармен целует его, он целует ее, и с этой минуты он уже не мог отделить ее запах от запаха ночи. Они в густой тени стены, в надежном укрытии из травы, и Гэн не различает ничего вокруг. Чуть позже он вспомнит, что его друг господин Хосокава находится в доме, на третьем этаже, в постели с певицей. Но в тот момент он не думает ни о чем. Кармен снимает с него куртку, хотя дует прохладный ветер. Она расстегивает его рубашку, он ласкает ее груди. В темноте они как будто перестают быть собой. Они обретают смелость. Они опускаются на землю, но так медленно, что кажется, гравитации больше не существует. Они оба босы, и брюки – у него, и у нее слишком большие, не по размеру – соскальзывают с них с легкостью. Дальше наступает упоение от первого соприкосновения обнаженных тел.

Иногда Гэн будет останавливать свои воспоминания именно на этом месте.

Ее кожа, ночь, трава. Ему нечего больше желать, потому что никогда в жизни он не обладал столь многим. Он не может от нее оторваться и все крепче прижимает ее к себе. Ее волосы рассыпались по траве, оплели ему шею. В эту ночь он уверен, что никто в мире никогда не владел таким богатством, как он, и только позже он узнает, что мог просить у нее большего. Голод оставил следы на ее теле, и он нежными движениями пересчитывает ее ребра. Он ощущает ее зубы, ее язык. Кармен, Кармен, Кармен. Позже он будет пытаться снова произнести ее имя, но это ему не удастся.

Дом спал: террористы и заложники, между которыми сейчас не было различий. Пожилой японец и его возлюбленная певица наверху в постели, переводчик и Кармен – под звездами в саду. Никто их не хватился. Проснулся только Симон Тибо – ему снилась жена Эдит. Поняв, где он находится, он заплакал. Он старался унять слезы, но она стояла перед ним как живая. Во сне они лежали в постели. Они любили друг друга, вслух называя друг друга по имени. Затем Эдит села поверх скомканного одеяла и набросила ему на плечи свой голубой шарф, чтобы он не замерз. Симон Тибо уткнулся лицом в этот шарф и заплакал еще безутешнее. Как ни внушал он себе, что должен успокоиться, ничего не помогало, и через некоторое время он перестал и пытаться.

Глава девятая

Утром все было как обычно. В окна светило яркое солнце, по коврам прыгали солнечные зайчики.

В саду заливались птицы. Двое парней, Хесус и Серхио, обошли сад, топая по траве тяжелыми от росы башмаками и держа винтовки наперевес. Дома они наверняка не отказали бы себе в удовольствии подстрелить пару птичек, но здесь стрельба без крайней необходимости была под строгим запретом. Птички беспечно шмыгали у них под носом, едва не задевая их крыльями. Они заглянули в кухонное окно и увидели Беатрис и Кармен, которые открывали большие пластиковые пакеты; на плите у них варились яйца. Девушки переглянулись. Кармен слегка улыбнулась; Беатрис сделала вид, что не заметила улыбки. Кармен решила, что это хороший или, по крайней мере, достаточно хороший знак. В комнате пахло крепким кофе. Кармен исчезла в посудной кладовке и появилась оттуда со стопкой голубых тарелок с золотым ободком и надписью «Веджвуд» на донышке. Потому что какой смысл в существовании этих тарелок, если никогда ими не пользоваться?

Все шло точно так же, как и в другие дни. Только Роксана Косс не спускалась. Като ее ждал. Через некоторое время он встал с табурета, решив размять ноги. Потом наклонился над роялем и вытащил из стопки нот Шумана. Он играл, почти не глядя в ноты, словно разговаривал сам с собой и вовсе не интересовался тем, слушают его или нет. Роксана продолжала спать. Кармен даже не отнесла ей завтрак. Ну что ж, ничего страшного. Она и так поет каждый день, неужели она не заслужила отдыха?

Но еще удивительней было то, что господин Хосокава тоже спал. Вокруг него все галдели, а он так и лежал на диване: рот открыт, на груди – очки. Раньше никто не видел его спящим. По утрам он всегда вставал первым. Может, заболел? Двое парней, дежурившие утром по дому, Гвадалупе и Умберто, перегнулись через спинку дивана и посмотрели, дышит ли он. Он дышал, и они оставили его в покое.

Четверть девятого. Беатрис знала это точно, потому что у нее на руке были часы. Перетрахались, подумала она, но ничего не сказала Кармен. Она сделала вид, что забыла о ночном происшествии, но это было отнюдь не так. Просто она еще не знала, как лучше воспользоваться полученной информацией, но уже наслаждалась ею как нерастраченным богатством. Перед ней открывалось столько возможностей!

Люди быстро привыкают к рутине. По утрам заложники чистили зубы, пили кофе, а потом шли в гостиную слушать пение Роксаны Косс. Так проходило утро. Сейчас они недоуменно смотрели друг на друга. Где же она? Если она не больна, то давно должна быть внизу. Неужели пунктуальность – это не для нее? Неужели их глубокое уважение к ней не заслуживает взаимного уважения? Они смотрели на Като, который напоминал сейчас человека, встречающего поезд: поезд прибыл, все пассажиры вышли, а он все стоит и ждет. Человек, которого он встречал, давно ускользнул от него незамеченным. Не присаживаясь, Като снова небрежно пробежался пальцами по клавишам. Он не понимал, может ли позволить себе сесть и заиграть без нее по-настоящему. В первый раз Като задался вопросом: кто он без нее? Что будет, когда все это кончится и ему больше не придется целые дни проводить за роялем, а ночи за чтением нот? Ситуация сделала его пианистом. Свидетельством тому были твердые синие жилы, выступившие у него на пальцах. Сможет ли он снова вернуться к той жизни, в которой ему приходилось вставать в четыре утра, чтобы поиграть часок перед уходом на работу? Как он будет жить, когда его восстановят в должности старшего вице-президента корпорации «Нансей» и он снова превратится в человека команды, в человека, оторванного от певицы? Он вспомнил о судьбе первого аккомпаниатора, о том, что тот отказался освободиться в одиночку и предпочел умереть. Леденящая пустота будущего заставила Като вздрогнуть, его пальцы напряглись и скользнули с клавиш без звука.

И тут произошло нечто удивительное.

Кто-то запел. Чистый голос донесся из дальнего конца комнаты, голос нежный и знакомый. В первую минуту все были ошеломлены, затем юные террористы один за другим начали смеяться. Умберто и Хесус, Серхио, Франсиско, Хильберто и другие, сбежавшиеся в комнату, смеялись громким утробным смехом, хватали друг друга за руки, за плечи, только чтобы устоять на ногах и не упасть от хохота. Но Сесар не обращал на них внимания и продолжал петь: «Vissi d’arte, vissi d’amore, non feci mai» – из «Тоски». Это было забавно, потому что он мастерски копировал Роксану Косс. Как будто, пока все спали, он перевоплотился в нее, он повторял жест, который она делала, произнося «Пламенно веруя, я возлагала цветы к алтарю». Это было сверхъестественно, потому что внешне Сесар совершенно не походил на оперную диву. Долговязый парень с не очень чистой кожей и едва пробивающимися тонкими черными усиками, он вдруг настолько стал похож на нее, что даже голову наклонял так же и закрывал глаза в тех же местах, что и она. Казалось, он не слышит смеха. Он смотрел перед собой отсутствующим взглядом. Он не пел для кого-то конкретного. Он не пародировал ее, просто пытался заполнить пустоту, образовавшуюся в ее отсутствие. Его можно было бы счесть пересмешником, если бы он воспроизводил только ее жесты, но это было не так. Он воспроизводил ее голос. Легендарный голос Роксаны Косс. Он не фальшивил. Из глубины своих легких он извлекал ту силу, ту мощь, ту полноту, которую подавлял в себе, когда в одиночестве пел вполголоса. А теперь он пел, как хотел. Добравшись до слишком высокой для себя ноты, он напрягся, но все-таки взял ее. Он понятия не имел о том, какие звуки издает, но точно знал, что издает их правильно. Он слишком долго упражнялся и не мог теперь ошибиться. Он оттачивал произношение каждого слова, бесконечно и на разные лады тренировал свое мягкое небо. Конечно, у него было не сопрано. И он не владел итальянским. И тем не менее он сумел создать иллюзию, что владеет и тем и другим, и присутствующие в это поверили. Постепенно смех мальчишек захлебнулся, потом смолк совсем. Все – и заложники, и боевики, и командиры – теперь смотрели только на Сесара. Кармен и Беатрис высунули головы из кухни и навострили уши, еще не совсем понимая, как следует оценивать происходящее: хорошо или плохо. Господин Хосокава, разбиравшийся в музыке гораздо лучше, чем все остальные, проснулся, думая, что его разбудило ее пение, и отметил, что ее голос звучит сегодня как-то странно. Впрочем, она, наверное, очень устала, если принять во внимание, что он сегодня тоже заспался. При этом он не сомневался, что поет она.

Пьеса была не очень длинной, но, когда она закончилась, Сесар с трудом переводил дыхание. Он решился запеть, полагая, что, быть может, это его единственный шанс. Вернее, такой отчетливой мысли у него не было, но, когда он увидел, что Роксана Косс не спустилась вовремя и что все ее ждут, звуки захлестнули его, как волны, и он уже ничего не мог с собой поделать, чтобы их повернуть обратно, вниз. Как это прекрасно – петь! Как прекрасно слышать собственный голос! Он, конечно, мог петь только любимые куски Роксаны Косс, которые она исполняла по многу раз. Из них он выбрал те фрагменты, где был полностью уверен в словах, потому что считал, что если напутает слова, произнесет их похоже, но неправильно, то все увидят, что он обманщик. Сесар не знал, что из находящихся в доме людей по-итальянски говорят только четверо. Конечно, гораздо легче было бы спеть вещь, которую она не исполняла, и избежать сравнения с ней. Но у него не было выбора, не было иного материала для пения. Он понятия не имел о том, что существуют вещи для мужчин и для женщин, что разные произведения создаются применительно к возможностям разных голосов. Все, что он слышал, было создано для сопрано, но почему же он не может повторить услышанное? Он не пытался сравниться с ней. Здесь не могло быть сравнения. Она – певица, а он – всего лишь мальчишка, влюбленный в нее за пение. Или, может быть, он влюблен в ее пение? Он уже сам этого не понимал. Он был слишком погружен в себя. Он закрыл глаза и весь отдался пению. Где-то вдалеке он услышал аккомпанирующее ему фортепиано, потом фортепиано его захватило, потом повело за собой. Конец арии был очень высоким, и он не знал, справится ли. Это было похоже на падение, или нет, на нырок, когда из последних сил пробиваешься к воздуху, нисколько не уверенный, что вынырнешь на поверхность.

Господин Хосокава вскочил на ноги и подошел к роялю, еще не совсем освободившись от власти сна. Он был растрепан, края рубашки не заправлены в брюки. Он не знал, что делать. Что-то в нем требовало немедленно остановить мальчишку, допустившего неуважение к Роксане, но его пение было так прекрасно! В самой манере Сесара прикладывать, в точности как Роксана, руки к сердцу было что-то умилительное. Конечно, звучал не ее голос, но настолько похожий, что его можно было принять за плохую пластинку Роксаны Косс. Господин Хосокава закрыл глаза. Да, разница значительная. Теперь ошибиться было невозможно, и тем не менее этот парень каким-то непостижимым образом ухитрился передать тревожное состояние любви. Господин Хосокава любил Роксану Косс. А может, дело было в поющем парне. Может, это любовь заставила его услышать ее в звуках чужого голоса?

Роксана Косс тоже стояла в толпе слушателей. Как получилось, что никто не заметил, как она спустилась? Она не стала одеваться, на ней была белая шелковая пижама и синий, не по сезону теплый халат жены вице-президента. Она была босиком, распущенные волосы свободно падали на плечи. После месяцев заточения волосы у нее отросли, и теперь было видно, что в них тут и там блистает серебро, а их истинный цвет является жалким подобием той чарующей светлой рыжины, которая вызывала всеобщее восхищение. Сесар продолжал петь. Его пение вырвало ее из глубокого сна. Будь ее воля, она бы проспала еще несколько часов, но это пение подняло ее на ноги, и она в состоянии полного замешательства поспешила вниз. Пластинка? Диск? Но тут она увидела его, Сесара, парня, который до сегодняшнего дня ничем не выделялся среди остальных. Когда он успел научиться петь? Она лихорадочно соображала. Он очень хорош. Просто прекрасен. Если бы такой самобытный талант появился в Нью-Йорке или в Милане, он в одну минуту оказался бы в консерватории. Ему суждено стать звездой. Сейчас он никто, ни дня не учился – и такая глубина тона! Какая мощь, заставляющая сотрясаться его узкие плечи! Он несся к финалу, к заключительному верхнему до с отвагой неподготовленного новичка. Она знала эту музыку так же хорошо, как собственное дыхание, и поэтому бросилась к нему, как будто он был ее сыном или вообще брошенным на дороге ребенком, а финальное до – мчащейся на полной скорости машиной. Она схватила его за руку.

– Detengase! Basta! – Испанского она не знала, но эти два слова слышала здесь каждый день: «Хватит!», «Довольно!».

Сесар остановился как вкопанный, даже не закрыв рта. Его губы все еще хранили укладку последнего пропетого слова. Она не сказала: «Начни еще раз!» – и его губы затряслись, голова упала на грудь, а вдохновение мгновенно испарилось.

Роксана Косс тормошила его за руку. Она что-то очень быстро ему говорила, но он не понимал ни слова. Он смотрел на нее беспомощно и безучастно и видел только одно: она взволнована, даже испугана. Ее речь становилась все быстрее и горячее, но, когда наконец ей стало ясно, что он ее не понимает, она отчаянно крикнула:

– Гэн!

На них глазели все, находящиеся в комнате, и это было ужасно. Сесар дрожал всем телом. Роксана стояла рядом с ним и касалась его рукой, но он повернулся и выбежал вон. Слушатели пребывали в полном замешательстве, как будто парень внезапно предстал перед ними голым. Като первый поднял руки и зааплодировал. За ним последовали итальянцы, Джанни Давансате и Пьетро Дженовезе, которые закричали: «Браво!» Остальные принялись бешено аплодировать и вызывать парня на бис, но он уже исчез – выскользнул через черный ход и забрался на дерево, где часто сидел, наблюдая за внешним миром. Из дома до него доносился монотонный шум голосов, но кто дал бы ему гарантию, что над ним там не насмехаются? Что, если сейчас она изображает его попытку воспроизвести ее пение.

– Гэн! – Роксана в отчаянии схватила Гэна за руку. – Бегите за ним! Скажите кому-нибудь, чтобы его догнали!

Гэн повернулся, отвечая на ее просьбу, но увидел перед собой Кармен. Он везде и всюду видел перед собой Кармен, ее темные сияющие глаза. Кармен, всегда готовую прийти на помощь, как будто он спас ей жизнь. Ему не надо было даже просить: они понимали друг друга без слов. Она молча кивнула и вышла из дома.

Прожив бок о бок столько времени, они все прекрасно изучили привычки друг друга. Ишмаэль, к примеру, бегал за вице-президентом, как собачонка. Если кому-то нужен был Ишмаэль, ему следовало лишь справиться, где вице-президент, и в большинстве случаев оказывалось, что парень тут же, рядом. Беатрис почти всегда сидела перед телевизором – если не получила четкого распоряжения заняться чем-то другим. Хильберто был без ума от ванны, особенно расположенной неподалеку от мастерских: в ней, стоило повернуть кран, начинала бешено бурлить вода (ее рев и рычание приводили его в восторг). А Сесар больше всего любил старый мощный дуб, кроной нависавший над стеной. У него были низкие крепкие ветки, по которым можно было забраться наверх и удобно там устроиться. Другие бойцы считали Сесара либо тупицей, либо бесшабашным храбрецом, ведь порой он забирался так высоко, что оказывался над стеной, и любой вооруженный человек с улицы мог подстрелить его, как белку. Иногда командиры сами просили его заглянуть за стену и доложить, что происходит в городе. Так что для Кармен не представляло ни малейшей загадки, где его искать. Она направилась в сад, который после прошедшей ночи казался ей совершенно другим. Она пошла кружным путем, мимо их давешнего убежища: примятая трава все еще хранила форму ее спины. Кровь снова застучала у нее в висках, и ей пришлось схватиться рукой за стену, чтобы не упасть в обморок. Святой боже, а вдруг кто-нибудь увидит? Может, попробовать расправить траву? Но разве примятая трава распрямится? К тому же Кармен знала, что в самом скором времени примнет ее снова, потому что ее снедало пламенное желание примять своим телом и истоптать босыми ногами всю траву в саду. Будь ее воля, она бы увлекла Гэна за собой, крепко обхватила бы его ногами, забралась на него, как на дерево. Кто бы мог подумать, что такой человек захочет заниматься любовью с ней? Она была настолько поглощена своими переживаниями, что на минуту совершенно забыла, зачем вышла в сад и кого ей надо искать. Потом она увидела свисающий с дуба башмак, похожий на огромный отвратительный плод, и мир снова принял для нее обычные очертания. Кармен подошла к дубу, схватилась за самую удобную ветку и полезла наверх.

Сесар дрожал и плакал. Любого, кто посмел бы забраться к нему на дерево, он в два счета сбросил бы вниз. Врезал бы ему хорошенько и с превеликим удовольствием наблюдал, как тот летит на землю. Но перед ним возникла голова Кармен, а Кармен ему нравилась. Он думал, что она его понимает, потому что тоже любит Роксану Косс. Ей вообще повезло больше всех: она носила певице завтрак, спала возле ее двери. (Но, поскольку Кармен вела себя очень осторожно, он даже не догадывался, что иногда она спит в постели певицы, расчесывает ей волосы, а прошлой ночью привела к ней любовника. Узнай он об этом, его разорвало бы от ревности.) Никто никогда не видел, чтобы он плакал, хотя в сущности он был еще ребенком, но сейчас, когда его слезы увидела Кармен, он если и разозлился, то не слишком. Перед тем как он влюбился в Роксану Косс, вернее, перед тем как они пришли в этот город, он мечтал поцеловать, и не только поцеловать, Кармен, однако после сурового внушения командира Эктора оставил эту идею. Подобное среди членов отряда было категорически запрещено.

– Ты так прекрасно пел! – сказала она.

Сесар отвернулся. Его щеку оцарапала тонкая веточка.

– Я идиот, – сказал он, обращаясь к листьям.

Кармен перебралась на другую ветку, напротив него, и крепко обхватила ее ногами.

– Никакой ты не идиот! Ты должен был это сделать! У тебя не было выбора!

С высоты заветное место на траве открывалось во всей красе. С этого наблюдательного пункта примятый участок травы казался большим и круглым, как будто они там катались; впрочем, не исключено, что так оно и было. Ее волосы пропахли травой. Любовь – это действие. Она к тебе приходит сама. И никогда не оставляет тебе выбора.

Сесар не смотрел на нее. Она, в свою очередь, знала, что, если чуть подтянуться, можно заглянуть за стену. Но не стала этого делать.

– Меня послала за тобой Роксана Косс, – сказала она. Это почти соответствовало истине. – Она хочет поговорить с тобой о твоем пении. Она считает, что ты поешь очень хорошо. – Она имела право сказать это, потому что сама придерживалась того же мнения и не сомневалась, что Роксана Косс с ней согласится. Конечно, она слишком плохо знала английский язык, чтобы понимать каждое из слов, произнесенных в гостиной, но уже наловчилась угадывать их общий смысл.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю! Там был переводчик.

– Она сказала: «Стоп!» Она сказала: «Хватит!» Я прекрасно понял, что она сказала! – Мимо них пролетела птица: она вроде бы собиралась сесть на ветку, но потом упорхнула.

– Она хочет с тобой поговорить! Тогда и узнаешь, что она хотела тебе сказать. Попроси Гэна, он поможет. Кроме него некому.

Сесар фыркнул и вытер глаза обшлагом рукава. По-настоящему к нему на дерево должна была прийти не Кармен. Сюда должна была забраться сама Роксана Косс. Она бы дотронулась до него рукой, заговорила бы с ним на чистом испанском. Они спели бы вдвоем. Это называется «дуэт». А потом вместе отправились путешествовать по миру.

– Ну хорошо, – сказала Кармен, – ты же не белка. Ты не будешь сидеть здесь всю жизнь. Все равно придется спуститься вниз, на дежурство, и она все тебе скажет, а переводчик переведет. Она скажет, что ты хорошо поешь, и тогда ты почувствуешь себя идиотом, потому что сидел здесь и злился на весь свет. Все хотят тебя поздравить. Ты многое теряешь.

Сесар провел рукой по шершавой коре. Кармен никогда раньше не говорила с ним в таком тоне. Когда они вместе тренировались, она была слишком застенчивой, что придавало ей особую трогательность. Он никогда не слышал, чтобы она произносила больше двух фраз подряд.

– А ты откуда знаешь?

– Я же тебе сказала – переводчик перевел!

– А откуда ты знаешь, что он говорил правду?

Кармен ничего не ответила, но посмотрела на него как на сумасшедшего. Она спустилась на нижнюю ветку, крепко уцепилась за нее руками, затем свесила ноги вниз и спрыгнула с дерева. Она умела отлично прыгать. Знала, как расслабить колени и спружинить в момент соприкосновения с землей. Она никогда не теряла равновесия. Она ушла, не удостоив Сесара даже взглядом через плечо. Пусть дурит, если ему охота. Проходя мимо дома, она заглянула в окно гостиной. Странно было глядеть на происходящее там со стороны! Она спряталась за куст. Раньше он был аккуратно подстрижен, а теперь вымахал выше ее роста. Она видела Гэна, стоявшего в окружении Роксаны Косс, господина Хосокавы и Като. Видела его прямую спину, его красивый рот, его руки, которые сначала раздели, а потом заботливо одели ее. Ей захотелось постучать в окно и махнуть ему рукой, но и в том, чтобы смотреть на него со стороны, оставаясь незамеченной, была своя прелесть. Можно было вообразить, что ты никого здесь не знаешь и видишь всех впервые, и смотреть на любимого человека так, словно не имеешь к нему отношения. Как он красив! Как умен! И он меня любит! Она взмолилась святой Розе Лимской, прося спасения для Гэна, счастья и долгой жизни. Просила для него покровительства и руководства. Потом обвела взглядом комнату. Гэн беседовал с Роксаной Косс. Роксана всегда была добра к ней! Кармен стала молиться и о ней. Потом склонила голову и, завершая молитву, быстро перекрестилась.

– Напрасно я его остановила! – горячо говорила Роксана. Гэн переводил ее слова на японский.

– Не беспокойтесь! Куда он денется? – успокаивал ее господин Хосокава. – Рано или поздно, но он вернется. – В Японии он чувствовал себя неловко, если молодые люди афишировали свою любовь, держались за руки, целовались в метро. Он не понимал, зачем это нужно. По его убеждению, чувства человека – это частное дело каждого и их следует держать при себе, но сам он раньше никогда не испытывал ничего подобного. Раньше в нем не было места для любви, а сейчас его грудь болезненно сжималась от волнения и восторга. Сердечная боль! Кто бы мог подумать, что с ним такое произойдет? Ему хотелось только одного: сжать ее руку, заключить ее в свои объятия.

Роксана Косс наклонилась к нему, на секунду коснувшись лбом его плеча.

– Ах! – тихо сказал господин Хосокава. – Вы для меня все на свете!

Гэн взглянул на своего работодателя. Он что, должен переводить все эти нежности? Господин Хосокава взял Роксану за руку, поднес ее к своей груди и приложил к сердцу. Потом кивнул. Что это значило? Может быть, он подавал Гэну знак? Хотел сказать, что Гэн должен переводить? Или он кивал ей? Гэн чувствовал себя чрезвычайно неловко. Ему хотелось уйти. Не участвовать в этих сугубо личных отношениях. Теперь-то он знал, что это такое.

– Все на свете, – повторил господин Хосокава и на этот раз посмотрел Гэну прямо в глаза.

Гэну пришлось подчиниться. Он попытался придать своему голосу как можно больше мягкости.

– Со всем уважением, – обратился он к Роксане, – господин Хосокава хочет вам сказать, что вы для него все на свете. – И тут же припомнил, что совсем недавно переводил нечто похожее с русского языка.

К чести Роксаны, она ни разу не взглянула на Гэна. Она не сводила глаз с господина Хосокавы, словно все это говорил ей он сам.

Вернулась Кармен. Она была взбудоражена, и все решили, что это из-за Сесара, хотя на самом деле она о нем почти забыла. Ее так и подмывало немедленно броситься к Гэну, но вместо этого она подошла к командиру Бенхамину.

– Сесар на дереве, – сказала она. Ей хотелось сказать гораздо больше, но она вовремя осеклась. Разумнее ей поостеречься.

– Что он там делает? – спросил командир. Он не мог не отметить, что девушка стала очень хорошенькой. Будь она и раньше такой хорошенькой, он никогда не разрешил бы ей выставлять себя напоказ. Заставил бы убрать волосы под кепку. И отпустил бы на все четыре стороны при первой же возможности.

– Злится на всех.

– Не понимаю.

– Чувствует себя дураком.

Очевидно, нельзя было посылать за ним такую хорошенькую девушку. Надо было послать одного из парней, чтобы тот тряс дерево, пока Сесар не свалится. Командир Бенхамин вздохнул. Пение Сесара произвело на него впечатление. Парень нервный, но, может, виной тому его талант? Вот ведь певица тоже нервная особа. Может, лучше избавиться от Сесара и отпустить его на все четыре стороны, пусть даже тогда он потеряет сразу двух бойцов. Но тут он вспомнил, где находится: отсюда он никого и никуда не может отпустить. Непонятно, зачем он вообще теряет время на подобную ерунду. Сесар сидит на дереве? Ну и что. Какое все это имеет значение?

– Ну и оставьте его в покое. – Командир Бенхамин посмотрел поверх головы Кармен в дальний конец комнаты. Это означало, что разговор окончен.

– Можно я расскажу об этом госпоже Косс?

Он снова, прищурившись, посмотрел на Кармен. Она послушна, хорошо воспитана. Просто стыд, что у них ничего не ладится. Разумеется, в революции найдется роль и для хорошенькой девушки. Не имеет смысла обращаться с ней так сурово.

– Ну что ж, если ей интересно, расскажи.

Счастливая Кармен поклонилась ему с благодарностью.

– Пока! – бросил он.

Кармен отдала ему честь – серьезно, как подобает солдату, и быстро отошла.

– Сесар сидит на дереве! – сказала Кармен, вклинившись между господином Хосокавой и Като, наискосок от Гэна, чтобы избежать соблазна при всех повиснуть у него на шее. Ей хватало и того, что она слышала его голос.

– Он намерен спуститься? – спросила Роксана. Вокруг глаз у нее лежали тени. Никогда еще Кармен не видела ее такой усталой, разве что в самые первые дни.

– Ну конечно, он спустится. Просто он растерян и чувствует себя идиотом. То есть он думает, что это вы считаете его идиотом за то, что он посмел спеть. – Она посмотрела на своего друга Роксану: – Я сказала ему, что вы так не считаете.

Гэн переводил ее слова на английский и японский. Остальные одобрительно кивали. В переводе на японский слова Кармен звучали особенно красиво.

– Вы не попросите командира позволить мне выйти в сад? – обратилась Роксана к Кармен. – Как вы думаете, он разрешит?

Кармен слушала ее внимательно. Они включили ее в свой круг. Не нашли лучшей, чем она, кандидатуры для передачи просьбы. Ее мнение имело вес. Она и надеяться на такое не могла: эти люди, с их деньгами, образованием и талантами, обращаются с ней как с равной. Ей хотелось вежливо ответить Роксане Косс: «Нет, они никогда не позволят вам выйти из дома, но я очень благодарна вам за то, что вы меня об этом попросили», но она понимала, что не сумеет сказать это по-английски. Командиры не обращали на их разговор ни малейшего внимания. Эктор и Альфредо вообще ушли из комнаты, рядовые бойцы были заняты своими делами. Слушала только Беатрис. Кармен следила за ней краем глаза. Ей очень хотелось бы доверять Беатрис. Раньше она ей доверяла. И к тому же она пока не сделала ей ничего плохого.

– Скажите ей, что я буду счастлива передать ее просьбу, – сказала она Гэну. Обратив внимание на осанку Роксаны Косс, она тоже постаралась выпрямиться, а затем расправила плечи, хотя широкая защитная рубашка, болтавшаяся на ней, как на вешалке, свела ее старания на нет.

Они поблагодарили ее по-английски, по-японски и по-испански. Гэн, как ей показалось, был очень горд за нее. В других обстоятельствах Гэн наверняка положил бы руку ей на плечо, не стесняясь присутствия своих друзей.

Вероятность того, что Роксане Косс разрешат выйти за пределы дома, хотя бы для того, что уговорить Сесара слезть с дерева, приближалась к нулю. Держать заложников взаперти было главным условием всего предприятия. Никто не знал этого правила лучше, чем Кармен, которая сама не далее как прошлой ночью нарушила его. Но и отказать певице в просьбе она не могла. В конце концов, никто не ждал, что Кармен уговорит командира: ее просили всего лишь задать ему вопрос. По правде говоря, лучше ей этого не делать. Какой смысл просить о том, в чем заведомо будет отказано? Может, просто пойти предложить командиру чашку кофе? Тогда все увидят, что она говорит с ним, но не узнают о чем. А она вернется и скажет, что командир отклонил просьбу. Но нет, она не может лгать Роксане Косс и господину Хосокаве, людям, которые дорожили ее мнением и относились к ней по-дружески. И уж тем более Гэну. Ей придется спросить, потому что она обещала. Но лучше все-таки подождать час или два. Командиры не любят, когда их беспокоят слишком часто. Да, но у нее нет времени ждать. Сесар может спуститься с дерева гораздо раньше. Кармен уже побывала на этом дереве и знала, что сидеть на нем хоть и приятно, но не особенно удобно. Ни один человек долго не высидит на дереве, а фокус в том, что Роксана Косс хочет лично уговорить его спуститься. Объяснять ее друзьям-заложникам, почему командиры принимают то или иное решение, бесполезно – все равно не поймут. И наоборот, излагая командиру Бенхамину, почему Роксане Косс понадобилось выйти из дома, она только все напортит. Он просто отмахнется от ее слов. Все, что в ее силах, – это задать ему вопрос. Кармен улыбнулась и покинула компанию. Она пересекла комнату и подошла к Бенхамину, который сидел в кресле с изогнутой спинкой возле пустого камина и читал газеты. Какие именно, она не знала, поняла только, что они на испанском. Она уже умела немного читать, но все-таки не слишком хорошо. Брови командира сошлись на переносице – он хмурился. Лишай пересекал половину его лица и захватывал один глаз, как поток расплавленной лавы, но сами глаза уже не казались такими больными. Он периодически поднимал руку и дотрагивался до своей болячки, тихо охал и возвращался к чтению. Ох, не стоило Кармен его беспокоить.

– Сеньор? – прошептала она.

С момента их предыдущего разговора не прошло и пяти минут, но он посмотрел на нее так, словно она захватила его врасплох. Его покрасневшие глаза слезились, особенно левый, окруженный волдырями величиной с булавочную головку. Кармен подождала, не заговорит ли он сам, но он молчал. Ей ничего не оставалось, как продолжить.

– Извините, что я снова вас беспокою, командир, но Роксана Косс просила меня попросить вас… – Она сделала паузу, надеясь, что он перебьет ее, прикажет убираться вон, но он почему-то молчал. Он как будто совсем не реагировал на ее слова. Отвернись он от нее и снова погрузись в свои газеты, она бы все поняла. Она знала, как себя вести в случае, если он на нее закричит, но командир просто смотрел – то ли на нее, то ли сквозь нее. Она набрала в легкие побольше воздуха, распрямила плечи и начала: – Роксана Косс хотела бы выйти в сад и поговорить с Сесаром, который сидит на дереве. Она хочет ему сказать, что он пел хорошо. – Она подождала, но никакого ответа не последовало. – Мне кажется, переводчику тоже надо с ней пойти. Чтобы Сесар понял, что ему говорят. Мы отправим с ними нескольких бойцов. Я сама могу взять винтовку… – Она остановилась и стала терпеливо ждать, когда он ей наконец откажет. Она даже представить себе не могла иного исхода, но он все молчал, даже на некоторое время закрыл глаза, словно не желал ее больше видеть. Она взглянула на газеты, которые он держал в руках, и вздрогнула. Внезапно ее охватил испуг, что командир узнал из газет плохие новости, что ее счастью грозит неминуемая опасность.

– Командир! – сказала она, наклонившись к нему так, чтобы их никто не мог услышать. – Сеньор, наши дела идут хорошо? – Ее волосы касались его плеча. Они пахли лимоном. Роксана вымыла ей голову лимонным шампунем, который Месснер выписал из Италии специально для нее.

Запах лимона. Он, маленький мальчик, бежит по городским улицам в школу, посасывая на ходу кусочек лимона. Ужасная кислятина! Едкий вкус, который ему почему-то приятен. Его брат Луис бежит рядом с ним. Он моложе Бенхамина и поэтому находится под его опекой. У него во рту тоже кусочек лимона: они смотрят друг на друга и начинают смеяться. Они смеются так громко, что кусочки лимона едва не выпадают у них изо рта. Лимонный запах вернул его в детство. Но Кармен, кажется, чего-то от него хочет? Он по-прежнему в гостиной захваченного ими дома. Почему он только сейчас понял, что дела их плохи? Понять это было нетрудно. Но почему он не понял это с самого начала? Почему не увел отряд назад через вентиляционные трубы, едва им стало известно, что президента Масуды нет на приеме? Эту ошибку теперь уже ничем не объяснишь. Надежда сыграла с ним злую шутку, стала его убийцей.

– Она хочет выйти в сад?

– Да, сеньор.

– А Сесар все еще там?

– Надо полагать, сеньор.

Бенхамин наклонил голову.

– Ну что ж, погода хорошая. – Он долго смотрел в окно, словно проверяя, соответствуют ли его слова истине. – Отпусти их всех в сад. Скажи Эктору и Альфредо. Расставь солдат вдоль стены. – Он посмотрел на Кармен. Если бы он хоть что-нибудь понимал раньше, он бы уделил ей гораздо больше внимания. – Немного свежего воздуха всем нам не повредит, как ты думаешь? Пусть побудут на солнышке.

– Что значит «всех», сеньор? Вы имеете в виду сеньориту Косс и переводчика?

– Я имею в виду всех. – Он обвел рукой комнату. – Уведи их отсюда. Всех.

…Так и вышло, что в тот самый день, когда Кармен вывела Гэна из дома, всем остальным было позволено сделать то же самое. Ей очень не хотелось выступать в роли курьера и передавать распоряжение Бенхамина Эктору и Альфредо, но она получила прямой приказ и не имела права ослушаться. Она стояла перед дверью в кабинет, все еще огорошенная. На свежий воздух! Командиры смотрели по телевизору футбол. Они сидели в ряд на краешке дивана, зажав руки между колен, и напряженно следили за матчем. На столе перед ними лежали разложенные карты, между диванных подушек валялись два пистолета. Ей не сразу удалось привлечь к себе их внимание; она не стала говорить им, что заложникам разрешили выйти в сад и что Роксана Косс намерена поговорить с сидящим на дереве Сесаром. Она лишь объявила, что получила от Бенхамина инструкции, с которыми должна их ознакомить. Она старалась быть как можно более краткой.

– На улицу! – воскликнул Альфредо. – Что за бред! Разве мы за ними там уследим? – Он размахивал рукой, на которой не хватало двух пальцев и вид которой всегда вызывал в Кармен чувство жалости.

– А зачем за ними следить? – спросил Эктор, закидывая руки за голову. – Куда они от нас убегут?

Вот так сюрприз! Обычно Эктор выступал против любых послаблений в отношении заложников. Если бы оба командира объединились против Бенхамина, они, возможно, заставили бы его изменить решение, но солнце светило в окна так ярко, а все происходящее до того им надоело… Почему бы и правда не открыть двери? И почему не сегодня? Ведь здесь все дни похожи один на другой как две капли воды. Они спустились в гостиную, собрали свой отряд и приказали бойцам зарядить оружие. Даже после многих месяцев лежания на диванах мальчишки, так же как и Беатрис с Кармен, не утратили способности двигаться быстро. Они не знали, зачем от них требуют заряжать оружие, и не спрашивали об этом. Они просто подчинялись приказам – холодно и сосредоточенно. Бенхамин, глядя на них, не мог удержаться от мысли: «А что, если я прикажу им всех убить? Они наверняка выполнят приказ. Они сделают все, что я им скажу». Да, это была здравая идея – вывести заложников на улицу. Это расшевелит бойцов. И напомнит заложникам, кто здесь командует. Заставит их оценить его великодушие.

Роксана Косс оперлась на руку господина Хосокавы. Гэну оставалось лишь наблюдать, как его возлюбленная мечется по комнате вместе с другими террористами, на ходу вскидывая на плечо винтовку.

– Я ничего не понимаю, – прошептал господин Хосокава. Он чувствовал, что Роксана дрожит, и крепко сжал ее руку в своей. Как будто кто-то повернул выключатель, превратив знакомые им лица в чужие.

– Вы понимаете, что они говорят? – шепотом спросила Роксана Гэна. – Что случилось?

Разумеется, он понимал, что они говорят. Они кричали во весь голос:

– Заряжай! Стройся!

Но переводить это Роксане не имело смысла. Заложники сбились в кучу. Они вели себя, как овцы под сильным дождем. Тридцать девять мужчин и одна женщина. Все нервничали.

Бенхамин встал перед строем бойцов и провозгласил:

– Переводчик!

Господин Хосокава тронул Гэна за руку, и тот шагнул вперед. Ему очень хотелось быть храбрым. Он надеялся, что Кармен увидит и оценит его мужество.

– Я решил, что вы должны выйти из дома, – сказал командир Бенхамин. – Скажите им, пусть выходят в сад.

Но Гэн не стал переводить. Он больше не считал это своей обязанностью. Вместо этого он спросил:

– С какой целью?

Если их ожидает расправа, то он не намерен идти во главе жертвенного стада и строить его вдоль стены. Прежде чем переводить приказ, он хотел знать правду.

– То есть как – с какой целью? – удивился командир. Он подошел к Гэну так близко, что тот явственно увидел красные полосы лишая, перечертившие его лицо. – Мне сообщили, что Роксана Косс просит выпустить ее в сад.

– И вы решили выпустить всех?

– А вы возражаете? – Бенхамин был близок к тому, чтобы изменить свое решение. Эти люди видели с его стороны только уважение и сочувствие, и вот, поди ж ты, уже готовы поверить, что он – убийца. – Так вы полагаете, что я вывожу вас на расстрел?

– Но оружие… – Гэн сделал ошибку. Теперь он это понимал.

– Защитная мера, – коротко объяснил командир, стиснув зубы.

Гэн повернулся к людям, которых считал теперь своей семьей. Он видел, как светлеют от его слов их лица.

– Выходите в сад! – повторил он по-английски, по-японски, по-русски, по-итальянски, по-французски. – Выходите в сад! – добавил он по-испански и по-датски. Три простых слова, которые на любом языке означали нечто неизмеримо важное: их не убьют! Это не уловка! Заложники заулыбались, облегченно вздохнули и разошлись в стороны. Священник быстро перекрестился, благодаря Господа за то, что тот услышал его молитвы. Ишмаэль открыл двери настежь, и заложники высыпали на солнечный свет.

Восхитительный, великолепный солнечный свет! Вице-президент Рубен Иглесиас, который уже не верил, что когда-нибудь вновь ступит ногами на зеленую траву, сошел с усыпанной гравием дорожки и погрузился в созерцание собственного сада. Из окна гостиной он смотрел на него каждый день, но теперь словно попал в новый мир. Почему он раньше никогда не выходил по вечерам на лужайку? Почему не обращал внимания на деревья и цветущие кусты? Как они называются? Он зарылся лицом в грозди темно-пурпурных цветов и жадно вдохнул их аромат. Святый Боже, если ему суждено выйти живым из этой переделки, он будет заботиться о своих растениях. Может быть, станет садовником. Молодая листва была ярко-зеленой и бархатной на ощупь. Он беспрестанно гладил и трогал листья, стараясь их не попортить. Слишком часто он приходил домой затемно, когда жизнь в саду уже замирала и представлялась ему примитивной игрой теней и силуэтов. Если бы ему дали шанс начать все сначала, по утрам он бы пил кофе только в саду. Он бы приходил домой обедать, и они с женой садились бы в тени деревьев на расстеленном одеяле. Две его дочери в эти часы обычно были еще в школе, но он брал бы на колени сына и называл ему имена всех птиц. Как же ему повезло, что он живет в таком прекрасном месте! Он прошелся по саду и отметил, что скосить разросшуюся траву будет трудно. Но ему нравилась и такая. Может быть, он вообще никогда больше не будет косить траву. Если человек живет в саду, окруженном десятифутовой стеной, то он может делать в этом саду все что ему заблагорассудится. Например, по вечерам заниматься с женой любовью прямо в саду, в том месте, где стена делает поворот и образует вместе с полукругом деревьев и кустарников тайное укрытие. Они могут там уединяться, после того как уложат детей, а слуги разойдутся по своим комнатам. Кто их увидит? Земля мягкая, как перина. Он вообразил себе длинные черные волосы своей жены, разметавшиеся по траве. Он станет лучшим мужем, лучшим отцом. Он опустился на колени и приблизил к себе длинные стебли желтой лилии. Выдернул сорняк. Стебель толщиной в палец, высотой значительно выше цветка. Потом другой, третий. Он набрал целую охапку сорняков, дочерна испачкав руки. Сколько же здесь предстоит работы!

Террористы не мешали людям заниматься, чем они хотят. Они просто встали вдоль стены через равные промежутки друг от друга. Облокотившись на стену, они подставляли лица солнцу. Хорошо, что нашлось наконец новое занятие. Можно снова почувствовать в руках оружие, стать военным отрядом. Заложники озирались и потягивались. Некоторые ложились на траву, другие любовались цветами. Что касается Гэна, то он смотрел не на растения, а на солдат. Он наконец нашел Кармен, и она едва заметно ему кивнула и указала винтовкой в сторону высокого дуба. Все вокруг, казалось, излучали радость! Кармен хотела сказать: я сделала это для тебя! Это я попросила командира! Но ей было не привыкать обуздывать свои эмоции. Чтобы сдержать улыбку, ей пришлось отвернуться от Гэна.

Гэн нашел Роксану Косс, которая гуляла рука об руку с господином Хосокавой. Они вели себя так, словно были в этом саду одни. Сегодня утром в их облике что-то изменилось, и Гэн задумался, а не изменился ли и он после этой ночи? Ему не хотелось их беспокоить, но он не знал, сколько еще времени им позволят провести в саду.

– Я нашел парня, – сказал он.

– Какого парня? – спросил господин Хосокава.

– Который пел.

– Ах да, ну конечно, Сесара!

Гэн повторил все сказанное по-английски, и они втроем направились к дубу в самом дальнем углу сада.

– Он там? – спросила Роксана. На самом деле она едва могла сосредоточиться, свежий воздух кружил ей голову, от буйной растительности рябило в глазах. Она с наслаждением подставляла лицо под солнечные лучи. Ей хотелось гладить оштукатуренную стену, гладить пальцами траву. Раньше она никогда вообще не думала о траве.

– Вот это дерево!

Роксана запрокинула голову и увидела башмаки, болтающиеся среди ветвей. Затем она различила зеленую рубаху и даже часть подбородка.

– Сесар?

Среди листьев показалось лицо.

– Скажите ему, что он пел замечательно! – обратилась она к Гэну. – Скажите ему, что я хочу стать его наставницей.

– Она меня обманывает! – крикнул сверху Сесар.

– А как ты думаешь, почему мы здесь? – спросил Гэн. – Разве это похоже на обман? Мисс Косс захотелось выйти в сад, чтобы с тобой поговорить, а командиры выпустили нас всех. Разве это не кажется тебе убедительным?

Что правда, то правда. Со своего наблюдательного пункта Сесар видел все. В сад вышли три командира и все бойцы, кроме Хильберта и Хесуса, которые остались охранять дом. Заложники бродили по саду как слепые или пьяные, натыкаясь на деревья, отфыркиваясь, покачиваясь на нетвердых ногах и внезапно садясь на землю. Они влюбились в это место. Рухни сейчас стена, они бы все равно отсюда не ушли. Начни солдаты подталкивать их в спины винтовками, чтобы они убирались вон, они прибежали бы обратно.

– Так, значит, вам разрешили выйти? – сказал Сесар.

– Ведь он не собирается поселиться на дереве, не так ли? – спросила Роксана.

Больше всего Сесара удивляло, что о нем забыли при построении. Он бы, разумеется, явился. Единственным объяснением могла служить поднявшаяся суматоха. О нем и правда забыли. Все, кроме Роксаны Косс.

– Она не считает меня дураком?

– Парнишка хочет знать, не считаете ли вы его дураком, – перевел Гэн.

Роксана вздохнула: какой же он еще ребенок!

– Сидеть на дереве действительно очень глупо, но к пению это не относится.

– Глупо сидеть на дереве, но петь – совсем не глупо, – перевел Гэн. – Спустись и поговори с ней.

– Что-то мне не верится, – сказал Сесар. На самом деле он уже поверил. Ему уже представилось, как они поют вместе, взявшись за руки, и их голоса сливаются воедино.

– Что ты собираешься делать? Жить на этом дереве? – спросил Гэн. От запрокидывания головы у него уже заболела шея.

– Ты говоришь прямо как Кармен! – объявил Сесар, хватаясь рукой за нижнюю ветку. От слишком долгого сидения на дереве ноги у него затекли, особенно одна, совершенно занемевшая, и, спрыгнув на землю, он рухнул как подкошенный, ударившись головой о ствол.

– Ах! – воскликнула Роксана Косс. Она присела перед ним на колени и приложила руки к его голове. – О боже, я вовсе не имела в виду, чтобы он падал с дерева!

Господин Хосокава заметил на губах мальчишки улыбку. Она едва проступила и тут же исчезла. Глаза он так и держал закрытыми.

– Скажите ей, что с ним все в порядке, – сказал господин Хосокава Гэну. – А ему скажите, что он уже может встать.

Гэн помог Сесару принять сидячее положение, прислонив его спиной к стволу дерева, как тряпичную куклу. Ссадина на голове не помешала ему открыть глаза. Роксана Косс стояла рядом с ним на коленях так близко, что, казалось, он мог заглянуть ей в душу. Заглянуть в синеву ее глаз! Они были еще более глубокими и загадочными, чем он воображал себе, глядя на нее издалека. Она все еще была одета в белую пижаму и халат. V-образный вырез пижамы, находившийся на расстоянии в десять примерно сантиметров от его лица, открывал его взору ложбинку между ее грудей. Интересно, а кто этот японский старик, который ни на минуту от нее не отходит? Похож на президента. Сесар всегда подозревал, что он и есть президент, невзирая на его лживые заявления. Президент всегда был у них под носом, всегда был у них в руках.

– Попрошу внимания! – сказала она, и переводчик перевел ее слова на испанский. Она пропела пять нот и велела ему их повторить. Он увидел таинственную пещеру ее рта, влажную и розовую. Такое интимное место.

Он открыл рот и прокаркал что-то, а потом дотронулся пальцами до своей головы.

– Хорошо, – вздохнула она. – Ты сможешь петь позже. А у себя дома ты пел, перед тем как попасть сюда?

Разумеется, он пел, как все, не думая о том, что поет. Занимался каким-нибудь делом и пел. Он умел подражать голосам других людей, передразнивал радио. Но какое же это пение? Он просто смешил своих близких.

– А он хочет учиться? Есть ли у него желание долго и усердно работать, чтобы мы могли понять, есть ли у него голос?

– Работать с ней? – спросил Сесар. – Вдвоем?

– Надо полагать, что при этом будут присутствовать и другие люди.

Сесар тронул Гэна за рукав:

– Скажите ей, что я очень стесняюсь. Скажите ей, что мне лучше работать только с ней вдвоем.

– Когда ты выучишь английский, то скажешь ей об этом сам, – ответил Гэн.

– Чего он хочет? – вмешался в разговор господин Хосокава. Он встал так, чтобы солнце не падало Роксане в глаза.

– Луну с неба, – сказал Гэн. Потом обратился к мальчику по-испански: – Да или нет? Хочешь ли ты, чтобы она учила тебя петь?

– Разумеется, хочу, – ответил Сесар.

– Мы начнем сегодня же, – сказала Роксана. – Начнем с гамм. – Она похлопала Сесара по руке. Он побледнел и снова закрыл глаза.

– Пусть отдохнет, – сказал господин Хосокава. – Парнишке надо поспать.

Лотар Фалькен приложил обе ладони к стене и начал отжиматься. Затем он принялся делать растяжки и наклоны, касаясь земли кончиками пальцев, качал бедрами, приседал и пружинил на согнутых ногах. Почувствовав, что ноги достаточно разогрелись, он побежал по траве босиком. Солдаты насторожились и нацелили винтовки в его сторону, но он не обратил на них внимания. По сравнению с обычными городскими садами это был большой сад, но все-таки недостаточно большой для полноценного спортивного бега. За несколько минут Лотар обежал его кругом. Голову он держал высоко поднятой, согнутые руки – возле груди. У него была поджарая фигура и красивые длинные ноги. Пока он лежал на диване, никто этого не замечал, но теперь, пока он в ярком солнечном свете наматывал круги по вице-президентскому саду, всем стало ясно, что немецкий производитель лекарств – бывший спортсмен. С каждым кругом он чувствовал, как к нему возвращается сила, как крепнут мускулы, как насыщается кислородом кровь. Ноги приходилось подбрасывать высоко вверх, ведь они утопали в высокой траве. Через некоторое время его примеру последовал Мануэль Флорес из Испании. Поначалу он бежал вровень с Лотаром, но вскоре отстал. К ним присоединился Симон Тибо, который оказался почти таким же сильным бегуном, как Лотар. Виктор Федоров передал сигарету своему другу Егору и тоже пробежал два круга. В такой чудесный день пробежка казалась сплошным удовольствием! На первых же метрах у него сразу же бешено заколотилось сердце.

Пока другие бегали, Рубен Иглесиас полол одну из своих многочисленных клумб. Работы в саду предстояло немерено, но он хотя бы начал. Оскар Мендоса и молодой священник решили ему помочь.

– Ишмаэль! – окликнул вице-президент своего друга. – Что стоишь и подпираешь стену? Иди поработай немножко! Винтовкой, которой ты так гордишься, можно рыхлить почву.

– Не подкалывай парня! – осадил его Оскар Мендоса. – Он единственный, кто мне нравится.

– Вы же знаете, что я не могу! – крикнул Ишмаэль, перебрасывая винтовку с одного плеча на другое.

– Почему же? – не унимался Рубен. – Просто не хочешь марать руки. Держишь их чистыми для игры в шахматы. Ты просто лентяй! – Рубен улыбнулся мальчишке. Ему действительно хотелось, чтобы тот подошел. Он бы показал ему, какие растения полезные, какие нет. Он осознал, что относится к Ишмаэлю как к собственному сыну. Оба вляпались в отвратительную историю, но люди наверняка все поймут, если им как следует объяснить. И в его большом доме найдется место для еще одного ребенка.

– Я и так работаю, – сказал Ишмаэль.

– Я видел его в деле, – сказал Оскар Мендоса, счищая с рук налипшую землю. – Что-что, а работать он умеет. Это на вид он не такой уж здоровяк, зато кость у него крепкая. И к тому же он умный. Не был бы умным, не выигрывал бы в шахматы. – Он подошел поближе к стене. – Ишмаэль, – сказал он. – Я возьму тебя на работу, если, конечно, захочешь. Когда все кончится, приходи ко мне.

Ишмаэль привык к тому, что его дразнят. В детстве над ним издевались родные братья. Немало он натерпелся и от товарищей по отряду. Однажды они обозвали его бадьей, связали ему ноги и бросили в колодец, а потом с интересом наблюдали за тем, как он с головой уходит под холодную воду. Но шутки вице-президента ему нравились. Подкалывая его, тот как будто выделял его из общей массы. Оскар Мендоса не вызывал в нем такого доверия. По его лицу никогда нельзя было догадаться, шутит он или нет.

– Тебе нужна работа? – спросил Оскар Мендоса.

– Не нужна ему работа, – вместо него ответил Рубен, отбрасывая в сторону охапку сорняков. После слов Мендосы он понял, что не должен упустить шанс. – Он будет жить со мной. И у него будет все, что нужно.

Двое мужчин посмотрели друг на друга: оба были настроены серьезно.

– Работа нужна всем, – возразил Мендоса. – Он будет жить с тобой и работать на меня. Как тебе такой вариант, Ишмаэль?

Ишмаэль упер винтовку в землю и посмотрел на них. Жить в этом доме? Они позволят ему остаться? У него будет работа, за которую платят деньги? Он знал, что должен засмеяться и сказать, чтобы они оставили его в покое. Или нет, лучше самому обратить все это в шутку. Кому охота жить в таком смертельно скучном месте, должен ответить он. Только так можно сохранить достоинство, если над тобой смеются. Высмеять насмешников. Но ему слишком хотелось верить, что они говорят правду.

– Да. – Это все, что он смог выдавить.

Оскар Мендоса и Рубен Иглесиас пожали друг другу грязные руки.

– Мы скрепляем наше соглашение на твой счет рукопожатием, – сказал Рубен. Он и не думал скрывать своей радости. – Так сказать, решено и подписано. – У него будет еще один сын. Он усыновит его по закону. Его имя станет: Ишмаэль Иглесиас.

Священник, который наблюдал за всем происходящим со стороны, сел на корточки и сложил на коленях руки. У него похолодело в груди от страха. Зачем они говорят об этом с Ишмаэлем? Они что, забыли, где находятся? Им всем надо быть предельно осмотрительными. Нельзя рассуждать о будущем – иначе оно не наступит.

– Пока мы здесь, отец Аргуэдас может научить тебя катехизису. Не правда ли, святой отец? Сейчас мы пойдем домой, а после урока вместе пообедаем. – Рубен Иглесиас сам уверовал в свои фантазии. Сейчас он позовет жену и скажет ей, что у них хорошие новости. Попросит Месснера, и тот кликнет его жену. А уж когда та увидит парня, наверняка его полюбит.

– Разумеется, научу, – сказал священник. Голос его дрожал, но этого никто не заметил.

Глава десятая

Господин Хосокава научился находить дорогу в темноте. Бывали ночи, когда он, вместо того чтобы понапрасну напрягать зрение, нарочно закрывал глаза. Он выучил привычки всех террористов, знал, кто куда ходит и кто где спит. Через тех, кто предпочитал спать на полу, он осторожно перешагивал. Кончиками пальцев ощупывал углы, избегал скрипучих половиц, отодвигал дверную щеколду так, что ее скрип сливался с шорохом листьев за окном. Он так искусно передвигался по дому, что, не будь у него определенной цели, поддался бы искушению и бродил из комнаты в комнату просто потому, что у него это получалось. Стоит ему захотеть, порой думал он, и он спокойно сбежит – откроет дверь, выйдет в сад и выскользнет за ворота. Но пока он этого не хотел.

Все свои навыки он приобрел с помощью Кармен, которая учила его, не прибегая к услугам переводчика. Наука осторожности не нуждается в словах. Всему, что требовалось отчаявшемуся господину Хосокаве, Кармен научила его в два дня. Он продолжал таскать с собой блокнот, каждое утро добавляя в него по десять испанских слов, но его мозг не желал их запоминать. Зато у него обнаружился настоящий талант к молчанию. Он легко читал по глазам Кармен сигналы одобрения или тревоги, правильно понимал каждое касание ее рук. Она научила его двигаться по дому на виду у всех и при этом оставаться незамеченным. Ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы кто-нибудь догадался, куда он направляется. Прежде господин Хосокава не подозревал, что Кармен в совершенстве владеет этим искусством, но ее искусство в том и состояло, чтобы превратиться в невидимку. В доме, где полно мужчин, красивой молодой девушке трудно не привлечь к себе внимания. Тем не менее Кармен могла спокойно пройти мимо любого парня, и через минуту он забывал о ней и ее красоте. Кармен умела ходить, почти не вызывая вокруг себя колебаний воздуха. Она не кралась. Не пряталась за роялем или за спинкой кресла. Она шагала посередине комнаты, ровно держа голову и не производя ни малейшего шума. В сущности, она обучала его этому умению с первого дня их пребывания в этом доме, но он только сейчас усвоил ее уроки.

Она могла бы и дальше провожать его наверх каждую ночь. Она сама сказала об этом Гэну. Но то, что он научился проделывать этот путь самостоятельно, было к лучшему. Ничто не делает человека таким неуклюжим, как страх, а она научила его не бояться.

– Выдающаяся девушка! – повторял Гэну господин Хосокава.

– Похоже, что так, – отвечал Гэн.

Господин Хосокава награждал его едва заметной понимающей улыбкой и притворялся, что им больше нечего сказать друг другу. Это тоже входило в число условий их негласного договора. Частная жизнь. Теперь у господина Хосокавы была своя частная жизнь. Разумеется, она была у него и раньше, но теперь он ясно понимал, что в его прежней жизни не было ничего, что могло бы действительно считаться его личным делом. Это не значит, что у него раньше не было секретов. У него они оставались и теперь. Но у него появилось нечто, принадлежащее не только ему, но и еще одному человеку, и вошедшее в его плоть и кровь, став его органичной и неотъемлемой частью. Он удивлялся: неужели у всех людей есть частная жизнь? У его жены, например? Вполне возможно, что все эти годы он был одинок и не знал, что рядом существует другой, настоящий мир, о котором ему никто не удосужился рассказать.

В первые месяцы заключения он крепко спал по ночам, но теперь научился засыпать в нужный час и просыпаться в кромешной тьме без помощи будильника. Очень часто, проснувшись, он замечал, что Гэна уже нет. Тогда он вставал и тоже уходил, спокойно и бесшумно, не вызывая ни у кого ни малейших подозрений. Если бы кто-нибудь его увидел, то наверняка подумал бы, что он направляется в туалет или выпить стакан воды. Он перешагивал через своих товарищей и через кухню шел к черной лестнице. Однажды он увидел под дверью посудной кладовки свет, и ему показалось, что там кто-то шепчется, но он не стал задерживаться и выяснять, в чем дело. Это его не касалось, не препятствовало его намерениям. Он скользил вверх по черной лестнице. Никогда еще он не чувствовал себя так комфортно. Однажды ему пришло в голову, что он никогда еще не был настолько живым и в то же время бесплотным, похожим на привидение. Как было бы замечательно, если бы он мог карабкаться по этой лестнице до скончания века, всегда оставаясь любовником, спешащим на свидание к своей возлюбленной. Он был невыразимо счастлив, и каждый шаг по лестнице делал его еще счастливее. Ему хотелось остановить время. Но и переполненный своей любовью, он не мог полностью избавиться от мысли, что каждую проведенную вместе ночь им следует рассматривать как чудо – по тысяче разных причин, главная из которых заключалась в том, что рано или поздно их роман закончится. Он старался не давать воли мечтам о том, что он получит развод, будет переезжать за своей любовью из города в город и сидеть в первом ряду на каждом ее спектакле. Он был бы счастлив сделать это, бросить все к ее ногам. Но он прекрасно понимал, что сейчас они находятся в чрезвычайных обстоятельствах и что, если им суждено когда-нибудь вернуться к прежней жизни, наверняка у них все будет иначе.

Когда он открывал дверь в ее комнату, в его глазах стояли слезы. Он был благодарен темноте за то, что она их скрывала. Он не хотел, чтобы Роксана видела, что с ним происходит неладное. Она подходила к нему, он зарывался заплаканным лицом в ее пахнущие лимоном волосы. Он был влюблен. Еще никогда в жизни он не испытывал такой нежности к другому человеку. И никогда не получал такой нежности в ответ. Может быть, частной жизни и не суждено длиться вечно. Может быть, она достается всем понемножку, а оставшиеся дни люди проводят в воспоминаниях.

Кармен и Гэн приняли решение: два часа в посудной кладовке они тратят на учебу и только потом занимаются любовью. Кармен по-прежнему относилась к занятиям с полной серьезностью и демонстрировала необычайные успехи. Запинаясь и хромая, она уже могла прочесть целый абзац, не прибегая к помощи Гэна. Она с головой погрузилась в изучение английского и уже знала с десяток глаголов во всех формах и около сотни существительных и прилагательных. Кроме того, она не оставляла надежд взяться за японский, чтобы разговаривать с Гэном на его родном языке, когда все это закончится и они по ночам будут спать в одной постели. Гэн точно так же был тверд в намерении продолжать уроки. Разве не глупо – зайти так далеко и бросить все только потому, что у них любовь? А в чем, собственно, заключается любовь? В том, чтобы желать лучшего предмету своей любви, помогать ему добиться успехов в жизни. Нет, они ни за что не откажутся от двух часов занятий, и не имеет значения, что на самом деле они хотят заниматься совсем другими вещами. Сначала занятия, а все остальное потом. Кармен стащила с кухни таймер для варки яиц. Работа прежде всего.

Первым делом – испанский язык. В комнате дочери вице-президента Кармен нашла несколько сложенных в стопку школьных учебников. Тоненькие книжечки с нарисованными на обложке щенками и толстая тетрадь с чистыми разлинованными страницами, для упражнений по письму. Девочка успела использовать только пару страниц. Она красивыми закругленными буквами написала алфавит, цифры и свое имя – «Имельда Иглесиас». Кармен приписала внизу свое имя и слова, которые диктовал ей Гэн: «pescado» – «рыба», «calcetin» – «носок», «sopa» – «суп». Ему захотелось поцеловать ее в шею. Он не собирался прерывать урок. Она склонялась над тетрадью, стараясь выводить буквы так же ровно, как восьмилетняя дочь вице-президента. На страницу упали две пряди густых волос. Кармен не обратила на это внимания; от усердия она закусила нижнюю губу. Он в это время мучился вопросом, можно ли умереть от чрезмерного желания. В тесном пространстве кладовки его нос хорошо различал запахи: вот лимон и пыль, вот ее выгоревшая на солнце военная форма, вот нежный аромат ее кожи. Тридцать секунд, чтобы поцеловать ее в шею. Он не просит слишком многого. Он даже не возражает, если она будет продолжать писать. Он поцелует ее совсем легко, ее карандаш даже не оторвется от страницы.

Когда она подняла голову, то увидела его лицо совсем близко от себя и больше уже не могла вспомнить, какое слово он ей продиктовал. Но даже если бы он повторил его снова, она бы все равно не сумела его написать: она забыла, как пишутся буквы. Помочь ей мог только поцелуй, один-единственный поцелуй, который просветлил бы ее разум и позволил вернуться к работе. Она была совершенно уверена, что благодаря одному поцелую сможет учиться всю ночь. Она не станет от этого плохой ученицей. Больше она уже не могла думать о буквах. Ее голова была занята только деревьями, травой, черным ночным небом и запахом жасмина, как было в ту ночь, когда он впервые стащил с нее через голову рубашку, упал на колени и начал целовать ее груди и живот.

– Картина, – нетвердым голосом сказал Гэн.

Возможно, ей не слишком подходила избранная им методика, но при слове «пирог» она, как дрессированная собака, совершенно потеряла голову, потому что стоило ему его произнести, как она оказалась в его объятиях; тетрадь упала, карандаш покатился по полу. Они пили друг друга жадными, ненасытными глотками, сплетали языки и катались по полу, наталкиваясь на нижние полки, уставленные аккуратными стопками тарелок.

В ту ночь они больше не возвращались к занятиям. Назавтра они договорились по-другому: час занятий, и только потом – немножко любви. Оба были настроены очень серьезно, но выдержали всего минуты на три дольше, чем в предыдущую ночь. Они крепились, как могли, сдерживали любовный голод, но все заканчивалось так же, как накануне.

Они без конца сокращали время урока, но ни разу не дотянули до его конца. Гэн предложил начинать с любви, а потом переходить к учебе, но и этот план показал себя не с лучшей стороны. Чаще всего они просто засыпали, тесно прижавшись друг к другу. Как солдаты на поле брани, остававшиеся лежать там, где их сразила пуля. В другие ночи им хотелось повторить свои любовные игры, но в таких случаях они все-таки успевали кое-что сделать в промежутке. Ближе к рассвету они целовали друг друга на прощание, и Кармен уходила спать в коридор под дверь Роксаны Косс, а Гэн возвращался на пол рядом с диваном господина Хосокавы. Иногда они слышали легкий шорох его шагов, когда он спускался вниз по лестнице. Иногда Кармен видела, как он проходит мимо нее в холле.

Знал ли об этом кто-нибудь еще в доме? Возможно, но все помалкивали. Подозрения вызывали только Роксана Косс и господин Хосокава, которые, не стесняясь, держались в присутствии других за руки или обменивались быстрыми поцелуями. На Гэна и Кармен смотрели лишь как на соучастников, помогающих любовникам устраивать свидания. Роксана Косс и господин Хосокава, внешне мало интересовавшиеся происходящим вокруг, все же принадлежали к одному с ними племени – племени заложников. В нее было влюблено так много мужчин, что никто не удивился, когда и она влюбилась в одного из них. Но с Гэном и Кармен дело обстояло иначе. Хотя командиры не могли обходиться без переводческих и секретарских услуг Гэна и считали его блестящим и любезным молодым человеком, они никогда не забывали, кто он такой. Если заложники едва замечали Кармен, привычно опускавшую глаза и никогда не тыкавшую в них оружием, все знали, что, стоит командиру отдать ей приказ, она тут же его исполнит.

Постепенно условия жизни заложников, включая влюбленных, улучшились. Входная дверь, однажды распахнувшись перед ними, теперь открывалась регулярно. Каждый день они выходили на свежий воздух и грелись на солнышке. Лотар Фалькен убедил остальных бегать вместе с ним. Он заставлял их выполнять комплекс упражнений, а затем возглавлял пробежку вокруг дома. Террористы играли в футбол с мячом, который нашли в подвале дома. Порой обитатели дома устраивали матчи: террористы против заложников, но, поскольку террористы были гораздо моложе и лучше тренированы, они всегда выигрывали.

Теперь Месснер, приходя к ним, как правило, находил всех в саду. На сей раз священник оторвался от клумбы, которую вскапывал, и махнул ему рукой.

– Что творится в мире? – спросил отец Аргуэдас.

– Нетерпение нарастает, – ответил Месснер. Он с каждым днем говорил по-испански все увереннее, но все-таки поинтересовался, где Гэн.

Отец Аргуэдас указал на распростертую под деревом фигуру:

– Спит. Они его совсем заездили. И вас тоже. Вас тоже заездили. Не сочтите за бестактность, но вы выглядите усталым.

Действительно, с некоторых пор Месснер утратил хладнокровие, которое так успокаивающе действовало на заложников. За эти четыре с половиной месяца он постарел на десять лет, и, хотя всех остальных происходящее, казалось, заботило все меньше и меньше, он день ото дня терзался все сильнее.

– Солнце влияет на меня не очень благоприятно, – сказал он. – Швейцарцы рождены, чтобы жить в тени.

– Да, жарко, – согласился священник. – Зато растения чувствуют себя превосходно. Дождь, солнце, засуха – им все нипочем, растут себе и растут.

– Не хочу отрывать вас от работы. – Месснер тронул отца Аргуэдаса за плечо. Сколько попыток он предпринял, чтобы освободить священника, но тот не воспользовался ни одной. Не пожалеет ли отец Аргуэдас о том, что остался? Но, судя по всему, он ни о чем не жалел. Очевидно, сожаления были свойственны его натуре не в такой степени, как Месснеру.

С боковой лужайки прибежали Пако и Ренато. Они должны были обыскать Месснера, но ограничились тем, что охлопали его карманы и тут же снова убежали на лужайку, которую теперь называли футбольным полем: ради обыска игра в футбол была приостановлена.

– Гэн, – произнес Месснер, дотрагиваясь до спящего носком своего башмака. – Ради бога, поднимайтесь!

Казалось, Гэн спит сном запойного пьяницы или наркомана. Рот его был открыт, руки раскинуты в стороны. Из горла вылетал какой-то булькающий храп.

– Эй, переводчик! – Месснер наклонился над головой Гэна и пальцами приподнял ему веко. Гэн стряхнул с себя его руку и медленно открыл глаза.

– Вы сами говорите по-испански, – глухо сказал он. – Вы могли это делать с самого начала. А теперь оставьте меня в покое. – Он перекатился на бок и подогнул колени к подбородку.

– Я не говорю по-испански! Я вообще не умею говорить! Вставайте! – Месснеру показалось, что земля под ними дрогнула. Но ведь и Гэн должен был почувствовать толчок? Или это ему померещилось? Что вообще понимают все эти инженеры? Кто даст гарантию, что рано или поздно земля не поглотит их всех: и оперную диву, и рядовых преступников? Месснер опустился на колени и приложил ладони к траве. Он немного успокоился, решив, что все это ему почудилось, и снова потряс переводчика за плечо.

– Гэн, послушайте меня! – по-французски сказал он. – Мы должны уговорить их сдаться! Сегодня же! Все это не может больше продолжаться. Вы меня понимаете?

Гэн снова перекатился на спину, потянулся, как кошка, а затем закинул руки за голову.

– С тем же успехом мы можем уговорить деревья обрасти птичьими перьями. Что вы суетитесь, Месснер? Разве вам не ясно, что они не хотят никаких переговоров? Особенно с такими, как мы.

С такими, как мы. Очевидно, подумал Месснер, Гэн имеет в виду, что он плохо справляется со своими обязанностями. Зачем тогда он провел эти четыре с половиной месяца в номере отеля, вдали от Женевы, хотя приехал сюда для того, чтобы слегка развлечься и отдохнуть? Обе стороны вели себя на редкость неуступчиво, особенно сторона, засевшая в доме и не желавшая понимать, что ни одно правительство никогда не пойдет на уступки похитителей, как бы ни складывались обстоятельства. Правительство никогда не сдается, а если говорит, что сдается, то лжет. Всегда! Это абсолютно точно. Насколько понимал Месснер, в его обязанности не входило искать компромисс: он должен был всего лишь уберечь обе стороны от трагедии. Но даже на это у него уже почти не осталось времени. Несмотря на ритмичный топот бегунов по дорожкам вокруг дома и стук мяча на футбольном поле, он явственно ощущал, что под землей что-то происходит.

Красный Крест, как и Швейцария, всегда стоял за мирный нейтралитет. Месснер давно снял свою повязку, но не изменил своим принципам. Члены Красного Креста приносят заложникам еду и медикаменты, иногда передают документы для переговоров. Но они не шпионы! Не агенты! Иоахим Месснер ни слова не скажет террористам о планах военных, как ни слова не скажет военным о том, что происходит в стенах этого дома.

– Вставайте! – снова сказал он.

Гэн неохотно сел и протянул руку Месснеру, чтобы тот помог ему подняться на ноги. Здесь что, был пикник? С какой стати они пьянствуют в такую рань? Похоже, что и заложники вовсе не страдают. Все выглядят прекрасно: розовощекие и энергичные.

– Командиры, очевидно, на футбольном поле, – сказал Гэн. – Они тоже, наверное, играют.

– Вы должны мне помочь, – сказал Месснер.

Гэн пригладил волосы, пытаясь придать им подобие порядка, и, окончательно проснувшись, положил руку на плечо друга:

– Разве я вам когда-нибудь отказывал?

Командиры не играли в мяч; они сидели на краю поля на трех складных железных стульях, обнаруженных во внутреннем дворике. Альфредо выкрикивал игрокам инструкции, Эктор с неослабным интересом следил за игрой, а командир Бенхамин подставлял лицо под лучи солнца. Их ноги утопали в высокой траве.

Хильберто провел мастерский финт. Гэн подождал окончания игры, чтобы объявить о прибытии гостя.

– Сеньоры, – сказал он, обращаясь ко всем троим. – Месснер здесь.

– Потом, – сказал командир Эктор. Сегодня утром у его очков сломалась вторая дужка, и он вынужден был придерживать их на носу, как пенсне.

– Мне надо с вами поговорить, – сказал Месснер. В его голосе появилась настойчивость, какой не было раньше, но за криками игроков ее никто не заметил.

– Ладно, говорите, – сказал Эктор. Альфредо, не отрываясь, наблюдал за игрой, а Бенхамин даже не открыл глаза.

– Мне надо поговорить с вами в доме. Мы должны обсудить вопрос переговоров.

Альфредо повернул голову к Месснеру:

– Они действительно готовы к переговорам?

– Я имею в виду вашу позицию.

Эктор отмахнулся от Месснера как от надоедливой мухи.

– Вы отнимаете у нас время. – Он снова всецело переключил внимание на игру и закричал: – Франсиско! Мяч!

– Послушайте меня, – сказал Месснер по-французски. – Хотя бы один раз. Я сделал для вас очень много. Я приносил вам еду и сигареты. Я передавал ваши послания. Сегодня меня попросили серьезно с вами поговорить. – Даже на ярком солнце лицо Месснера оставалось бледным. Гэн взглянул на него, а потом перевел его слова, стараясь как можно точнее воспроизводить его интонацию. Оба они стояли рядом, но командиры потеряли к ним всякий интерес. Обычно в таких случаях Месснер сразу уходил, но сейчас он продолжал стоять со скрещенными на груди руками и ждал.

– Может, хватит? – прошептал ему Гэн по-английски, но Месснер на него даже не посмотрел. Они простояли так более получаса.

В конце концов Бенхамин открыл глаза.

– Хорошо, – сказал он. Его голос звучал не менее устало, чем у Месснера. – Пойдемте ко мне в кабинет.

Сесар, бесстрашно исполнивший перед слушателями арию из «Тоски», предпочитал упражняться днем, когда все выходили в сад. Особенно потому, что эти упражнения ограничивались гаммами, которые казались ему занятием бесполезным и унизительным. Они с Роксаной Косс никогда не оставались наедине. В этом доме вообще не существовало такого понятия, как уединение. Като был здесь, потому что он играл на рояле, и господин Хосокава был здесь, потому что он был здесь всегда. Был здесь и Ишмаэль, которого регулярно выгоняли из футбольной команды: они с господином Хосокавой сидели за шахматами, придвинув к роялю журнальный столик. Ни Ишмаэль, ни Сесар не расставались с оружием – на тот случай, если им повезет остаться на всю жизнь в этом доме; тогда им придется его защищать. Если бы Сесар начал жаловаться на присутствие посторонних – и если бы кто-нибудь перевел его слова Роксане Косс с испанского на английский, а потом ее ответ с английского на испанский, – то он услышал бы от нее, что вокал – это искусство, адресованное людям, а потому ему следует привыкать к аудитории. Он хотел разучивать песни, арии, целые оперы, но она заставляла его петь гаммы и какие-то бессмысленные отрывки. Она заставляла его издавать рык, прищелкивать губами и задерживать дыхание до тех пор, пока он не падал на стул, опуская голову между колен. Если бы она разрешила ему петь песни под аккомпанемент, он созвал бы всех, но она говорила, что это право ему еще надо заслужить.

– Это тот самый парень, который поет? – спросил Месснер. – Его зовут Сесар? – Он остановился в гостиной послушать его, и командир Бенхамин с Гэном остановились рядом. На Сесаре была слишком короткая, особенно в рукавах, курточка, и его тощие руки торчали наружу, как палки.

Бенхамин очень гордился своим подчиненным.

– Он теперь поет целыми днями, – сказал он. – Вы просто попали в плохой момент. Сесар поет постоянно. Сеньорита Косс говорит, что у него большой талант и есть все задатки, чтобы стать великим певцом, таким же, как она.

– Помни о дыхании! – сказала Роксана и глубоко втянула в себя воздух, чтобы показать ему, как это делается.

Но Сесар, встревоженный появлением командира, споткнулся на первой же ноте.

– Спроси ее, как у него дела, – обратился командир к Гэну.

Роксана коснулась плеча Като, и тот тут же снял руки с клавиатуры, как будто она повернула выключатель. Сесар пропел еще три ноты, пока не сообразил, что аккомпанемента больше нет.

– Мы только начали занятия, но я думаю, что у него огромный потенциал, – сказала Роксана.

– Пусть он споет что-нибудь для Месснера, – попросил командир Бенхамин. – Месснеру сегодня очень нужны песни.

Роксана Косс согласилась.

– Хорошо, – сказала она. – Послушайте вот это. Мы над этим работали.

Она напела мелодию – тихонько, так, чтобы слышал только Сесар. Он не умел ни читать, ни писать по-испански и уж тем более не знал итальянского языка, но обладал сверхъестественной способностью запоминать и повторять звуки, заставляя слушателей верить, что он понимает, о чем поет. Като заиграл «Меланхолию» Беллини – первую вещь, открывающую альбом его ариетт. Гэн узнал эту музыку. В дневное время он часто слышал ее из окон гостиной. Сесар закрыл глаза, потом посмотрел в потолок. «О Меланхолия, милосердная нимфа, тебе посвящаю я свою жизнь!» Когда он забывал строчку, Роксана Косс подпевала ему неожиданным тенором: «Молил я богов о холмах и водах, и вот они вняли моим молитвам». Сесар повторял за ней. Он напоминал только что родившегося теленка, впервые поднимающегося на нетвердые ножки: зрелище одновременно жалостливое и прекрасное. Как теленок с каждым шагом все лучше овладевает искусством ходьбы, так Сесар с каждой нотой пел все увереннее и раскованнее. Песенка была короткой и закончилась, едва начавшись. Командир захлопал, Меснер присвистнул.

– Не перехвалите его, – сказала Роксана. – А то вы его испортите.

Сесар, красный то ли от гордости, то ли от недостатка воздуха, поклонился.

– Ну, глядя на него, этого не скажешь, – сказал Бенхамин и направился в свой кабинет. За ним последовали Месснер и Гэн. – Вот вы удивляетесь, а ведь нет таких славных дел, которых мы не могли бы совершить, догадайся мы, как к ним подступиться.

– Я вот точно знаю, что никогда не смогу петь, – сказал Месснер.

– Я знаю это не хуже вас. – Командир Бенхамин зажег в комнате свет, и все трое сели.

– Я хотел вам сказать, – начал Месснер, – что очень скоро мне, по-видимому, запретят сюда приходить.

Гэн испугался. Как это: Месснеру запретят приходить?

– Вы потеряли работу? – спросил командир.

– Правительство считает, что и так потратило слишком много сил на переговоры.

– Что-то я не заметил с их стороны никаких усилий. Они не сделали нам ни одного разумного предложения.

– Я говорю это как человек, который вам симпатизирует, – продолжал Месснер. – Я не претендую на то, чтобы быть вашим другом, но хочу, чтобы всем в этом доме стало лучше. Сдайтесь! Прямо сегодня! Встаньте в такое место, где вас будет хорошо видно, и поднимите руки! – Месснер понимал, что его речь звучит неубедительно, но других слов найти не мог. В волнении он говорил на всех известных ему языках: родном немецком; французском, на котором учился в школе; английском, который изучил в молодости, когда четыре года прожил в Канаде; наконец, на испанском, который с каждым днем знал все лучше. Гэн старался изо всех сил, чтобы совладать с этими обрывками языков, но после каждой фразы ему приходилось делать паузу и думать. Неспособность Месснера остановиться на каком-то одном языке пугала его больше всего. Времени, чтобы сосредоточиться на смысле слов, ему не давали.

– А как насчет наших требований? Может быть, вам следовало говорить с ними в таком же тоне? Вы пытались убеждать их по-дружески?

– Они не пойдут ни на какие уступки, – ответил Месснер. – У вас нет никаких шансов, неважно, сколько это еще продлится. Можете мне поверить.

– Тогда мы убьем заложников.

– Нет, вы этого не сделаете, – сказал Месснер и потер свой глаз. – Я сказал вам при нашей первой встрече, что вы вменяемый человек. Даже если вы их убьете, это ничего для вас не изменит. Правительство тем более откажется вести с вами торг.

Снизу до них донесся голос Роксаны, которая спела какую-то музыкальную фразу, и Сесар ее повторил. Потом они вместе повторяли ее снова и снова, и получалось очень красиво.

Бенхамин некоторое время слушал музыку, а потом, как будто прозвучала фальшивая нота, ударил кулаком по шахматному столику. Впрочем, сегодня игра шла в другой комнате.

– Почему вы считаете, что это мы обязаны идти на уступки? Все считают, что мы должны сдаться только потому, что у нас за плечами долгая история поражений! Я пытаюсь освободить знакомых мне людей из тюрьмы! Я не собираюсь садиться туда вместе с ними. И у меня нет намерения отправлять в эти подвалы моих солдат! Я скорей предпочту увидеть их мертвыми, чем заживо погребенными!

«Ты увидишь их мертвыми, – подумал Месснер, – и у тебя не будет шанса увидеть их заживо погребенными». Он вздохнул. Нет, такого места, как Швейцария, не существует. И времени не существует. Он находился здесь всегда и останется здесь навеки.

– Боюсь, что у вас всего два варианта, – сказал он.

– Переговоры окончены! – Командир Бенхамин поднялся со своего места. Кожа его пылала. Каждое произнесенное и каждое услышанное им слово заставляло воспаляться пораженные лишаем участки лица.

– Они не могут окончиться! Мы должны продолжать переговоры до тех пор, пока не придем к согласию, таков приказ. Я умоляю вас подумать об этом.

– Месснер, а чем, по-вашему, я занимаюсь целыми днями? – Командир вышел из комнаты.

Гэн и Месснер остались одни в гостевой спальне, где заложникам не разрешалось находиться без охраны. Они слушали тиканье изящных французских часов на стене.

– Мне кажется, я больше этого не вынесу, – произнес наконец Месснер.

Не вынесет чего? Гэн считал, что все идет к лучшему, и не только для него. Люди стали счастливее. Посмотрите на них: они гуляют в саду! Бегают, занимаются спортом.

– Ситуация патовая, – сказал Гэн. – И может длиться сколь угодно долго. Пусть они оставят нас в покое, мы сами справимся.

– Вы что, заболели? – спросил Месснер. – Когда-то вы были здесь самым разумным человеком, а теперь сошли с ума, как все остальные. Вы что, полагаете, что они превратят это место в зоопарк, будут носить сюда еду и брать деньги за билеты? «Смотрите, как беззащитные заложники и свирепые террористы мирно сосуществуют под одной крышей!» Это не может долго продолжаться. Кто-нибудь положит этому конец, и вопрос только в том, кто именно примет решение и возьмет на себя ответственность за издержки.

– Вы считаете, что военные уже разработали план?

Месснер посмотрел на него с состраданием:

– Если вы здесь, то это не значит, что весь остальной мир перестал существовать.

– Это значит, что они их арестуют?

– В лучшем случае.

– Командиров?

– Всех до одного.

Всех до одного? Нет, в это число не должна попасть Кармен. А также Беатрис, Ишмаэль и Сесар. Перебрав в уме всех террористов, Гэн пришел к выводу, что не желает зла никому, даже хамам и дуракам. Он женится на Кармен. Он попросит отца Аргуэдаса скрепить их брак, чтобы все было законно, и, когда за ними придут, он сможет с полным основанием сказать, что она его жена. Но его брак спасет только ее одну, пусть для него она важнее всех. Для других он не мог придумать ничего. Неужели он дошел до того, что хочет спасти всех? Людей, которые столько времени держали его на прицеле и до сих пор не выпускают на свободу? Неужели он всех их полюбил?

– Что мы можем сделать? – спросил Гэн.

– Вы можете попытаться склонить их к сдаче, – сказал Месснер. – Но, если честно, я не уверен, что даже это им поможет.

Всю свою жизнь Гэн работал над тем, чтобы правильно произносить раскатистое итальянское «р» или причудливые сочетания датских гласных. Он помнил, как в детстве в родном Нагано сидел на кухне на высоком стуле и копировал американский акцент своей матери, чистившей овощи для обеда. Она окончила школу в Бостоне, да и по-французски говорила не хуже, чем по-английски. Его дед по отцовской линии в молодости работал в Китае, так что его отец хорошо владел китайским языком, а в школе изучал русский. В детстве Гэну казалось, что языки можно переключать, как телевизионные программы, и он изо всех сил старался не ударить в грязь лицом. Он и его сестры играли не в игрушки, а в слова. Они много читали, писали карточки с новыми словами, в поезде метро слушали обучающие записи. Гэн на этом не остановился. Полиглот от природы, он никогда не рассчитывал только на свой талант. Он постоянно учился. Он был рожден, чтобы учиться.

Но последние месяцы перевернули его жизненные установки на сто восемьдесят градусов, и теперь Гэн находил не меньше прелести в забывании прежних знаний, чем в накоплении новых. Он забывал так же усердно, как прежде познавал. Он ухитрился забыть, что Кармен состояла в террористической организации, захватившей его в заложники. Это далось ему непросто. Он заставлял себя практиковаться каждый день и наконец увидел в Кармен только любимую женщину. Он забыл о прошлом и будущем. Он забыл свою страну, свою работу, не желал думать о том, что с ним станет, когда все завершится. Он забыл о том, что в его нынешней жизни скоро будет поставлена точка. И в этом порыве Гэн был не одинок. Кармен тоже ничего не помнила. Она не помнила запрета на установление дружеских связей с заложниками. Поскольку просто так отмахнуться от этого запрета было нельзя, Кармен искала опору в поведении других солдат. Так, Ишмаэль ничего не помнил потому, что хотел стать вторым сыном Рубена Иглесиаса и получить работу в фирме у Оскара Мендосы. В мыслях он уже делил комнату с сыном Рубена Марко и – как старший брат – заботился о нем и учил жизни. Сесар все забыл потому, что Роксана Косс пообещала взять его с собой в Милан и учить петь. Он видел себя на сцене рядом с ней, под дождем из прекрасных цветов. Командиры способствовали всеобщей беспамятности, не замечая воцарившейся в доме атмосферы расслабленности и любви. Это давалось им тем легче, что они сами хотели многое забыть. Например, то, что именно они завербовали всех этих молодых людей, вырвали их из семей под предлогом борьбы за правое дело, сулили им златые годы и возможность показать себя. Они хотели забыть, что президент страны не явился на прием, на котором они планировали его захватить, и им пришлось менять планы и брать в заложники совсем других людей. Но главное, о чем им не хотелось вспоминать, так это о том, что они не позаботились о путях отступления. Они надеялись, что, если им хватит терпения, выход найдется сам собой. Зачем им было думать о будущем? О будущем не думал и никто из заложников. Отец Аргуэдас гнал от себя подобные мысли. По воскресеньям он служил мессу. Отправлял церковные таинства: причащал, исповедовал, даже отпевал покойника. Он заботился о душах обитателей дома, а все остальное не имело для него значения. Зачем ему было думать о будущем? Роксану Косс будущее совершенно не интересовало. Ей удалось стереть из памяти все то, что раньше она считала важным, и меньше всего ее тревожило, что у ее любовника есть жена. Она не думала о том, что в Японии он управляет огромной корпорацией, и о том, что они говорят на разных языках. Забвению поддались даже те, кто не должен был ничего забывать. Они жили мгновением и загадывали вперед не больше чем на час. Лотар Фалькен думал только о пробежках вокруг дома. Виктор Федоров думал о карточных партиях с друзьями и бесконечно обсуждал с ними свою любовь к Роксане Косс. Тецуа Като думал о своих обязанностях аккомпаниатора и больше ни о чем. Слишком тяжкий труд – помнить о вещах, которых у тебя нет. Исключение составляли Месснер, чья работа заключалась именно в том, чтобы помнить, и Симон Тибо, который даже во сне мог думать только о своей жене.

Вот почему Гэн, понимая, что впереди их ждет реальная опасность, постарался выкинуть эту мысль из головы едва ли не в ту же минуту, как Месснер покинул дом. Он напечатал новый список требований к командирам, потом помог готовить ужин. Спать он лег, как обычно, и проснулся в два часа ночи, чтобы отправиться в посудную кладовку на свидание с Кармен. Он рассказал ей все, уже освободившись от волнения, которое испытывал днем. Он успел о нем забыть.

– Я обеспокоен словами Месснера, – сказал Гэн. Кармен сидела у него на коленях, обхватив его руками за шею. «Я обеспокоен». Это было самое сильное слово, которое он нашел.

Кармен, которой следовало внимательно выслушать его и засыпать вопросами о собственной безопасности и безопасности своих товарищей, только поцеловала его, потому что и она в полной мере овладела искусством забывать. Они овладели им вместе. Поцелуй как будто погрузил их в глубокое и чистое озеро, стирающее память.

– Подождем, а там видно будет, – сказала Кармен. Могли ли они что-нибудь предпринять, попытаться удрать? У них для этого были все возможности: террористы совершенно распустились. Никто ни за кем не следил. Гэн запустил руки ей под рубашку, ощутил под пальцами ее острые лопатки.

– Надо сбежать, – сказала она. Но ее наверняка поймают и станут пытать. Так говорили ей командиры во время тренировок. И под пытками она расскажет им все. Она уже не помнила, о чем именно никому не должна рассказывать, – о чем-то таком, что могло привести к гибели ее товарищей. На свете существовало два места, где она могла укрыться: в доме и вне дома, и еще вопрос, где безопаснее. В доме, в посудной кладовке, она чувствовала себя спокойнее, чем где-либо еще. Ей было ясно, что святая Роза Лимская обитает здесь, в этом доме. И Кармен находится под ее защитой. Святая услышала ее молитвы. Лучше держаться своей святой. Она снова поцеловала Гэна. Все девчонки мечтают о такой любви, как у нее.

– Надо бы это обсудить, – сказал Гэн. Но она уже сняла рубашку и расстелила ее на полу. Этот импровизированный ковер так и манил их лечь. И они легли.

– Давай обсудим, – прошептала она, блаженно закрывая глаза.

Как только Роксана Косс влюбилась, она тут же влюбилась снова. Это были два разных, но связанных одно с другим переживания, – одно накладывалось на другое, – так что мысленно она не могла их разделить. Кацуми Хосокава вошел в ее комнату посреди ночи и долго стоял у двери, держа ее в своих объятиях. Казалось, он явился откуда-то, где никому, кроме него, не удалось выжить, – с места авиакатастрофы или кораблекрушения, и теперь был способен лишь на одно: держать ее в своих объятиях. Они не могли разговаривать друг с другом, но Роксана Косс не считала, что язык является единственным способом общения. Кроме того, о чем тут говорить? Они понимали друг друга без слов. Она прижалась к нему, обхватила руками его шею, он обнял ее за спину. Иногда она ему кивала, иногда он покачивал ее, словно баюкая. Прислушиваясь к тому, как он дышит, она подумала, что он, наверное, плачет. Она его понимала. Она сама плакала. Она плакала от облегчения, наступившего оттого, что он рядом с ней в темной комнате. Такое облегчение испытываешь, когда тебя любят и когда ты любишь. Они бы простояли так всю ночь, и он так и ушел бы, не сказав ни слова, если бы она не завела руку себе за спину, не обхватила бы его ладонь и не повела его к постели. Есть много способов разговаривать друг с другом. Он поцеловал ее, она откинулась на спину. Шторы на окнах были задернуты, и в комнате стояла полная темнота.

Утром она на минутку проснулась, потянулась, перевернулась на другой бок и снова заснула. Она понятия не имела о том, сколько спала, но вдруг услышала пение, и ее пронзила мысль: она не одна. Она не влюбилась в Сесара, она влюбилась в его пение.

Так и пошло: каждую ночь господин Хосокава приходил к ней в спальню, и они занимались любовью; каждое утро внизу ее ждал Сесар, и они занимались пением. Если раньше у нее были и другие желания, то теперь она напрочь о них забыла.

– Дыхание, – говорила она. – Посмотри, как надо. – Она наполняла свои легкие воздухом, потом вдыхала еще, потом еще немного, пока не задерживала дыхание. Неважно, что он не понимал ее слов. Она вставала прямо перед ним и клала руку ему на диафрагму. Ему все было ясно. Она выталкивала из его тела весь воздух, а затем заставляла его вдыхать снова. Она пропела фразу из «Тоски», покачивая рукой, как метроном, и он повторил за ней эту фразу. Он не был студентом консерватории, который старается, чтобы нравиться учителям. Ему не надо было преодолевать издержки неправильного обучения, потому что он вообще никогда ничему не учился. Он ничего не боялся. Он был мальчишкой, полным ребяческой бравады, и голос его звучал громко и страстно. Он выводил каждую гамму, каждую мелодию так, словно пением спасал свою жизнь. Он погружался в свой собственный голос, и этот голос поражал его самого. Он бы жил и умер в джунглях, этот голос, если бы не пришла она и не принесла ему избавление.

Это было замечательное время, если не считать того, что Месснер у них надолго не задерживался. Он очень похудел. Одежда болталась на нем, как на вешалке. Он приносил в дом коробки с припасами и поспешно удалялся.

Сесар упражнялся по утрам, и, хотя он настойчиво просил всех выйти из комнаты, заложники все равно садились и слушали. Он делал столь быстрые успехи, что даже террористы пришли к выводу, что слушать его гораздо интереснее, чем смотреть телевизор. Его пение уже не было похоже на пение Роксаны Косс. Он обрел собственный тембр. Каждое утро он разворачивал перед аудиторией свой голос драгоценным веером: чем больше слушаешь, тем сильнее тебя захватывает. Публика в гостиной не сомневалась: сегодня он будет петь лучше, чем вчера. В этом и заключалось самое удивительное. Судя по всему, он даже не приблизился к пределу своих возможностей. Он пел с чувством, постепенно переходящим в безудержную страсть. Казалось невероятным, что ничем не примечательный паренек наделен таким голосом. Он все еще не знал, куда девать свои руки.

Когда Сесар взял финальную ноту, зрители чуть не охрипли от восторженных криков, они топали ногами и свистели. «Браво, Сесар!» – кричали заложники и террористы. Он стал их общим достоянием. В доме не осталось ни одного человека, мужчины или женщины, кто не был уверен в его великом будущем.

Тибо наклонился и прошептал на ухо вице-президенту:

– Поражаюсь, как наша дива такое терпит?

– Мужественная женщина, – тоже шепотом ответил ему Рубен, вложил в рот два пальца и громко свистнул.

Сесар пару раз нервно поклонился и убежал, а зрители принялись скандировать: «Роксана! Роксана!» Они требовали от нее пения. Она мотала головой, но ее не оставляли в покое. Подходя к роялю, она смеялась. Да и кого же не развеселит такая музыка? Она подняла руки, стараясь всех успокоить.

– Только что-нибудь одно! – сказала она. – Я не могу соревноваться с тем, что вы только что слышали. – Она наклонилась к Като и что-то ему прошептала. Он кивнул. Что она могла ему шепнуть? Ведь он не понимал ее языка.

Като заиграл музыку из «Севильского цирюльника». Его пальцы бегали по клавишам весело и так стремительно, как будто те жглись. На протяжении этих долгих месяцев Роксана порой тосковала по оркестру, по плотной и упругой массе скрипок между ней и зрительным залом, но сейчас она о нем не вспомнила. Она бросилась в музыку, как в прохладный бассейн во время жаркого дня. Казалось, эта музыка написана специально для нее. Казалось, Россини нужно исполнять именно так – под аккомпанемент рояля. Как бы там ни было, она вступила в состязание и победила. Ее голос выводил сладчайшие нюансы и трелью разливался на самых высоких нотах. Когда она брала эти ноты, то кокетливо упирала руки в бока и чуть покачивала бедрами, победно и плутовато улыбаясь аудитории. Бесспорно, она была прекрасной актрисой. Сесару придется еще долго учиться этому мастерству. «Сто разных хитростей, и непременно все настою я на своем…» Слушатели выли от восторга. О, эти высокие ноты, эта невероятная голосовая акробатика, которая словно и не стоила ей никаких усилий. Приведя их в состояние полного исступления, она выбросила вверх руки и скомандовала: «Все в сад, быстро!» И даже те, кто не понял, что она сказала, покорно подчинились ее приказу и вместе с остальными вышли из дома навстречу солнечным лучам.

Господин Хосокава смеялся и целовал ее в щеку. Кто бы мог поверить, что на свете существует такая женщина? Он отправился на кухню, чтобы приготовить ей чашку чая, а Сесар сел рядом с ней у рояля, надеясь, что теперь, когда все удалились, они еще позанимаются.

Все ушли: одни играть в футбол, другие посидеть на травке и понаблюдать за матчем. Рубен уговорил командиров разрешить ему взять из садового сарая лопату и маленькие грабли и теперь с энтузиазмом рыхлил цветочные клумбы, которые до того методично прополол, вернув им прежние очертания. Он попросил Ишмаэля ему помочь. Тот не возражал – он никогда не любил футбол. Рубен вручил ему серебряную сервировочную ложку, с помощью которой тоже можно было копать.

– Мой отец прекрасно обращался с растениями, – рассказывал ему Рубен. – У него был настоящий талант. Он просто говорил растениям несколько добрых слов, и они росли как на дрожжах. Он хотел стать фермером, как и мой дед, но засуха все погубила. – Рубен передернул плечами и воткнул лопату в твердую почву.

– Он бы нами гордился, – поддакнул ему Ишмаэль.

Парни, которые сегодня отвечали за охрану, забрались на поросший плющом пригорок в углу двора, но вскоре, побросав оружие у стены, присоединились к игре. Бегуны для разнообразия тоже решили побегать по полю с мячом. Музыка все еще звучала у них в головах, и, хотя они не могли напеть ее мелодию, гоняли мяч в ее ритме. Беатрис перехватила мяч у Тибо и удачным пасом послала его Хесусу. Тот метким ударом пустил его прямо между двух стульев, изображающих ворота. Командиры скандировали: «Гол! Гол!» В последние месяцы листва на деревьях пышно разрослась, но, несмотря на густую тень, света кругом было достаточно. Время близилось к обеду. Като покинул свое место у рояля и, выйдя на свежий воздух, устроился на траве возле Гэна. Слышались удары мяча и выкрики: «Хильберто! Франсиско! Пако!»

Вдруг Роксана пронзительно вскрикнула. Она внезапно увидела в комнате незнакомого мужчину. Ее напугала не его военная форма и не оружие у него в руках – к этому она привыкла, – а его походка и стремительность его движений. Он шел так, словно его не могла остановить ни одна стена на свете. С какими бы намерениями он ни явился, было ясно, что он их исполнит: ему было плевать на ее слова и пение. Сесар вскочил на ноги, но был застрелен прежде, чем успел за чем-нибудь спрятаться. Он упал ничком, не заслонившись руками, не вскрикнув. Роксана рухнула на колени возле рояля и громко закричала. Она подползла к Сесару, в котором открыла величайший талант, и закрыла его своим телом, как будто с ним могло случиться что-нибудь еще. Она чувствовала, как его теплая кровь пропитывает ее рубашку, струится по ее коже. Она приподняла руками его голову и начала целовать.

После первого выстрела незнакомец, казалось, разделился: сначала на две, потом на четыре, восемь, шестнадцать, тридцать две, шестьдесят четыре части. С каждым хлопком мужчин становилось все больше, они заполнили собой весь дом, прыгали в окна, врывались в сад. Никто не понял, откуда они взялись: они вдруг возникли буквально повсюду. Они открывали ногами двери, проникали в каждый уголок. Они высыпали на футбольное поле, не дав мячу докатиться до следующего игрока. Звуки выстрелов слились в непрерывную канонаду, и уже невозможно было сказать, пытался ли кто-нибудь из террористов открыть ответную стрельбу. Все произошло в одну секунду, и за эту секунду весь забытый мир снова вступил в свои права. Мужчины что-то кричали, но от нарастающего шума, от оглушительной стрельбы, от стука в ушах крови, переполненной адреналином, даже Гэн не понимал ни слова. Он видел, как командир Бенхамин обернулся и посмотрел на стену, как бы прикидывая ее высоту, а затем упал, сраженный выстрелом. Пуля попала ему в ту часть головы, где был лишай. Этот выстрел оборвал не только его жизнь, но и жизнь его сидящего в тюрьме брата Луиса, которого расстреляли за участие в заговоре. Командир Альфредо тоже упал. Умберто, Игнасио, Гвадалупе лежали мертвые. Лотар Фалькен поднял руки вверх, за ним – отец Аргуэдас. Бернардо, Серхио и Беатрис тоже стояли с поднятыми вверх руками. «Приехали!» – сказал Лотар по-немецки, но переводчика рядом не оказалось. Немецкий язык теперь явно был ни к чему. Командир Эктор тоже начал поднимать руки вверх, но не успел донести их даже до подбородка.

Незнакомцы разбили группу на части, как будто знали каждого лично. Без малейших колебаний они одних отталкивали в сторону, других пинками выстраивали в очередь и гнали за дом, откуда слышалась беспрерывная пальба. Заложников и террористов явно было меньше, чем истраченных патронов. Даже если нападавшие намеревались вогнать в каждого человека по сто пуль, все равно им вряд ли требовалось производить такое количество выстрелов. Ренато катался по земле и верещал, как раненое животное. Двое мужчин подхватили его под руки и поволокли за дом. Отец Аргуэдас бросился на помощь парнишке, но тут же получил свою пулю. Он решил, что убит, – пуля задела его шею – и воззвал к Господу. Упав на траву, он понял, что ошибся. Он был жив. Он открыл глаза и увидел прямо перед собой своего друга Ишмаэля, убитого не более двух минут тому назад. Над пареньком в голос плакал вице-президент, держа в руках его голову. Ишмаэль все еще сжимал ложку, с помощью которой рыхлил клумбы.

Беатрис подняла руки как можно выше над головой, и на ее запястье сверкнули часы Гэна, пустив по стене солнечного зайчика. Вокруг нее лежали все те, кого она так хорошо знала. Вот командир Эктор. Очки у него разбились, рубашка превратилась в грязный ком. Вот Хильберто, которого она однажды от скуки поцеловала. Он лежал прямо на спине, раскинув руки в стороны, как будто собирался улететь. Вот кто-то еще, изуродованный до неузнаваемости. Теперь все они внушали ей страх. Гораздо ближе ей были стреляющие незнакомцы – они, как и она, были живы. Она изо всех сил тянула руки, стремясь поднять их как можно выше. Она не мертвая. Она будет делать то, что ей скажут, и ее пощадят. Она закрыла глаза и стала всматриваться в свои грехи, надеясь, что и без помощи священника сумеет искупить хотя бы некоторые из них. Ей казалось, что чем меньше у нее останется грехов, тем легче она станет, и незнакомцы это заметят. Но все грехи вдруг исчезли. Она всматривалась и всматривалась в тьму перед глазами, но там не осталось ни одного греха, и это ее поразило. Она услышала, как Оскар Мендоса зовет ее по имени: «Беатрис! Беатрис!» – и открыла глаза. Он бежал к ней, протягивал вперед руки. Он спешил к ней как любовник, и она улыбнулась ему в ответ. Потом она услышала еще один выстрел, и на этот раз он свалил ее с ног. В груди ее взорвался фонтан боли и выплюнул ее из этого ужасного мира.

Гэн видел, как упала Беатрис, и принялся звать Кармен. Где же она? Он не мог вспомнить, выходила ли она в сад. Он не видел ее нигде. Ведь она такая умная, его Кармен. Она наверняка спряталась, если только не натворила какой-нибудь глупости. Что, если ей взбрело в голову искать его? «Она моя жена! Она моя жена!» – начал кричать он в этом бедламе, потому что только так надеялся спасти Кармен. Неважно, что он еще не просил ее выйти за него замуж, не обращался к священнику, чтобы тот благословил их брак. Она его жена в любом смысле слова, и это должно ее спасти.

Но ее уже ничто не могло спасти. Она была мертва, убита в самом начале атаки. Она была на кухне, собирала тарелки, чтобы отнести их в посудную кладовку, когда туда вошел господин Хосокава, чтобы приготовить чай. Он поклонился ей, и она, как всегда, застенчиво улыбнулась. Он не успел взять в руки чайник, как раздался голос Роксаны Косс. Но не пение, а пронзительный крик, переходящий в волчий вой. Господин Хосокава и Кармен бросились к двери. Вместе они выскочили в коридор: Кармен, более молодая, оказалась впереди. Вместе они ворвались в гостиную в тот самый момент, когда человек с винтовкой направил на них дуло. Роксана Косс подняла на руки тело своего ученика. Время, которое сжималось так долго, вдруг распрямилось и понеслось вперед с бешеной скоростью, как бы наверстывая упущенное. Все произошло в одну секунду. Роксана увидела их, человек с винтовкой увидел их, Кармен увидела Сесара, господин Хосокава увидел Кармен и резким ударом толкнул ее с простреливаемого пространства перед собой. Он оказался перед ней за секунду до того, как она снова бросилась вперед, за секунду до того, как вооруженный мужчина, прицелившись, разрядил свою винтовку. С шести шагов он не мог промахнуться, разве что случайно, в безумии пальбы и криков, но на ее месте почему-то оказался человек, который значился в списке спасаемых. Один выстрел навеки соединил их узами, которых никто не мог себе даже вообразить. Голова ее покоилась у него на плече, глаза смотрели куда-то поверх его плеча.

Эпилог

Брачная церемония завершилась, и жених с невестой вышли на солнечный свет. Эдит Тибо поцеловала обоих, потом – не менее охотно и горячо – своего мужа. В отличие от остальных гостей она светилась радостью. Она все еще верила, что счастлива. Именно по ее настоянию они с Симоном приехали в Лукку, чтобы быть свидетелями на свадьбе Гэна и Роксаны. Надо же было пожелать им в такой день счастья.

– Мне кажется, все прошло замечательно, – сказала она по-французски. Все четверо говорили по-французски.

Тибо держался за руку жены, как будто у него кружилась голова. Было бы замечательно, если бы кто-нибудь догадался пригласить на церемонию отца Аргуэдаса, но никто об этом не подумал, а теперь было поздно. Французское правительство рассчитывало, что Тибо после необходимого отдыха вернется на прежнюю должность, но чета Тибо укатила в Париж, забрав с собой все личное имущество. Симон и Эдит объявили, что ноги их больше не будет в этой проклятой стране. «Страна дикарей», – говорили они теперь.

Стояли первые числа мая, и туристический сезон в Лукке еще не открылся. Очень скоро старинные каменные мостовые заполнят толпы студентов с путеводителями в руках, но пока город был пуст. Казалось, он принадлежит только им, что в точности соответствовало пожеланиям невесты: тихое бракосочетание в родном городе Джакомо Пуччини. Подул свежий ветерок, и она придержала рукой свою шляпку.

– Я счастлива, – сказала Роксана. Она посмотрела на Гэна и повторила это еще раз. Гэн ее поцеловал.

– Рестораны еще закрыты, – сказала Эдит. Она обвела взглядом площадь, прикрыв рукой глаза от солнца. Древний город выглядел так, словно его совсем недавно откопали археологи. Совсем не похоже на Париж. – Может, поискать где-нибудь открытый бар? Мне кажется, нам всем не мешает выпить по бокалу вина за здоровье молодых. Мы с Роксаной можем подождать здесь. Эти улицы совершенно не приспособлены для каблуков.

Тибо ощутил легкий приступ страха, но справился с ним почти сразу. Эта площадь слишком открытая, слишком спокойная. В церкви он чувствовал себя гораздо комфортнее.

– Да-да, разумеется, бокал вина, – сказал он. Он поцеловал ее сперва в висок, а затем в губы. В конце концов, сегодня день свадьбы. Свадьба в Италии.

– Ты не будешь возражать, если вам придется немного подождать? – спросил Гэн Роксану.

Она улыбнулась ему в ответ:

– Замужние женщины должны уметь ждать.

Эдит Тибо взяла ее за руку и принялась восхищаться обручальным кольцом.

– Мы будем возражать очень сильно, но бокал вина нам точно не повредит.

Обе женщины сели на ограду фонтана, Роксана – с букетом цветов в руках, и стали смотреть, как мужчины удаляются от них по узкой старинной улочке. Когда они скрылись из глаз, Эдит подумала, что сделала ошибку. Им с Роксаной надо было снять туфли и идти вместе с ними.

Гэн и Тибо пересекли две маленькие площади, не проронив ни слова. Стук их каблуков эхом отдавался в высоких стенах домов.

– Итак, вы будете жить в Милане, – сказал наконец Тибо.

– А что, прекрасный город.

– А как же ваша работа?

Раньше Гэн работал на господина Хосокаву.

– Я теперь по большей части перевожу книги. У меня более гибкий график. Мне нравится ходить с Роксаной на репетиции.

– Да, конечно, – рассеянно ответил Тибо и сунул руки глубоко в карманы. – Мне так не хватает ее пения.

– Вы можете приезжать к нам в гости.

Мимо них проехал мальчик на ярко-красном мопеде. Из пекарни вышли двое мужчин и направились в их сторону. Город был совсем не таким безлюдным, как казалось на первый взгляд.

– Вы скучаете по Японии?

Гэн покачал головой.

– Ей лучше здесь, а значит, и мне тоже. Оперные певицы должны жить в Италии. – Он указал на одно из зданий на углу: – А вот и открытый бар.

Тибо остановился. Его охватила безотчетная тоска.

– Ну хорошо. Значит, мы свое дело сделали. Пошли назад за женами.

Но Гэн продолжал стоять. Он долго смотрел на бар, как будто увидел место, в котором бывал много-много лет тому назад.

Тибо спросил, что случилось. Временами его тоже посещало подобное чувство.

– Я хочу спросить вас… – начал было Гэн, но ему потребовалась еще минута, чтобы подобрать нужные слова. – В газетах ни словом не упоминались Беатрис и Кармен. В статьях, которые я читал, говорилось, что в доме было пятьдесят девять мужчин и одна женщина. Во Франции писали то же самое?

Тибо подтвердил, что ни одна газета не обмолвилась о девушках.

Гэн поник головой.

– Надо полагать, что так история звучит красивее: пятьдесят девять и одна. – В петлице его свадебного костюма красовалась бутоньерка из белых роз. Эдит принесла ее в картонной коробке вместе с букетом белых роз для Роксаны и собственноручно приколола к лацкану его пиджака. – Я звонил в редакции и просил опубликовать уточненную информацию, но это никого не заинтересовало. Такое впечатление, что их просто не существовало.

– Не все, что печатается в газетах, соответствует действительности, – сказал Тибо. Он вспомнил, как они в первый раз готовили ужин, как резали кур, как девушки и Ишмаэль принесли им ножи.

Гэн не смотрел на него. Он говорил так, словно рассказывал историю бару.

– Я звонил Рубену, я вам не рассказывал? Я звонил, чтобы сообщить ему о нашей свадьбе. Он ответил, что нам лучше подождать, что мы сильно ошибемся, если будем торопиться. Он выразил это очень тактично, вы знаете, как это получается у Рубена. Но мы не хотели ждать. Я люблю Роксану.

– Нет, – сказал Тибо. – Вы поступили правильно. Женитьба – это лучшее событие в моей жизни. – Он вдруг вспомнил о Кармен. Как же он раньше об этом не подумал? Он ведь постоянно видел их вместе, раз за разом, у окна, в углу комнаты. Они постоянно о чем-то шептались. Как светлело ее лицо, когда она поворачивалась к Гэну! Но Тибо больше не хотел будить эти воспоминания.

– Когда я слушаю, как поет Роксана, то снова обретаю способность смотреть на мир с оптимизмом, – сказал Гэн. – Мир, в котором кто-то написал такую музыку… Мир, в котором она может так ее исполнять… Это многое оправдывает, вы не находите? Мне теперь кажется, что без ее пения я не протяну и дня.

Тибо закрыл глаза и старательно потер их пальцами, но образ Кармен не исчез. На ее тонкой шее лежала коса. Она смеялась.

– Она очень красивая девушка, – сказал он.

Бар они нашли, теперь им следовало возвращаться к Эдит. Тибо положил руку на плечо друга и повел его обратно к пьяцца Сан-Мартино. Он чувствовал, что задыхается, и вынужден был напрячь всю свою волю, чтобы не броситься бежать. Он был уверен, что Гэн и Роксана поженились по любви – по любви друг к другу и по любви ко всем тем людям, которых они помнили.

Они повернули за угол и вышли на освещенную солнцем площадь. Их жены все еще сидели у фонтана и смотрели на собор. Эдит повернула голову, увидела своего мужа, и ее лицо осветилось безудержной радостью. Женщины встали и поспешили навстречу мужьям. Темные волосы Эдит развевались на ветру. Роксана не снимала шляпки. Каждую из них можно было принять за невесту. Тибо был уверен, что более прекрасных женщин не существует на свете, и сейчас эти прекрасные женщины шли к ним навстречу и выглядели счастливыми.

Моя любовь и благодарность –

моему издателю Роберту Джоунсу.

Энн Пэтчетт родилась в 1963 году в Лос-Анджелесе. В возрасте шести лет переехала с семьей в Нэшвилл. После окончания колледжа занималась журналистикой. Ее первый роман «Святой покровитель лжецов», вышедший в 1992 году, удостоился высокой оценки литературной критики. С тех пор Пэтчетт написала еще шесть романов и три нехудожественные книги, получила целый ряд престижных литературных наград, в том числе премию Orange, премию ПЕН/Фолкнер и премию Американской ассоциации книготорговцев. В 2011 году она открыла в Нэшвилле собственный книжный магазин «Парнас».

Энн сотрудничает со многими ведущими изданиями – New York Times, Harper’s, Washington Post, Vogue и другими. В 2012 году журнал Time включил Энн Пэтчетт в список 100 самых влиятельных людей в мире.

Роман «Бельканто» был переведен на 30 языков и разошелся в мире тиражом более миллиона экземпляров. Энн живет в Нэшвилле с мужем Карлом Ван Девендером и собакой Спарки.

Сноски

1

Кассир оформляет мне билет (ит.).

2

Я лишь пела, нежно любила, зла я никому не делала в жизни! (ит.) – слова из арии Тоски.

3

Отец Аргуэдас, очевидно, неправильно расслышал выражение «Have a nice day» – «Хорошего дня» (англ.). – Прим. ред.

4

Католичка? (исп.)

5

Да, католичка (исп.).

6

Печальный рояль (ит.).

7

Жилище (ит.).

8

Покровитель (ит.).

9

Обожаю тебя. Люблю тебя, обожаю (фр.).

10

Чуть-чуть (исп.).

11

Спасибо (исп.).

12

Да (исп.).

Content

Энн Пэтчетт
Бельканто

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Эпилог

Сноски