Франческа Заппиа

Элиза и ее монстры

Francesca Zappia

Eliza and Her Monsters

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Copyright © 2017 by Francesca Zappia

© Ольга Солнцева, перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2018

Пролог

Элиза Мерк – так могут звать противную девицу, цепляющуюся за своего бывшего бойфренда в течение долгих недель после того, как он отшил ее, поскольку она отказывалась признавать, что он ненавидит ее до мозга костей. Элиза Мерк – низкопробная злодейка, устраивающая тайное логово в канализации. Элиза Мерк – героиня комиксов.

Но Элиза Мерк – это я. И я не считаю, что ужасна и неадекватна до такой степени, чтобы вешаться на бывшего, бросившего меня бойфренда. Я не подойду к канализации ближе, чем на десять футов, и, к несчастью, я не являюсь героиней комиксов. Хотя, похоже, имею к ним прямое отношение.

Днем я учусь в школе, а по ночам выпускаю на свободу свою тайную ипостась и превращаюсь в ЛедиСозвездие, создательницу одного из популярнейших веб-комиксов «Море чудовищ» и бесстрашную предводительницу собственных фанатов. Я обладаю сверхспособностью – могу рисовать часами напролет, не обращая внимания на то, сколько сейчас времени и что я давным-давно не ела. Я успешно скрываюсь от любопытных глаз, и когда принимаю свой обычный вид, меня не распознать.

Почему ЛедиСозвездие? – можете спросить вы.

Отвечаю: потому что мои любимые персонажи в «Море чудовищ» – это люди, у которых звезды в крови. Они – ноктюрнианцы, – следуя своей природе, чертят звезды и наносят их на карту неба. Это их жизненное призвание. Они осознают, что должны делать это, а я осознаю, что должна рассказать о них. Именно ЛедиСозвездие вычерчивает эту историю, соединяя узловые моменты содержания, действующих лиц и место, где все происходит – подобно тому, как ноктюрнианцы выстраивают из звезд созвездия. Она ничего не боится, как и ноктюрнианцы; она таинственна и холодна, как ноктюрнианцы; и, как ноктюрнианцы, верит во все мистическое, сверхъестественное и непознанное.

ЛедиСозвездие – героиня, раз в неделю берущая верх над Элизой Мерк и празднующая эту победу с обожающими ее фанатами. Она любима всеми, даже негодяями и злодеями, потому что без нее злодейства не существовало бы.

Я ЛедиСозвездие.

И я же Элиза Мерк.

И этот парадокс неразрешим.

Властители дум :: Разделы :: Веб-комиксы

ЛУЧШЕЕ, ЧТО ВЫ СЕГОДНЯ ПРОЧТЕТЕ

отправлено в 10:46 19-02-2014 пользователем

Корова Апокалипсиса

идите туда. читайте. и потом благодарите меня.

http://monstroussea.blogspot.com/

+503 830/-453 | 2 446 873 комментариев | ответить | пожаловаться

Глава 1

Пост, с которого все началось, открыт у меня в компьютере, и с утра пораньше я, еще заспанная, добираюсь до него. За ночь появились новые три сотни комментариев. Я не знаю, о чем они – вот уже несколько месяцев я комментарии не читаю. А смотрю на пост для того, чтобы ежедневно напоминать себе, что все это – вся моя жизнь – существует в реальности.

Точный момент, когда все началось, запечатлен в истории.

Приглаживаю взъерошенные волосы, зеваю и тру глаза, прогоняя сон. Моргнув, обнаруживаю, что пост по-прежнему на своем месте, радостно висит в верхней части страницы раздела сайта Властители дум, посвященного веб-комиксам. После двух-то лет он вполне мог скатиться ниже. Но нет.

Спешу закрыть браузер, не желая нарушить установленные мной правила. Я не читаю комментарии. Они взрывают мой мозг, а мне он сейчас нужен в полном порядке. Открываю фотошоп с тем, чтобы найти файл, над которым работала ночью, – полузаконченную страничку «Моря чудовищ». Я все нарисовала и приступила к раскрашиванию, но не довела дело до конца, а еще мне нужно добавить сюда текст. И тем не менее я опережаю свой график работы. За неделю я закончу главу. Мой минимум – страница в неделю; в среднем же я делаю три. Мне всегда есть что выложить в Интернет.

Быстро проглядываю страницу, взгляд перескакивает от кадра к кадру, я проверяю, все ли правильно с персонажами и местом действия. Прикидываю в голове цвета, а потом источники света и тени. Текст. С ходом событий все в порядке, но в нижней части страницы нос у Эмити опять получился слишком узким. Это всегда заметно при увеличении изображения. Ох уж этот нос. Исправлю позже. Сейчас у меня нет на это времени.

Словно соглашаясь со мной, звенит будильник, и я подпрыгиваю на месте от неожиданности – даже зная, что сейчас это произойдет, даже пялясь прямо на него. Шаркаю в другой конец комнаты, чтобы выключить звонок, прежде чем он разбудит спящих в соседней комнате Черча и Салли. Глупые ученики средней школы могут поспать еще полчаса и потому считают себя царственными особами.

Схожу вниз. Мама уже приготовила для меня два яйца вкрутую и стакан свежевыжатого апельсинового сока. Понятия не имею, когда она варила яйца. Определенно не прошлой ночью, а сейчас только-только начинает светать. Она сидит за барной стойкой в спортивном костюме, волосы стянуты в конский хвост, и читает на планшете статью о здоровом образе жизни. Несколько прядей ее волос выбились из прически; снизу из душевой слышен плеск воды: они с папой уже вернулись с пробежки. Ужас какой-то.

– Доброе утро, солнышко! – Знаю, в какой-то из вселенных ее голос звучит с нормальной громкостью, но только не в этой. – Завтрак готов. Ты хорошо себя чувствуешь? А то ты немного бледная.

Я хрюкаю. Утро – это же дьявольское время. А мама весь год, по крайней мере раз в неделю, заявляет, что я «немного бледная». Буквально падаю на высокий стул перед яйцами и соком и приступаю к еде. Может, стоит выпить кофе? Вдруг станет лучше? Но кофе способен также вызвать у меня спиралеобразный приступ депрессии.

Под локтем у мамы лежит сегодняшний номер «Уэстклиффской звезды». Я забираю его у нее. Заголовок на первой странице гласит: «НА УЭЛЛХАУССКОМ ПОВОРОТЕ ПОВЕШЕНЫ ПРЕДУПРЕЖДАЮЩИЕ ЗНАКИ». Под ним размещена фотография крутого поворота за Уэллхаусским мостом, где земля сплошь покрыта венками из цветов, лентами и игрушками. Вот вам местные новости Индианы: писать не о чем, поэтому журналисты заполняют место напоминанием о том, что на Уэллхаусском повороте каждый год гибнет больше людей, чем в пастях белых акул. Опять же новости Индианы: дорожный поворот сравнивают с акулами.

Приканчиваю первое яйцо. Папа появляется из заднего коридора, благоухающий, как пачка мятной жвачки, одетый не совсем в тот костюм, в котором бегает по утрам с мамой, и это значит, он переоделся для работы.

– Доброе утро, Эггз! – Он встает у меня за спиной, кладет руки на мои плечи и наклоняется, чтобы поцеловать в макушку. Фыркаю в ответ на это прозвище и засовываю в рот второе яйцо. Сваренный вкрутую рай. – Как спалось?

Пожимаю плечами. Ну сколько можно просить, чтобы ко мне не приставали с разговорами по утрам? У меня хватает энергии только на то, чтобы поглощать вкуснейшие яйца; и на слова ничего не остается. Не говоря уж о том, что через двадцать минут я должна быть в своей машине, чтобы добраться до школы к семи, а там уж великого множества разговоров не избежать, нравится мне это или нет.

Мама отвлекает папу при помощи статьи, которую читает, – по всей видимости, речь в ней идет о пользе езды на велосипеде. Я не обращаю на них внимания. Читаю о том, как прошлым летом водитель автобуса, везшего оркестр школы Уэстклифф-Хай, заснул за рулем и не вписался в Уэллхаусский поворот по пути с регионального конкурса. Жую. Перед этим речь шла о мужчине, ехавшем со своим сыном по этой дороге зимой. Пью сок. А еще раньше одна женщина рано утром везла детей в детский сад. Опять жую. Группа подвыпивших подростков. Доедаю яйцо. Одинокая девушка, не справившаяся с управлением на скользком льду. Допиваю сок. Там нужно установить заграждение, и тогда машины не будут съезжать с поворота и лететь по холму к реке. Так нет же. Без Уэллхаусского поворота у нас не будет новостей.

– Не забудь, что у твоих братьев сегодня первая игра в соккер, – говорит мама, когда я слезаю со стула и несу тарелку и чашку в раковину. – Они очень волнуются, и мы все должны пойти и поддержать их. О'кей?

Ненавижу, когда она вот так говорит «О'кей». Словно ждет, что я разозлюсь на нее прежде, чем это слово успеет сорваться с ее губ. Она всегда готова к ссоре.

– Да, – отвечаю я. На большее я не способна. Возвращаюсь наверх в свою комнату за рюкзаком, блокнотом для рисования и туфлями. Несколько раз подпрыгиваю, пытаясь добиться того, чтобы кровь прилила к мозгу. Яйца съедены. Энергия на подъеме. К сражению готова.

Справляюсь с порывом подойти к компьютеру, запустить браузер и зайти на форум «Моря чудовищ». Я не читаю комментарии и не захожу на форум до школы. Компьютер – моя кроличья нора; Интернет – моя Страна Чудес.

Я позволяю себе попасть в нее, только когда не имеет никакого значения, заблужусь я в ней или нет.

У Эмити было два дня рождения. Первый такой же, как у всех, и она не помнит его. Эмити не слишком зацикливается на этом обстоятельстве, потому что она давно уже усвоила, что из зацикливания на чем-либо не получается ничего хорошего. Второе рождение – или перерождение, она называла это то так, то так, в зависимости от настроения – она запомнила с поразительной ясностью и считает, что будет помнить всю оставшуюся жизнь.

Во второй раз она родилась в тот день, когда в нее вселился Страж.

Глава 2

Некоторые называют «Море чудовищ» феноменом. То одна статья, то другая. Кое-какие критики. Фанаты.

Я не могу употреблять это слово, потому что комикс – мое создание. Это моя история – о ней я пекусь больше, чем о чем-либо еще, она доставляет удовольствие многим людям – но феноменом я назвать ее не могу, потому что это претенциозно и нарциссично, и, честно говоря, вызывает у меня тошноту.

Странно, когда тебя тошнит от всеобщего признания?

Меня тошнит от многих вещей, связанных с «Морем чудовищ».

Эту историю одновременно очень просто и очень трудно объяснить. Я никогда не пыталась сделать это сама, но, думаю, в противном случае меня вырвало бы на чьи-нибудь туфли. Для того чтобы объяснить что-то в Интернете, достаточно прислать ссылку со словами: Вот, прочитай это. Люди щелкают мышками. Читают вводную страницу. Если она им нравится, они продолжают. Если нет, то так тому и быть, по крайней мере у меня нет нужды что-то объяснять.

Если бы мне пришлось поведать эту историю, не вдаваясь в детали, думаю она прозвучала бы так:

«На далекой планете Оркус девушка и юноша сражаются на разных сторонах в продолжительной войне между местными жителями и колонистами с Земли. В девушке и юноше обитают энергетические паразитические существа, которые боятся только друг друга. Вокруг океан, а в нем живут чудовища. Происходят всякие события. Цвета очень симпатичные».

Вот почему я художница, а не писательница.

Я начала выкладывать комикс «Море чудовищ» в Интернет три года тому назад, но он возымел успех, только появившись на Властителях дум. Его заметили и начали читать.

Им было интересно.

И это самое странное. Это было интересно не только мне, но и многим другим. Они переживали за Эмити и Дэмьена и за судьбу Оркуса. Им было интересно, а есть ли имена у морских чудовищ. Для них имело значение, выложу ли я новые страницы вовремя и насколько они хороши. Им была небезразлична даже я сама, хотя все они – и фанаты, и тролли, и журналисты, и критики – знали только мой ник. Может, анонимность автора тем более способствовала возникновению феномена. Она, конечно же, избавляет меня от лишней тошноты. Я получаю электронные письма от агентов и редакторов с предложениями издать «Море чудовищ», но сразу же удаляю их; традиционное книгоиздательство – это огромное ужасающее явление, от которого мне приходится время от времени отбиваться палкой, чтобы у меня не болела голова при мысли о корпоративной машине, издевающейся над моим ребенком.

Я придумала «Море чудовищ» не для того, чтобы оно стало феноменом, а просто хотела сочинить интересную историю. Я продолжаю работать над ней, потому что что-то внутри меня, рядом с сердцем, говорит, что я должна делать это. Для того я и появилась на Земле, это нужно мне и моим фанатам. Эта история. Она моя, и мой долг – отпустить ее в мир.

Я говорю претенциозно?

Мне без разницы.

И это правда.

ФОРУМ МОРЯ ЧУДОВИЩ

_______________________________________________

ПРОФИЛЬ ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ

ЛедиСозвездие **

Администратор

ВОЗРАСТ: 00

АДРЕС: Остров Ноктюрн

УВЛЕЧЕНИЯ: Кататься на морских чудовищах, составлять карты звездного неба, исследовать механические дворцы.

Подписчики 2 340 228 | Читает 0 | Посты 5 009

_______________________________________________

ОБНОВЛЕНИЯ

Показать еще

14 окт 2016

Не забудьте, на этой неделе распродажа маек с «Морем чудовищ»! С Эмити и Далласом, Дэмьеном и воронами ужаса, и множеством морских чудовищ. Cпешите купить! monstroussea.com/store

15 окт 2016

Вау, вы проглотили майки в один присест. Скоро будут еще! (И не забудьте про следующий подарочный набор!)

17 окт 2016

Думаю, ребята, вам понравятся сегодняшние страницы.

…

18 окт 2016

Хехехехехе, говорила же, что понравятся. ›:D

19 окт 2016

Да-да, знаю, я – зло.

19 окт 2016

Вам так пришлись по душе майки, что мы продолжим распродажу! Новеньких, с иголочки!

20 окт 2016

С нетерпением жду сегодняшней серии Собачьих дней. Надеюсь увидеть всех в чате.

Когда Эмити спрашивали, на что было похоже перерождение, единственное, что она могла ответить, так это «Было больно». В нее проникла некая сущность, состоящая исключительно из энергии, и преобразовала ее генетическую структуру. Как еще она могла себя чувствовать? Но люди на острове Ноктюрн упорны и глубоко духовны, а Страж – один из их великих охранников, и потому она в конце концов стала отвечать: «Я испытала просветление».

Глава 3

Школа показалась мне еще большим наказанием, чем обычно.

Но мне наплевать. Этим прекрасным октябрьским утром я стою у своего шкафчика и смотрю вдоль коридора. В самом его начале красуется постер, напоминающий ученикам о том, чтобы они купили билеты на футбольный матч, который состоится в пятницу вечером. Кто-то его там повесил. Боже, кто-то его сделал. Кто-то нарисовал, раскрасил, и все такое. Мимо проходят ученики в костюмах, соответствующих теме сегодняшнего дня праздничной недели, а именно хиппи. Вокруг великое множество пацификов и одежды из батика. Школьный дух торжествует.

Каждый вечер я едва успеваю выполнить домашнее задание; так откуда у людей столько энтузиазма, чтобы озаботиться всем этим? Те, кто ловит от этого большой кайф и одет в невероятно смешные костюмы, учатся в выпускном классе, подобно мне. Как им все это удается? Это законный вопрос: у меня такое чувство, будто кто-то пошутил, а я не уловила суть шутки, и теперь все хохочут без меня.

Стою у своего шкафчика в висящих на мне джинсах и мешковатой толстовке, считая минуты, когда же можно будет пойти в класс. Рядом с соседним шкафчиком толпятся мальчишки в ярких банданах и розовых очках; один из них так сильно распахивает дверцу, что она ударяет меня промеж лопаток. Мальчишка, сотворивший это, начинает рассыпаться в извинениях, но тут узнает меня, понижает голос и чуть ли не фыркает. Я отворачиваюсь и не обращаю на них внимания, пусть идет прочь, и тут один парень натягивает на голову капюшон и начинает изображать пещерного человека – горбатит спину и кривит пальцы, словно это когти. Остальные смеются. Стягиваю с головы капюшон.

Это место мне не по душе, но осталось пережить всего семь месяцев здесь – семь месяцев и выпускной вечер. А потом колледж. А колледж, как я знаю из нескольких надежных источников в сообществе фанатов «Моря чудовищ», настолько лучше, чем школа, что просто обхохочешься.

Хочу поскорее оказаться в таком месте, где школа кажется всего-навсего неудачной шуткой и можно не общаться с людьми, с которыми не хочется общаться, и всем безразлично, как я одета, как выгляжу и чем занята.

Когда мальчишки исчезают за поворотом и я больше не привлекаю чьего-либо внимания, то вновь поворачиваюсь к шкафчику. В девятом классе я разрисовала его персонажами «Детей Гипноса» – моей любимой книжной серии. Несколько ранних набросков для «Моря чудовищ» уже прятались по углам, но это было задолго до того, как «Море» стало чем-то цельным. Теперь я храню в шкафчике только школьные вещи. А нужные мне материалы и книги лежат у меня в рюкзаке. Блокнот беру под мышку. Рюкзак у меня за спиной. И ко мне возвращается чувство собственного достоинства.

А теперь в класс для внеклассной работы.

– Элиза, можно тебя на минуточку? – У миссис Граер имеется привычка набрасываться на первого ученика, переступающего порог класса, когда ей что-либо нужно, и сегодня эта участь выпадает мне. Я попадаю в ее радостные учительские руки в буквальном смысле этого слова. Вся кажущаяся воплощением счастья в желтом летнем платье не по сезону, с серьгами в форме бананов, она одаряет меня сияющей улыбкой.

Высвобождаю руку из ее руки так, чтобы не создавалось впечатления, будто мне неприятно ее прикосновение. Я не имею ничего против миссис Граер. Обычно она мне нравится. Я бы хотела, чтобы она была моей настоящей учительницей, а не только в классе, где мы делаем домашние задания, потому что она не заставляет меня говорить, если я этого не хочу, и ставит оценки за работу на уроке даже тем, кто на нем только присутствует.

– Сегодня к нам пришел новый ученик, он перевелся из другой школы, – говорит она, улыбаясь, и делает шаг в сторону. И я вижу перед собой парня немного выше меня ростом, сложенного, как футболист, одетого в джинсы и рубашку Уэстклифф-Хай. Он не пробыл здесь и дня, а уже проникся духом нашей школы. Парень запускает руку в короткие темные волосы и смотрит вперед ничего не выражающим взглядом, будто и не видит. У меня становится тяжело в желудке. Он определенно принадлежит к тому типу людей, которых я стараюсь избегать, – мне нравится быть невидимкой, но не нравится, когда смотрят сквозь меня.

– Это Уоллис, – представляет его миссис Граер. – Мне бы хотелось, чтобы ты, прежде чем вы пойдете на уроки, немного рассказала ему о нашей школе и помогла разобраться с расписанием.

Я пожимаю плечами, не собираясь отказывать ей в ее просьбе. «Нет» обычно порождает больше проблем, чем решает. Миссис Граер улыбается.

– Прекрасно! Уоллис, это Элиза. Вы можете сесть за соседние столы.

Уоллис следует за мной в дальний конец класса. Двигается он медленно, тяжело садится и оглядывается по сторонам, будто еще не проснулся. Он снова смотрит на меня, я молчу, он достает телефон и начинает что-то читать.

А мне и не хочется с ним разговаривать. Школа – это не так уж и сложно, и я уверена, он достаточно сообразителен, чтобы самому разобраться, что к чему.

Скрещиваю ноги и кладу на них блокнот – так, чтобы никому не было видно, что там, и начинаю работать над следующей страницей «Моря чудовищ». И забываю об Уоллисе. Забываю о миссис Граер. И вообще о школе.

Я исчезаю.

День проходит как обычно: исчезаю я так достоверно, что учителя меня не замечают; всеми силами стараюсь преодолеть искушение проверить, что там на форуме «Моря чудовищ» у меня в телефоне. Говорят, учиться в школе гораздо легче, если у тебя есть друзья, с которыми можно поболтать, но все мои друзья в Интернете. Или по крайней мере я считаю, что они у меня там есть. Когда я росла, то у меня были друзья и в школе, и по соседству, но не близкие. Никто не приглашал меня в гости с ночевкой или в кино. Пару раз звали на дни рождения, но мне иногда кажется, только потому, что моя мама просила об этом других мам. Я была странным ребенком, я и сейчас странная. Но теперь ни я, ни кто-то из одноклассников не питает иллюзий по поводу того, что мы должны общаться на некоем особом уровне.

Папа любит говорить, что считать себя странной – это нормально. «Ну, Эггз, тебе остается только поверить мне, когда я утверждаю, что так думают многие ребята твоего возраста». Может, он и прав. Но я знаю, что в прошлом году Кейси Миллер увидела, что я иду за ней в коридоре, и завизжала от страха, прежде чем отскочить в сторону. Она, разумеется, полуискренне извинилась секундой позже, но во время перемены коридор битком набит – и разве кто пугается ученика, идущего позади него? Я знаю, что неделей раньше я опоздала на физкультуру из-за особенно сильных менструальных спазмов в животе, за что весь класс был наказан десятью минутами бега по лестнице, и на меня до сих пор смотрят как на убийцу. Знаю, что за несколько месяцев до этого Мэнни Родригез подначивала несколько своих подруг-пловчих влезть впереди меня в очередь во время ланча, но они отказались, испугавшись, что я нашлю на них демона.

Я действительно похожа на такого человека? На сектантку? Религиозную фанатичку? Я настолько странная, что меня можно пригласить побыть «плохим парнем недели» на криминальном телешоу, показываемом в прайм-тайм?

Мои родители удивляются тому, что у меня нет друзей, а их нет вот почему: я не хочу дружить с этими людьми. Даже самые милые из них считают меня странной; я читаю это на лицах, когда им грозит опасность оказаться со мной в одной паре для работы над каким-нибудь проектом. Никто никогда не хочет меня в свою группу. Не потому что я отвратительная ученица и за меня приходится вкалывать, просто я одета, как бездомная, и все время молчу. Когда я была совсем маленькой, мне это нравилось. Теперь мне это непонятно.

Нужно перерасти собственную странность.

Нужно захотеть общаться.

Захотеть друзей, на которых можно смотреть, к которым можно прикасаться.

Но мне не хочется дружить с людьми, которые уже решили, что я слишком странная для этой жизни. Возможно, если они узнают, кто я и что делаю, то перестанут считать меня слишком уж странной. Может, тогда странность покажется им эксцентричностью. Но в школе я могу быть только Элизой Мерк, а Элиза Мерк – всего лишь подстрочное примечание к их жизни. И к моей тоже.

Ко времени звонка с седьмого урока у меня полностью нарисована новая страница «Моря чудовищ», готовая к тому, чтобы ее обвели, но думаю я о той странице, что у меня дома и которую мне предстоит доделать. Новые страницы обязательно появляются в Интернете в пятницу вечером. Как телешоу или спортивные передачи. Моим читателям нравится стабильность. И я рада им ее обеспечить.

Кладу книги обратно в шкафчик и направляюсь на автостоянку, стараясь держаться ближе к стенам и стать незаметнее. Большинство ребят уже в машинах, забивших стоянку. Выходя из парадной двери школы, роюсь в рюкзаке в поисках ключей.

Этот парень, Уоллис, сидит на скамейке неподалеку и держит в руке телефон, словно ожидает сообщения. В другой руке у него ручка, и он может делать записи на стопке скрепленных листов бумаги, лежащей у него на коленях. Вид у него опять такой, словно он вот-вот заснет. Наверное, ждет, когда его отвезут домой. А может, просто умен и знает, что лучше немного повременить, и тогда на стоянке станет посвободнее. Я какое-то мгновение смотрю на него. Можно было бы его подвезти, но это будет выглядеть странно. Элиза Мерк никого не подвозит, и никто никогда не просит ее об этом.

Он начинает поднимать глаза, я отвожу взгляд и тороплюсь к машине.

Глава 4

Корова_Апокалипсиса: работаешь сейчас над новой страницей?

Таящаяся: Нет – уже закончила. Еду в машине смотреть на братьев, играющих в соккер. Блокнот со мной.

полбяныехлопья: Блин

полбяныехлопья: Эй получила мою посылку?

Таящаяся: Нет! Ты еще послала? Ты не обязана делать это, Эм!

полбяныехлопья: :DDD люблю посылать всякое такое вам ребята!!! А в этой хорошие вещи

Корова_Апокалипсиса: а когда ты посылала что-то другое?

Корова_Апокалипсиса: а где моя посылка???

полбяныехлопья: Успокойся глупыха, ты тоже свое получишь

полбяныехлопья: Э ты будешь на просмотре Собачьих дней да?

Таящаяся: А то ж. В тот день, когда я пропущу Собачьи дни я съем собственную ногу.

Корова_Апокалипсиса: *делает скриншот*

Корова_Апокалипсиса: пусть все знают что если элиза пропустит Собачьи дни, то съест собственную ногу.

полбяныехлопья: Властителям дум это понравится

полбяныехлопья: Создатель Моря чудовищ съедает собственную ногу из-за подростковой мыльной оперы

Корова_Апокалипсиса: низкопробной подростковой мыльной оперы

Таящаяся: Низкопробной подростковой мыльной оперы? Да. Дико увлекательной? Тоже да.

полбяныехлопья: Аминь

– Снова строчишь своему бойфренду? – Салли кладет подбородок на мое плечо. Черч перестает смотреть в окно и тоже придвигается ко мне. Пристраиваю телефон экраном вниз на блокнот на моих коленях.

– Перестань заглядывать мне через плечо, – рявкаю я. – И это не бойфренд, а всего лишь Макс и Эмми.

– О, всего лишь Макс и Эмми, – язвит Салли, делая в воздухе кавычки.

– Ну конечно же. – Черч издает сдавленный смешок и изображает кавычки секундой позже.

– Эй вы, ведите себя хорошо, – чирикает мама с пассажирского сиденья. Папа издает одобрительный звук.

Мы въезжаем на автостоянку спортивного комплекса, где Салли и Черч будут играть в соккер в зале. Получасовая поездка благодаря Максу и Эмми пролетела незаметно, но я не беру телефон, пока два ночных кошмара не выбираются из машины, а потом, уткнувшись в него, иду за мамой и папой в здание комплекса.

Корова_Апокалипсиса: но если серьезно, Собачьи дни хуже всего.

полбяныехлопья: Сейчас еще ничего по сравнению со вторым сезоном когда Хизер замутила с Беном

Корова_Апокалипсиса: во втором сезоне хизер была с джейсоном, а не с беном.

полбяныехлопья: Слова человека не смотрящего Собачьи дни

Корова_Апокалипсиса:…

полбяныехлопья: О, как низко пали великие

Я хихикаю. Папа оглядывается на меня:

– Что у тебя такого смешного, Эггз?

Снова переворачиваю телефон и прижимаю его к блокноту, ощущая маленькие вспышки раздражения:

– Ничего.

Пока я не уверена, что мама или папа больше не обращают на меня внимания, держу телефон опущенным и смотрю перед собой. Это здание больше всего похоже на склад. Огромное пустое помещение с передвижными перегородками, служащими стенами для разных залов. Волейбольного, баскетбольного, теннисного корта. Его размеры невероятны. В центре огорожено поле для игры в соккер, с трибунами и всем, чем нужно. Я фотографирую его и посылаю в чат.

Таящаяся: Настоящий ад.

полбяныехлопья: Моя сестра зависла в одном из таких залов

полбяныехлопья: Глядя на них хочется принять душ

Корова_Апокалипсиса: странные у тебя желания, хлопья. не везет тебе, э.

Таящаяся: Я здесь умру, похороните меня вместе с моими творениями.

Корова_Апокалипсиса: будут спеты гимны, нераскрытый потенциал будет оплакан. кому-то надо будет оповестить фанатов. как главный администратор по безопасности форумов мч беру эту обязанность на себя.

полбяныехлопья: Давно ты называешь себя Главным администратором по безопасности

полбяныехлопья: Ты всего лишь банишь троллей

* * *

– О, Элиза, посмотри! – Мама гладит меня по плечу. Поднимаю глаза и вижу, что она изучает постер у входа в комплекс. Папа и мальчики уже направились к игровому полю, где команды разминаются перед предстоящим матчем. – Скоро начнутся теннисные уроки. Я уверена, тебе понравится теннис – там каждый играет сам за себя, и это прекрасная физическая нагрузка.

– Нет, – буркаю я и возвращаюсь к телефону. Мама сразу же оставляет меня в покое.

Такое повторяется регулярно. Будучи маленькой, я не могла противиться родителям, и они записывали меня на занятия по всем существующим на свете видам спорта. Малая бейсбольная лига. Соккер. Баскетбол. Волейбол. Я ненавидела все это, потому что у меня не было – нет – хорошей координации и я не любила – не люблю – общаться, и потому играла я плохо и мои товарищи по команде бывали рады избавиться от меня. Когда я впервые сказала папе, что больше не хочу играть в софтбол, он вспылил и целую неделю не разговаривал со мной. Мама же пыталась меня переубедить.

Это сформирует мой характер. Это поможет мне завести друзей. Это будет хорошо для физического развития.

Я настояла на своем. А впоследствии бросала и все другие виды спорта. Избавление от них можно сравнить с избавлением от старых тяжелых доспехов. Черч и Салли любили спорт, что отвлекало родителей от моего упрямства, но попыток приобщить меня к этому делу они не оставляли. Если я говорила «нет», они все равно продолжали свои уговоры. Я же продолжала говорить «нет».

Теперь же, на этом стадионе, они предложили мне новый вариант, я опять сказала «нет», и дело с концом.

Иду за мамой на поле для соккера и пристраиваюсь рядом с ней в первом ряду трибун. Папа стоит поодаль с тренерским блокнотом в руке и что-то вещает группе нескладных мальчишек в небесно-голубой форме. Им лет по четырнадцать или меньше. Достаю из кармана карандаш и ластик и открываю блокнот.

– Мне бы очень хотелось, чтобы ты не таскала его с собой повсюду, – говорит мама. – Почему бы тебе не посмотреть, как играют мальчики?

Я поднимаю на нее глаза, смотрю на поле, а затем снова утыкаюсь в блокнот. У меня нет ответа, который она была бы рада услышать, и я вообще молчу.

Мы успеваем домой к началу «Собачьих дней». Выкарабкиваюсь из машины по коленям потного Салли, быстро хватаю из холодильника бутылку воды и стремглав лечу в свою комнату, включаю маленький телевизор, стоящий на краю стола рядом с компьютером, и начинаю переключать каналы, пока не нахожу нужный. Уже идут начальные титры. Пробуждаю к жизни компьютер и тороплюсь на сайт.

На Monstroussea.com не только все выпуски «Моря чудовищ», что я нарисовала на данный момент, но и самый большой форум фанатов комикса, а также чат-страница, где раз в неделю я появляюсь под псевдонимом, чтобы посмотреть с фанатами «Собачьи дни». Только в эти моменты ЛедиСозвездие говорит «в прямом эфире».

ЛедиСозвездие: Я ЗДЕСЬ! Не волнуйтесь, я здесь!

моби66: Ура!

ДевушкаКто: ура-ура-ура

проблемахьюстона: Мы боялись, ты не появишься!

Вслед за этими комментариями следует поток новых. Обычно в чате столько народу, что я не успеваю отвечать всем. Выдаю что-то по поводу шоу и позволяю людям реагировать на мои высказывания. Разговаривают они между собой. В основном о том, что я среди них, что мы смотрим одно и то же, и в кои-то веки никто не судачит о «Море чудовищ».

Я люблю «Море чудовищ» так же – а возможно, больше – чем они, но даже мне необходимо изредка поговорить о чем-то несущественном.

На телефон, с которого я до сих пор залогинена как Таящаяся, приходит личное сообщение.

Корова_Апокалипсиса: вот что меня интересует! обнаружит ли спенсер, что джейн лесбиянка и встречается с его бывшей?

Макс в жизни не признается в этом, но ему нравится смотреть «Собачьи дни», как и всем нам. Об этом знаем только мы с Эмми, но в данный момент она слишком занята тем, что резвится в основном чате.

Посылаю Максу несколько бессмысленных эмоджи и начинаю комментировать в основном чате содержание новой серии «Собачьих дней», где Спенсер действительно обнаруживает, что Джейн лесбиянка и встречается с его бывшей девушкой по имени Дженнифер. Не могу понять, что это: бездумный поворот сюжета или шоу действительно пытается сделать заявление о правах геев. Посылаю сообщение на форум. Людям нравится.

Во время первой рекламной паузы сканирую на компьютер новую страницу «Моря чудовищ» – ту, что нарисовала сегодня в школе – и загружаю ее в фотошоп, чтобы обвести. Мой планшет ждет меня, как призовой рысак, готовый вырваться из стойла. Изображение на его экране повторяет то, что выведено на компьютер. Натягиваю старую перчатку с отрезанными большим, указательным и средним пальцами на правую руку, чтобы не заляпать экран, и рука начинает легко скользить по нему. Ничто не способно запороть работу надежнее, чем неловкое движение руки.

Работа с линиями – моя любимая. За ней следует раскрашивание, но изощренность работы с линиями не сравнима ни с чем. Хорошие линии сделают или уничтожат картинку. Кроме того, на этой странице линии должны быть очень красивыми. Эмити и Дэмьен находятся в эпицентре Битвы песков, во время которой оркианцы и земляне сражаются за контроль над столицей пустынных земель.

Персонажи «Моря чудовищ» часто используют силы природных стихий, и потому здесь линии должны быть очень точными, как в аниме. Особенно если в кадрах присутствуют Эмити и Дэмьен, ведь они дерутся при помощи кристаллов и тумана. Углы и кривые. Красота.

Реклама кончается прежде, чем мне удается сделать что-либо толковое. Кладу ручку, возвращаюсь в чат и вижу, что к нему присоединились несколько заметных участников.

ЛедиСозвездие: Надеюсь, за время рекламы никто не стал причиной каких-либо неприятностей.

вызывающийдождь: определи, что такое «неприятности».

Холодный_Огонь: Неприятности, сущ. Этот парень.

вызывающийдождь: Тонко.

Холодный_Огонь: Стараюсь.

Вслед за этим быстрым обменом репликами следует шквал взволнованных «вызывающийдождь!!» и несколько реплик «Здесь Ангелы!».

Ангелы – это группа из пяти фанатов, взявших себе имена, как у Ангелов в «Море чудовищ», хранителей планеты Оркус. Я никогда особо не общалась с вызывающимдождь и другими Ангелами, но видела их на форумах. Их невозможно не увидеть на форумах. Они почти так же популярны, как я.

Музыка в телевизоре достигает пика громкости. Я вовремя поворачиваюсь, узнаю, что Джейн обнаруживает, что беременна от Спенсера, и тут опять дают рекламу. Эта серия действительно посвящена обсуждению сложных проблем. Обратно к основному чату.

ЛедиСозвездие: Опять беременность? В шоу уже есть ребенок, еще одного усыновляют, а еще аборт! Как они справятся с этой проблемой и не окажутся в противоречии с НАСТОЯЩЕЙ ЖИЗНЬЮ ПОДРОСТКОВ?

вызывающийдождь: Хахахахаха

Ответ появляется мгновенно, и у меня в груди возникает странное теплое чувство. Остальные хохочут, и это благодаря ему. Он самый читаемый автор фанфиков по «Морю чудовищ». Я видела некоторые его вещи. Они действительно смешные. То есть охрененно смешные. Я не могла бы сделать «Море чудовищ» таким смешным, если бы даже попыталась.

И то, что он смеется над моими словами, заставляет меня чувствовать себя так, будто я выиграла в лотерею.

А потом он отвечает:

вызывающийдождь: ПОВОРОТ СЮЖЕТА. На самом деле это был ребенок Дженнифер. Джейн изменяла Спенсеру уже давно. Когда родилась девочка, они назвали ее Джейнифер и стали жить счастливой лесбийской жизнью на окраине города и больше о Спенсере не вспоминали.

Я чуть не залила монитор водой, прочитав «Джейнифер». Остальные продолжали болтать, но их голоса отодвинулись для меня на задний план, и глаза выхватывали только реплики вызывающегодождь.

Холодный_Огонь: Подождите, как это две лесбиянки заимели биологического ребенка?

вызывающийдождь: Простите, никто не говорил, что это биологический ребенок Дженнифер. Кровь =/= семья. Я прав? Откликнитесь.

ЛедиСозвездие: Прошу прощения, я все еще пытаюсь пережить Джейнифер

вызывающийдождь: Тебе понравилось, правда ведь?;)

О боже, подмигивающий смайлик. Самая провокационная из всех вещей. Я краснею и тру щеки, чтобы скрыть это, хотя меня никто не видит. Какой самоуверенный, наглый ублюдок. Мальчики в школе никогда так со мной не поступают – не знаю, потому ли, что я вижу их лица, или потому, что они видят мое, а может, почему-то еще. Такие чувства я берегу для тех, кого встречаю онлайн, и, честно говоря, вызывающийдождь – первый, кто всколыхнул их. Создается впечатление, что в этом чате он общается исключительно со мной. Мы словно сидим рядышком на диванчике на многолюдной вечеринке.

У меня проблема:

Нужно ли что-нибудь ответить?

Пальцы зависли над клавиатурой. Телевизор разражается рекламой средства против акне, затем наступает очередь рекламы передачи, которая последует за «Собачьими днями». Я печатаю:

ЛедиСозвездие: О, сам знаешь.;)

Совершенный компромисс. Но по крайней мере я поставила такой же смайлик. Возможно, это получилось слишком жеманно, но я пыталась скрыть полное отсутствие мыслей в голове. И это глупо: я люблю Интернет за то, что он позволяет подумать, прежде чем ответить. Но мои мозги явно не в порядке. Не уверена, что флиртовать с кем-то на публике в образе ЛедиСозвездия – это мудро, а я даже не знаю, кто этот самый вызывающийдождь. Он вполне может оказаться дядькой за сорок, живущим на полуподвальном этаже дома своих родителей. Пальцы у этого типа в крошках от чипсов, и вдобавок ко всему у него имеется целая коллекция маек со «Звездными войнами», которые больше не налезают на его выпирающий живот.

Возвращаюсь к своим рисункам. Мои трясущиеся руки успокаиваются, когда я прикасаюсь к экрану планшета, и линии выходят четкими и ровными. У меня есть чем заняться во время рекламы, хотя из головы не идет это неприличное подмигивание и мой ответ.

Эмити, с ее облаком светлых волос и пронзительными оранжевыми глазами, начинает линия за линией проступать на чистой странице. Пока это черно-белое изображение, но, рисуя, я всегда вижу его в цвете. Интересно, каково быть кем-то, чьи цвета возникают сами по себе, без участия того, кого раскрашивают? Каково быть такой яркой, что тебя невозможно не заметить? И дело здесь не в глазах Эмити или в ее волосах и даже не в коже. Дело в ней самой.

Оставляю нагромождение острых, как лезвия, оранжевых кристаллов на руке Эмити – отведенной назад, готовой нанести удар по врагам – на потом. Снова обращаюсь к сериалу.

Вызывающийдождь ничего больше не написал. Я то и дело комментирую происходящее на экране телевизора, но в основном сижу, откинувшись на стуле, без мыслей в голове и наслаждаюсь зрелищем того, как актеры, которым далеко за двадцать, притворяются тинейджерами, принимающими невероятно неверные решения и учащимися на своих ошибках. Время от времени какой-нибудь тролль забивает окно чата кричащими репликами, набранными капсом, или потоком смайликов, но его тут же блокирует пользователь Кузни_Ришта.

На телефоне появляется сообщение от Макса.

Корова_Апокалипсиса: рядовой Кузни, прибыл с банхаммером для несения службы.

Таящаяся: Прекрасная работа, солдат.

Корова_Апокалипсиса: ты же не просто так меня наняла.

Таящаяся: Да, чтобы Эмми не приходилось делать этого в дополнение к работе над сайтом.

Корова_Апокалипсиса: ха-ха.

Таящаяся: Но действительно, замечательная работа. Никто не умеет так хорошо обращаться с банхаммером, как ты.

Макс присылает еще несколько эмоджи. Женщина танцует сальсу. Крашеные ногти. Вспышка молнии. Он постоянно донимает Эмми просьбами добавить поддержку эмоджи в чате «Моря чудовищ», но она отказывается, потому что считает это ненужно смешным.

Эмми выдала в чат «Собачьих дней» нечто, немедленно вызвавшее бурную реакцию, и я не успеваю прокрутить ленту вверх и найти ее первоначальный комментарий.

Макс и Эмми не единственные, кто помогает вести форумы, но у них это получается лучше всех. И лишь они знают меня не только как ЛедиСозвездие, но и как Элизу. До того, как Макс стал моим вышибалой, и даже до того, как запостить на Властителях дум ссылку на «Море чудовищ», он писал тошнотворно-дотошные посты про теории заговора на форумах «Детей Гипноса». А Эмми, прежде чем сделала monstroussea.com и открыла магазин, где я продаю всякие вещи, была душой компании фанатов «Детей Гипноса», одиннадцатилетняя девчонка, энергии которой хватило бы на небольшой город.

Не найди они мои рисунки, ничего такого не было бы. Каждый по отдельности, они наткнулись на мою полумертвую тему на форумах «Детей Гипноса», и именно там мы обустроили небольшое место для нас.

У меня есть друзья. Пусть мы живем за сотни миль друг от друга и я могу разговаривать с ними только на экране, но мы все равно дружим. Они собирают воедино и поддерживают не только «Море чудовищ». Но и меня.

Мы существуем только благодаря им.

После второго рождения она чувствовала, что Страж сидит у нее в голове и не спускает с нее глаз. Разумеется, у нее внутри не было ничьих глаз, но так уж ей казалось. Кусок горячего угля у нее в затылке. Иногда он опускался к плечам, хотя, глядя на себя в зеркало, она ничего такого не видела. И пыталась понять: то ли она раньше испытывала галлюцинации из-за слабости после перерождения, то ли сейчас ничего не чувствовала, потому что привыкла. В любом случае больше она не чувствовала ничего подобного. А Страж не говорил с ней с того самого дня, когда заключил с ней сделку.

Ее тело в обмен на его силу.

Глава 5

За два последующих дня я закончила еще две страницы. Я могу работать быстрее – делать страницу в день, если постараюсь, – но тогда начнет страдать качество, а это последнее, что мне нужно. Мы уже сделали так много, что комикс должен становиться все лучше, а не хуже. Я рисую страницы в школе и стараюсь как можно тщательнее проработать линии, прежде чем работа попадет в компьютер. Я рисую в классе, когда никто этого не видит, или за ланчем, сидя в насквозь продуваемом дворе, а не в столовой. Скоро для этого станет слишком холодно, и мне придется поискать столик внутри, что будет непросто, ведь когда я вхожу в столовую, все места уже заняты.

В пятницу, день праздничной игры, все принарядились в типичный для Уэстклиффа золотой цвет – в золотые футболки, вплели в волосы золотые ленточки и соответствующим образом раскрасили лица. В главном коридоре висят пять растяжек, призывающих футбольную команду СРАЖАТЬСЯ И ПОБЕДИТЬ. Когда я иду на четвертый урок и прохожу под растяжкой номер три, она внезапно отделяется от стены. Становится темно. Сражаюсь с растяжкой, пытаясь стащить ее с себя, и слышу смешки. Растяжка падает на пол.

Трэвис Стоун и Дешан Джонсон – единственные два ученика в школе, которых я боюсь даже в свои удачные дни, прислонились к стоящим рядом шкафчикам и наблюдают за моей схваткой с растяжкой. Трэвис Стоун в своих вроде как спадающих с него джинсах и с очень короткой стрижкой похож на стервятника, а Дешан Джонсон – парнишка, то считающий, что тусить с Тэвисом очень клево, то, что это вовсе не так. Десять лет тому назад они были милыми маленькими мальчиками, и мы играли в салочки на детской площадке школы, и потому они вполне могли бы помочь мне в моем сражении вместо того, чтобы стоять и пялиться.

– Красивые волосы, – говорит Трэвис. Провожу рукой по голове и обнаруживаю, что рука нещадно сияет. Она вся в блестках. Глядя на выражение моего лица, Трэвис и Дешан заливаются хохотом.

В туалете я пытаюсь исправить положение дел. Но добиваюсь лишь того, что раковина оказывается полна золотых ошметок, а девочки бросают на меня странные взгляды, будто я сама с собой такое сотворила. Все надежды на счастье и заманчивое будущее моментально улетучиваются.

В конце дня я выхожу под хмурое небо и порывистый ветер к множеству машин, жаждущих покинуть стоянку. Через несколько часов все вернутся сюда на футбольный матч, битком набьют стадион за школой, будут выкрикивать возгласы поддержки в холодный вечерний воздух, собравшись в группы. Состоится парад на футбольном поле. Объявят минуту молчания, а потом будет произнесено несколько коротких речей в память музыкантов, погибших прошлым летом на Уэллхаусском повороте. Будут футболки, и вечеринки, и веселье до глубокой ночи.

Поправляю рюкзак и беру блокнот в обе руки. Машин слишком уж много. Могу поспорить, что в колледжах нет проблем с парковкой. Могу поспорить, что колледж – это здорово.

Поворачиваюсь и снова вижу Уоллиса, сидящего на той же самой скамейке. Он сидит там каждый день всю неделю. Вчера я узнала, что его фамилия Уорлэнд, и она, как мне кажется, очень подходит человеку его габаритов и телосложения. Похоже, он способен сокрушить все на своем пути.

Сегодня Уоллис Уорлэнд не один. Рядом с ним ошиваются Трэвис Стоун и Дешан Джонсон – вечное проклятье моей жизни. Столкнуться с давно позабытыми друзьями раз в день уже плохо, а дважды – значит нарваться на неприятности. Дешан стоит у скамейки, скрестив на груди руки, а Трэвис развалился рядом с Уоллисом, словно они старинные приятели. Уоллис сидит прямо, прикрывая руками бумагу, на которой что-то пишет, и смотрит куда-то влево от ботинок Дешана.

Уоллис не кажется мне человеком, способным подружиться с кем-то подобным Трэвису Стоуну, по крайней мере школьному-засранцу-Трэвису-Стоуну. Любопытство заставляет меня подойти к ним немного поближе и притвориться, что я сомневаюсь, стоит ли мне направиться к своей машине прямо сейчас. Достаю телефон и смотрю на его черный экран.

– …прямо-таки по-печатному. Никто не умеет так хорошо писать. Как ты сказал, это называется?

Трэвис пытается взять один из листков. Уоллис сильнее прижимает руки к бумаге.

– Так что это такое? Фан… фан…

– Фанфики, – подсказывает Дешан.

Невозможно. Невозможно, чтобы Уоллис Уорлэнд писал фанфики. Фанфики к чему? Что так сильно нравится Уоллису Уорлэнду, что он пишет об этом фанфики? Можно ли писать фанфики о спортивных командах?

– Дай глянуть. – Трэвис пытается снова завладеть листком бумаги, отчего Уоллис еще больше напрягается.

– Я думаю, это про ту штуковину в Интернете, – говорит Дешан, вперившись глазами в листок бумаги. – Про море.

Волоски на моей шее встают дыбом. Сердце колотится. Они не могут говорить о «Море чудовищ».

Уоллис Уорлэнд не может писать к нему фанфики.

– Оставьте его в покое. – Я поворачиваюсь и направляюсь к ним, не успев сообразить, что делаю, и вовремя остановиться. Мой голос исходит из темного резерва храбрости внутри меня, я пользуюсь им на уроках ораторского искусства или же когда в одиночку иду к зубному врачу. Мое лицо морщится; ноги дрожат. Сердце бьется так, будто я только что пробежала милю.

Трэвис и Дешан смотрят на меня и улыбаются – ну, Дешан не то чтобы улыбается, а Трэвис скорее злобно ухмыляется. Боже, я же помню, как хорошо они когда-то умели улыбаться. Уоллис таращится на меня с непонятным выражением лица. Он понимает всю тщетность моего поступка? Может, я просто дам ему несколько секунд на то, чтобы сбежать. Все, на что я способна, так это неподвижно стоять, пока фанат – если и не фанат «Моря чудовищ», то фанат чего-либо – подвергается насмешкам из-за того, что он любит. ЛедиСозвездие не потерпела бы ничего подобного, и с этого самого момента я тоже не буду терпеть.

Трэвис изображает фальшивое удивление:

– О боже, да Мерки умеет разговаривать.

Мы учимся в одной школе со второго класса. Он прекрасно знает, что я умею хорошо говорить, в отличие от других учеников, которые верят, что я действительно немая.

– Оставь его в покое, Трэвис. – Мой голос становится слабее. Ресурсы мужества исчерпывают себя.

– Почему ты заступаешься за него, Мерки? Может, ты в него влюбилась?

Мое лицо мгновенно вспыхивает. Судорожно прижимаю край блокнота к бедру. Я знаю, что так он заставляет девушку замолчать либо смутиться до такой степени, что она не может дать разумного ответа. Он освоил этот прием в средних классах, когда я стала слишком странной для того, чтобы кто-то хотел иметь со мной дело. Если я прорвусь сквозь приемчики Трэвиса, то, может, выведу его из игры.

– Нет. Заткнись, – щебечу я. – Я просто – ты… пусть пишет, что хочет. Что бы это ни было, это не твоего ума дело.

– Не моего ума дело? Я не стану ему завидовать и обижать его, Мерки, просто мне хочется почитать. И в чем проблема?

– Он явно не хочет, чтобы ты это делал.

Все это время Уоллис не сводит с меня взгляда, мои уши начинают гореть. И потому я пропускаю момент, когда Дешан выхватывает у меня из рук блокнот.

– Эй!

Тянусь за блокнотом, но Дешан отступает, открывает его и смотрит на картинки. Несколько страниц трепещут на холодном ветру, но остаются в блокноте.

– Ух-ты, это действительно здорово, – говорит Дешан. – Трэв, думаю, она тоже имеет отношение к морским делам.

Он захлопывает блокнот и бросает его через мою голову Трэвису так, что я не могу перехватить его, даже подпрыгнув. Вставший тем временем со скамейки Трэвис ловит его и открывает. Несколько страниц летит по ветру.

– О, так вот почему ты за него заступаешься. Вам, ребята, нравится одно и то же.

– Верни немедленно! – Никто не должен заглядывать в этот блокнот. Я приношу его в школу, потому что он не такой важный, как остальные мои блокноты, но в нем тоже рисунки для «Моря чудовищ» – например, неоконченные страницы комикса – и они могут выдать меня. Кроме того, мне не нравится, что самодовольный взгляд Трэвиса Стоуна шарит по ним. Я не разрешала ему смотреть на мои рисунки, даже когда мы дружили, и не собираюсь менять свои привычки. Бросаюсь к Трэвису, чтобы забрать у него блокнот, но он перебрасывает его Дешану.

Я не буду собачкой. Не в выпускном классе. Не буду я этого делать. Но Дешан стоит с блокнотом в руках и просматривает страницы, и он не сойдет с места, пока я опять не начну рыпаться. Мои глаза застилают слезы. Прекрасно. Теперь я еще и рыдаю. Пусть мне будет еще хуже. Сжимаю кулаки и иду на Дешана. Но как только я подхожу достаточно близко, он смеется и бросает блокнот обратно Трэвису.

Снова разворачиваюсь, готовая кричать от отчаяния, и вдруг обнаруживаю, что между мной и Трэвисом возникает Уоллис и в руке у него блокнот. Должно быть, поймал на лету. Я и не подозревала, что он способен двигаться так быстро. Трэвис выглядит одновременно ошарашенным и слегка впечатленным. Уоллис поворачивается и смотрит на него, Трэвис примерно моего роста, так что, когда они оба стоят, Уоллис возвышается над ним на полголовы, и он значительно шире. Трэвис кажется саженцем, растущим рядом с дубом.

Уоллис направляется к нему, все его тело напряжено, и Трэвису ничего не остается, кроме как поднять руки и сделать несколько шагов назад.

– Да ладно. О'кей. Успокойся, чувак. Черт побери. – Он смотрит на Дешана, дергает головой в сторону стоянки, и они быстро направляются туда. По пути Трэвис поднимает одну из выпавших страниц, смотрит мне в лицо, складывает ее и кладет себе в карман.

А Уоллис уже идет по дорожке и поднимает другие выпавшие страницы. Я наклоняюсь за теми, что лежат рядом со мной – Эмити приводит в действие свои кристаллы, чтобы взмыть в небо, Дэмьен окружен облаком тумана и стаей воронов ужаса – и вытираю глаза.

Уоллис возвращается, блокнот он держит нижней его стороной вверх, так что может положить на твердую обложку один из своих листков и что-то написать на нем. Он засовывает этот листок в блокнот вместе с подобранными страницами. Он не смотрит на меня так, будто я невидимка, он вообще на меня не смотрит; отводит глаза влево, затем вправо, затем опускает их и стоит молча, пока я не забираю у него блокнот. Я чуть не роняю его, но успеваю поймать, прижав к ноге.

Парень стоит рядом. Я должна что-нибудь сказать? Он хочет, чтобы я что-нибудь сказала? Уоллис чешет затылок, опускает руку к шее и делает глубокий вдох.

Сую руку в карман и достаю телефон, но Эмми и Макс, наверное, сейчас недоступны. Эмми в колледже, а Макс на работе. Мои пальцы зависли над экраном. Уоллис продолжает стоять, но теперь у него тоже в руке телефон.

Он вынул телефон. И не обращает на меня никакого внимания.

Твердым шагом иду прочь, так что он не успевает поднять глаз. Я совершенно уверена, что он скоро сделает это, но я уже на полпути к стоянке, и мне безразлично, если он считает меня странной, потому что я никогда больше не буду унижаться в его присутствии. Добравшись до машины, ныряю в нее и захлопываю дверцу. На стоянке еще слишком много машин, чтобы уехать. В любом случае перед тем, как тронуться с места, надо снять с плеч рюкзак.

Перекладываю его на пассажирское сиденье, застегиваю ремень безопасности и кладу лоб на руль. Делаю вдох. Делаю выдох. Я не в себе. Это плохо. Жар немедленно заполняет машину, и меня одолевает огромное смятение. Почему Трэвис и Дешан именно сегодня пристали к Уоллису? Почему Уоллис сам не мог с ними справиться? Почему он, возможно, пишет фанфики к «Морю чудовищ»?

Поднимаю глаза и смотрю на блокнот. Он же что-то написал на своем листке, вряд ли фанфик к моему комиксу. Беру блокнот. Открываю его и достаю листок, который он в него положил.

Обычный лист из обычного блокнота. На нем удивительно четким и аккуратным почерком – хотя он писал очень быстро – выведено:

Спасибо.

Рисунки действительно очень хорошие.

полбяныехлопья: Продолжай

полбяныехлопья: Подожди

полбяныехлопья: Значит ты заступилась за него?

Таящаяся: Да.

полбяныехлопья: …не вижу здесь никакой проблемы, Э

полбяныехлопья: Они обидели тебя?

Таящаяся: Нет… не так чтобы. Просто забрали у меня блокнот и немного покидали его.

Таящаяся: О'кей послушай я знаю что все выглядит совсем не страшно

Таящаяся: Но, ты не представляешь как этот парень смотрит на меня. Что-то вроде «Какое право ты имеешь просто стоять передо мной, ведь ты страшнее, чем то, что я изрыгаю, объевшись мексиканской еды».

3:19

(Корова_Апокалипсиса присоединился(-ась) к беседе)

Корова_Апокалипсиса: похоже, я не вовремя. я пошел.

полбяныехлопья: У Э кризис

Корова_Апокалипсиса: кризис в связи с чем?

Таящаяся: Да просто один наш новенький идиот, который то ли фанат, то ли не фанат Моря чудовищ определенно считает меня самым большим ничтожеством на свете.

полбяныехлопья: С какой стати ему так считать? Ты за него заступилась

Таящаяся: Я не знаю! Возможно потому, что я выставила его в невыгодном свете как мужчину. Или еще почему-то. Макс, мне нужен совет парня, который считает себя ущербным.

Корова_Апокалипсиса: почему ты немедленно предположила, что я когда-то прежде чувствовал себя ущербным?

Таящаяся: Потому что ты здесь единственный мужчина.

Корова_Апокалипсиса: если ты хочешь знать, чувствуют ли себя ущербными некоторые парни, когда девушка заступается за них перед хулиганами, то к несчастью я должен сказать, что да, такое случается.

Корова_Апокалипсиса: НО Я НЕ О СЕБЕ.

Корова_Апокалипсиса: ПУСТЬ ВСЕ ЗНАЮТ, ЧТО МАКС ЧОПРА НИКОГДА НЕ ЧУВСТВОВАЛ СЕБЯ УЩЕРБНЫМ.

Корова_Апокалипсиса: нет, правда, этот парень тебе что-то сказал? почему ты так переживаешь?

Таящаяся: Он НИЧЕГО не сказал. Вот в чем проблема!

Таящаяся: Он просто стоял и даже не смотрел на меня.

полбяныехлопья: А ты что-нибудь сказала?

Таящаяся:… Нет

полбяныехлопья: Ох

полбяныехлопья: Э

полбяныехлопья: Возможно проблема в этом

Корова_Апокалипсиса: тебя обучает социальным навыкам двенадцатилетняя девчонка из колледжа. как ощущения?

полбяныехлопья: Мне четырнадцать, а не двенадцать

полбяныехлопья: Придурок

Корова_Апокалипсиса: подожди, он что-то написал тебе в блокноте? и что там было?

Таящаяся: Он написал спасибо и что картинки хорошие.

полбяныехлопья: О БОЖЕ ТЫ МОЙ

полбяныехлопья: ВОТ ПОЧЕМУ ОН ПРОМОЛЧАЛ

Таящаяся: Что?

полбяныехлопья: ОН СЛИШКОМ НЕРВНИЧАЛ

полбяныехлопья: БОЮСЬ ТЫ ЕМУ НРАВИШЬСЯ Э

Таящаяся: Я очень, очень сомневаюсь в этом.

Таящаяся: То есть, ДЕЙСТВИТЕЛЬНО сомневаюсь.

Таящаяся: Он не относится к тем парням, у которых я обычно вызываю интерес.

Корова_Апокалипсиса: а у каких парней ты обычно вызываешь интерес?

Таящаяся: У тех, которых сама придумываю.

Корова_Апокалипсиса: ваааааааааааааааааааааааааааааааааааау

Корова_Апокалипсиса: вааааааааааааааааа ааааааааааааааааааааааааааааааа ааааааааааааааааааааааааау

Корова_Апокалипсиса: вааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааа аааааааааааааааа ааааааааа ааааааааааааааааааааааау

Корова_Апокалипсиса: хочешь, чтобы я пришел и заполнил твой дом котами прямо сейчас или отложим это на несколько лет?

Таящаяся: Ха ха

Таящаяся: Мне придется сидеть рядом с этим парнем в классе для внеклассной работы. И что мне ему сказать?

полбяныехлопья: А что ты ему раньше говорила?

Таящаяся: Ничего, говорю же.

полбяныехлопья: Тогда продолжай в том же духе

полбяныехлопья: Если он захочет что-то сказать тебе он это сделает

Таящаяся: Почему двенадцатилетняя девчонка знает больше о мальчиках чем я?

Полбяныехлопья: МНЕ ЧЕТЫРНАДЦАТЬ

Глава 6

В понедельник иду в класс для внеклассных занятий – мимо победных растяжек с надписью «ДИКИЕ КОТЫ – ЧЕМПИОНЫ» – и вижу, что Уоллис уже сидит на стуле рядом с моим. Но миссис Граер тоже здесь, она перехватывает меня в дверях. Сегодня у нее серьги в форме трилистника, а одета она в зеленую рубашку и черные слаксы.

– Как дела, Элиза? – спрашивает она, улыбаясь. Сейчас семь утра, а она уже улыбается? Жду, что она скажет дальше, но миссис Граер смотрит на меня так, будто действительно ожидает ответа.

– Э. О'кей? – говорю я. Она хмурится и наклоняется ко мне. Я повторяю громче: – О'кей.

– Прекрасно! Я просто хотела удостовериться, что все хорошо.

Просто хотела удостовериться? Почему? Она слышала о Трэвисе и Дешане, о том, что случилось в пятницу? Уоллис не стал бы рассказывать ей об этом, верно? Она молчит, я пожимаю плечами и прохожу мимо нее. Плохо уже то, что мне пришлось иметь дело с Уоллисом; и мне не хочется также иметь дело с учителями, беспокоящимися по поводу моей стычки с хулиганистыми учениками.

Сажусь на стул так быстро, как только могу, но Уоллис все равно отрывает глаза от телефона. А затем снова наклоняет голову, скребет шею и смотрит в сторону. Я держу на коленях рюкзак и пялюсь в рыжий затылок Шелби Льюис. Затем, через несколько секунд пребывания в замороженном, тревожном состоянии, достаю телефон и начинаю просматривать последний длинный ночной разговор с Эмми и Максом. Я бы написала им сейчас, но Эмми еще спит, а Макс на работе. Они все равно не ответят, а к тому времени, как будут способны сделать это, нынешняя ситуация себя исчерпает.

Захожу на форум МЧ. Обычно я не читаю его с телефона, но положение у меня отчаянное. Вижу, что на нем присутствует несколько заметных людей, в том числе вызывающийдождь и Холодный_Огонь, перебрасывающиеся репликами в разделе для разговоров на общие темы. Обновляю страницу и обнаруживаю, что к беседе присоединяется все больше и больше участников. За вызывающимдождь всегда подтягиваются другие фанаты.

Спустя несколько минут волоски у меня на шее встают дыбом. Смотрю на экран и делаю вид, что не замечаю, как миссис Граер наблюдает за мной со своего места у двери.

Звенит звонок. Миссис Граер закрывает дверь, идет к своему столу и берет в руки лист посещаемости. Следуя школьным правилам, убираю телефон в карман и притворяюсь, что включаюсь в происходящее в классе, а не жду с нетерпением, когда же можно будет снова его достать.

А затем вижу на столе записку, которой там не было, когда я садилась.

На листке бумаги, почерком, столь четким и аккуратным, словно слова напечатаны на каком-то пишущем устройстве, выведено:

Тебе нравится «Море чудовищ»?

На этот раз почерк еще красивее, поскольку писал Уоллис не в спешке. Не знаю никого больше, кто способен писать такими прямо-таки печатными буквами. Смотрю на Уоллиса, тот склонился над столом, голова слегка повернута в сторону, он массирует мочку правого уха. На макушке, там, где он чесал ее, топорщатся волосы.

Прекрасно. Ему действительно нравится «Море чудовищ». Я не знаю, льстит мне это или пугает. Учитывая количество людей в школе, я понимала, что среди них может найтись хотя бы один фанат моего комикса, но я также была уверена, что мне не придется общаться с этим человеком. Никогда не придется. Никогда. Почему сейчас? Мне оставалось пережить всего семь месяцев. Почему сейчас, о жестокая Вселенная?

Уоллис поворачивается и смотрит на мой стол. Боже, он же ждет ответа. Ну и чудесно. Чего бояться-то? Он не знает, кто я. Ему известно лишь, что я рисую картинки, как в «Море чудовищ». Комиксы. Творчество фанатки. А эта записка – не что иное, как окошко в чате. Нет нужды смотреть ему в лицо, когда я буду отвечать. Просто напишу несколько слов и отдам листок.

Достаю ручку. Ее кончик зависает над бумагой. Тебе нравится «Море чудовищ»?

Да, нравится. «Море чудовищ» – самая любимая моя вещь на всем белом свете. Я люблю его больше, чем кого-либо. Я люблю его больше, чем себя. Больше, чем еду, и сон, и горячий душ. Больше, чем пребывание в одиночестве. Оно – для меня все.

Пишу: Да.

И передаю ему записку.

Может, миссис Граер и замечает это, но никак не реагирует. Уоллис расправляет листок, смотрит на единственное написанное мной слово, затем медленно берет ручку и начинает аккуратно «печатать». Он делает это так медленно. Тектонические плиты движутся быстрее, чем он. Он пишет, а я смотрю в сторону – до тех пор, пока не чувствую, что мне под локоть подсунут листок.

А кто твой любимый персонаж?

Мой любимый персонаж? Да они все у меня любимые. Я знакома с ними так давно, что даже те из них, кого я ненавижу, – мои любимцы. Для меня они более настоящие, чем реальные люди. Я люблю их всех. Но наверное, некоторых все же больше, чем остальных. ЛедиСозвездие тоже обожает спрашивать фанатов, кого они больше любят.

Я пишу Изариан Сайлас.

Когда я получаю записку обратно, в ней значится: Иззи хороший. А у меня Даллас. У него самая лучшая способность из всех Ангелов. Любимое место?

Сам Оркус – мое любимое место действия. Если бы я могла жить там, а не на Земле, то оказалась бы на нем в мгновение ока. Построила бы космический корабль, перелетела бы через кишащий чудовищами океан и посетила бы все места, что навоображала. Темный и далекий остров Ноктюрн, на котором выросла Эмити; обширный и прекрасный Великий континент, где обосновались предки землян; заводной город Ришт, где Эмити и Дэмьен научились дружить и поняли, что вместе они – большая сила.

Пишу Ришт. В Риште никто не боится чудовищ. Чудовища там – напоминание о давно канувших в Лету веках, а люди, которые победили их, почитаются как боги.

На этот раз он пишет быстрее.

То же самое. За его термоядерную энергию, дворец часов и музыку. А еще из-за той гигантской когтистой статуи феникса, которую они сделали из всяческой еды на день рождения Рори. Я тоже хочу съедобную статую феникса.

И больше никаких вопросов. Несколько минут сижу над запиской, опять таращусь на затылок Шелби Льюис и ее заколки-бабочки в стиле 90-х. Все это время прижимаю кончик ручки к бумаге – до тех пор, пока рядом с аккуратным «дворец» не появляется большое синее пятно.

Наконец вывожу: Ты пишешь фанфики к МЧ?

Но когда я перекладываю записку ему на стол, звенит звонок. Хватаю рюкзак и несусь вон из класса, лишь немного помедлив в дверях. Еще даже не начался первый урок, а возможности моего дезодоранта уже иссякли. Еще не начался первый урок, а я уже знаю нового фаната «Моря чудовищ». В реальной жизни я их прежде не встречала.

Выбегаю в коридор, прежде чем Уоллис успевает что-либо сообразить.

* * *

Между первым и вторым уроками пишу Эмми и Максу, хотя они увидят мое сообщение позже.

Таящаяся: Свежая информация о Новичке: он действительно любит «Море чудовищ», и теперь он знает, что я тоже его люблю. Не уверена, что представляю, что с этим делать. Посоветуйте, пожалуйста.

К четвертому уроку температура моего тела приходит в норму. К счастью. Как раз наступило время ланча, и я иду во двор. Трава пожухла и побурела. Сильный ветер несет по бетону опавшие листья. Усаживаюсь за мой постоянный столик для пикников в углу. Через джинсы чувствую холод скамейки. Этот октябрь слишком холоден для Индианы, но, может, я просто переношу перепады температуры хуже, чем раньше. Теперь я не сижу на улице подолгу.

Однако я приемлю холод, раз он позволяет мне побыть в одиночестве. Проверяю телефон и вижу послание от Эмми – ВЛЮБИЛСЯ В ТЕБЯ, Э. Она, наверное, написала это на перемене. Закатываю глаза и достаю из сумки наушники и блокнот. Во время работы слушаю музыку – разумеется, Pendulum, это единственное, что подходит к боевым сценам из «Моря чудовищ». Раскрываю блокнот на чистой странице. Наконец-то я могу рисовать без помех. Засовываю в рот несколько ломтиков картошки-фри и начинаю делать грубый набросок следующей страницы.

На прошлой неделе мне не удалось нарисовать целую главу; я сделала всего лишь четыре страницы, но они оказались потрясающими. Я изобразила гигантских роботов с головами животных, которых живущие в пустыне хайганы использовали в Битве песков. Эти роботы мне очень нравятся, но на их рисование уходит очень много времени, а если бы я рисовала их менее детально, то мне было бы стыдно перед великолепными художниками аниме. Битва продолжится по крайней мере две последующие главы, а то и все четыре, и это означает, что будет множество кадров с гигантскими боевыми роботами.

Я хочу зарыться в подробные рисунки этих самых роботов.

Шарю по подносу, чтобы взять еще картошки, а вместо этого натыкаюсь на висящий в воздухе листок.

Резко захлопываю блокнот и точно так же выдергиваю из ушей наушники. Передо мной стоит Уоллис, в руке у него все тот же листок бумаги, на котором мы переписывались. Сердце начинает колотиться; в шее появляется острая боль – потому что я слишком стремительно подняла голову, чтобы посмотреть на него. Взгляд у Уоллиса застывший, глаза широко распахнуты, словно я застукала его за чем-то, что он хотел бы оставить в тайне. Он слегка тянет листок на себя, а затем опять протягивает мне. В другой руке у него поднос с едой.

Слышен только шелест листьев, танцующих на земле, да из моих наушников доносятся «Пропановые кошмары».

Беру листок. Там мой вопрос: Ты пишешь фанфики к МЧ?, а ниже ответ – Да. А еще ниже карандашом, а не ручкой написано: Можно мне здесь сесть?

Меня снова прошибает пот. Черт побери. Листок, который я у него взяла, дрожит, потому что я сама дрожу. Он ведь не считает, что мы друзья, даже если я сказала Трэвису и Дешану, чтобы они не приставали к нему, верно? Потому что мы определенно не друзья. Может, он думает, что чем-то мне обязан?

Пишу карандашом для рисования: Ты можешь разговаривать?

Он читает, кладет листок на пустую часть своего подноса и пишет ответ. После чего отдает листок мне.

Да. Иногда. Это странно?

Странно? Да. Плохо? В разных случаях по-разному.

Садись.

Отодвигаю блокнот, рюкзак и телефон, чтобы он мог разместить поднос. Он действительно смотрится самым настоящим футболистом – его ноги едва помещаются под маленьким столиком, ему приходится сильно сгорбиться, чтобы поставить на него локти, и ест он тоже как футболист. Два гамбургера, двойная порция картошки-фри, две упаковки молока и мороженое в рожке. Нос у него кривой, словно когда-то был сломан, а щеки красные от холода.

Наши взгляды встречаются, и он слегка улыбается. Совсем чуть-чуть. В одной огромной руке у него наша переписка, а в другой он зажал карандаш, чтобы аккуратно написать что-то новенькое. Он шевелит губами, когда пишет, словно, записывая слова, произносит их.

Спасибо. Я знаю, миссис Граер уже познакомила нас, но все же – меня зовут Уоллис. Я пишу фанфики о «Море чудовищ». Трудно подружиться с кем-нибудь, если ты меняешь школу в выпускном классе.

Трудно, наверное, еще и потому, что ты все время молчишь, отвечаю я. Я Элиза.

Одной рукой он ест, другой пишет.

Привет, Элиза. Да, дело еще и в этом.

А какой фанфик ты пишешь?

Прочитав это, он поднимает глаза, а затем снова их опускает, его карандаш выводит: Сейчас я работаю над тем, что перевожу комиксы в прозаическую форму. В книги.

В книги? Я сама думала над этим – и претворила бы свой замысел в жизнь, если бы умела писать истории – но из комикса не так-то просто сделать книгу. Лучшее, что я смогла, – это собрать все страницы в графический роман, который можно будет купить в магазине «Моря чудовищ».

Это трудное дело. Комикс очень большой.

Он снова слегка улыбается. И пишет ответ минуты три.

Основная история может составить трилогию, это если я оставлю за бортом предысторию. Предыстория – все об Окрианском альянсе, и пиратах Дэмьена, и Ангелах, и риштианцах – может войти в один или два приквела.

Делаю глубокий вдох. И ты хочешь все это написать? Даже несмотря на то, что это не ты придумал?

Он пожимает плечами. Мне действительно нравится «Море чудовищ». Я рассматриваю это как вызов.

Закусываю губу, чтобы сдержать бушующие у меня в груди эмоции. Он даже не догадывается, какую честь мне оказывает. Это странно. И возможно, неправильно, верно? Похоже, мне следует признаться ему в том, кто я такая. Но что, если это все испортит? Нет, не хочу, чтобы он знал, с кем имеет дело, потому что я не являюсь ЛедиСозвездие постоянно. В настоящий момент я вовсе не она. Сейчас я не могу быть ею.

Я не даю быстрого ответа, и он осторожно забирает у меня листок. Пишет на нем что-то еще и протягивает мне.

Мне нужно узнать стороннее мнение – ты не хочешь почитать? Я видел некоторые твои рисунки и знаю, что ты в теме.

Посомневавшись, отвечаю:

Я читала не так уж много фанфиков и не знаю, смогу ли помочь тебе.

Это правда; я стараюсь держаться подальше от фанфиков, потому что они могут случайно просочиться в мою историю и тогда кто-нибудь из фанатов скажет, что я занимаюсь плагиатом. Мне было бы интересно увидеть прозаическую переделку комикса, но я не имею ни малейшего понятия, хорошо ли пишет Уоллис, вдруг я познакомлюсь с его творчеством и пойму, что оно ужасно, и тогда придется притворяться, что мне все нравится, чтобы не задеть его чувства. Хотя Уоллис и не выглядит человеком, чьи чувства так уж легко задеть – или по крайней мере он способен скрыть это.

Он читает, что я написала, поднимает палец и кладет на поднос второй гамбургер, чтобы освободить руку и залезть в рюкзак. Достает исписанный с двух сторон лист бумаги. Затем что-то еще пишет на нашем листке и вручает и тот и другой мне.

Прочитай первую страницу. Если тебе не понравится, остальное читать не обязательно.

Я не уверена, понимает ли он, что, если я прочитаю хоть что-то, мне будет трудно отказать ему в том, чтобы прочитать остальное, но я все равно беру лист и кладу его на стол перед собой. Ветер теребит края бумаги. По верху страницы идет заголовок. Море чудовищ: Пересказ комикса ЛедиСозвездие.

А ниже его необыкновенным почерком выведено:

У Эмити было два дня рождения.

Это моя история. Моя история в словах, то, чего я не смогла и никогда не смогу осуществить.

У меня нет нужды дочитывать страницу до конца. Я уже поняла, что хочу прочитать все остальное.

Уоллис пишет: Плохо?

–  Нет! – Мой голос приводит в шок нас обоих – неожиданный возглас в тишине двора. Уоллис застывает, прекратив разворачивать мороженое.

Хватаю бумагу и пишу: Нет, это действительно хорошо! А сколько уже написано?

Всего одна глава, отвечает он.

Ты уверен, что хочешь, чтобы я ее прочитала?

Я уже перепечатал написанное, так что это не единственный экземпляр. Ты можешь исправлять текст, если захочешь.

Это не то, о чем я его спрашивала, но какая разница? Он выуживает из сумки пачку бумаги и передает мне. Вся она исписана его почерком с обеих сторон, в верхних правых углах стоят маленькие аккуратные номера страниц. Кладу рукопись в начало своего блокнота – в самое надежное место из всех, что я знаю.

Я могу вернуть тебе это завтра, пишу я. Идет?

Он читает и кивает, опять улыбаясь.

Совсем чуть-чуть.

Глава 7

Мне никогда не казалось таким уж важным, как я выгляжу. Речь не об одежде или моих непритязательных прическах, а о теле. Я не слишком высокая, не слишком низенькая. Никакого заметного акне или некрасивых особенностей лица. Я не толстая – мама говорит, мой индекс массы тела, по всей вероятности, ниже того, что у меня должен быть, что бы это ни значило. Никто не обращает внимания на то, как я выгляжу, и я никогда прежде не осознавала этого так четко.

Мы вместе с Уоллисом вернулись в столовую под конец ланча. Его ноги длиннее моих, но передвигается он так медленно, что мы идем с одинаковой скоростью. Это странная медлительность; множество людей двигаются медленно, потому что бродят без цели, словно не знают, куда бы им пойти, или не желают оказаться там, куда направляются. Уоллис же двигается медленно, как гигантский робот: его так много, что быстро разогнаться не получается. Но он точно знает, куда ему надо.

Мы идем, и я остро ощущаю свои руки и ноги, и то, как мои ступни касаются пола, и все волоски на теле. Мне хотелось бы, чтобы в моем облике было что-то необычное и я смогла бы сосредоточиться на этом и предположить, что он сосредоточится на том же самом, но такой яркой черты у меня нет.

Мы не разговариваем. Уоллис сложил лист бумаги, на котором мы переписывались, и засунул в карман джинсов вместе с карандашом. Ловим на себе несколько взглядов, когда стряхиваем мусор с подносов. Думаю, смотрят скорее на него, чем на меня. Возможно, к нему еще не привыкли. Когда он поворачивается, я впервые замечаю, что внизу на его рюкзаке фломастером выведено:

«В МОРЕ ОБИТАЮТ ЧУДОВИЩА».

Это любимая фанатами цитата из «Моря чудовищ». Даллас Рейнер. Он сказал, что Даллас его любимый персонаж, а мне всегда интересно, когда фанаты рассказывают, какие картинки или цитаты они вешают на стены или изображают на одежде, какие татуировки делают. Хотя обычно люди поступают так, потому что считают подобное прикольным, иногда это что-то да значит.

У меня не получается попрощаться с Уоллисом. Мы покидаем столовую в толпе учеников, разъединяющей нас, и он куда-то исчезает.

* * *

Я вижу его снова позже, он сидит у школы на скамейке. Трэвиса и Дешана поблизости не наблюдается. Я ненадолго застреваю в дверях, затем медленно иду к нему. У него в ушах наушники, и он что-то пишет. Вечно он пишет.

Легонько хлопаю его по плечу. Теперь его очередь вскакивать и быстро вынимать наушники. Сильно сжимаю лямки рюкзака и прикладываю руки к животу, чтобы они не тряслись.

– Тебя… тебя не надо подвезти?

Он мотает головой и быстро пишет вверху листа, лежащего у него на коленях: За мной приедет сестра.

– О. Понятно. – Разумеется, ему не нужна моя помощь, глупо было спрашивать. Ведь он сидел на этой скамейке каждый день на прошлой неделе, а потом благополучно оказывался дома. – Ну… пока.

Не дожидаясь, ответит он мне или нет, тороплюсь к своему «Ниссану» и баррикадируюсь в нем. И только тогда, наконец, улыбаюсь.

Прежде я никогда не встречала своего фаната в реальной жизни. И даже не думала об этом до нынешнего момента, что странно. Все эти люди, которым нравится «Море чудовищ», для меня – цифры на экране. Комментарии, просмотры, лайки. Чем больше становится фанатов, тем меньше думаешь о них как об отдельных личностях. Как-то забывается, что они такие же люди, как Уоллис. Как я сама. Найти кого-то, кому нравится «Море чудовищ» – кто его любит – до такой степени, что сам начинает творить на любимую тему и даже вручает мне результаты своего творчества лично, а не посылает на абонентский ящик или по электронной почте, фантастично до предела.

Но он не знает, кто я. Не знает, что его фанфик оказался у ЛедиСозвездие. Чувствую, что это неправильно. Я не собираюсь его обижать. И что прикажете делать? Я, как уже говорила, никогда не встречала своих фанатов в реальной жизни и не знаю, как они прореагируют, если такая встреча состоится.

Если бы я познакомилась с Оливией Кэйн, автором «Детей Гипноса», то, наверное, разразилась бы слезами и рухнула к ее ногам. Сомневаюсь, что Уоллис поступил бы так же, но рисковать не хочу.

Общаться с ним было бы куда проще, узнай он правду. Я бы контролировала каждый наш разговор. Каждую встречу. Каждое наше действие и слово. ЛедиСозвездие – богиня, которая движет происходящим в ее мире. Элиза же – аквариумная рыбка, барахтающаяся в текущих событиях, не способная понять, куда они ее приведут.

ЛедиСозвездию придется подождать. Элиза Мерк должна справиться сама.

Глава 8

Дома меня ожидают две вещи.

Первая – посылка от Эмми, аккуратная маленькая коробочка, облепленная сердечками и блестками.

Вторая – Дэйви. Когда я вхожу в дверь, его большое тело, покрытое белой шерстью, вылетает из-за угла, налетает на мои ноги, и я теряю равновесие. Он никогда не прыгает, а просто стоит, виляя хвостом, и ждет, когда я его приласкаю. И я, разумеется, делаю это, потому что кто устоит перед тем, чтобы не приласкать собаку, так радостно тебя встречающую?

Падаю на него. Дэйви держит меня, пыхтит, а потом тоже падает, и нам весело и хорошо.

– Кто-то вернулся из собачьего лагеря! – вслед за ним из-за угла появляется мама с сюсюкающим выражением лица и надувает губы, глядя на Дэйви. – Ты вдоволь повеселился со своими друзьями, правда ведь, Дэйви-Дэйв?

– Не надо разговаривать с ним, как с ребенком, – бормочу я в шерсть пса.

– Что такое? – не расслышала мама.

Я выпрямляюсь:

– Ничего.

– Он провел длинную приятную неделю, носясь со своими товарищами, а теперь вернулся к нам прямо под Хеллоуин. Верно, приятель? О, Элиза, тебе пришла посылка. Я положила ее на кухонную стойку.

Слушая, как мама это говорит, можно подумать, что в посылке бомба. Она кладет вещи на стойку только в том случае, если не уверена, нужно оставить их в доме или же следует немедленно выбросить в бак для мусора в гараже.

– Это от Эмми, мама, – говорю я.

Она хмурится:

– От Эмми. И что в ней?

– Пока не знаю.

Отпускаю Дэйви; он сопровождает меня на кухню. Мама идет за ним. Беру ножницы и распаковываю коробку.

Внутри записка от Эмми и всякие вещицы, которые ожидаешь получить от четырнадцатилетней студентки колледжа: твердые карандаши для рисования, купленные, вероятно, с существенной скидкой в книжном магазине кампуса или же выпрошенные у кого-то из студентов художественного отделения; коллажное изображение человека из картинок, вырезанных из журналов или взятых в Интернете, но оно каким-то образом оказывается анатомически правильным; и конечно же, несколько пакетиков лапши рамен. При виде коллажа и рамена мама морщится. Я игнорирую это и открываю письмо. Оно написано от руки; Эмми любит рисовать сердечки вместо точек над i . Утверждает, что делает это с иронией.

Э!!!

Только попробуй не прийти в восторг от моей посылки! Я помню, ты говорила, что тебе нужны новые твердые карандаши, и надеюсь, ты не успела еще купить их сама. И ешь рамен, потому что ты, знаю, иногда забываешь о еде. Но разумеется, мы с тобой понимаем, что самое лучшее в посылке – это Мистер Великолепное Тело. Да, у него есть имя, я запомнила все, что ты говорила мне о твоем идеале мужчины на протяжении нескольких лет, и создала его для тебя. Восхищайся моим шедевром. Любуйся моим фантастическим творением.

Что касается глаз… если они выпадут, то это потому, что у меня кончился клей. Я студентка факультета гражданского строительства, а не писчебумажный магазин.

Ужасно тебя люблю!

Эмми

Снова смотрю на Мистера Великолепное Тело. Мощная челюсть, потрясающие глаза, гладкая мускулатура – такого кто угодно признает привлекательным мужчиной. Я никогда не заморачивалась тем, как выглядят парни, и, думаю, Эмми подшутила над этим. Во всяком случае, я смеюсь.

– В чем дело? – интересуется мама. В ее голосе чувствуется напряжение.

– Ни в чем, – отвечаю я, укладывая подарки обратно в коробку. – Эмми шутит.

– Эмми… Эмми – девушка, верно? – Мама опять идет за мной, когда я выхожу из кухни и направляюсь к себе наверх.

– Да, Эмми – девушка. Ты когда-нибудь слышала о парне по имени Эмми?

– Не знаю, но ты имеешь дело со всякими интернетчиками, и я решила спросить…

Сжимаю зубы, чтобы не открывать рот. Не думаю, что мама хочет меня обидеть – она, кажется, никогда этого не делает, – но если между нами завязывается разговор, кто-то из нас в конце концов начинает так сердиться, что продолжать говорить становится невозможным. Прыгаю по ступенькам – Дэйви у моих ног – и иду к себе в комнату.

– Мне не слишком нравится, что у них есть наш адрес, – начинает мама.

– Они мои друзья. Больше наш адрес я никому не даю. – Вхожу в комнату, Дэйви просачивается вслед за мной, я закрываю дверь и запираю ее. Слышу, что мама останавливается перед дверью. И сердито вздыхает.

– Ты должна будешь погулять с Дэйви! – громко говорит она.

– С ним гуляют Салли и Черч, – кричу я в ответ. – Им это нравится.

– У тебя есть домашнее задание?

– Не помню. Кажется, по математике и по физике.

– Не забудь сделать его. Нам снова звонила твоя внеклассная учительница, она беспокоится о том, что ты работаешь не в полную силу…

– Я не собираюсь поступать в колледж Лиги плюща. Так какое это имеет значение?

Она не отвечает, но я знаю, что она сказала бы. Во-первых, что я должна метить выше и учиться в школе изо всех сил – но сейчас мне не до учебы, я все время рисую. И во-вторых, трудно поступить в любой колледж, а не только в принадлежащий к Лиге плюща, или же, что я могу остаться без стипендии, ну и так далее. Поступить в колледж не проблема, туда все время все поступают. И стипендия мне не нужна, я планирую платить за обучение из тех денег, что зарабатываю в магазине «Моря чудовищ». Когда Эмми создала monstroussea.com, она сделала также страничку, на которой мы можем продавать наши сувениры – сумки, блокноты, банданы, карандаши, рубашки, пуговицы, кошельки, футляры для телефонов – все, что выполнено в стиле МЧ с его логотипом. Так я купила компьютер, и новейшую версию фотошопа, и, самое главное, графический планшет.

Родителям неизвестен масштаб моих приобретений. Они знают, что я покупаю вещи, и когда это началось, они помогли мне открыть счет и дали номер телефона своего налогового консультанта, сказав, что если я хочу немного подзаработать на своем хобби, то должна научиться обращаться с деньгами, что очень пригодится мне в жизни.

До недавнего времени я практически ничего не зарабатывала на комиксе, а когда начала делать это, то собрала все свое мужество, пошла в банк и открыла собственный счет, о котором родители ничего не знают. Иногда я перевожу с него какие-то деньги на счет, открытый родителями, и они видят, что я что-то зарабатываю, но истинное положение дел им неведомо. Они понятия не имеют, что я могу платить за обучение в колледже и жить на свои средства.

Я не хочу, чтобы они это знали. Не хочу, чтобы они вмешивались в мою жизнь онлайн, подобно тому, как вмешиваются в мою жизнь вне Интернета.

Мама идет прочь от моей двери. Я еще много чего услышу от нее, когда папа вернется из… откуда, где он сегодня находится. Возможно, он на каком-то сборище, посвященном высокотехнологичному спортивному оборудованию. Он скажет, что я должна делать домашние задания, потому что так я стану хорошо эрудированным человеком, независимо от того, попаду в колледж или нет; еще он скажет, что я должна гулять с Дэйви, потому что это хорошая физическая нагрузка. Фраза «хорошая физическая нагрузка» звучит так же ужасно, как «пора вставать» и «яйца кончились».

Бросаю рюкзак на пол, ставлю коробочку Эмми на стол, предварительно вынув из нее Мистера Великолепное Тело, чтобы повесить его на стену между двумя плакатами на тему «Моря чудовищ», и заваливаюсь на кровать со своим блокнотом. На полках, висящих у меня в изголовье, навалены книги. Это разные издания четырех «Детей Гипноса», серии книг, которая навсегда будет неполной. Дэйви пристраивается рядом. Минуту я лежу на боку, зарывшись лицом в его шерсть вокруг шеи. В мире существуют только тихий шум обогревателя и запах собаки. Никто на меня не смотрит, никто не судит, никто даже не думает обо мне. В комнате никого больше нет. Дэйви вздыхает и кладет голову на мою руку.

Спустя минуту сажусь и тянусь за блокнотом. Из него первым делом выпадают испачканные страницы, а затем листы бумаги, что дал мне Уоллис. Дал, чтобы я оценила то, что он написал. Сделала свои замечания. А ведь мы сегодня разговаривали с ним впервые в жизни. Я не знакома с какими-либо писателями, но, думаю, такое случается нечасто. Может, он просто был счастлив пообщаться с другим фанатом «Моря чудовищ». Протягиваю рукопись Дэйви, он обнюхивает ее, тычет в нее носом, а затем кладет голову на лапы и смотрит на меня большими темными глазами.

– Хорошо? – спрашиваю я. – Я бы сказала, что хорошо.

Листаю страницы, они приятно волнистые и не тесно примыкают друг к другу, потому что ручка Уоллиса слегка деформировала бумагу. Провожу пальцем по словам, не читая их. Они такие четкие – это потому, что он все делает медленно, думаю я. С подобными способностями он мог бы стать художником.

Пытаюсь сдержать свое волнение.

У Эмити было два дня рождения.

Я читаю быстро, листая страницы так, словно это моя работа. Впрочем, в каком-то смысле так оно и есть. Ну ладно. История разворачивается медленно, но верно, раскрывая детали сюжета, которые я смогла осветить только позже. Я не ожидала, что Уоллис верно передаст чувство Эмити к Фарену, атмосферу их родного острова, содержание их культуры, но у него все получилось.

В комиксе были картинки всего этого, одну или две панельки я нарисовала для того, чтобы можно было почувствовать суть места, но он оживил их с помощью слов. Может, у меня создается такое впечатление только потому, что я знаю, как все это выглядит. Это слишком хорошо. Это как есть пирог, о котором ты даже не мечтала.

Я создала «Море чудовищ», потому что хотела такую историю. Хотела нечто подобное, но не могла ничего найти, и тогда придумала свое. А теперь еще кто-то создал ее для меня другим способом – тем, который мне неподвластен, – и это позволяет мне пережить все столь дорогое мне еще раз. Наконец-то у меня есть история, которую я хотела, и хотя я знаю, что будет дальше, и мне известно, как все выглядит, все равно она нова для меня.

Это больше, чем я заслуживаю. Это идеально.

По спине пробегает холодок. Я слишком поздно осознаю, что плачу, и несколько слез капают на страницу. Чертыхаюсь, отодвигаю от себя рукопись и быстро вытираю глаза рукавами толстовки. Дэйви кладет голову мне на бедро.

– Все хорошо, – говорю я, но мой голос дрожит. Опять же рукавом пытаюсь стереть следы слез с бумаги. Завтра Уоллис, вероятно, заметит их.

Я полуплачу-полусмеюсь у себя в комнате. И это прекрасно.

Уоллис прочитал мои мысли. Он угадал, о чем я думала, когда рисовала, и изложил все на бумаге. Я не понимаю, как могла образоваться такая цепочка событий. Но Уоллис Уорлэнд – прирожденный маг. Настоящий, реальный маг. В том, что касается слов.

И он не просто прочитал мои мысли. Кроме того, он знает материал. Он знает, что созвездие, которое начертил Фарен на потолке над их кроватью, называется Гьюрхай. Он знает мифологию – достаточно точно. Я могу сделать одну поправку на полях, но мне жаль марать такое идеальное письмо, поскольку ничего неверного я больше не нахожу, так что я скажу ему об этом завтра. Имена, мифология – все это не упоминалось в комиксе. Я говорила о них, только отвечая на вопросы фанатов.

Но и это еще не все. Переворачиваю последнюю страницу.

И вижу цитату из «Трагической истории доктора Фауста».

И не страшусь я слова «осужденье».

В Элизиум я превращаю ад.

Он помнит. Забыла, было это на форуме или в чате, но я сказала, что «Море чудовищ» – комбинация игр Final Fantasy и легенды о Фаусте. Большинство фанатов понятия не имеют, кто такой Фауст, они просто знают, что это фамилия Дэмьена. Это было так давно. В самом начале комикса, форумов. Этот пост теперь не отыскать.

Но Уоллис помнит о нем.

Глава 9

Я минут десять рисовала стилизованный Оркус и три его Луны вокруг цитаты из «Фауста». Затем вылезающего из океана змееподобного встающего-с-закатом на одной стороне и ворона ужаса с распростертыми крыльями – на другой. Надеюсь, Уоллис не станет возражать.

Беру подарки, которые собираюсь послать Максу и Эмми: каждому по экземпляру новейшего графического романа «Море чудовищ», для Макса – пачку любимых им леденцов, для Эмми – фруктовые жевательные конфеты, и упаковываю все это. Макс живет в Канаде; Эмми учится в Калифорнии. Доставка посылки Максу стоит совсем недешево, но что с того, я могу списать ее на деловые расходы.

Затем заканчиваю страницу «Моря чудовищ» и начинаю новую. Я знаю, что цвета в компьютере все те же, но сегодня они кажутся мне более яркими. Линии получаются темнее, насыщеннее. Я уже нарисовала в деталях выражения лиц персонажей, и они, как мне кажется, тоже получились лучше прежних.

Форумы сегодня гудят. Вызывающийдождь прислал еще одну главу фанфика к «Морю чудовищ» под названием «Синий Оберн». Я знаю об этом только потому, что девяносто процентов участников следят за его работой, его же самого не видно и не слышно. Не думаю, будто ему важно, что говорят о его творчестве. О человеке, охотящемся за моим сердцем.

Я игнорирую его пост. Единственный фанфик, который я отныне буду читать, – это тот, что дает мне Уоллис лично. В этом есть нечто целомудренное – знать, что он так хорош и что я единственная, кто видел его, что ничего подобного я в Интернете не найду. Он существует только для меня. По крайней мере сейчас.

Прекращаю работу и перечитываю написанную им главу еще два раза. Затем проверяю сообщения.

Эмми и Макс советуют принимать все легко.

14:00 (полбяныехлопья присоединился(-ась) к беседе)

полбяныехлопья: Подожди

полбяныехлопья: Как обстоят дела с новым парнишкой

14:30

полбяныехлопья: А если серьезно

15:01

полбяныехлопья: Э!!

15:33

полбяныехлопья: Э клянусь Богом

15:59 (Корова_Апокалипсиса присоединился(-ась) к беседе)

Корова_Апокалипсиса: э снова тусит с новым парнишкой?

полбяныехлопья: Похоже на то

полбяныехлопья: Она не отвечает

полбяныехлопья: А я пишу ей каждые ПОЛЧАСА

полбяныехлопья: ЭЭЭЭЭЭЭЭЭЭЭЭЭ

Корова_Апокалипсиса: сколько ни кричи, это не заставит ее быстрее взглянуть на телефон.

Корова_Апокалипсиса: почему ты написала ей в 14:30? По твоему времени это разве не 11:30? Я думал у тебя было занятие по архитектуре.

полбяныехлопья: Бросила

полбяныехлопья: Архитектура – это тупо

Корова_Апокалипсиса: ты же учишься на гражданского архитектора…

полбяныехлопья: И?

Корова_Апокалипсиса: забей.

Корова_Апокалипсиса: ЭЛИЗА. ЧТО ТАМ С НОВЫМ ПАРНИШКОЙ?

16:12

полбяныехлопья: Позволь мне умереть и истлеть в моей комнате общежития

16:40

полбяныехлопья: Фффу

Корова_Апокалипсиса: *готовит погребальные обряды*

16:46 (Таящаяся присоединился(-ась) к беседе)

Таящаяся: Ух, о'кей.

Таящаяся: Конечно, я должна была проверить телефон раньше.

полбяныехлопья: -_-

Таящаяся: Я получила твою посылку! Мне ужасно понравился Мистер Великолепное Тело.

полбяныехлопья: НОВЫЙ ПАРНИШКА

полбяныехлопья: СЕЙЧАС ЖЕ

Таящаяся: А что если все ужасно и мне не хочется говорить об этом? Что если я обнаружила, что он серийный убийца?

полбяныехлопья: Ради всего святого расскажи по крайней мере как он выглядит

Таящаяся: Максу поди все это не интересно.

Корова_Апокалипсиса: на самом-то деле эмми столько уже навоображала, так что я тоже хочу знать.

Таящаяся: Прекрасно! Прекрасно.

Таящаяся: Темные волосы, темные глаза. Выше меня. Сложен как футболист.

Корова_Апокалипсиса: футболист пишет фанфики? напомни мне, в каком мире мы живем.

полбяныехлопья: Уверена множество футболистов тоже время от времени пишут фанфики

полбяныехлопья: продолжай Э

Таящаяся: Он нашел меня во дворе во время ланча и стал есть вместе со мной. Хотя это странно, но говорит он редко, поэтому мы с ним переписывались.

Таящаяся: Он показал мне ту вещь, над которой работает.

Я останавливаюсь. Я могу рассказать им, что это такое, но Уоллис дал мне свое произведение не для того, чтобы я болтала о нем. Я люблю Эмми и Макса, но если они узнают, что кто-то пытается перевести «Море чудовищ» в прозу и я считаю, что получается действительно хорошо, им тоже захочется прочесть.

А я не хочу, чтобы они читали. Не только потому, что Уоллис не будет об этом знать и, кроме того, он не давал мне разрешения показывать его творение кому-либо, но разрушится тот счастливый маленький пузырь, в котором я сейчас нахожусь. Это наш с Уоллисом секрет. Мне нравится быть единственной, кому известно об этом.

полбяныехлопья: И что это

Таящаяся: Да так, один фанфик. Еще не читала.

Корова_Апокалипсиса: а он приходит на форум? какой у него ник?

Таящаяся: Понятия не имею. Мы об этом не говорили.

Я действительно не знаю, участвует ли Уоллис в форумах, хотя догадываюсь, что трудно не знать о них, если являешься фанатом «Моря чудовищ». Может, он просто не выкладывает свою работу в Интернет.

Дэйви издает жалобный стон. Смотрю на часы: пора ужинать. Он стоит в дверях; я выпускаю его, чтобы он мог рвануть на кухню, где мама уже накладывает еду. Черч и Салли топают наверх навстречу Дэйви, и я захлопываю дверь, прежде чем им удается ворваться ко мне в комнату.

полбяныехлопья: Вы об этом разговаривали?? Фанфик??

полбяныехлопья: Скучно

Таящаяся: Ты слишком много смотришь Собачьи дни.

Таящаяся: Я почти уверена, что совершенно не обязательно вступать в безумно серьезные отношения с кем-то, едва встретив его.

Корова_Апокалипсиса: хочешь сказать мы не вступили в безумно серьезные отношения как только познакомились?

Корова_Апокалипсиса: я обиделся.

Таящаяся: ›_›

Таящаяся: Не знаю, как объяснить тебе это, Макс, но эээээ…

Корова_Апокалипсиса: нет. время ушло. у меня счастливые, целомудренные отношения, и никто из вас не отговорит меня от них.

Таящаяся: Кстати говоря, как там Хитер?

Корова_Апокалипсиса: ну, она получила работу в том модельном агентстве…

полбяныехлопья: -_-

Корова_Апокалипсиса: она учительница шестого класса.

Корова_Апокалипсиса: но она могла бы стать моделью, если бы захотела!

О слава тебе, Господи. Свернули на другую тему.

Таящаяся: Разве вы не встречаетесь с ней лет пять? Жениться собираешься?

Корова_Апокалипсиса: не знаю

Корова_Апокалипсиса: согласится ли она.

полбяныехлопья: ПРЕДЛОЖИ ЕЙ!!

полбяныехлопья: Чего ты ждешь???

Корова_Апокалипсиса: хм

Таящаяся: Оставь его в покое, Эмми. Если он пока не хочет спрашивать ее, то и не должен.

полбяныехлопья: Буу

Корова_Апокалипсиса: спасибо, элиза.

Корова_Апокалипсиса: вернемся к джентльмену, с которым ты провела день…

Таящаяся: Мы просто вместе пообедали!

Корова_Апокалипсиса: это ты так говоришь. А я собираюсь докопаться до истины.

полбяныехлопья: Как его зовут??

Таящаяся: Уоллис

Корова_Апокалипсиса: …

полбяныехлопья: …

Корова_Апокалипсиса: …

полбяныехлопья: …

Корова_Апокалипсиса: …

полбяныехлопья: …

Таящаяся: А что не так с именем Уоллис?

Корова_Апокалипсиса: оно, э.

полбяныехлопья: Оно чертовски глупое

Таящаяся: Уоллис – не глупое имя!

Корова_Апокалипсиса: оно напоминает мне о персонаже мультика.

полбяныехлопья: У нас в кампусе есть один укурок по имени Уоллис

Таящаяся: Откуда тебе известны имена укурков?

полбяныехлопья: Они дружелюбные

Таящаяся: Теперь меня беспокоит твое знакомство с наркоманами, но я не понимаю, что ты хочешь, чтобы я сделала с именем Уоллис.

Корова_Апокалипсиса: а Уолли не пройдет?

Таящаяся: Он представился как Уоллис. Так я и буду его звать.

полбяныехлопья: Ты будешь продолжать общаться с ним?

Таящаяся: Не знаю. Возможно. Я должна вернуть ему рукопись.

полбяныехлопья: Держи нас в курсе

Таящаяся: В курсе чего?

Корова_Апокалипсиса: присоединяюсь.

Таящаяся: В курсе чего?

полбяныехлопья: Мне надо делать домашнее задание

полбяныехлопья: Но когда мы будем говорить завтра, пусть у тебя будут какие-нибудь ХОРОШИЕ НОВОСТИ

Таящаяся: ХОРОШИЕ НОВОСТИ ПО ПОВОДУ ЧЕГО?!

Глава 10

У меня в голове сидит маленькое чудовище и вселяет в меня сомнение.

Сомнение – существо глупое, не обладающее ни разумом, ни чувством, слепое, сидящее на длинной цепи. Чудовище же у меня умное, за всем наблюдает и, когда я совершенно уверена в себе, отпускает с цепи сомнение, и оно дает себе волю. Даже когда я понимаю, что вот сейчас это случится, я не могу ничего сделать.

Например.

Я знаю, что, когда войду в класс и верну Уоллису первую главу, он, вероятно, скажет, то есть напишет «спасибо» и, есть шанс, чуть улыбнется, тем дело и кончится.

Но, стоя перед дверью, я чувствую, что вот сейчас войду, отдам Уоллису рукопись, и его глаза равнодушно скользнут по моей особе, потому что он уже понял, что не должен был тратить на меня свое время. Не должен был просить меня читать его работу, поскольку мы совсем друг друга не знаем. Вчера он сделал неверный шаг и теперь понимает это. Должен понимать. Элиза Мерк никто – для всех. В «Уэстклиффской звезде» каждый день должен появляться следующий заголовок: «ЭЛИЗА МЕРК – НИКТО ДЛЯ ВСЕХ И КАЖДОГО».

Вытираю рукавом лоб. Мои дурацкие брови все в поту, и я даже не могу рассказать об этом Эмми или Максу. В класс заходят несколько человек, и я иду за ними следом, будто прячусь в их тени.

Уоллиса пока нет. Кладу рукопись на его стул и сгибаюсь над своим блокнотом. Обвожу старый рисунок, и линии становятся слишком темными и жирными. Уоллис появляется минутой позже. Вваливается в класс и берет со стула листы бумаги, прежде чем медленно сесть на него. Он листает страницы, смотрит на рисунки, которые я сделала в конце, рядом с цитатой из «Фауста». Блокнот выскальзывает у меня из рук, и мне приходится ловить его коленками.

Уоллис берет чистый лист бумаги. Что-то на нем пишет и кладет мне на стол.

Рисунки совершенно потрясающие. И никаких замечаний?

Закрываю блокнот и кончаю валять дурака. Пишу дрожащим почерком:

Всего одно, но я не хотела портить такую хорошую рукопись. Гьюрхай появляется из моря, чтобы проглотить солнце, каждую тысячу лет, а не сто.

Читая, он закрывает лицо рукой и качает головой. Не надо было поправлять его. Зачем я это сделала?

Он отдает мне листок.

Вау. Ты совершенно права.

И чуть ниже:

Те, кому я обычно показываю свои тексты, не заметили бы.

Потому что те, кому ты обычно показываешь свои тексты, не являются создателями мира.

Немного думаю, затем пишу: Это действительно, действительно хорошо. И сую ему листок, прежде чем мои пальцы сведет судорога и они порвут бумагу в клочья.

Спасибо! Ты хорошо себя чувствуешь? Ты бледная.

Я в порядке – всегда так выгляжу.

Как крыса-утопленник в тренировочных штанах.

Появляется миссис Граер и начинает отмечать присутствующих.

Тогда ладно. Поедим вместе?

Во дворе будет холодно. Сильный ветер.

Сгоню кого-нибудь с его места в столовой. У меня это хорошо получается.

Когда он видит, что я это прочитала, то ставит локоть на стол и сгибает руку, напрягая ее. Под коротким рукавом вздувается бицепс. А потом его локоть соскальзывает со стола, он ловит руку и оглядывается. Меня трясет от смеха.

Миссис Граер замолкает, смотрит на нас – в ушах у нее серьги в форме луковиц – и ничего не говорит. Она никогда не делает замечаний за подобные вещи. Крепко сжимаю губы и жду, когда она опять начнет зачитывать список учеников. А потом пишу:

Я не могу превзойти такое. Прошу прощения.

Он улыбается и отвечает:

Никто не может превзойти гения.

* * *

Уоллис занял нам столик, но это потому, что пришел в столовую рано, а не потому, что спихнул кого-то с его места.

Столик расположен рядом с началом очереди, так что, взяв еду, я сразу вижу его: сидит и улыбается, будто ужасно горд своим достижением. Себе он взял то же самое, что и вчера: два гамбургера, две порции картошки-фри, два молока. Одно большое мороженое. Напротив него на столе лежит стопка бумаги с приколотой запиской:

Только если хочешь.

На первой странице выведено: Глава 2.

– Неужели? – Я снова слишком поздно замечаю, что говорю вслух. Уоллис, похоже, против этого не возражает, а берет другой лист бумаги, чтобы писать на нем:

Протестируешь?

У меня под рукой нет ручки. «Ага. Да. Определенно». Я знаю, что теперь мой голос звучит слишком тихо. Если он не разговаривает, то и мне вроде не положено – словно я нарушаю привычную для него атмосферу. Лезу в сумку за карандашом, затем тянусь за его листком. Он с довольным видом отдает его мне.

Прости, я совсем забыла, что мы будем писать. И это странно, учитывая, сколько времени я провожу в Интернете.

Все в порядке. Ты не обязана этого делать, если предпочитаешь говорить.

Я не знаю, что предпочитаю.

Он улыбается.

Значит, ты сидишь в Интернете. На форуме МЧ?

Да. Иногда.

А какой у тебя ник?

Я называют ему единственный свой ник, который могу назвать:

Таящаяся.

Дай угадаю… Ты не часто пишешь.

Не часто. А какой у тебя?

Ты читаешь фанфики к МЧ?

Иногда.

Знаешь вызывающегодождь?

Его все знают.

Ну тогда привет.

Хрена с два. Я смотрю вверх, а он смотрит вниз, поливает кетчупом свою картошку, будто не сказал ничего важного. Хрена с два этот парнишка сидящий передо мной – САМ вызывающийдождь. Главный автор фанфиков к «Морю чудовищ», самый популярный персонаж на форумах после ЛедиСозвездие, у которого миллион фанатов. Он НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ТЕМ ПАРНЕМ, который на прошлой неделе прислал мне подмигивающий смайлик.

Я пишу:

ХРЕНА С ДВА

и сую ему это прямо под нос.

Он осторожно берет из моих рук листок.

Я пошлю тебе сообщение, чтобы доказать это.

Я уже почти верю тебе – по таким поводам не врут. Поэтому ты так сильно любишь Далласа?!

Я стал вызывающимдождь, потому что мне нравится Даллас, а не наоборот.

Обвожу взглядом столовую. Кто-то еще должен быть свидетелем всего этого. Свидетелем грандиозного разоблачения, потому что такого в обычной жизни не бывает. Вызывающийдождь не может ходить в мою школу и бросать рукопись «Моря чудовищ» на мои колени.

Но он делает это. И никто вокруг нас не понимает, что только что произошло. Никто за соседними столиками не в курсе, кто мы такие и что нас объединяет.

Сейчас есть только мы.

Здесь.

Уоллис забирает у меня листок и пишет: Что ты делаешь в пятницу на Хеллоуин?

Очевидно, буду лежать в могиле, потому что вызывающийдождь ходит в мою школу, а я только что узнала об этом.

Он сжимает губы, сдерживая улыбку. А если серьезно?

Он хочет сменить тему? Ну что ж, прекрасно.

Наверное, спрячусь у себя в комнате и буду смотреть специальный выпуск «Собачьих дней».

Звучит как праздник всей жизни.

Ну а чем займешься ты?

Есть один книжный магазин, где мы с друзьями тусуемся. Там каждый год устраиваются вечеринки на Хеллоуин. Мы собираемся одеться в костюмы МЧ.

Я видела в Интернете тонны фотографий косплея на тему «Моря чудовищ» – и, если честно, это все были хорошие костюмы. Но вживую я их никогда не видела.

Позволь мне догадаться. Ты наденешь костюм Далласа.

Очень проницательно. В любом случае, думаю, если тебе особо нечего делать, может, ты тоже захочешь туда пойти. Это книжный магазин, так что вечеринка не будет шумной, на нее придут скучные книжные люди. Но если ты не хочешь, то и ладно.

Он приглашает меня на вечеринку. Я не была на вечеринках с того самого времени, как мой сосед Кенни Смит позвал меня на свой день рождения, когда нам было по восемь лет, и дело кончилось тем, что меня столкнули в бассейн и я смеялась всю дорогу домой.

Можно я подумаю?

Да, конечно.

Я не пойду. Я люблю говорить себе, что могу пойти – люблю говорить, что способна на множество вещей – но я, мой мозг и все остальные знают, что в самый последний момент я струшу и запрусь у себя в комнате с коробкой пиццы и подпиской на Netflix.

Когда я пишу, что собираюсь обдумать предложение Уоллиса, у меня становится погано на душе.

Личное сообщение форума Моря чудовищ

14:54 28 – окт – 16

вызывающийдождь: Привет, это Уоллис. Пожалуйста, попроси меня взорвать твой мозг еще раз. Когда твой мозг взорван, ты неотразима

Таящаяся: Фу, звучит как-то неприлично.

вызывающийдождь: Слишком неприлично?

Таящаяся: Мммммммммммммммм

вызывающийдождь: Слишком. Принято к сведению.

ФОРУМ МОРЯ ЧУДОВИЩ

_____________________________________________

ПРОФИЛЬ ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ

вызывающийдождь*

Модератор раздела фанфики

ВОЗРАСТ: Не скажу

АДРЕС: НЕТ

УВЛЕЧЕНИЯ: МЧ, Писательство, Костры, Свитера

Подписчики 1 350 199 | Читает 54 | Посты 9 112

[Авторские работы 144]

______________________________________________

ОБНОВЛЕНИЯ

Показать еще

20 окт 2016

Со следующей главой фанфика «Синий Оберн» я, вероятно, немного припозднюсь. Только что перешел в другую школу. Веселюсь вовсю.

21 окт 2016

спасибо @joojooboogee за мою новую аватарку

#ДалласРейнерНавсегда

23 окт 2016

Если бы домашка по математике была человеком, меня бы посадили на срок от 25 лет до пожизненного. #смертьчерезматематику

24 окт 2016

Возможно в этой школе есть другие фанаты МЧ.

СЛАВА БОГУ, Я СПАСЕН

26 окт 2016

Сегодня жизнь меня достала. Идиотская математика. #смертьчерезматематику

27 окт 2016

В школе определенно имеется фанатка МЧ.

Плюсы: Круто; не один; симпатичная девушка.

Минусы: Симпатичная девушка. #Блиииииииин

28 окт 2016

Эээээй. Давайте больше не будем обсуждать хорошенькую девушку о'кей

она возможно все это читает.

Глава 11

Уоллис считает меня хорошенькой.

Уоллис считает меня хорошенькой?

Он написал так, потому что знал, что я увижу? Хочет заманить меня в какую-нибудь ловушку? Он не кажется коварным, но откуда мне знать это точно, я ведь не мальчик подросткового возраста.

Уоллис считает меня хорошенькой.

Это странно.

Я ношу толстовку на два размера больше своего и такие потасканные джинсы, что совершенно непонятно, какие у меня ноги. С волосами, думаю, все в порядке, если только они не усыпаны золотой пылью. Не то чтобы я считала себя уродиной, а просто не думаю о том, как выгляжу. Я не живу во внешнем мире. И предпочла бы вообще никак не выглядеть, а быть свободно существующим сознанием, которое иногда рисует. Мне безразлична моя внешность. Я не хочу заморачиваться на ней.

Странно, что он так отреагировал на меня. Никто никогда не говорит о моем внешнем виде. Я не из тех девушек.

Мне очень хочется обсудить все это с Эмми и Максом и узнать их мнения, но я не могу себе этого позволить, потому что не хочу, чтобы они знали, что Уоллис – вызывающийдождь. Как и в случае с прозаическим вариантом «Моря чудовищ», это будет смахивать на злоупотребление доверием. Я могла бы написать, что он сказал мне это лично, но я же знаю, что Эмми по крайней мере раз в неделю просматривает страницы Ангелов, и она, безусловно, все увидит, когда зайдет на страницу вызывающегодождь. Тут не надо быть семи пядей во лбу, чтобы связать концы с концами.

Но Уоллис дал мне следующую главу «Моря чудовищ» – значит, он не шутит. Он потратил на нее время и усилия. Ему не безразлично «Море чудовищ» – и он не будет использовать его для того, чтобы причинить кому-то боль. Правда же?

Глава 12

В среду мы общаемся в школе с Уоллисом, будто ничего особенного не произошло. Под «общением» я имею в виду, что мы переписываемся в классе для внеклассных занятий и сидим вместе за ланчем. Я стараюсь не слишком восторгаться его переделкой второй главы. Когда я прохожу мимо него после уроков, он машет мне на прощание, и у меня не возникает желания побежать к машине и запереться в ней.

* * *

14:47

вызывающийдождь: Так как насчет Хеллоуина?:D

вызывающийдождь: Если у тебя нет костюма, то можно прикрепить к рубашке бейджик «Таящаяся». Знаю, мои друзья решат, что это самый большой прикол из всех.

вызывающийдождь: Кстати, они все большие фанаты МЧ. Не помню, упоминал ли я об этом.

вызывающийдождь: Кроме того, я буду за рулем, так что не беспокойся о том, как туда добраться.

Ну что ж. Думаю, он действительно хочет, чтобы я пошла. И это, должно быть, хороший знак. Я считала его таким же тихим и странным, как я, но, оказывается, ошибалась. Конечно, он не находится в центре общественной жизни Уэстклиффа, но ведет себя со мной гораздо более открыто, чем я с кем-либо. Если бы я куда-то кого-то пригласила – что маловероятно – и этот человек сказал бы, что подумает, то я закрылась бы у себя в комнате и перестала с ним разговаривать.

Вот что мне пока известно об этой вечеринке:

• Уоллис хочет, чтобы я на нее пошла

• Там будут друзья Уоллиса

• Они будут одеты в костюмы персонажей МЧ

• Я пропущу специальный выпуск «Собачьих дней»

• Вечеринка состоится в книжном магазине, что для вечеринок не характерно

* * *

Получается не слишком уж ужасно. И я уверена, что если мне что-то не понравится, то я найду предлог, чтобы слинять оттуда. Но в любом случае я не смогу комментировать «Собачьи дни»…

Подождите. Встаю из-за компьютера, высовываю голову из двери и смотрю вниз.

– Эй!

– Что такое, Эггз? – Папа выходит из кухни в ветровке и спортивных шортах и глядит на меня, подняв голову.

– Я должна в этом году быть с Черчем и Салли во время Хеллоуина?

Папа хмурится:

– Черч и Салли идут на Хеллоуин? Разве они уже не слишком взрослые для этого?

Он спрашивает искренне, потому что действительно не помнит. Он знает, что они учатся в одном классе и что им не больше четырнадцати, потому что они играют в спортивных командах с соответствующим ограничением по возрасту. Все прочее для него – детали. Салли четырнадцать, Черчу тринадцать; разница между ними одиннадцать месяцев, многие считают их близнецами.

– Да, они для этого уже достаточно взрослые, – отвечаю я.

– Ладно. Спроси у мамы.

– Она дома?

– Нет, она с Дэйви и со своими учениками-марафонцами бежит десять километров.

– Что? Дэйви не сможет пробежать десять километров!

Папа поднимает руки, будто сдается:

– Они бегут трусцой, и отстающие мамины ученики о нем заботятся. С ним все будет хорошо.

Мама занимается с людьми, которые хотят бегать марафоны, а, по определению, всякий, кто на такое подписывается, является безумцем. То, что они потащили с собой старую собаку, только усиливает мое беспокойство. Входная дверь за стоящим около нее папой распахивается, и в дом вваливаются Черч и Салли, толкаясь на пороге. Они почти налетают на папу, но тот успевает уступить им дорогу.

– Привет, мальчики, – добродушно говорит он, улыбается и идет за ними на кухню. До меня долетает их разговор: – Как дела в школе?

– Мейси Гаррисон стащила у Черча калькулятор и не отдавала до тех пор, пока он не пообещал купить ей на День святого Валентина конфеты, – делится Салли. Они лезут в холодильник за едой, и его дверца стукается о стойку так, что все полки на кухне трясутся.

– Но я не собираюсь этого делать, – говорит Черч уже спокойнее.

– Вы идете куда-нибудь на Хеллоуин? – спрашивает папа. Я крадусь вниз, чтобы лучше их слышать.

– Нет, – отвечает Салли. – Хеллоуин – это для малышни.

– Я думал, мы… – начинает Черч, но его голос срывается на конце фразы.

– Элиза хочет знать, должна ли она опять куда-нибудь вас вести.

– Элиза терпеть не может иметь с нами дело, – замечает Салли.

Это неправда, просто большинство вещей, которые вытворяют мои братья, заставляют меня чувствовать себя неловко или сердиться. Например, если они играют по дороге в мяч или бегут сломя голову.

Салли вопит:

– НЕТ, ЭЛИЗА, ТЫ НЕ ДОЛЖНА ВЕСТИ НАС ВЫПРАШИВАТЬ КОНФЕТЫ.

Я поднимаюсь обратно по лестнице и слышу, как Черч бормочет:

– Черт побери, у меня барабанные перепонки лопнули.

Ну и прекрасно. Теперь я не могу отклонить приглашение Уоллиса из-за того, что мне надо куда-то идти с Салли и Черчем. Конечно, можно соврать и сказать, что на мне висит такая обязанность… Уоллис никак это не проверит, верно? Он не знает, где я живу, сколько лет моим братьям, ни даже того, серьезно ли мы относимся к Хеллоуину, а мы относимся к нему несерьезно.

Но я не хочу врать ему. Я уже скрыла от него, что я ЛедиСозвездие, хотя это скорее недомолвка, чем вранье.

Обычно с враньем у меня проблем не бывает. Единственные люди, которым мне приходится врать, – это родители и братья: иногда я притворяюсь больной или говорю, что у меня работы по горло. С родителями в этом отношении легко. А друзей в школе, которые просили бы о чем-то, у меня нет. Не было до сих пор.

Возвращаюсь к компьютеру, сажусь и некоторое время поглаживаю край планшета. Страница «Моря чудовищ» все еще выведена на экран: Эмити отбивается от полчища врагов с помощью оранжевых кристаллов Стража. Эмити не будет никому врать, чтобы выпутаться из неудобного положения. Если она чего-то не хочет делать, то говорит это прямо в лицо. А если она в чем-то не уверена, то пойдет на сомнительное предприятие, чтобы разведать обстановку. Она спокойный, сдержанный персонаж, но не боится совершать ошибки и ходить в разные места.

У меня нет привычки советоваться о чем-то с выдуманными мной персонажами, но в жизни каждой девушки наступает момент, когда она оказывается перед выбором: провести вечер в одиночестве в спортивных штанах, смотря свое любимое телешоу, или же отправиться на вечеринку, где будут реальные, живые, дышащие люди.

Я знаю, что мне следует сделать. Можете назвать это чувством вины, но у меня в голове вечно звучат голоса родителей. Какие у тебя планы на выходные, Элиза? Идешь куда-нибудь с друзьями из школы? Никаких горячих вечеринок? Горячие вечеринки. Только мои родители способны выдать такое, а они не такие уж и старые. Мне позволено отказываться от их идей занять меня спортом и физической нагрузкой, но я до сих пор не умею толком отбиваться от вопросов о несуществующих школьных друзьях и общественной жизни. Я говорю «общественная жизнь», потому что все, что касается компьютеров, не является для них общественным. Если я скажу им, что проведу Хеллоуин в чате с кучкой людей на форуме «Моря чудовищ», они спросят, а хорошо ли я их знаю, и будут стоять у меня под дверью всю ночь, пытаясь заглянуть в комнату.

Думаю, вечеринка заставит их отстать от меня.

Я переношу сообщение Уоллиса на свой компьютер и отгоняю сомнения, как дрессировщик отгоняет кнутом льва.

* * *

14:47

вызывающийдождь: так как насчет Хеллоуина?:D

вызывающийдождь: Если у тебя нет костюма, то можно прикрепить к рубашке бейджик «Таящаяся». Знаю, мои друзья решат, что это самый большой прикол из всех.

вызывающийдождь: Кстати, они все большие фанаты МЧ. Не помню, упоминал ли я об этом.

вызывающийдождь: Кроме того, я буду за рулем, так что не беспокойся о том, как туда добраться.

Таящаяся: О'кей, конечно.:)

Глава 13

Мне не нужна табличка с надписью «Таящаяся».

В прошлом году некая фанатка «Моря чудовищ» надела костюм его героини, Кайт Уотерс, на сборище фанатов комиксов, и выложила свои фотографии на форуме. Когда я сказала – как ЛедиСозвездие, разумеется – что это лучший костюм Кайт Уотерс из всех, что я когда-либо видела, она прислала его мне. Вернее, она прислала его Эмми, а та уже мне. Это военная форма Оркианского альянса – белый костюм с зеленой отделкой и золотыми пуговицами. На нем нет знаков различия, потому что их нет у Кайт. К костюму были приложены даже ботинки и черная сабля (сделанная из пенопласта, или упаковочного материала, или чего-то там еще).

Хорошая новость: костюм смотрится на мне совсем по-другому, и Уоллис в жизни не догадается, где я его взяла. Он слишком велик мне. Застегиваю ремень на последнюю дырочку, и даже этого недостаточно. Покрепче запахиваю куртку, так что мои ребра оказываются крепко прижатыми к ткани. Думаю, сойдет – в конце концов, костюм сшит не на меня.

Стою перед зеркалом, и мне немного смешно быть одетой как одна из моих героинь, хотя выгляжу я очень неплохо. Костюм ощущается как настоящая одежда и выглядит как настоящая одежда. Девушка (ее следует считать гениальной портнихой), которая сшила его и надела первой, – островитянка (думаю, филиппинка), как и Кайт, так что он очень подходил ей, и она действительно была очень похожа в нем на нее, на мне же он смотрится просто как костюм.

– ТВОЙ БОЙФРЕНД ПОЖАЛОВАЛ, – кричит Салли, стоя у подножия лестницы, а минутой позже ему вторит папа: – Элиза, гость на пороге.

Когда я сказала им, куда иду, мама с папой так просияли, будто мини-марафон состоялся раньше времени. Предупредила, чтобы они не задавали никаких вопросов, и они неким магическим образом подчинились мне. Объяснила, что иду на вечеринку с кем-то из школы, очень стараясь не проболтаться и не сказать «с мальчиком из школы», но Салли легко разоблачил меня.

Хватаю саблю, пару хрустящих двадцаток, которые забрала из банка незадолго до того, телефон и выхожу из комнаты. Мама с папой стоят у двери, смотрят на улицу и тихо переговариваются. Я схожу вниз по лестнице.

– И кто ты такая?

Черч стоит в дверях гостиной, жует граноловую плитку и выглядит слишком уж долговязым в баскетбольных шортах и майке. Салли появляется минуту спустя почти в такой же одежде, только он чуть выше.

– Это из твоего комикса? – интересуется Салли.

Мама с папой оборачиваются. Великолепно, пусть весь клан Мерков посмеется над тем, как вырядилась Элиза. Утратившая свою незаметность, схожу вниз по лестнице, прохожу мимо родителей и открываю дверь на улицу.

– Возможно, вернусь поздно, – мычу я. – У меня с собой телефон.

Закрываю дверь и торопливо иду по подъездной дорожке. Уоллис поджидает в конце ее в болотного цвета «Таурусе», но здесь темно, и я не вижу, как он одет. Мое сердце выбивает в груди стаккато, а желудок будто болтается на волнах океана Оркуса. Я проскальзываю на пассажирское сиденье.

– Привет, – говорю, застегивая ремень безопасности.

– Привет, – отвечает он.

Я замираю. Его голова повернута ко мне, но смотрит он в сторону, на приборную панель, в ветровое стекло. Его голос гораздо глубже, чем я ожидала. Я представляла, что он будет говорить очень громко, возможно, чтобы компенсировать долгое молчание, но ничего подобного. Голос у него мягкий и приятный, как толстое флисовое одеяло посреди зимы.

– Ты все-таки иногда разговариваешь? – спрашиваю я.

– В машине можно. В школе… слишком тяжело. С друзьями, да, разговариваю и иногда с незнакомыми людьми. Это странно?

– Нет, не странно.

Он смотрит мне в глаза и улыбается.

– Из тебя получилась потрясающая Кайт Уотерс, – заявляет он.

Температура у меня повышается. Хорошо, что я не забыла о дезодоранте.

– Спасибо, – отвечаю я, а затем оглядываю его с ног до головы. – Я думала ты будешь Далласом.

– Да, – говорит он. – Буду, конечно же. Парик и шарф в бардачке. Вести в них машину немного стремно.

– А. Правильно.

– Ты готова?

– Вполне.

– А откуда ты приехал?

Мы заворачиваем за угол и едем по длинной дороге, соединяющей нашу округу с остальным Уэстклиффом. Фары машины Уоллиса ярко светят в сгущающихся сумерках.

– Из Иллинойса, – отвечает он почти шепотом.

– Почему?

– Родители получили новую работу. – Он замолкает. – И моей маме здесь лучше. У меня появились новые друзья, так что не так уж все плохо.

– Каждому свое, как мне кажется.

– Тебе здесь не нравится?

Я пожимаю плечами:

– Может, нравится, может, нет. Не знаю, потому что больше нигде не была, но я устала от Уэстклиффа. Устала от этой школы. И бессмысленной жизни маленького городка. Все знают всех. Ты читаешь «Уэстклиффскую звезду»?

– Да.

– Ну вот, так оно все и есть. Статьи, которые там печатают… Ты заметил, что вот уже несколько недель они мусолят тему Уэллхаусского поворота? Это все, о чем они пишут в это время года. Почти ничего не происходит, так почему бы не зациклиться на дороге-убийце? Подобное положение дел как-то… достает.

– Достает?

– Они пишут всего об одной-двух вещах. Лучше бы оставили людей в покое.

Он смотрит на меня. Улыбается.

– Тебе есть что скрывать?

– Нет, – немедленно отвечаю я. – Просто мне хотелось бы оказаться там, где ты не находишься на виду у всех, независимо от того, кто ты такая.

– Понятно.

Мы въезжаем на холм, проезжаем через небольшую рощицу и заворачиваем на Уэллхаусский мост. Вдалеке освещенный фарами машины Уоллиса и заходящим солнцем виднеется Уэллхаусский поворот: дорога там словно складывается вдвое на краю обрыва.

Рядом с ним по-прежнему лежит много цветов и всяких других вещей. Некоторые из цветов давно завяли, но есть и свежие. Здесь, совсем рядом, начинаются склон и искореженный металлический барьер, который каждый раз ставят заново после того, как кто-то протаранит его и скатится вниз. Крутой склон ведет к реке, на нем можно обнаружить останки старых машин, вросшие в землю.

Я гадаю, быстро ли наступает смерть у тех, кто слетает с поворота, или же падение на дно длится целую вечность.

У поворота Уоллис сильно сбрасывает скорость. Это делают многие, но никто не едет так медленно, как он, и никто не бывает так спокоен и в то же время сосредоточен. Бросаю быстрый взгляд на склон. Даже спуск по нему пешком кажется ужасной идеей. Могу поспорить, будет больно, даже если поскользнешься совсем чуть-чуть.

Мы едем по повороту, и лицо Уоллиса кажется бледным, но когда мы минуем его и выезжаем на улицу, освещенную желтыми фонарями, он снова ведет себя как ни в чем не бывало.

– Держу пари, у вас в Иллинойсе подобных мест нет, – говорю я.

Букинистический магазин, о котором друзья рассказали Уоллису, называется «У Мерфи». Я о нем слышала, но никогда здесь не была. После «Детей Гипноса» я читала мало, а потом стала покупать электронные книги в Интернете. Уоллис шутит, что полное название магазина – «Закон Мерфи». Молю бога, чтобы это было не так, потому что сегодня вечером много, что может пойти неправильно, и будет просто замечательно, если я ошибаюсь.

«У Мерфи» – крошечный кирпичный магазинчик, зажатый между еще двумя маленькими кирпичными магазинами. В его высоких окнах сверкают большие, радостные надписи «Книги Мерфи». Внутри горит свет и видны люди. Его небольшая парковка к тому времени, как мы подъехали, уже оказалась забитой, и Уоллису пришлось пристроить машину на проезжей части.

Прежде чем выйти, он, пользуясь телефоном как фонариком, открывает бардачок и достает из него то, что ему нужно – что-то вроде охапки водорослей и шарф в сине-белую полоску. Дважды обматывает шарф вокруг шеи, оставляя один конец висеть на груди, а другой на спине. Затем натягивает водоросли на голову, слегка встряхивает ею, и пряди ложатся вокруг его лица так, как им положено лежать.

– Ну что? – Он разводит руки. Под шарфом у него поношенная рубашка, сверху донизу застегнутая на пуговицы, и штаны, выкрашенные в вертикальную полоску, темно-синюю и зеленую.

Строго говоря, он недостаточно высок и худ для того, чтобы быть Далласом, но черт побери, смотрится он круто.

– Вау.

Уоллис вертится передо мной, и даже шарф ведет себя как надо – концы со свистом рассекают воздух у его лодыжек.

– Где ты его раздобыл?

– Сестра связала.

– Жалко только, что у тебя ботинки.

– Да, пришлось пожертвовать символизирующими пацифизм босыми ногами Далласа ради безопасности.

– Ты выглядишь потрясающе.

–  Мы выглядим потрясающе.

Прежде чем войти в магазин, вешаю на пояс саблю.

Думаю, что если бы мне можно было выбирать вечеринку, на какую я хочу пойти, из нескольких, то я остановилась бы на этой. Невысокие шкафы, уставленные книгами, разделяют большое помещение на несколько секций. Стол с напитками и закусками расположен рядом с прилавком с кассовым аппаратом. Из динамиков доносится Monster Mash. Стайка учеников Хогвартcа в черных мантиях и шарфах факультетов заполонили большую часть комнаты. Прислонившись к задней стене, стоят парочка волшебниц, вампир и ведьма. Девушка, одетая как суши-ролл, расставляет вокруг кассы праздничные украшения.

– Готова убить за суши, – говорю я.

Уоллис достает телефон. Я читаю.

О, Господи, я тоже. Надо будет потом заехать куда-нибудь за ними.

Покинуть вечеринку ради суши? Да, пожалуйста.

Уоллис ведет меня в темный угол, где собралась вторая по численности группа гостей. Я чуть не спотыкаюсь о собственную ногу. Все они одеты как персонажи «Моря чудовищ». У некоторых девушек белые волосы Эмити, у юношей серебряные медальоны Дэмьена. У других на лицах или руках красуются нарисованные тату ноктюрнианских созвездий. На многих высокие воротники и красно-черно-золотые цвета риштианцев.

Завидев нас, некоторые из фанатов «Моря чудовищ» восклицают «Даллас!» и «Кайт!», приветствуя нас. Уоллис улыбается, уши у него розовеют, он берет меня за руку, чтобы протащить сквозь толпу. Я позволяю ему это. Его ладонь тверже, чем можно ожидать от писателя, но теплая. Мы держимся за руки неуверенно, и, когда добираемся до стола посередине, Уоллис отпускает меня. За небольшим столиком сидят молодая женщина с маленьким ребенком на коленях и парень нашего возраста, он смотрит на экран ноутбука и улыбается. У женщины дикая грива волос – парик – и многослойная, пригодная для пустыни, одежда Ими, еще одного из Ангелов; а ребенок, маленькая девочка, одета как дочь Ими. На парне термофутболка с высоким воротником – очевидно, изображающая костюм с регуляцией температуры, какие носят риштианцы, – и куртка, обычная для тамошних аэронавтов. Перед ними стоит еда с фуршетного стола.

Мальчик и женщина одновременно поднимают глаза и восклицают: «Уоллис!»

Мальчик разворачивает к нам компьютер, на его экране в окне видеочата две девушки.

Уоллис снова начинает набирать текст. У меня в телефоне появляется сообщение; на этот раз это групповое сообщение четырем людям, номера которых мне незнакомы.

Привет, ребята, пишет Уоллис. Я привел подругу. Он делает шаг в сторону, так что я больше не могу прятаться за его спиной. Это Элиза. Элиза, это мой друг Коул и его кузина Меган. Он показывает на мальчика и молодую женщину. А это Лис и Чандра. Ими оказываются девушки на экране ноутбука. Все по-своему здороваются с нами, так что у меня есть время проглотить вставший в горле ком и ответить им.

– Уоллис сказал, что ты есть на форуме, – говорит Коул. Я рада, что он одет как риштианец; у него острый, пронзительный взгляд, свойственный многим из них.

– Э. Да. Я просто не часто пишу туда. – Только о «Собачьих днях», которые в данный момент пропускаю. Я оставила сообщение на странице ЛедиСозвездие о том, что больна, не смогу посмотреть сериал и надеюсь, что никто по этому поводу не расстроится. – А вы все тоже там есть?

Мой телефон дзинькает.

– О, верно. Я забыл сказать. Они – это остальные Ангелы. Прости, наверно, сразу непонятно, что мы и в офлайне дружим.

Я смотрю на них. Они Ангелы с моего форума? Немного менее популярные его участники, чем я? И все собрались в одном месте?

У меня начинает кружиться голова. Одна рука держит телефон, а другая ищет, на что бы опереться, но я хватаю лишь воздух.

Уоллис продолжает: Коул – это Холодный Огонь, Меган – Трепет, Лис – Древесные Колокольчики, а Чандра – Зажигательница Тьмы.

Эти имена мало что говорят мне, пока я не представляю их написанными. Я все время встречаю их в разных разделах форумов.

Холодный_Огонь, друг вызывающегодождь, постоянно тусуется в чате.

ТРеПЕТ заведует форумами ролевых игр.

~*древесныеколокольчики*~ часто выражает бурный восторг при обсуждении товаров из магазина «Моря чудовищ».

А зажигательницаТьмы рисует, пожалуй, лучшие фанатские иллюстрации, что я видела.

Вместе с Уоллисом-вызывающимдождь они являются членами клана Ангелов – хранителей Оркуса. В моей истории Ангелы держат планету в равновесии. Когда что-то – скажем, коррумпированный Альянс – этому равновесию угрожает, они вмешиваются в происходящее. Ангелы следят за порядком и на моем форуме, будучи модераторами.

Я чувствую себя так, будто столкнулась с «могучими реёнджерами». Они ждут, когда я что-нибудь скажу.

– Э, – это все, что я способна изречь.

– Из тебя получилась улетная Кайт Уотерс, – говорит Коул. – Хотя ты и слишком низенькая.

– Коул, – предостерегающе говорит Меган. Она качает девочку у себя на коленях, та хихикает. – Ты выглядишь великолепно, Элиза, не слушай его. А теперь вы оба садитесь. Съешьте что-нибудь!

Это полуприглашение и одновременно полутребование. Я пристраиваюсь рядом с Уоллисом. Моя сабля висит вдоль ножки стула.

– Поверните меня к Уоллису, – кричит девушка в компьютере, Чандра. Коул вертит ноутбук, пока мы с Уоллисом не появляемся в кадре веб-камеры. Я отодвигаюсь от него подальше, лицо у меня горит. – Уоллис, – говорит Чандра, – что это за ерунда насчет того, что новые главы «Синего Оберна» появятся не скоро? Иззи и Ана – единственная пара из канона, которая мне нравится, ты не можешь так расстраивать меня.

Прости. Уоллис пожимает плечами. Скоро. Мне просто нужно найти время, чтобы дописать их. Сейчас меня страшно донимает школа. А что касается беллетризации…

– О да. Ты еще никому ее не показывал.

Увидишь, когда я напишу побольше!

– Не беспокойся об этом, Уолли, – говорит другая девушка, Лис. Лис и Чандра сидят в двух очень разных комнатах; стены комнаты Чандры пустые и коричневые, а у Лис они яркие и увешаны плакатами «Моря чудовищ». Рядом с ее подушкой лежит огромный плюшевый морской ползун. – Если тебя посетило вдохновение и дико хочется работать над прозаическим вариантом комикса, то и занимайся этим. Кроме того, Чан сама не знает, какие отношения ей больше нравятся.

– Прошу прощения! – рявкает Чандра. – Ты была там, когда Иззи и Ану принудили заключить фиктивный брак? Ты была там, когда они достигли взаимного доверия на почве знания внутреннего устройства двигателей дирижаблей? А как насчет того, что они все время спасали друг друга, сражаясь с Альянсом? Они не знали даже, любят ли друг друга – они просто выросли вместе. И это прекрасно, и никто не разубедит меня в этом.

– Прошу у всех прощения! – Девушка в костюме суши-ролла, стоящая у кассы, держит в руке микрофон. – Подошло время конкурса костюмов. Если вы хотите принять в нем участие, пожалуйста, заполните карточку и положите сюда. – Она поднимает сосуд в форме скалящегося черепа.

– О да. – Коул срывается с места. – Кто-нибудь еще пойдет? Уоллис и Элиза могут не отвечать. Я все равно напишу ваши имена.

Прежде чем я успеваю возразить, он исчезает.

Плечо Уоллиса слегка ударяется о мое. Он всегда такой, пишет он только мне. Мы не станем участвовать, если ты не захочешь.

Впиваюсь пальцами в край стула и смотрю на стол, стараясь дышать как можно глубже, чтобы у меня не создавалось впечатления, будто мои легкие сейчас разорвутся на части. Стоять перед всеми этими людьми в этом костюме, который даже не мой, и ждать от них – чего? – аплодисментов? Да я обморок упаду.

– Элиза?

Поднимаю глаза. Меган, Лис и Чандра смотрят на меня.

– А, что? Простите?

– Солнышко, да не пугайся ты так! – говорит Меган. – Я просто спросила, давно ли ты любишь «Море чудовищ»?

– Наверное, три года, – отвечаю я.

– Вау, значит, ты любила его еще до Властителей дум, – говорит Лис.

Я любила его до всего на свете.

– Кайт твой любимый персонаж? – интересуется Чандра.

– Э, нет… Иззи.

– И мой тоже! – Чандра подпрыгивает на стуле и визжит так громко, что колонки компьютера хрипят. – Никто не понимает, какой он потрясающий! Этот идиот Коул оделся как Рори, словно он лучший из Сайласов. Но он хорош по единственной причине – потому что Иззи его отец.

На другой стороне экрана Лис задыхается от возмущения:

– Забери свои слова обратно, ты, шлюха!

Чандра фыркает. Меган с запозданием закрывает уши ребенка, но девочка не обращает на перебранку никакого внимания, Уоллис качает головой и улыбается.

Глава 14

Коул возвращается, раздувшийся от гордости; он несет три чашки с пуншем – для себя, меня и Уоллиса. У Меган непроливаемая бутылка с водой, которую ребенок опрокидывает каждые десять секунд. Я подношу пунш к груди и усаживаюсь на свое место, а пятеро остальных ребят продолжают разговаривать. Так оно лучше, меня никто не видит и не слышит, я спряталась в огромной тени Уоллиса. Некоторые из других фанатов «Моря чудовищ» отошли от нашего стола, и я могу поворачивать голову туда, где можно свободно вдохнуть.

Несколько лет назад я поняла, что, если отгородиться немного от всех и представить, что я одна, – это нормально. Люди иногда очень мешают. Друзья, знакомые, враги, незнакомцы. Не имеет значения. Даже если они рассредоточены по всей комнате, все равно это толпа. Наслаждаюсь наступившей тишиной и думаю: Я здесь. Со мной все о'кей.

Затем снова позволяю себе прислушаться к разговору и медленно врубаюсь в него.

Просто удивительно, сколько можно всего узнать, если держать рот закрытым. Через полчаса мне становится ясно, что Коул – десятиклассник, восходящая звезда бейсбола, он держит свою любовь к «Морю чудовищ» в тайне, чтобы избежать сомнений в его способностях на поле; Лис – самая активная покупательница сувениров «Моря чудовищ» и гимнастка мирового уровня, живущая в Колорадо, а комикс для нее – своего рода терапия, релаксация; Чандра живет по ту сторону Атлантики, в Индии, и хотя родители не слишком одобряют сюжеты ее рисунков – на большинстве из них те или иные персонажи «Моря чудовищ» обнимаются на разные лады – она почитает рисование своим образом жизни; а Меган живет через несколько городов отсюда и является матерью-одиночкой ребенка по имени Хэйзел, днем она работает ассистенткой в какой-то фирме, а в ночную смену – в боулинге «Блю-лейн».

Меган появилась в «Море чудовищ» первой, пишет мне Уоллис, и втянула в это дело Коула, так мы с ним и познакомились. Затем мы нашли Лис и Чандру и приняли обличье Ангелов, а все остальное – история.

Периодически они спрашивают что-то обо мне. Их вопросы вполне дружелюбны. Сколько мне лет? Как я познакомилась с Уоллисом? Чем занимаюсь помимо «Моря чудовищ»? Я старательно отвечаю на все – не только ради Уоллиса, но и немножко ради себя.

Они мне не враги. Они не собираются потешаться надо мной из-за моих увлечений или того, как я провожу свободное время. Возможно, они мне и не друзья, но это мои люди, и то, что они находятся не по другую сторону экрана, не означает, что я не могу с ними искренне общаться.

И все же. Я скучаю по своей тихой спальне, и по Дэйви, и по компьютеру. Что сейчас происходит в «Собачьих днях»? Расстроились ли участники чата из-за отсутствия ЛедиСозвездие?

Девушка-суши начинает вызывать участников конкурса, чтобы все увидели их костюмы. Коулу удается заставить Уоллиса неуклюже встать, стащив его со стула. Но когда выкрикивают мое имя, я отказываюсь сделать это.

– Да всего на секундочку, – умоляет Коул, пытаясь приподнять меня. – Ну давай же. Всего на секунду.

– Я не… Я не хочу.

Уоллис осторожно отстраняет от меня Коула, опять садится и берет телефон.

Если она не хочет, то и не заставляй ее.

Коул трагично вздыхает, ясно, что в шутку, затем поворачивается к девушке-суши и объясняет, что я в конечном счете не буду участвовать в конкурсе. Встают еще несколько человек из других групп. Судьи-подростки располагаются за одним из низких шкафов, как за столом, и какое-то время совещаются, а потом объявляют победителем одного из учеников Хогвартса.

– Ну вот! – кричит Коул. – Вечно побеждают люди Гарри Поттера! У них было лет двенадцать, чтобы подготовить костюмы.

– Я долго ждала, – говорит Меган Хэйзел, поднимая ручонки девочки вверх. – Двенадцать лет! В Азкабане!

Коул с Уоллисом приканчивают большую часть еды на столе, так что, как я полагаю, о суши можно забыть. К половине десятого Лис и Чандра отключаются, а Коул упаковывает свой ноутбук, Хэйзел же крепко спит у Меган на плече.

– Думаю, нам пора, – говорит Меган. – Было так приятно повидаться со всеми вами. Скоро опять соберемся. Можно устроить встречу на тему «Моря чудовищ».

Уоллис неловко обнимает Меган на прощание. Выходя из магазина, она впускает в него порыв холодного октябрьского воздуха.

– Я тоже, наверное, пойду. – Коул пытается причесать свои волосы и лохматит их тем самым еще больше.

Я думал, комендантский час у тебя до одиннадцати? пишет Уоллис.

– Не-а. Мама снова передвинула его на десять, потому что я нарушил его две недели тому назад. Что пялишься? Я просто забыл про время! Сам знаешь, как оно быстро летит, когда ты в гостях у девушки!

Уоллис закатывает глаза.

– Послушай, – говорит Коул, опираясь на край стола, так что он может смотреть в глаза Уоллису. – Эта школа должна – просто обязана – быть лучше предыдущей. Правильно я говорю? Все в прошлом, теперь тебе лучше.

Уоллис пожимает плечами. Коул хлопает его по плечу. В быстро пустеющем магазине остаемся мы с Уоллисом. Почему Уэстклифф-Хай лучше его прежней школы? Я не смею спросить об этом, по крайней мере пока. Все, что мне сейчас надо, так это выбраться отсюда.

Так как насчет суши?

Ты все еще хочешь? – спрашиваю я. – Ты же съел все, что было на столе.

Он улыбается. Ты, очевидно, не обращала внимания, сколько я ем за ланчем. Если ты скажешь, чтобы я ел дальше, я буду есть. Я способен умять тонну еды. Ну что? Суши?

Да, пожалуйста.

Мы выходим из магазина, и холодный воздух проникает сквозь мой костюм. Торопимся к машине Уоллиса; пока я запрыгиваю на пассажирское сиденье, он срывает с себя парик и шарф и бросает все это назад, включает печку, и мы отправляемся в известный ему суши-ресторан.

– Почему ты знаешь гораздо больше мест, куда здесь можно пойти, чем я? – удивляюсь я. – Ты же не так давно переехал.

Он пожимает плечами, продолжая улыбаться. Мы подъезжаем к ресторану со светящейся надписью над дверью: «СУШИ».

– Они что, минималисты или просто не смогли ничего придумать?

– Я… не знаю, – говорит Уоллис. Так приятно снова слышать его голос. – Оба варианта одинаково вероятны.

Уже достаточно поздно, и посетители, приехавшие сюда поужинать, расходятся. А толпа людей, возвращающихся с празднования Хеллоуина, еще не объявилась. Внутри этого скупо названного ресторана очень чисто и шикарно. Хостесс усаживает нас с Уоллисом в кабинку, поднимает стенки, и мы оказываемся отгорожены от соседей.

– По пятницам здесь пятидесятипроцентная скидка. – Уоллис с интересом изучает меню. – Что ты обычно предпочитаешь?

– Хм. – Ненавижу признаваться в подобных вещах. – Просто калифорнийские и филадельфийские роллы. – Точно знаю, что в таких случаях люди думают: «Да ты вообще любишь суши?» «Заказываешь самые обычные, банальные роллы. И не хочешь попробовать что-то действительно хорошее». «Вау, ты такая скучная. Зачем ты вообще живешь?» «Будь пооригинальнее».

– О, какая замечательная идея, – говорит Уоллис, все еще глядя в меню. – Чем проще, тем лучше. Я могу съесть целый стол филадельфийских роллов за один присест.

Мы делаем заказ сразу же, как только официант приносит горячие полотенца. Я заворачиваю в свое холодные руки и чуть ли не растекаюсь по стулу от удовольствия. Мое семейство вечно говорит, что руки у меня как ледышки, но я не замечаю этого, пока они не начинают согреваться.

– Ну как тебе вечеринка? – спрашивает Уоллис. – Я рад, что ты смогла выбраться.

«Смогла выбраться» звучит как «засунула свои сомнения куда подальше», и тут он прав.

– Мне понравилось. Это было… это было забавно.

Уоллис, смотревший до того на свои руки, поднимает глаза:

– Правда? Ты мало говорила.

– Как обычно.

– В школе ты гораздо разговорчивее.

Я улыбаюсь:

– В школе я много пишу. Но я и этого не делала, пока не появился ты.

Он нерешительно интересуется:

– Почему так?

– Не знаю. Просто мне это не нравится.

– Ты не слишком хорошо учишься, верно?

– Действительно, не слишком.

– Я тоже. – Он снова смотрит в стол. – Я считаю, что вроде как уже знаю, чем хочу заниматься, и школа кажется мне пустой тратой времени. А родители вроде как считают, что мы ничего про себя не понимаем, и потому заставляют заниматься всем подряд. Дождаться не могу, когда все это кончится.

–  Правда? – Я произношу это так громко, что сама пугаюсь. Уоллис снова смотрит на меня. – Я… Я хочу сказать: да, школа выматывает. Все время твержу об этом родителям. Я хочу сосредоточиться на искусстве и, возможно, поступлю в колледж, так какое значение имеет то, что осталось от выпускного класса?

– Глупо, правда?

– Ужасно глупо.

Он откидывается на стуле:

– Слава тебе, Господи. Я думал, у меня что-то вроде клаустрофобии, и потому я такой раздражительный.

– Школьной клаустрофобии.

– Школьной клаустрофобии. Как в «Сиянии», но только действующие лица – подростки.

Я смеюсь. Уоллис улыбается. Официант приносит нам суши, и меня от макушки до кончиков пальцев на ногах пронизывает счастье. Отчасти я понимаю, что глупо быть счастливой оттого, что кто-то наконец согласился с тобой. Родители тоже знают, что я не люблю школу и не хочу больше учиться. Уверена, что большинство учителей также в курсе этого. Им известно, что меня гораздо больше интересуют мои рисунки, чем домашние задания, или спортивные соревнования, или танцы. Возможно, они даже догадываются, что мне проще жить в Интернете, хотя в этом я сомневаюсь.

Уоллис – первый человек из тех, кого я встретила в жизни, кто полностью разделяет мою точку зрения.

Иногда, когда Эмити пробуждается от своих снов о перерождении, она долго смотрит на спящего Фарена и думает, что было бы, не прими она предложения Стража.

Фарен был бы мертв.

Она, возможно, тоже.

У Стража не было бы носителя, и ноктюрнианцы терпеливо ждали бы, когда он появится.

Глава 15

Уоллис понимает много вещей.

Он понимает, что пиццу нужно сначала выесть до корки, а ту съесть напоследок. Он понимает, что спортивные штаны и толстовка определенно лучше всякой другой одежды. Он понимает, что общаться проще, если между тобой и твоим собеседником находится экран или просто лист бумаги.

Первая половина ноября пролетела незаметно. Каждый день, просыпаясь, я испытывала странное желание пойти в школу. Теперь я зависаю у своего шкафчика по утрам не потому, что мне трудно заставить ноги передвигаться, чтобы пойти в класс, а потому что около него меня поджидает Уоллис, а стоять с ним в коридоре мне нравится больше, чем сидеть в классе. Иногда я иду не к своему, а к его шкафчику, и мы недолго стоим там. Мы не разговариваем, потому что вокруг много народа, а писать на вертикальных поверхностях Уоллис не любит. На уроках я рисую наброски для «Моря чудовищ». Пеку их, как блины, до и после ланча и прячу на дно рюкзака, чтобы Уоллис не нашел. Разумеется, я не думаю, что он способен копаться в моих вещах. Нет. Но блокнот может упасть и открыться, или же вдруг объявится беспутный Трэвис Стоун, схватит его и раздаст рисунки всей школе – пусть детки позабавятся. За ланчем мы с Уоллисом сидим вместе – во дворе, если погода достаточно теплая, но обычно за одним из столиков в столовой, и он передает мне новые главы «Моря чудовищ», когда они закончены, и я проглатываю их, словно голодный зверь. И он вроде как улыбается. Уоллис все понимает.

Уоллис понимает, что чувствуешь, когда творишь.

– У тебя бывает так, что появляется идея истории, или персонажа, или даже просто диалога, или еще чего, и неожиданно возникает ощущение, что весь мир стал ярче? Словно все открывается тебе и имеет смысл? – Говоря это, он смотрит на последнюю свою главу «Моря чудовищ». Мы сидим у теннисного корта позади учебного здания для средних классов. Листья кружатся на пустых кортах на холодном ветру. Я сказала маме, что заберу Салли и Черча после занятий, так что у меня есть предлог для того, чтобы пообщаться с Уоллисом. Мы сидим на разных концах одной скамейки лицом друг к другу.

– Я думаю, поэтому это называют озарением. Ты раскрываешься и впускаешь в себя свет.

Он поднимает глаза и улыбается:

– Да. Точно.

У него ямочки на щеках. Боже милостивый, ямочки. Мне хочется засунуть в них свои пальцы. Он кажется таким славным в свитере, и куртке, и вязаной шапочке со свисающими завязками и маленьким помпончиком на макушке. Мне не холодно, но я не против, если станет теплее.

– А ты пишешь что-нибудь свое? – спрашиваю я. – Кроме фанфиков?

– Иногда. Но, думаю, получается не так хорошо, как фанфики. С фанфиками проще. Это просто игра с чьими-то еще персонажами, и местом действия, и с темами. И мне не важно, хорошо ли у меня получается текст, потому что это весело и забавно. Но когда я пытаюсь писать что-то от себя, то испытываю… постоянное беспокойство. Я всегда не доволен. А ты когда-нибудь рисовала что-то кроме фанфиков к «Морю чудовищ»?

– Немного, – отвечаю я, и мы опять обмениваемся еле заметными улыбками. – «Море чудовищ» – единственное, что меня сейчас интересует.

– А можно посмотреть твои рисунки? К «Морю чудовищ». Я видел их тогда, но не разглядел.

Я читала его фанфики; и кажется несправедливым не показать ему некоторые из моих рисунков. Начало блокнота, который лежит у меня на коленях, придерживаемый руками, набито выпавшими из него набросками персонажей и мест, где происходит действие «Моря чудовищ». Это наброски новых идей для комикса, но Уоллис примет их за упражнения и подражание. Достаю некоторые из рисунков, удостоверившись, что они не являются набросками для страниц настоящего комикса, и протягиваю их ему.

Уоллису требуется на них много времени. Как и все, что он делает, он изучает их медленно и методично. Смотрит на страницу в целом, останавливает взгляд на отдельных местах; затем просовывает палец между двумя страницами, чтобы разделить их, кладет верхнюю страницу вниз стопки, выравнивает стопку, начинает рассматривать следующий рисунок.

– Я подумываю о том, чтобы выложить свой перевод комикса в прозу на форум, – говорит он. – Хочется узнать, что люди о нем подумают.

– Он им понравится. – Если он так поступит, все это будет не только моим, но может, оно и к лучшему. Может, я перестану чувствовать себя такой виноватой из-за того, что не раскрываю ему, кто я есть.

Он смотрит на меня.

– Ты тоже должна выложить все это онлайн. Твой стиль гораздо ближе к стилю ЛедиСозвездие, чем чей-либо еще. Это просто удивительно. – Он берет следующую страницу: – О, вау, вот это мне ужасно нравится.

Сажусь на колени, чтобы увидеть край рисунка. Это набросок Кайт Уотерс, который я сделала на уроках пару дней назад, потому что продолжала все время думать о Хеллоуине. На Кайт порванная форма альянса, испачканная в крови во время битвы, в руке она держит саблю.

– Можешь взять его, если хочешь, – говорю я.

– Ты уверена?

– Он мне больше не пригодится.

– Выложи его в Интернет.

Я сжимаю руки в кулаки, незаметные под рукавами.

– Не думаю, что это хорошая идея.

– Почему?

– Я не хочу. Буду нервничать.

– Это зря. Рисунки просто удивительные. Все будут в восторге.

Я мотаю головой. Он, разумеется, не знает, что нервничать я буду не из-за того, что они не понравятся, но кто-нибудь может понять, что рисунки Таящейся идентичны рисункам ЛедиСозвездие. Кроме того, картинки, что я ему показываю, я рисовала для себя. Это идеи, полуоформленные мысли. Они не отшлифованы и не готовы для мира, и я не хочу, чтобы их кто-то видел. Есть вероятность, что причина, по которой «Море чудовищ» пользуется большим успехом, заключается в том, что я ярая сторонница идеальных страниц. Содержание, линии, цвета, персонажи. Мои фанаты заслуживают лучшего из того, на что я способна. Есть тут, конечно, и другие моменты, но это главное.

– О'кей. – Он возвращает мне рисунки, оставляя себе тот, на котором есть Кайт Уотерс. Снова улыбается, глядя на него. – Спасибо тебе. Ты не возражаешь, если я покажу его Коулу, и Меган, и другим? Они никому ничего не скажут, если я попрошу их об этом, а он такой прикольный – я просто должен показать его кому-то, кто это поймет.

– Думаю, да. – Уоллис говорит, что они будут молчать, и я верю ему. Они же хорошие люди. Я это чувствую.

К зданию средней школы начинают подтягиваться автобусы. Уроки закончились.

– Мне пора вернуться к машине, чтобы братья могли найти меня.

– Я пойду с тобой.

Мы идем к машине, припаркованной у дальнего конца теннисных кортов.

– А тебя разве обычно не забирает сестра?

– Да, моя сводная сестра, – отвечает он. – Но у меня еще есть младшая сестра, которая ходит в эту школу, сводная сестра забирает и ее. Сегодня Брен сказала, что повезет нас вместе с Люси.

– Брен и Люси?

– Да, а твоих как зовут?

– Салли и Черч.

– А полностью?..

– Салливан и Черчилль. Эд Салливан, Уинстон Черчилль. Никогда не спрашивала родителей, почему они их так назвали, и не собираюсь спрашивать. Просто радуюсь тому, что у меня нормальное имя.

– Ха.

– Что?

– Никогда не спрашивал родителей, почему они назвали меня Уоллисом.

– Спроси, когда приедешь домой.

Он смотрит вниз и теребит свое ухо:

– Не могу.

– Почему?

Его голос становится тише:

– Отец и мама, они, э… ушли.

Ушли? То есть умерли? Или куда-то уехали? Я не знаю точно, что означает это слово, и у меня в желудке возникает какая-то странная пустота, напоминающая, что мне известно об Уоллисе гораздо меньше, чем я думала.

– О. – Мое лицо заливает жар. – Прости.

Он качает головой:

– Все о'кей. Моя семья немного странная. Приемные родители, одна сводная сестра, одна наполовину сестра. Хотя все они очень хорошие. Думаю, я больше не должен называть Ви приемной матерью; официально она была моей опекуншей. Но мне восемнадцать, так что, возможно, это не имеет значения…

Я раньше не знала ни одного человека, у которого были бы приемные родители. Это обстоятельство с задержкой в несколько секунд приводит меня в сильное замешательство, мне становится жарко и стыдно. Я все время жалуюсь на свою семью – и про себя, и Максу, и Эмми, даже Уоллису несколько раз жаловалась – в небольших сообщениях на форуме и в быстрых, брошенных мимоходом фразах в наших разговорах на бумаге в школе. Я думала, у него обычная семья. И мне никогда не приходило в голову, что хотя мои родственники порядком задолбали меня, все же они мне родные, моя плоть и кровь.

А как относится к своей семье Уоллис? Он может любить ее так же сильно, как я люблю свою. А то и сильнее, потому что никогда на них не жалуется.

Боже, я ничего не знаю.

Доходим до моей машины. Двери школы распахиваются, из них выскакивают тринадцати- и четырнадцатилетние девчонки и мальчишки и опрометью бросаются к автобусам. Уоллис ждет у моей машины вместе со мной, между нами повисло неловкое молчание, но тут мы видим темные головы моих братьев, несущихся к нам.

– До завтра, – говорит Уоллис.

– Пока, – отвечаю я.

Он идет к школе, где младшая сестренка наверняка уже поджидает его. Ко мне подходят Салли и Черч, их спины согнуты под тяжестью рюкзаков, в руках у них спортивное снаряжение. Они разговаривают о какой-то драке, случившейся сегодня в столовой, не обращая внимания на меня, запрыгивают в машину и пристегивают ремни. Я жду по крайней мере минуту, пока они наконец не замечают, что машина стоит на месте, а затем сажусь на водительское сиденье.

– Ты чего там застряла? – интересуется Салли.

Пожимаю плечами и завожу машину.

Личные сообщения форума Моря чудовищ

21:36 17 – ноябрь – 16

Таящаяся: Почему Даллас твой любимый персонаж Моря чудовищ?

вызывающийдождь: Потому что он никогда не сдается, даже после всего плохого, что с ним произошло.

Таящаяся: Ты не считаешь, что он сломлен? Так считает большинство.

вызывающийдождь: Я думаю, он странный, но таким станет каждый после стольких лет мучений и изгнания. Он делает все, что может, и делает это хорошо. Люди буквально затравили его, а он все же пытается помочь Эмити и Дэмьену понять, кто такие Пугало и Страж, откуда они пришли и почему они вообще существуют. Он становится лучшим другом Эмити, несмотря на то, что все считают, что он не способен дружить. Он, пожалуй, самый сильный персонаж всех серий, но он никогда не использует свою силу для того, чтобы отомстить или нажиться.

вызывающийдождь: Плюс ко всему он забавный. Строго говоря, он старше, чем большинство остальных персонажей, но стоит ему добраться до Ришта, как он начинает разбирать на части металлические деревья, словно ребенок игрушку.

Таящаяся: Да, я тоже его за это люблю.

вызывающийдождь: А твой любимец Иззи, верно?

Таящаяся: Да, в большинстве случаев.

вызывающийдождь: В большинстве случаев?

Таящаяся: Я люблю всех персонажей, но обычно Иззи больше всех.

вызывающийдождь: почему?

Таящаяся: Потому что он был трусишкой. Или… потому что он не остался им, а научился преодолевать страх. Ему пришлось научиться этому. Он преодолел свой страх перед женитьбой на Ане, перед тем, чтобы стать правителем, перед воспитанием детей, страх перед Альянсом и мыслью о том, что он слабый. Он никогда не перестает бояться, но все равно продолжает делать то, что должен делать.

вызывающийдождь: Очень хорошо, очень хорошо. Тем не менее, я вижу, что ты забыла упомянуть об одной глупой причине, по которой любишь его.

Таящаяся: Ха-ха, конечно же, из-за очков! Вся ирония в том, что король города продвинутых технологий отказывается от глазных имплантов, потому что боится что-то вставлять себе в глаза.

вызывающийдождь: Странно, я не думал, что ты западаешь на застенчивых парней.

Таящаяся: Самое то, если парень постоянно парализован от страха.

вызывающийдождь: Печально.

Таящаяся: Что печально?

вызывающийдождь: Что у нас ничего не получится. Я слишком храбрый.

Глава 16

Если мои родители любят что-то больше, чем спорт, так это время, когда вся семья собирается вместе. Настольные игры, просмотры фильмов, совместные поездки. Остальная часть года лишь межсезонье, а зимние праздники – спортивный сезон: каждодневные тренировки, игры два раза в неделю.

Родители так зациклены на семейных сборищах, что День благодарения смахивает у нас на плей-офф. Надолго ли папа сможет заполучить Элизу, и Черча, и Салли для того, чтобы они помогали ему готовить? Насколько увлекательным окажется наш общий разговор за столом? Просто ли будет привлечь Элизу, и Черча, и Салли к мытью посуды после ужина? Во сколько настольных игр мы сыграем? Как долго можно удерживать Элизу вдали от телефона и компьютера?

Обычно мы справляем День благодарения с тетей Кэрол и всей остальной большой семьей. Мы приезжаем к тете Кэрол; дядя Фрэнк называет Салли и Черча проказниками и ерошит их волосы, хотя уже в прошлом году они были с него ростом; мама с папой становятся центром вечеринки, они считают своим долгом помочь в приготовлении к ней, в том числе и в готовке, они обязательно хоть раз беседуют со всеми дядюшками, тетушками, кузенами и кузинами; а я сижу в углу с телефоном, страшась того момента, когда кто-то из членов семьи подойдет и спросит, чем я в последнее время занимаюсь. Это означает, что они хотят знать, как дела у меня в школе и не решила ли я вернуться в отвратительный мир спорта, и как готовлюсь к колледжу. На их вопросы у меня есть целый набор ответов. «Прекрасно». «Нет, никакого спорта». «Я подала заявления в несколько колледжей. И решаю, куда лучше поступать». Они говорят всякие пошлости о том, что я обязательно найду свое место в жизни, что в колледже так здорово, что мне не захочется его оканчивать, и что великое множество учебных заведений подыскивает умненьких девочек вроде меня, желающих сделать карьеру. Только самые близкие родственники знают о «Море чудовищ», но и они считают, что это лишь хобби. А большинству членов большой семьи неизвестно даже, что я люблю рисовать.

Мне интересно, как я выгляжу в их глазах. Должно быть, кажусь не хватающей звезд с неба девицей, целыми днями пялящейся в экран телефона. Каждый год под конец вечеринки мне хочется заорать. Хочется опрокинуть свой стул, опрокинуть стол и разбить висящую в гостиной люстру тети Кэрол.

На самом деле я достигла гораздо большего, чем они, вот только не могу рассказать об этом. Они не должны знать обо мне всю правду, потому что это обернется катастрофой, но мне все же хочется поведать им о себе, чтобы они перестали обращаться со мной как с пустоголовой девушкой-подростком, которая останется такой на всю жизнь. Может, тогда они, черт возьми, оставят меня в покое в тихом углу с моей индейкой, моим картофельным пюре и моим телефоном.

Но в этом году тетя Кэрол заболела гриппом, а остальная часть семьи едет во Флориду, поскольку, видимо, у некоторых людей принято на День благодарения ездить во Флориду. Я не должна буду отбиваться от их вопросов, и такое чудо омрачает лишь то, что родители решили в качестве компенсации сделать праздник самым мерковским в истории.

Нас всего пятеро. Салли и Черч помогают маме раскатывать тесто для пирога, за это она пообещала им разрешить вылизать кастрюлю, а я тем временем, пристроившись за дальним концом стола, в страхе жду, какую еще страшную работу придумает нам папа. Телефон я держу под столом, его никто не видит, хотя взгляни они на меня, то сразу бы поняли, что я печатаю.

полбяныехлопья: Ох, хотела бы я, чтобы у меня был такой День благодарения, как у вас

полбяныехлопья: Сейчас сижу в школе заканчиваю последние проекты

полбяныехлопья: Не могу поехать домой до зимних каникул:(

Таящаяся: Я бы с тобой поменялась.

Корова_Апокалипсиса: в любом случае значение праздников всегда преувеличивают.

Таящаяся: Даже Рождества? А подарки?

Корова_Апокалипсиса: 1. не праздную рождество. 2. совершенно уверен, что большинство родителей не дарят слишком уж много подарков своим двадцатидвухлетним сыновьям. 3. да, рождество самый переоцененный праздник из всех.

Таящаяся: Я думала, Хитер празднует рождество. Или она слишком занята в этом году своим учительско-модельным бизнесом?

Корова_Апокалипсиса: ага.

Таящаяся: Что-то не так?

Корова_Апокалипсиса: не. хитер уехала домой на каникулы.

Это странно… что Макс такой странный. Жду дальнейших объяснений, но их нет. Наверное, между ним и Хитер что-то произошло, но если он не написал об этом мне, то не напишет и не скажет никому. Было бы очень мило, думаю я, если бы он сидел сейчас передо мной – тогда я по крайней мере могла бы зацепиться за выражение лица или позу. Макс с Эмми однажды предложили разговаривать по видео, но я наложила вето на эту идею. Это как-то неправильно. Мы явно что-то нарушим в наших отношениях, показав свои лица. А теперь мне кажется, что, быть может, видео очень пригодилось бы.

Приходит сообщение от Уоллиса.

Это эсэмэска, а не сообщение через приложение. Не так давно, перед Хеллоуином, я дала ему свой номер, но не потому что хотела, чтобы он мне звонил или еще что. Я написала его в углу нашего листа-«переговорника» в классе для внеклассных занятий, потому что иногда вижу что-то и думаю: «Уоллис посмеялся бы над этим, нужно послать ему фотографию» , но мессенджер плохо обрабатывает фото, так что эсэмэски удобнее.

И теперь он пишет мне, а сейчас прислал фотографию. Обычный пирог из сладкого картофеля. Под фотографией подпись: Ужасно люблю пироги из батата.

Отвечаю: Да, я тоже.

Затем он присылает фото своего хмурого лица и пишет: Нет, ты не понимаешь.

Еще одна фотография, на ней только его глаза. Я ДЕЙСТВИТЕЛЬНО люблю пироги из батата.

Несколько фотографий приходят с интервалами в несколько секунд. На первой треугольный кусок пирога в руке Уоллиса. Затем Уоллис подносит его к лицу – он такой мягкий, что начинает деформироваться в его пальцах. На следующей фотографии Уоллис засовывает пирог в рот, а на последней щеки у него раздуты, как у бурундука, и он закатывает глаза так, будто ничего вкуснее в жизни не ел.

Сжимаю губы, чтобы не расхохотаться, но мои родители чутко улавливают исходящие от меня намеки на веселье и поднимают глаза.

– Что такого смешного, Эггз? – спрашивает папа.

– Ничего, – отвечаю я. Ничто так не портит шутку, как чье-то еще желание посмеяться над ней, особенно родительское.

Вау, пишу я Уоллису. Ты действительно любишь пироги из сладкого картофеля.

Он присылает мне еще одну фотографию, на ней он обнимает пирог и любовно смотрит на него. Весной мы поженимся.

Из меня все же вырывается смешок. Я действительно надеюсь, что Уоллис празднует День благодарения лучше, чем я. Похоже, так оно и есть. Делаю фотографию надутой себя и посылаю ему со словами: О, это самая милая пара из всех милых пар.

– Перестань делать селфи, – делает замечание Салли с другого конца комнаты.

– Я их и не делаю, – фыркаю я в ответ.

– А зачем тебе селфи? – спрашивает Черч.

–  Я не делала селфи!

– Эггз, почему бы тебе не убрать телефон и не помочь мне приготовить клюквенный соус? – жизнерадостно говорит папа. Подавляю готовое вспыхнуть раздражение, пузырящееся у меня в груди, кладу телефон на стол и встаю, чтобы помочь папе.

Ужин, как обычно, начинается с заявления мамы о том, что завтра нам весь день придется как следует «повкалывать», чтобы сжечь калории, которые мы усвоим сегодня. Это своего рода вызов – надо побольше съесть сейчас, чтобы активнее поработать в зале завтра. Мне же, слушая все это, хочется объявить голодовку.

Затем родители начинают расспрашивать меня, Салли и Черча о последних событиях в школе, о том, как мы надеемся закончить семестр.

– Черч хочет пригласить Мейси Гаррисон на свидание перед Рождеством, – говорит Салли. И лицо у сидящего рядом с ним Черча покрывается красными пятнами.

– Ничего подобного!

– Вы двое столько рассказывали нам о Мейси Гаррисон, – твердит папа. – И когда же мы с ней познакомимся?

– Вы не будете с ней знакомиться!

Салли улыбается набитым картофельным пюре ртом. Проглотив его, он сообщает:

– А Элиза каждый день тусуется со своим бойфрендом у средней школы. Вы и с ним незнакомы.

– Он мне не бойфренд! – выпаливаю я с горящим лицом. Салли смотрит куда-то между мной и Черчем и смеется.

– Каждый день? – Мама глядит сначала на меня, затем на папу. – Вот почему ты стала забирать из школы Салли и Черча, Элиза?

– Я… нет! Просто я подумала, что им не хочется ездить на автобусе. А Уоллис должен забирать из их школы свою сестру, так что… он мне не бойфренд!

Папа поднимает руки:

– Ладно, ладно, Эггз. Мы с мамой считаем, что должны познакомиться с Уоллисом до того, как дело зайдет дальше.

Я вся горю от унижения:

– Нечему заходить дальше. И хватит об этом.

Теперь вскидывает руки мама:

– Солнышко, понимаешь ли, твой папа просто хочет сказать, что ты в первый раз действительно общаешься с мальчиком, и мы должны подумать о записи к нескольким врачам…

– ХВАТИТ.

Салли зажал рот руками, чтобы не расхохотаться. Черч уткнулся лбом в стол в непосредственной близости от своей тарелки, уши и шея у него багровые. Я медленно оседаю на стуле. Руки и ноги у меня онемели. Засовываю в рот горошину, жую ее, глотаю, чуть не срыгиваю, а затем встаю из-за стола.

– Надеюсь, вы меня извините?

И не дожидаясь ответа, покидаю комнату.

Я никогда прежде не была так счастлива провести час, погрузившись в «Море чудовищ». Я на Великом континенте, рисую облака в бледно-голубом небе, а вокруг разоренного поля битвы суетятся поедатели падали. Гиеноволки, стервятники, когтистые мыши кири-кири, выбирающиеся из-под земли отгрызать разлагающееся мясо от трупов и тащить его в свои подземные норки, чтобы накормить детенышей. Фанаты часто спрашивают, откуда я беру идеи для чудовищ с Оркуса. Я отвечаю, что сама не знаю, но чудовищ легче придумывать, когда ты зла или расстроена.

Я прихожу в себя, только заслышав, как Черч и Салли топают по ступенькам и расходятся по комнатам. Время настольных игр, должно быть, еще не настало. Я проверяю телефон.

Там меня поджидает еще одна присланная Уоллисом фотография. На ней на полу пустая сковорода из-под пирога, усыпанная крошками, рядом с ней лежит большой нож. Уоллис стоит на коленях, его свитер тоже весь в крошках, выражение лица у него ужасающее.

НЕЕЕЕЕТ

ЧТО Я НАДЕЛАЛ

МОЯ ЛЮБОВЬ

НАШ БРАК

ВСЕ ПРОПАЛО

Пишу в ответ: О нет! Что случилось с бататной невестой?

Приходит еще одна фотография: Уоллис распростерся на полу рядом со сковородой, одной рукой он прикрывает глаза.

Меня можно обвинить только в том, что я слишком сильно ее любил.

Да, Уоллису на День благодарения явно веселее, чем мне. Я думаю, а спрашивают ли члены его семьи, есть у него девушка или нет и далеко ли могут зайти их отношения. Интересно, вдруг он отвечает, что могут. Интересно, как далеко он хочет зайти.

Я могла бы спросить его об этом.

Но не буду.

У Стража должен был быть носитель. Странники, приходившие к Эмити за благословением, говорили ей это – каждый из них. У Стража должен быть носитель, потому что у его противника он есть, и это лишает мир равновесия.

– У его противника?

Старуха – первая из множества странниц и странников, приходивших к ней, – глубокомысленно кивнула. Ноктюрнианцы стареют медленно, и глубокие морщины на ее лице свидетельствовали о прожитых ею многих десятилетиях, возможно, даже веках. На правой скуле у нее татуировка скопления звезд или же созвездия, в честь которого ее назвали. Как и все татуировки-имена, она белая и почти невидна на коже.

– За морем его называют Пугалом. Его носитель покинул остров много лет тому назад. Он пренебрег своей обязанностью опеки. Если он когда-нибудь вернется сюда, ты должна будешь призвать его к порядку.

– Есть… есть еще один носитель?

– Его зовут Фауст, – сказала старуха. – И он ест души.

Личные сообщения форума Моря чудовищ

полбяныехлопья: Ну и как индейка??

полбяныехлопья: Я в студенческом центре получила в качестве индейки что-то водянистое

Корова_Апокалипсиса: ты могла была спросить меня об этом в октябре, когда мы, канадцы, празднуем наш день благодарения. ее здорово передержали, спасибо.

полбяныехлопья: На обиженных воду возят

полбяныехлопья: Давайте послушаем наименее язвительного члена нашего трио

Таящаяся: Эхххххххххх, могло быть и хуже. Про то, что доктор должен проверить, в порядке ли моя вагина, могла сказать не мама, а одна из тетушек.

Корова_Апокалипсиса: Хм.

полбяныехлопья: тоже хм

полбяныехлопья: А чем это было вызвано?

Таящаяся: Нуууууууууууу.

Таящаяся: Вы знаете Уоллиса? Мои родители думают, что мы с ним спим.

Корова_Апокалипсиса: я тоже так считал.

Таящаяся: Нет, не спим.

полбяныехлопья: Фу

полбяныехлопья: Это не про вас с Уоллисом

полбяныехлопья: Это про то, что твоя мама вся такая…

полбяныехлопья: ОСМОТР ВАГИНЫ

Таящаяся: Она записала меня на следующую среду. Убейте меня до этого.

Корова_Апокалипсиса: не могу, ты должна закончить море чудовищ.

Корова_Апокалипсиса: кроме того ты должна продолжать комментировать собачьи дни. я высматривал троллей на форумах после Хеллоуина, люди беспокоились, куда ты запропастилась.

Корова_Апокалипсиса: также я помню что ты должна съесть собственную ногу.

Таящаяся: О да. Я это поняла.

полбяныехлопья: Мы действительно скучали по тебе

полбяныехлопья: Тебе сейчас лучше??

Таящаяся: На самом-то деле я не болела… А ходила на хеллоуинскую вечеринку с Уоллисом.

Корова_Апокалипсиса: подожди, ты хочешь сказать… отшельница элиза мерк ходила НА ВЕЧЕРИНКУ… С ПАРНЕМ?

Корова_Апокалипсиса: и ты хочешь, чтобы я поверил, будто между вами ничего нет?

Таящаяся: Между нами ничего нет! Я пошла на вечеринку, решив, что тогда родители не будут меня доставать.

Таящаяся: Плюс к этому там были люди в действительно потрясающих костюмах персонажей «Моря чудовищ».

Корова_Апокалипсиса: должны ли мы еще о чем-нибудь знать? ты укрываешь сбежавших из тюрьмы? проводишь обряды во славу ктулху в подвале? питаешь тайную страсть к греческому йогурту?

полбяныехлопья: Оставь ее в покое Макс

полбяныехлопья: Э если ты хочешь ходить на вечеринки, то и ХОДИ НА ВЕЧЕРИНКИ

полбяныехлопья: Ходи туда за тех из нас вокруг кого полно вечеринок но они не могут попасть на них из-за юного возраста

полбяныехлопья:…

полбяныехлопья: Ты также обязательно должна выходить куда-то с Уоллисом потому что я окружена хорошенькими мальчиками старше меня И НЕ МОГУ НИКУДА ПОЙТИ С НИМИ

Таящаяся: Я не знаю.

Корова_Апокалипсиса: чего ты не знаешь? хорошенький ли он или хочешь ли ты куда-нибудь ходить с ним? можешь прислать нам его фотографию и мы все тебе скажем.

полбяныехлопья: Точно я тебе все скажу

Таящаяся: Хаха. Мне не нужно, чтобы вы решали, насколько он хорошенький. Я сама знаю, что хорошенький.

полбяныехлопья: Тогда в чем проблема

Таящаяся: Я не знаю!

Корова_Апокалипсиса: послушай, э, позволь дать тебе совет.

Таящаяся: Да

Корова_Апокалипсиса: если он тебе нравится, ты вполне можешь сказать ему об этом.

Корова_Апокалипсиса: если ты ему не нравишься, то перестанешь психовать по этому поводу.

Корова_Апокалипсиса: а если ты ему нравишься, то ты в деле.

Корова_Апокалипсиса: во всяком случае ты избавишь себя от потери времени и от боли.

Глава 17

Мы с Максом не пришли к полному согласию, но по крайней мере все обсудили. Не думаю, что последую его совету. То есть сказать Уоллису, глядя ему в глаза – или хотя бы на его ник на экране – что он мне нравится, кажется мне столь же плохой идеей, как и признание в том, что я ЛедиСозвездие. И в том и в другом случае я могу потерять его.

В понедельник у него готова для меня новая глава. Он начал выкладывать их в Интернет – и получил кучу откликов от фанатов, – но я до сих пор первая читаю законченные главы. Эмити готовится впервые в жизни покинуть остров, чтобы по заданию Альянса найти Дэмьена Фауста; она не хочет оставлять Фарена одного, потому что тогда не сможет защищать его. Здесь есть сцена, которую все фанаты знают очень хорошо, одна из главных сцен во всей истории.

Уоллис описывает ее безупречно.

Тихое раннее утро. Эмити смотрит на созвездие-имя на спине Фарена. Грустный завтрак, во время которого никто из них не говорит о том, что скоро она поедет на задание и с большой вероятностью будет убита. И наконец, прежде чем она уходит, Фарен делает ей своего рода подарок: оказывается, он обнаружил, что настоящие родители Эмити назвали ее в честь созвездия, хотя Фарену не известно, какого именно. Если Эмити сможет выяснить, как называется созвездие и какой народ считает его своим, то узнает, откуда пришла сюда, где ее родина.

Он нашел ее в созвездии.

В комиксе Эмити часто повторяет про себя: «Он нашел меня в созвездии». Фанаты несколько переделали эту формулу на: «Ты нашел меня в созвездии», и теперь ее можно увидеть на постерах, рубашках, футлярах для телефонов, браслетах, даже татуировках. Одна пара даже включила ее в свои свадебные обеты. Я вовсе не поэтому назвала себя ЛедиСозвездие, но большинство людей считает иначе.

В свое время я не слишком понимала значение этой фразы – когда писала ее, когда рисовала Эмити, произносящую эти слова. Я знала лишь, какое значение я хочу им придать. Я понимала значение слов. Но не понимала ту истину, которая стоит за ними.

Думаю, что и сейчас не понимаю. Но по крайней мере не обольщаюсь на этот счет.

Глава 18

Как оказалось, трудно делать много страниц комикса, если ты все свое время после школы пишешь мальчику, который тебе нравится.

Каждый день, в пять вечера, я заставляю себя выключить телефон и выйти из Интернета, чтобы начать рисовать. Я должна делать по крайней мере страницу в неделю, а между Днем благодарения и зимними каникулами у меня получалось в среднем две страницы. Все дело в качестве. Я могла бы публиковать по целой главе в неделю, если бы не заботилась о качестве, но оно для меня превыше всего, потому что делает историю такой, какой я вижу ее внутренним взором. Большой, красочной и прекрасной. Персонажи словно живые. Если страница выглядит не так хорошо, как могла бы выглядеть, меня до мозга костей пробирает стыд, потому что я подвожу свою историю.

По выходным я делаю перерыв. Во-первых, для того, чтобы эмоционально не выгореть, а во-вторых, чтобы рисовать картинки для Уоллиса. Я все еще не выложила их в Интернет, как он мне посоветовал. А когда он показал рисунок Кайт Уотерс Коулу, Меган, Лис и Чандре, то они присоединились к нему. Но я люблю рисовать для Уоллиса, потому что ему нравится смотреть на то, что я для него делаю. Я нарисовала ему Далласа: Даллас играет с морским ползуном, Даллас в своей пещере смотрит в биолюминесцентные лужицы прибоя, Даллас идет по берегу моря, а над его головой светят звезды. Я стараюсь, чтобы эти рисунки не слишком походили на панельки комикса, но каждый раз, когда я отдаю их Уоллису, он сияет и говорит, что они очень напоминают работы ЛедиСозвездие.

Я понимаю, что мне следует остановиться. Понимаю, что не должна больше предоставлять ему подобные свидетельства моей причастности к «Морю чудовищ».

Мне даже жаль, что он ничего не знает.

Я не рассказала ему о том, что мама водила меня к доктору. Когда я думаю о противозачаточных, то начинаю задыхаться и с меня льется пот, как со свиньи. Я потела в кабинете врача, а когда она узнала, что это происходит со мной регулярно, то решила: что-то тут не так, но таблетки все отрегулируют.

Но таблетки это не исправили. От них у меня какая-то слабость в животе. Вот что странно: тебе кто-то ужасно симпатичен, но все же ты не хочешь, чтобы он проникал внутрь тебя, трогал тебя. Не то чтобы мне было неприятно соприкасаться с ним – когда мы вместе чистим машину, или когда он хлопает меня по плечу, или когда я снимаю с его рубашки пушинки и ниточки. Мне это страшно приятно. Но мое тело начинает волноваться без моего на то разрешения. То есть тело выходит из-под контроля, и мне это не по душе, хотя мне нравится Уоллис.

Так что я не знаю, к счастью ли или к несчастью, но мы общаемся ежедневно только в классе для внеклассных занятий, во время ланча и еще полчаса на трибунах за зданием средней школы. Еще мы вместе занимаемся английским, но Уоллис на этих уроках сидит в противоположном конце класса. По субботним дням мы загружаемся в его машину и едем в «У Мерфи», где видимся с Коулом. Меган приезжает сюда, если не работает и если Хэйзел ведет себя хорошо. Коул привозит свой ноутбук, и мы разговариваем с Чандрой и Лис, но только в тех случаях, когда Лис не занимается гимнастикой, а Чандра не спит – ведь разница во времени между нашими городами составляет десять часов.

– Вам не кажется странным, что мы каждую неделю приезжаем в книжный магазин и не покупаем книг? – спрашивает Коул, снова оторвавшись от незаконченного домашнего задания по геометрии. Такими темпами он разделается с ним к июлю.

– Говори за себя, – отвечает Уоллис. Единственная причина, по которой он произносит это вслух, заключается в том, что в магазине, кроме нас и одной из продавщиц, расставляющей книги в дальней части магазина, никого нет. Уоллис садится рядом со мной, отгораживая меня от всего мира, кладет книгу на стол, и его глаза начинают скользить по строчкам. У меня такое впечатление, будто он в состоянии глубоко вникнуть в любое место в книге, знает о ней абсолютно все, потому что читает очень медленно. Если мне нравится книга, я проглатываю ее за один присест, а затем много что из нее забываю. Это не страшно, потому что я перечитываю такие книги снова и снова. Но Уоллис может читать книгу неделями – иногда несколько месяцев, если она очень уж ему интересна – и он помнит все, что прочитал, и потом больше не берет ее в руки. По крайней мере, говорит он, если такое и происходит, то через довольно значительный промежуток времени.

– Вы читали «Детей Гипноса»? – спрашиваю я. Коул, Уоллис и Чандра одновременно поднимают глаза. Я не слишком часто говорю – предпочитаю слушать – но они мне нравятся. Мне нравится, что они не пытаются вытянуть из меня информацию, не возражают против моего молчания.

– Я слышал о ней, – отвечает Уоллис, – но никогда не читал.

– Это не ее фэндом сожрал сам себя, после того как автор свихнулась? – припоминает Чандра.

– Она не свихнулась, – возражает Коул. – А убежала в горы и забаррикадировалась в пещере.

– Разве это не означает «свихнулась»? – удивляется Чандра. – Она отгоняет людей от своих владений с помощью ружья, угрожая всех перестрелять. Я слышала, что она понаставила вокруг ловушек.

– Она не сходила с ума, – настаиваю я. – Просто она… не смогла закончить книгу.

По правде говоря, никто не знает, по какой причине Оливия Кэйн перестала писать. Она не сидит в горах и не гоняет приближающихся к ней людей, размахивая ружьем. Насколько я знаю, она просто стала отшельницей. Исчезла однажды где-то в глуши Северной Каролины и назад не вернулась. И когда она пропала, журналисты не смогли даже узнать у нее или кого-то еще, почему так получилось. Сообщество фанатов, говорят, увязло в спорах о том, каким должен быть финал истории, которого так никто и не дождался.

– Это мои любимые книги, – заявляю я. – Вы должны прочитать их.

– Книги, написанные какой-то там отшельницей в горах? – Коул тут же подскакивает на месте. – Давайте посмотрим, есть ли они здесь. Эй, Эбигейл! – Он идет к девушке, расставляющей книги – девушке-суши с Хеллоуина – и вступает с ней в разговор. Эбигейл кивает в ответ на какие-то его слова и ведет его в угол магазина. Он возвращается со стопкой из всех четырех книг «Дети Гипноса» в твердых обложках, лишь слегка потертых их предыдущим владельцем. – Ознакомьтесь с ними, – говорит он. – У них их тут целые две полки разных изданий.

Уоллис берет верхнюю книгу и читает текст на клапане суперобложки.

– Охотники за ночными кошмарами? – вопрошает он. Закрывает ее и смотрит на обложку. Там изображен боевой молот с символом Гипноса – закрытым глазом.

Я беру вторую книгу. На ее обложке большой меч.

– Да. Такова основная идея: страшные сны и ночные кошмары могут проникнуть в реальную жизнь, и потому нам нужны охотники за кошмарами, которые отсылают их обратно в мир снов. Это Земля из альтернативной вселенной, где в общество встроена целая система охоты за кошмарами; существует правительство Гипноса, а охотники за кошмарами – спецагенты, они сильнее и быстрее обычных людей, но не живут так долго и почти не спят. У них крутое оружие вроде того, что на обложке – они берут его в мире снов, и оно соответствует их личностям. Ах да. И мой любимый персонаж – о'кей, у меня там много любимых, но главный из них – никогда не спит, и его мир снов находится в лаборатории вроде франкенштейновской, а его ночные кошмары – это такие огромные ядовитые чудовища.

Уоллис открывает первую книгу и начинает читать. Коул и Чандра таращатся на меня.

– Ты никогда столько не говорила, – дивится Чандра.

Я слегка подвигаюсь на стуле, отводя от шеи ворот толстовки, чтобы поглубже вздохнуть. Прежде я разговаривала о «Детях Гипноса» только с другими фанатами в Интернете. И никогда в реальной жизни. Не знаю, выйдет ли это наружу.

– Я покупаю это, – заявляет Уоллис и несет стопку книг к прилавку, держа в руке бумажник.

Пока он расплачивается, Коул спрашивает Чандру, над чем она работает, и та показывает картинку с Дэмьеном и Рори из «Моря чудовищ», они на ней энергично обнимаются. Коул хмурится.

– Почему ты пытаешься сделать из моего любимого персонажа гея? – спрашивает он.

Чандра закатывает глаза и начинает перечислять все те места, где в официальном каноне содержатся подтверждения неофициальных гомосексуальных отношений Дэмьена и Рори.

– Уже известно, что Дэмьен бисексуал, мой шиппинг Дэмьена и Эмити затонул еще в августе, когда ЛедиСозвездие сказала, что такого никогда не произойдет, и Дэмьен строит глазки Рори ПОСТОЯННО. Но то, что они геи, – продолжает она, – не делает их изгоями. Они остаются все теми же персонажами. Хватит скулить.

Мне нравится, когда они начинают вот так пререкаться – канон против интерпретаций – о том, как они полагают, должна развиваться история, как они считают, она должна закончиться, какие персонажи лучше всех, в каких местах им хотелось бы жить. Это словно читать комментарии, никогда не натыкаясь на троллей – читательские отклики тех, кто действительно любит комикс и активно участвует в жизни фэндома.

Уоллис возвращается с книгами и снова «запирает» меня. Я прислоняюсь спиной к стене и сползаю вниз, кладу ноги на сиденье. Большие пальцы моих ног упираются в бедро Уоллиса, я пытаюсь убрать их, но его рука опускается и ложится на шнуровку. Жар его ладони достигает моей лодыжки, желудок плывет. Он, делая это, не смотрит на мою ногу, подобно тому как не смотрел на меня, когда взял за руку на хеллоуинской вечеринке. Мгновение спустя он отпускает мою ногу, и тут же начинает казаться, что ничего особенного не произошло. Он опять читает «Детей Гипноса». Коул и Чандра ничего не поняли. Вообще никто не понял, что произошло. Уоллис ведет себя как обычно.

И только у меня в груди остается воспоминание о прикосновении к его бедру.

Позади нее стоял Сато. Он, как всегда, протянул ей свою руку, и Эмити, как всегда, не пожала ее. Ноктюрнианцы не признавали рукопожатий; посмотреть кому-то в глаза считалось более чем адекватным приветствием. Сато, разумеется, знал это и улыбнулся, опуская свою руку.

– Есть кто-то подобный мне? – спросила она.

Сато сел напротив нее, спину он держал прямо, руки лежали на коленях. Одет он был в бело-зеленый костюм Альянса, на погонах полковничьи золотые мечи.

– Я искренне удивлен тому, что ты так долго не спрашивала об этом.

– Все, что рассказывают, правда? Он действительно здесь? Убивает людей и порабощает их с помощью силы Пугала, и только я могу остановить его?

Сато секунду собирался с мыслями, а затем произнес:

– Насколько мы знаем, на Оркусе нет других созданий, подобных Пугалу и Стражу. Ты и Фауст единственные в своем роде. Ты сама могла удостовериться в целительных способностях Стража. Это происходит подсознательно, как дышится, и мы несколько лет изучали Фауста и не нашли предела этому. Лучшая наша теория, взятая из ноктюрнианских историй и от нашего информатора, свидетельствует лишь о том, что носители могут смертельно ранить друг друга.

Личные сообщения форума Моря чудовищ

22:11 9 – дек – 16

вызывающийдождь: Я не знал, что эти книги о депрессии.

Таящаяся:??

вызывающийдождь: Дети Гипноса. Я только что начал вторую книгу.

Таящаяся: Они о депрессии? Похоже я читала их в последний раз гораздо раньше, чем думала.

вызывающийдождь: Главное здесь – это то, как Эмери сражается со своей депрессией. Все охотники за снами депрессивны – они мало живут, не спят и проводят все свое время, убивая кошмары других людей, потому что все, что у них есть, так это приверженность своему делу. Твой любимый персонаж Клаус, верно? Он самый депрессивный из всех.

Таящаяся: О. Да, вау, я и не подозревала об этом. Это плохо? Прости, я вовсе не хотела рекомендовать тебе книги о депрессии.

вызывающийдождь: Мне они действительно ужасно нравятся. Время действия других книг о депрессии, которые я читал, наши дни, и они заканчиваются решением главного героя, стоит ему или нет совершить самоубийство. А у этих книг есть что-то общее с «Морем чудовищ». Они о том, что ты находишься в неправильном месте и сражаешься с силами, которые не можешь победить, и о том, что в мире живут чудовища, но обычно самые страшные из них таятся внутри нас. Я люблю подобные истории, потому что они непрямолинейны. В них есть что любить кроме того, чему они хотят научить тебя. Понимаешь?

вызывающийдождь: Прости. Я не собирался слишком грузить тебя.

Таящаяся: Нет, все о'кей! Ты глубже проникаешь в суть, чем я.

вызывающийдождь: Почему ты их читала?

Таящаяся: Думаю, в первую очередь из-за персонажей. Персонажи, я считаю – это та причина, почему все читают «Море чудовищ».

вызывающийдождь: Ты имеешь в виду шиппинги?

Таящаяся: Нет не шиппинги – шиппинги это прекрасно, и я все время думаю о них, но я говорю о самих персонажах. Те битвы, в которых они участвуют, и твоя любовь к ним оказывают на тебя очень сильное воздействие. Когда персонажи хороши, они заставляют размышлять о многом. Вот почему я их рисую. Возможно, это звучит глупо, но они для меня словно живые люди. А это, может, прозвучит еще хуже, но иногда я люблю их больше реальных людей. Я сопереживаю персонажам. С реальными людьми дело обстоит труднее.

вызывающийдождь: У реальных людей нет таких выстроенных историй.

Таящаяся: Да, совершенно верно.

вызывающийдождь: Я люблю персонажей, но я люблю и смысл истории. Мне нравится, как все увязывается воедино. Персонажи и смысл.

Таящаяся: Тогда ты должен очень хорошо разбираться в концовках. В них все сходится.

Вызывающийдождь: Хаха, в хороших концовках. Пожалуйста, скажи мне, что Дети Гипноса кончаются хорошо.

Таящаяся: Хм.

Глава 19

Уоллис дочитал «Детей Гипноса» до конца во второй день зимних каникул. Я узнаю об этом, потому что получаю сообщение:

МНЕ НЕОБХОДИМО ПОГОВОРИТЬ С ТОБОЙ ПРЯМО СЕЙЧАС. ТЫ ЗАНЯТА?

Я лежу на кровати с Дэйви как с подушкой и смотрю повтор «Собачьих дней». И потому пишу, нет, я ничего не делаю, но, вау, на улице ужасно холодно, а у меня в комнате так тепло. Уоллис отвечает, очень хорошо, он приедет ко мне.

Это означает, что он придет ко мне домой.

Он прямо сейчас придет в мой дом.

Скатываюсь с кровати так быстро, что ошарашенный Дэйви сваливается с нее вместе со мной. Бросаюсь отсоединять от компьютера графический планшет – он слишком дорогой для обычной школьницы, слишком продвинутый для кого-то, кто просто рисует фанфики, никогда не выкладывая их в Интернет. К несчастью, планшет слишком большой, чтобы спрятать его в ящик стола, а под моей кроватью расположено войско детских игрушек. Потому осторожно убираю планшет в угол шкафа и наваливаю на него старые рубашки.

Затем внимательно осматриваю стол и удостоверяюсь, что нигде не видно страниц «Моря чудовищ». Выхожу из учетки ЛедиСозвездие на форуме и логинюсь как Таящаяся. Срываю с монитора наклейки с напоминаниями, какие страницы нужно сделать и какие узловые моменты должны быть встроены в историю, и тоже бросаю все это в шкаф. Дэйви снова забирается на кровать и наблюдает за мной с таким видом, будто спрашивает, когда я вернусь к нему и продолжу обращаться с ним как с мягкой игрушкой.

Открываю дверь и тороплюсь вниз.

– Мама.

– Что, солнышко? – спрашивает она. Мама расположилась в гостиной в позе планки и одновременно изучает каталог ковров. Она называет это «гимнастикой, совмещенной с декорированием дома», и в этом деле она чемпион. Однажды она переделала всю кухню, подтягиваясь на перекладине в проеме двери, ведущей в передний коридор.

– Мы сегодня ничем не заняты, верно?

– Салли и Черч поедут тренироваться позже. Ты по-прежнему можешь отвезти их?

Она говорит так, будто у меня есть выбор.

– Я… ну… когда?

– В четыре. А что? – Она наконец поднимает на меня глаза. – На сегодня еще что-то запланировано?

– Хм. Ничего страшного не случится, если к нам приедет Уоллис?

Она поднимается и через секунду оказывается у двери. В ее глазах плещется возбуждение, но, может, это просто последствие долгой планки.

– Конечно. Он будет обедать? Я могу приготовить. Вы расположитесь в твоей комнате?

– Я… Я не знаю.

– Он приедет прямо сейчас? Ты встретишь его в этой одежде?

Смотрю вниз. На мне майка одной из папиных любительских бейсбольных команд, и потому она больше размеров на пять, чем мне требуется; старые спортивные штаны «Харлем Глоубтроттерз», подвернутые до колен; и мои самые толстые, самые теплые носки. Они сшиты из меха вуки или чего-то подобного.

– И тебе, наверное, надо принять душ, – говорит мама. – Волосы у тебя немного сальные.

Я предпочла бы, чтобы она промолчала об этом, но в то же время она права. Бросаюсь вверх, запираюсь в ванной и лезу под душ. Я не знаю, где живет Уоллис, но он обычно добирается сюда за пятнадцать минут. Прошло уже десять, еще пять я принимаю душ, и в тот момент, когда я заворачиваю волосы в полотенце и натягиваю штаны и майку получше, а также прежние носки, раздается звонок в дверь.

– Элиза! Уоллис приехал!

Выхожу на лестницу прямо в носках. Мама впускает Уоллиса в дом.

– Привет! – говорит она своим обычным голосом и протягивает ему руку для рукопожатия. – Так мило наконец-то познакомиться с тобой! Я мама Элизы.

Уоллис что-то отвечает ей, но очень тихо, и я не могу ничего разобрать. Странно, что он вообще хоть что-то сказал. Мама, должно быть, удовлетворилась его ответом, потому что поворачивается ко мне и улыбается с поднятыми бровями:

– Вы двое развлекайтесь! А я приготовлю обед.

Она исчезает в кухне. Уоллис смотрит вверх на меня. На нем джинсы, свитер и толстый вельветовый пиджак. Все четыре книги «Детей Гипноса» он держит под одной внушительной рукой.

Я показываю большим пальцем через плечо:

– Ты можешь подняться ко мне в комнату, если хочешь.

Уоллис взбирается по лестнице. Вспоминаю, что на голове у меня полотенце, и срываю его, отправляя обратно в ванную. Все равно выглядеть лучше, чем крыса-утопленник, я сегодня не буду, так что долой маскировку. По крайней мере я хорошо пахну.

Уоллис останавливается рядом со мной, берет четвертую книгу «Детей Гипноса» – ту, на обложке которой боевой топор, – и тихо говорит:

– Ты издеваешься.

– Ну да, – отвечаю я. – Я предвидела подобную реакцию. О'кей, проходи.

Ввожу его в свою комнату. На кровати сидит Дэйви и колотит хвостом о стену.

– У тебя собака. – Уоллис забывает о книгах и подходит к Дэйви, чтобы тот обнюхал его. Через полсекунды они уже возятся на кровати, и пес изо всех сил старается взобраться ему на колени.

Оглядываю комнату, чтобы удостовериться, что ничего не упустила. У меня полно вещей со сценами из «Моря чудовищ», но все это могло быть куплено обычной фанаткой. Приглушаю звук телевизора, но не выключаю его – не могу находиться с Уоллисом в одной комнате без поддержки со стороны «Собачьих дней».

– Это Дэйви. Если он будет надоедать тебе, спихни его с кровати на пол.

– Дэйви? – переспрашивает Уоллис. – Его зовут, как морское чудовище Далласа?

Вот дерьмо.

– Ха, да. Я сама выбирала ему имя. – Вру. Я назвала морское чудовище Дэйви по имени собаки Дэйви, а не наоборот. Пес Дэйви большой, и белый, и счастливый. Морское чудовище Дэйви способно сокрушить множество городов, оставляет за собой комки шерсти, которые можно спутать с айсбергами, у него длинная шея и маленькая голова с двумя круглыми глазками и неизбывная улыбка. Морское чудовище Дэйви появилось на свет, когда я была очень маленькой, и пес казался рядом со мной настоящим великаном.

Уоллис оглядывается по сторонам:

– Что это?

Он подходит к Мистеру Великолепное Тело, совершившему путешествие по комнате и теперь висящему над компьютером. Один его бумажный глаз отвалился и навсегда затерялся где-то в вентиляционном отверстии пола.

– Это одна моя подруга по Интернету сделала для меня и прислала. Она так пошутила.

– Ясно.

– Итак. «Дети Гипноса». Как я понимаю, ты прочитал их до конца?

Уоллис смотрит на меня взглядом, какого я прежде никогда у него не замечала. Нечто подобное я видела только в зеркале, когда каждый проклятый раз читала «Детей Гипноса». Большой чувак, очень похожий на футболиста, сидит на моей кровати с огромной, счастливо виляющей хвостом собакой у него на коленях и сердится на серию романов.

– Как так нет пятой книги? – негодует он. – Как все может кончиться таким вот образом? Почему никто не знает истинной причины, по которой она прекратила писать?

Устраиваюсь в компьютерном кресле:

– Добро пожаловать в мир страданий фанатов «Детей Гипноса».

– Но что потом происходит со всеми ними? С Эмери? Уэс? Будут ли снова вместе Клаус и Марсиа? Растворился ли Тревор ван дер Гельт в своем двойнике? Вернулся ли Ридли? Они нашли Гипноса?

Я пожимаю плечами.

– А как насчет автора? – Он показывает на последнюю страницу обложки с фотографией Оливии Кэйн. – Она тоже не знает? Даже если она ничего не написала, может она поведать фанатам, чем все кончилось? Она обязана рассказать хоть что-то.

– Поверь, я люблю эту книгу с двенадцати лет. И я старалась найти ответы на твои вопросы. Оливия Кэйн абсолютная отшельница, она ни с кем не разговаривает и не появлялась на людях вот уже четыре года.

– Но…

– Ты слышал, что сказали Коул и Чандра? Большинство людей считают ее сумасшедшей. И это вполне возможно. Стресс вытворяет с людьми странные дела.

Обескураженный Уоллис прислоняется к стене.

– Это самое большое разочарование, пережитое мной как фанатом. Можем мы, скажем… написать ей письмо или придумать что-то еще?

– Ты помешался на этой книге, верно?

Уоллис гладит Дэйви. Между его бровями появляется глубокая складка.

– Не знаю, просто я… как она могла оставить все как есть? В пятой книге она должна была бы объяснить очень многое. Они все умерли? Гипнос проснулся и перезапустил мир? Эмери так страдала от чувства вины и депрессии – что сталось с нею?

Подтягиваю колени к груди и наблюдаю за Уоллисом. Он гладит Дэйви, и пес радостно переворачивается на спину. Уоллис смотрит на стопку книг, а потом фокусирует взгляд где-то в районе моих ступней.

– К «Детям Гипноса» существует много фанфиков, – говорю я. – Или они существовали, пока фанаты не разлетелись на все четыре стороны. Люди написали собственные интерпретации последней книги. Некоторые из них получились действительно хорошими.

Он отрицательно качает головой:

– Это все не то. Почему она перестала писать?

– Никто не знает. Думаю, не выдержала напряжения.

– Тогда я не могу на нее сердиться.

– Почему?

Он пожимает плечами.

– Если она оставила свое творчество из-за болезни, я рад, что она сделала это. Нельзя убивать себя ради искусства. И не важно, сколько у тебя фанатов.

У меня появляется очень сильное желание обнять его. И возможно, поцеловать. Правда, насчет поцелуя я сомневаюсь.

– Не уверена, что с тобой многие согласятся.

– К несчастью, – говорит он, а затем смотрит на полки у меня в изголовье, заполненные экземплярами «Детей Гипноса», и улыбается. – Мне нравится твой дом. Он больше и спокойнее моего.

– Здесь не так уж спокойно, когда Черч и Салли дома, поверь мне. Кстати, ты должен вернуться к какому-то определенному времени? Мне нужно отвезти их на тренировку по соккеру в четыре. Хочешь, поедем вместе и потусуемся там?

– Да, конечно.

Мама зовет нас вниз обедать. Я хочу стянуть Дэйви с колен Уоллиса, но он поднимает его и усаживает на пол. Дэйви все это время машет хвостом. Я смотрю на них.

– Что? – спрашивает Уоллис.

– Ты играешь в футбол? Выглядишь так, будто должен.

– Я люблю смотреть футбол. Это считается?

– Ты только что поднял пиренейскую горную собаку, которая весит сто сорок фунтов, словно она сделана из пенопласта.

Уоллис тянет ко мне руки:

– Хочешь попробовать?

– Хм. В следующий раз. – Хотя я почти на тридцать фунтов легче Дэйви, я никому не разрешала брать меня на руки с тех пор, как несколько мальчишек в школе подшутили надо мной на уроке физкультуры – притворились, что не могут оторвать меня от пола. Это случилось в девятом классе, когда я была противной-слишком-тощей-Элизой, а не Элизой-которую-нельзя-трогать-чтобы-не-заразиться-бешенством.

Хотя то, что Уоллис предложил сделать это, очень мило с его стороны.

Мама приготовила нам бутерброды с арахисовым маслом и желе с дольками яблок, то есть ланч, какой берет в школу первоклашка. Я застываю от ужаса до тех пор, пока Уоллис не начинает есть, приговаривая, что это «лучшие бутерброды с арахисовым маслом и желе», которые он когда-либо пробовал, и мама сияет так, будто получила награду. С этого момента я подозреваю, что он либо самый непривередливый едок на земле, либо постоянно голоден и ему все всегда вкусно.

Мы возвращаемся ко мне в комнату, и он устраивается на кровати. На ней остается еще много места между ним и изголовьем. Не то чтобы мы никогда прежде не сидели совсем близко. Мы всегда так сидим в «У Мерфи», и на скамейке позади средней школы. Конечно, тогда мы у всех на виду, а на этот раз нет – дверь в комнату закрыта, но какая разница, верно? Я изо всех сил пытаюсь утихомирить мое лихорадочно бьющееся сердце и осторожно пристраиваюсь рядом с ним на свободном пятачке. Он ничего не говорит, но наблюдает за мной.

– Повтор «Собачьих дней»? – спрашивает он.

– Да. Как ты к ним относишься?

– Как к лучшей мыльной опере для тинейджеров.

– Правильный ответ.

И мы начинаем смотреть старые эпизоды «Собачьих дней». Сериал хорош тем, что требует совсем небольшой затраты энергии. У тебя нет необходимости думать – ты просто смотришь на то, как в середине лета его персонажи принимают совершенно ужасные решения. Меня немного удивляет, что все это нравится Уоллису, ведь для своих историй он приберегает гораздо больше смысла, но думаю, нам всем иногда необходимо побыть глупыми.

Я расслабляюсь, вытягиваю ноги, стараясь не выглядеть так, будто считаю, что меня в любой момент могут задушить. Мои волосы наконец начинают высыхать – молю бога о том, чтобы они не кучерявились – и ни мои теплые штаны, ни носки из вуки не всплывают в разговоре. Все, по моему мнению, у нас идет очень хорошо.

В какой-то момент Уоллис встает, чтобы немного размять затекшие ноги, а когда снова садится, то оказывается так близко, что я чувствую жар его тела. Мы сидим плечо к плечу, я вижу, как его ресницы касаются щеки, когда он моргает. Его волосы на расстоянии кажутся черными, но вблизи оказываются несколько светлее. Они у него порядком отросли. У меня появляется странное желание провести пальцем по изгибу его уха.

После четвертого эпизода он говорит:

– У тебя есть чистый лист бумаги?

Быстро вскакиваю:

– Конечно. Тебе нужен всего один? Ты… разумеется, тебе нужно чем-то писать. Прости. Вот. – Беру лист бумаги из ящика стола и один из мириада карандашей. Когда я понимаю, что он пишет что-то такое, что я должна буду прочесть прямо сейчас, то говорю: – Я думала, ты поступаешь так, только когда вокруг другие люди.

Он выводит одну аккуратную букву за другой. Хмурится, трясет головой.

– Иногда это… трудно что-то сказать. Некоторые вещи. – Он говорит практически шепотом. Я снова сажусь рядом с ним, но большая рука Уоллиса загораживает от меня написанное. Он прекращает писать, оставляет лист там, где он лежит, и смотрит на меня.

А затем отдает его мне, глядя в сторону.

Я могу тебя поцеловать?

– Э. – Это восхитительно многозначное слово. «Э» означает «Я хочу что-то сказать, но не знаю, что именно», а также «Ты застал меня врасплох» или «Я сплю? Кто-нибудь, пожалуйста, разбудите меня».

Я сказала «э». Голова и шея Уоллиса уже залиты краской, а мое «э» делает их еще темнее, и, черт побери, он так нервничал, задавая мне свой вопрос, а я со своим «э» доконала его. Какой толк в этом самом «э», если следовало сказать «ДА, ПОЖАЛУЙСТА, СЕЙЧАС?». Вот только я не смогла выговорить «ДА, ПОЖАЛУЙСТА, СЕЙЧАС?», потому что чувствовала себя так, будто мое тело – одна большая бомба замедленного действия, сделанная из внутренних органов, и если Уоллис всего-навсего погладит мою руку, я выскочу из собственной кожи и с криком выбегу из дома.

Мне это слишком понравится. Я потеряю контроль над собой. А это плохо.

– Можно взять у тебя карандаш? – спрашиваю я.

Он отдает карандаш, по-прежнему не глядя на меня.

Да, но не сейчас.

Я знаю, это звучит странно. Прости. Не думаю, что получится хорошо, если я буду знать, что это произойдет. Я обязательно испугаюсь.

Будет лучше, если поцелуй окажется сюрпризом. Я разрешаю тебе удивить меня. Это приглашение к внезапному поцелую.

Мне не нравится писать «поцелуй». У меня от этого слова по всему телу начинают бегать мурашки.

Прости. Это странно. Я странная. Прости.

Надеюсь, ты не пожалел о том, что спросил.

Отдаю ему бумагу и карандаш. Он читает и пишет:

Не пожалел. Я умею делать сюрпризы.

Вот так. Вот так?

Дерьмо.

Теперь он будет пытаться удивить меня поцелуем. Когда-нибудь. Сегодня, но только позже? Завтра? Через неделю? А что, если он никогда этого не сделает и я проведу остаток времени, отпущенного нашим отношениям, гадая, а поцелует ли он меня? Что я наделала? Это была ужасная идея.

Меня сейчас вырвет.

– Я мигом, – говорю я и бегу в ванную, где сворачиваюсь калачиком на полу. Лежу так минут пять. Затем возвращаюсь в комнату и сажусь рядом с Уоллисом. Не успела я сесть, как его рука опускается на мою, и я вовсе не выпрыгиваю из кожи. Чувство контроля чуть ослабевает, но я сосредотачиваюсь на нем, и все устаканивается. Переворачиваю ладонь. Он растопыривает пальцы, и я могу просунуть между ними свои. Так мы и сидим, плечо к плечу, а наши руки лежат на кровати между нами.

И не так уж это плохо.

Глава 20

Без четверти четыре я беззастенчиво держу руку Уоллиса на своем колене и думаю, что определенно должна позволить ему поцеловать меня. Первый шаг всегда самый сложный. Разговоры, держание за руки, все такое – как только я привыкаю к этому, как только начинаю понимать, что это хорошо, мне требуется большего. Следуя логике, приходится признать, что, покинув комнату, в какой-то момент придется забрать у Уоллиса руку. Если не для того, чтобы вести машину, то по крайней мере чтобы мама не увидела. Но логика куда-то улетучилась и стала мне безразлична.

Прикладываю руку Уоллиса к своему животу, а другой рукой держу его за кисть, удерживая на одном месте. Мы близко наклонились друг к другу. Я подталкиваю его ступню своим вуки-носком. Он слегка толкается в ответ. Это что-то. Мы делаем что-то. Мне не нужно гадать, хорошо ли это, потому что это абсолютно хорошо. Он со мной согласен. Делаю вдох и кладу голову ему на плечо. Он зарывается носом мне в волосы. Я хихикаю. Он зарывается глубже.

Я никогда так явственно не ощущала своего тела. То, как оно двигается. То пространство, которое занимает. Это ни хорошо и ни плохо, просто иначе. Я смотрю на себя со стороны и исследую странный и таинственный мир телесности. Его пальцы подергиваются под моими на моем животе, что вызывает новые непроизвольные смешки. Слава тебе Господи, что его рука обезоружена моей; я не могу доверять своему телу, не могу предсказать, как оно отреагирует, если Уоллис начнет трогать меня где-то еще.

– О, черт побери! – говорю я, когда наконец смотрю на часы. – Почти четыре. Они должны быть там к половине пятого.

Рывком встаю с кровати, ожидая, что он тоже вскочит или по крайней мере уберет руку. Уоллис не делает ни того ни другого. Он отбрасывает меня назад. Он сидит спиной к стене, улыбается своей почти незаметной улыбкой и отказывается отпускать меня.

– Ну хватит тебе, – смеюсь я, стараясь сдвинуть его с места. – Нам надо ехать.

Висну на нем всем телом. Я уже почти сижу на полу, а он и не шелохнется. А потом меняет положение рук и поднимает меня вверх, обратно на кровать. И смеется при этом.

– Я серьезно!

– О'кей, о'кей. – Он отпускает меня.

– Мне нужно переодеться.

– Я подожду за дверью.

Что он и делает. Я надеваю те джинсы, которые сидят на мне лучше всего и совсем новую рубашку. А сверху, разумеется, толстовку. Салли и Черч со своим снаряжением уже ждут у входной двери. Уоллис спускается по лестнице, и между ними завязывается разговор. Когда я тоже иду вниз, Салли, глядя на меня, говорит:

– Пошевеливайся, Эггз-Бенедикт! У нас мало времени.

– Заткнись!

Салли и Черч запихивают свои долговязые тела на заднее сиденье автомобиля, Уоллис садится рядом со мной.

– Вы там без фокусов, – предупреждает Салли.

– Ага, – добавляет Черч. – Если я увижу чью-то руку на соседнем сиденье, я по ней шлепну.

– Шлепнешь? – удивляется Салли. – Если я увижу чью-то руку на соседнем сиденье, то отрублю и сожгу ее.

– Заткнитесь. – Молюсь о том, чтобы волосы скрыли мои покрасневшие щеки. Не собираюсь вступать с братьями в спор по поводу их идиотского неподобающего поведения, пока у меня в машине Уоллис. Включаю радио, станцию с безумным альт-роком, который они обожают, и скоро мальчики забывают о нас.

Мы с Уоллисом вышагиваем по периметру спортивного комплекса все те два часа, что Салли и Черч тренируются. Он практически пуст, так что Уоллису нет нужды писать, но разговаривает он очень тихо. Мы не держимся за руки. Только вот костяшки его пальцев постукивают по моим, словно он пытается передать мне сообщение при помощи азбуки Морзе.

– Сюда ездит моя сестра, – говорит он. – На занятия теннисом.

– Младшая сестра или старшая?

– О, конечно, младшая. Единственные физические упражнения, на которые способна Берн – это дрессировка собак. А Люси любит теннис. И баскетбол. И большинство других видов спорта.

– Похоже, у тебя хорошая семья.

– Я их люблю. Они хотят познакомиться с тобой.

– Разве мы этим не занимаемся? Не встречаемся с членами семей друг друга?

Он пожимает плечами:

– Только если ты этого хочешь.

– Не знаю. Но, думаю, это будет справедливо. Ты же был представлен моему семейству.

– Ты к ним плохо относишься?

Теперь моя очередь пожимать плечами.

– Это как-то странно. Вроде я знаю, что они любят меня, знаю также, что по большому счету мне не на что жаловаться, но они вечно пытаются заставить меня делать вещи, которые я делать не хочу. Каждый раз, когда мы сюда приезжаем, мама или папа пытаются убедить меня записаться в какой-нибудь новый спортивный клуб или команду. Если я общаюсь по телефону с тобой или с моими друзьями онлайн, они считают, будто я игнорирую их, или отношусь с неуважением, или еще что придумают. А на самом деле у меня разговор в разгаре. Если ты увидишь, что два человека разговаривают друг с другом лицом к лицу, ты же не будешь прерывать их или заявлять, что они ведут себя неприлично, верно?

– Нет, конечно же, нет.

– Разумеется, я знаю, что все подростки твердят, что родители их не понимают, но они действительно их не понимают. Не вина моих родителей, что они появились на свет на два с половиной десятилетия раньше меня, но что, им лень спросить, чем я занята, и только потом уж решать, бессмысленно мое занятие или нет?

– Может, они боятся, что ты рявкнешь на них, если они поинтересуются тем, что ты делаешь, – говорит Уоллис.

Открываю рот, чтобы возразить, но вспоминаю, что уже объяснялась на эту тему с родителями.

– А твои так с тобой поступают? – спрашиваю я.

– Иногда. Но не так часто, как раньше. Мы… это проехали. Теперь у нас другие проблемы. – Прежде чем я успеваю спросить, какие проблемы он имеет в виду, Уоллис спрашивает:

– Почему твой брат называет тебя Эггз-Бенедикт?

– Потому что на завтрак я ем сваренные вкрутую яйца. Папа зовет меня просто Эггз, а Салли с Черчем прибавляют что-то связанное с яйцами – то, что они могут придумать в данный конкретный момент.

– Мило.

– Я считаю, что братья ненавидят меня.

Это, должно быть, прозвучало слишком правдоподобно, потому что Уоллис и в самом деле обеспокоился:

– Почему?

Пристально смотрю на свои ноги, на шаркающие по земле поношенные мамины «найки»:

– Не знаю. Потому что я не пытаюсь с ними общаться, не принимаю участия в том, чем они интересуются. Папа говорит, они действительно замечательно играют в соккер, а мне нечего сказать по этому поводу, ведь я не обращаю внимания на их игру.

– Ну так проводи с ними больше времени.

– Но мне не нравится заниматься тем, чем занимаются они, потому что они играют в соккер постоянно. Или же в видеоигры. Я не люблю спорт. В общем, они смеются надо мной из-за того, что я не тусуюсь с ними.

– Разумеется, они будут смеяться над тобой. Они же ученики средней школы, воспитанные в соревновательной, заряженной тестостероном атмосфере. Так они заводят друг друга.

– А тебе откуда знать?

– Я смотрю спортивные соревнования по телевизору. А когда был моложе, играл в детской футбольной лиге.

– Ты играл в футбол?

Он смеется:

– Да, когда был вчетверо меньше, чем сейчас. Я был фулбеком.

– Я не знаю, что это такое.

– Это означает, что я очень быстро бегал.

– Ты? Ты быстро двигался?

– Да уж. Это одна из великих тайн моей жизни. – Костяшки его пальцев выбивают дробь на моей руке. Мое сопротивление подходит к концу, я хватаю его за пальцы и беру их в свои. Он улыбается и говорит: – Не думаю, что твои братья ненавидят тебя. Просто вам нравятся разные вещи. И в этом нет ничего плохого, просто так получилось. Они занимаются спортом, ты – искусством.

Я занимаюсь «Морем чудовищ». Вот что я делаю, и все, что мне от Салли и Черча нужно, – это чтобы они не проговорились о моих делах школьным друзьям. Мы не обязаны очень уж хорошо ладить. Они просто должны держать рты на замке. И все это время они это делают; должно быть, понимают, как оно мне важно. Так что, вероятно, Уоллис прав. Вероятно, они не ненавидят меня.

– А где ты живешь? – спрашиваю я, раскачивая наши руки. – Хочу хорошенько исследовать Гугл-карты, прежде чем соглашусь познакомиться с твоей семьей.

Он снова смеется.

Путь домой, который для Эмити обычно был медитативным, на этот раз изобиловал ее собственными неиссякаемыми мыслями. Ее вина. Если она единственная, кто может остановить Фауста, разве это не значит, что она должна это сделать? Даже если это опасно для нее? Было легко думать о нем абстрактно, когда он терроризировал только далекие местности, но что, если он объявится на острове Ноктюрн?

Что, если он нападет не на незнакомцев, а на Фарена?

ФОРУМ МОРЯ ЧУДОВИЩ

_______________________________________________

ПРОФИЛЬ ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ

вызывающийдождь*

Модератор раздела фанфики

ВОЗРАСТ: Не скажу

АДРЕС: НЕТ

УВЛЕЧЕНИЯ: МЧ, Писательство, Костры, Свитера, Сон допоздна, Собаки, ДЕТИ ГИПНОСА ЧЕРТ ВОЗЬМИ

Подписчики 1 402 834 | Читает 51 | Посты 9 519

[Авторские работы 144]

_______________________________________________

ОБНОВЛЕНИЯ

Показать еще

24 нояб 2016

ДЕНЬ ПИРОГА ИЗ БАТАТА

28 нояб 2016

Я начал читать гениальную книгу «Дети Гипноса». Почему никто раньше не сказал мне, какая она великолепная? Вы все виноваты.

02 дек 2016

Я так рад, что всем нравится прозаический вариант! На подходе новые главы. Постараюсь выкроить время на Синий Оберн, но ничего не обещаю. И ПРЕКРАТИТЕ СПРАШИВАТЬ О ХОРОШЕНЬКОЙ ДЕВУШКЕ ИЗ ШКОЛЫ. Черт побери.

13 дек 2016

Ненадолго замолкаю. Надо готовиться к экзаменам. Но на форумах появляться буду. #смертьчерезматематику

19 дек 2016

Награждаю себя за то, что пережил экзамены, четвертой книгой ДГ. Мне безразлично, если автор ненормальная. Надеюсь, кончается все хорошо.

19 дек 2016

Да, с ДГ меня познакомила Хорошенькая Девушка Из Школы. А ВЫ БЛАГОДАРНОСТИ НЕ ДОЖДЕТЕСЬ.

21 дек 2016

Я совершенно раздавлен, и сейчас меня это абсолютно не волнует.

Глава 21

Я соглашаюсь познакомиться с семьей Уоллиса в пятницу перед Рождеством.

Опять стираю мои хорошие джинсы, чтобы они сидели идеально в начале вечера, а потом постепенно растягивались, и заимствую у мамы одну из ее кружевных блузок. Мне все равно, что думают о моей одежде в школе, но если Уоллис старается выглядеть хорошо, приходя ко мне домой, я готова отплатить ему тем же – буду хорошо выглядеть в гостях у него.

Перед моим уходом мама вручает мне пачку флайеров, рекламирующих ее тренировочную группу («Если кто-то из его семьи подыскивает себе новые виды тренировок, я буду счастлива заниматься с ними. Скажи им это! Или же пусть они повесят их на доски объявлений!»), а папа с улыбкой напоминает мне о том, что на сегодняшний обед я потрачу мой свободный от диеты день на этой неделе. Родители полагают, что все, кто не принадлежит к нашей семье, питаются неправильно – едят лишь вредное и нездоровое. Забывая при этом, что я хожу в школу и там пять дней в неделю из семи лопаю картошку-фри.

К счастью, Салли и Черч пытаются наставить друг другу синяков в гостиной, повздорив из-за видеоигры, и не замечают, что я ухожу.

Уоллис живет на другом конце города в одноэтажном доме, во дворе которого красуется подсвеченный Санта, а подъездная дорожка к нему состоит больше из грязи, чем из гравия. В ряд выстроились две машины, и, похоже, обе они выпущены до 2007 года; та, которая сзади, принадлежит Уоллису, или по крайней мере он на ней везде разъезжает, на этой же машине сестра забирает его из школы. Я пристраиваюсь в ряд за ней. Сквозь занавески в окошке входной двери на улицу проникает теплый свет.

Беру телефон.

Таящаяся: И вот я здесь.

Таящаяся: Рядом с его домом.

Таящаяся: Готова войти внутрь.

Таящаяся: Меня тошнит.

Эмми и Макс не отвечают. Эмми уехала домой на каникулы, а Макс в отпуске, и потому в последнее время они проводят мало времени в онлайне. Я не общалась с ними вот уже несколько дней – но по крайней мере не забыла послать им посылки. Может, они увидят сообщения, пока я буду у Уоллиса.

Кладу голову на руль, делая вид, что хоть чем-то занята, на случай если все наблюдают за мной из дома, считаю до двадцати, затем заставляю себя выйти из машины – оставив мамины флайеры на пассажирском сиденье – и шагаю к двери.

Уоллис открывает дверь после первого же моего стука в нее. На нем спортивные штаны и один из его свитеров.

– Это несправедливо, – говорю я.

Он улыбается:

– Я так и думал, что ты это скажешь.

Интерьер дома словно из семидесятых. Обитые деревянными панелями стены, желтый ковер. Но здесь тепло и чертовски уютно, и из кухни справа доносится запах шкворчащего жира. Слева стена, отгораживающая прихожую от гостиной, где работает телевизор, а за ней задний коридор, ведущий, должно быть, в спальни.

– Так, значит, это Ла Каса Уорлэнд, да? – шучу я.

– Скорее Ла Каса Килер, – отвечает он. Его голос звучит громче, чем я когда-либо слышала, почти так же громко, как у Салли и Черча, которые до сих пор не знают, что в помещении нужно понижать голос. Он берет мою куртку и пристраивает на вешалку у двери. Я в смятении стою перед гостиной, пока кто-то позади меня не произносит:

– О, ты, должно быть, Элиза!

Подпрыгиваю на месте. По комнате идет чернокожая женщина средних лет с протянутыми ко мне руками. Она низенькая, пухленькая, и ее улыбка способна довести до слез дьявола. Она сжимает меня в объятиях. Я смотрю на Уоллиса.

– Элиза, это моя мама, Ви.

– О милая, на самом деле я его приемная мать. Не хочу вводить тебя в заблуждение. – Ви выпускает меня из объятий, берет за руку и ведет на кухню. Позади нас в гостиной раздаются какие-то неясные звуки – за Уоллисом следует девочка примерно того же возраста, что Салли и Черч, ее кожа на несколько тонов светлее, чем у Ви, а на плечи падает толстый конский хвост, состоящий примерно из миллиона тонких косичек.

– Я Люси, – говорит она. – А ты не такая высокая, как я представляла.

Ви усаживает меня за маленький прямоугольный кухонный стол. Уоллис садится рядом, а Люси – напротив. У нее такие длинные ноги, что ей приходится поджать их, когда они случайно касаются моих. Стол накрыт на шестерых. На другом конце кухни нечто пахнущее и звучащее, как бекон, готовится на плите в сковороде с длинной ручкой.

– Надеюсь, ты любишь завтрак на ужин, Элиза, – замечает Ви. – Потому что сейчас вечер пятницы, а тебе известно, что это такое!

Мне не известно, но Люси кричит:

– Яйца и бекон? – И вдобавок несколько раз ухает.

– В этом доме вообще можно поспать? – На кухню, уперев руки в боки, входит еще одна женщина. Ей двадцать с чем-то, и толстая повязка у нее на голове удерживает изумительную гриву волос, так что они не падают на ее худое лицо. Ее взгляд останавливается на мне, и я пугаюсь, что сейчас сгорю заживо, но спустя мгновение черты ее лица смягчаются, и она показывает на Уоллиса:

– Ты девушка Уолли?

Уоллис краснеет. Он старается не смотреть на меня, но женщину не поправляет.

– Э… – говорю я. – Меня зовут Элиза.

Она протягивает мне руку. Рукопожатие, как у титана.

– А я Брен. Мне кажется, я тебя уже где-то видела. У тебя есть собака?

– Да. Дэйви. Большая пиренейская собака.

Она глубокомысленно кивает.

– Я работаю в Центре присмотра за собаками «Счастливые друзья». Иногда нам туда привозят Дэйви.

– Он был у вас неделю в октябре.

– Да! – Брен обходит стол и садится рядом с Люси, которая немедленно начинает пытаться засунуть ей в ухо палец. Брен рассеянно отводит ее руку. – Я люблю собак. И Уолли тоже – мы платим ему за то, что он чистит собачьи конуры и играет с собаками под конец дня. – Она издает фуканье. – Знаешь, когда я стану там главной, то буду кормить их по утрам и вечерам, потому что раз в день – недостаточно. Особенно учитывая то, что они у нас много бегают и играют. Мне бы хотелось иметь собаку в доме, но у Люси на них аллергия. – Она треплет девочку за косички.

– Как вам пожарить яйца, Элиза? – спрашивает Ви.

– Э… все равно. Глазунья подойдет.

– Пусть будет глазунья. – Она заканчивает возиться с беконом и начинает разбивать в кастрюлю яйца.

Брен и Люси – но в основном Брен – забрасывают меня обычным набором вопросов. Откуда я родом, сколько мне лет, как мы с Уоллисом познакомились. Тут Уоллис буквально подпрыгивает на месте и говорит так громко, что мне начинает казаться, будто это вовсе и не он.

– У нее были те картинки к «Морю чудовищ». Я же вам говорил, помните? – К счастью, он не упоминает ни о Трэвисе Стоуне, ни о Дешане Джонсоне. Мне не хочется рассказывать его сестрам, как исключительно неудачно я пыталась заступиться за него, и у меня появляется чувство, будто он тоже не хочет говорить им, что сидел на скамейке и терпел выходки одноклассников до тех пор, пока не появилась я. Но его родственникам должно быть прекрасно известно, насколько он бесконфликтен.

– Верно-верно. – Брен машет в воздухе рукой. – Значит, ты тоже в этом деле? Имеешь отношение к «Морю чудовищ»?

Я пожимаю плечами:

– Ну да.

– И тоже пишешь фанфики?

– О… нет.

– Она рисует, – говорит Уоллис. – Я все пытаюсь уговорить ее выложить рисунки в Интернет.

– А почему ты этого не делаешь? – интересуется Люси.

Снова пожимаю плечами:

– Мне кажется, они этого не достойны.

Уоллис проводит пальцем по нижнему краю тарелки и слегка улыбается.

– Ее рисунки действительно чудесные, – произносит он опять тихо. – Ты все-таки должна выложить хотя бы один или два из них.

Каждый раз, когда он так говорит – голос тихий, глаза опущены, на губах улыбка, – мне хочется послушаться его. Хочется немедленно оказаться за своим компьютером и выложить несколько рисунков хотя бы для того, чтобы увидеть его реакцию. Знаю, он хочет продемонстрировать мое искусство всем, он сам сказал об этом как-то раз, когда мы сидели за средней школой. И когда я думаю о его словах, мой желудок совершает кульбиты, сердце начинает стучать в горле и мне хочется поцеловать Уоллиса в его удивительное лицо с ямочками на щеках.

Каждый раз, когда он так говорит, моя уверенность в том, что выкладывать ничего не надо, слегка иссякает.

Никто не узнает, что я ЛедиСозвездие, по нескольким рисункам.

– Я… Я думала об этом, – наконец изрекаю я, и взгляд Уоллиса встречается с моим.

– Правда?

– Да. Может, позже.

–  Правда?

Я смеюсь:

– Да. Что это с тобой? Ты в порядке?

Уоллис сидит на своем стуле прямо, как двухсотфунтовый сгусток энергии. Прежде чем он успевает что-то добавить, входная дверь снова отворяется.

– Тим пришел! – кричит Люси. От дверей доносится смех, и спустя мгновение в кухню входит высокий лысый мужчина.

– Мой любимый завтрак на ужин! – Тим проходит мимо плиты, чтобы запечатлеть поцелуй на макушке Ви, а затем обходит стол и целует Люси и Брен. Затем садится в конце стола, справа от Уоллиса, и сердечно улыбается мне. – А ты Элиза. Он протягивает через стол руку, и я пожимаю ее. У него такое же сильное рукопожатие, как и у Брен. – Мы так рады, что ты ужинаешь с нами, Элиза.

– Спасибо. – Он очень громкий и уверенный в себе, и я начинаю ерзать на стуле каждый раз, когда его взгляд фокусируется на мне.

– Люси, дорогая, – говорит Ви, – помоги с едой.

Люси встает, чтобы принести бекон, колбасу и тосты, ставит все это на стол. Ви приносит яичницу – всем глазунью – и начинает раскладывать ее по тарелкам. Мой желудок приходит в волнение. Уоллис чуть толкает меня локтем, и я не могу понять, делает он это намеренно или же просто у него такие широкие плечи, что он захватывает часть моего пространства.

– Ну, Килеры и Уорлэнды, – говорит Тим после того, как Ви садится за другой конец стола, – какие у вас сегодня новости?

Ви рассказывает историю о старом школьном друге, на которого наткнулась в магазине, высматривая ингредиенты для нового блюда. Люси потчует нас своим исследованием теннисных ракеток и минут пять пытается убедить Тима позволить купить ей машинку для перетяжки струн, а он всеми силами отнекивается. Брен жалуется на молодую пару, оставившую щенка в их центре, – они получили его в подарок на Рождество, но не хотят держать у себя дома. Пока они разговаривают, мы едим. Затем Тим обращает свое внимание на меня:

– Элиза, а ты не хочешь чем-нибудь поделиться?

– О. Э. Что я сегодня делала? Лежала в кровати и смотрела Netflix. Открыла вчерашнюю «Уэстклиффскую звезду» и раз двенадцать прочитала обзор последних событий – о всех тех смертях, виной которых оказался Уэллхаусский поворот. Затем запланировала публикацию единственной на сегодня страницы «Моря чудовищ» – единственной, что я смогла закончить, учитывая то, что общение с Уоллисом сильно сказалось на моей продуктивности. После чего несколько часов просто потела. Потом приняла душ. И вот я здесь.

– Почему бы мне не рассказать о моем дне? – внезапно заявил Уоллис. – Я уже поел. – Он буквально всосал свою порцию.

Тим оставляет в покое меня и поворачивается к нему.

– Я помог Брен убедить того недоверчивого ретривера позволить искупать его, – говорит Уоллис. Уголки его губ ползут вверх. – И, э… я продал еще две готовые истории.

– Еще две? – щебечет Ви. – Уолли, это замечательно!

– Ты не сказал мне об этом, – заметила Брен.

Люси бросает в него салфетку:

– Ты собираешься дать мне их почитать?

Тим улыбается:

– Замечательно, Уоллис. Это твои фанфики?

– Да. Но не к «Морю чудовищ», а другие.

– А что-нибудь из своего ты пытался продать?

Уоллис трет шею:

– Людям нужны истории со знакомыми персонажами.

– Хммм. – Тим возвращается к яйцам. – Так, значит, это будет твоим главным занятием в следующем году? Фанфики?

Лицо Уоллиса становится скучным:

– Такой специализации ни в одном колледже нет.

– Ты будешь писать собственные вещи?

– Да.

– А зачем тебе это надо, если ты не можешь делать на них деньги?

– Тимоти, – предупреждающе говорит Ви. – Только не при гостях.

Я пододвигаюсь поближе к Уоллису, но пронзительный взгляд Тима настигает меня.

– Элиза, – говорит он. – Ты же хочешь в следующем году поступить в колледж, верно? На чем ты собираешься специализироваться?

Очевидным ответом является «на искусстве», хотя я еще ничего не решила, потому что такой специализации, как «Море чудовищ», не существует. Но если я скажу «искусство», то это явно не возвысит меня в глазах Тима.

– На графическом дизайне, – говорю я. – Типа для рекламы. И всякого такого.

Здорово выкрутилась, Мерк.

– Графический дизайн, – повторяет Тим. – Видишь, Уоллис, даже в этом есть деловая жилка. Графические дизайнеры могут зарабатывать большие деньги. Я не хочу сказать, что тебе не надо писать, только уж пиши что-то такое, на чем можно построить карьеру. Литературное творчество никуда тебя не приведет.

Уоллис совсем грустно смотрит на свою тарелку. Люси засовывает себе в рот кусок бекона, а Брен закрывает лицо рукой и медленно качает головой.

– Все эти фанфики – просто забава, хобби. Мы с мамой не будем платить за твое обучение в колледже, если ты продолжишь заниматься исключительно ими. Мы хотим, чтобы ты делал что-то существенное.

Тим продолжает говорить, и кулаки Уоллиса сжимаются на уровне его бедер. Провожу пальцем по одному из них, и он хватает мою руку. Хватает крепко, словно ему очень больно.

– Я знаю, тебе не нравится выслушивать все это. Но так уж устроен мир.

Над столом нависает молчание, а Тим возвращается к еде. И тогда Уоллис говорит:

– Вы нас извините?

Тим готов сказать «нет», но его рот полон еды. Ви стреляет в него злобным взглядом с другого конца стола и произносит:

– Да, солнышко. Мы вас с Элизой отпускаем, я уберу ваши тарелки.

Уоллис встает и тащит меня за собой прочь из кухни.

Глава 22

Задний коридор заканчивается лестницей, ведущей в подвал. Стены подвала выложены из кирпича и завешены коврами, в нем прохладнее, чем в остальном доме. Уоллис щелкает выключателем у подножия лестницы, зажигая бра на стене, горящее мягким естественным светом. Комната поделена надвое стеной с большим проемом посередине. На этой стороне стоит поеденный молью диван и старый большой телевизор. Через проем в стене Уоллис ведет меня в другой конец комнаты, здесь темнее. На полу лежит матрас, застеленный мятой простыней, в удлинитель воткнута вилка лампы, и повсюду навалены книги и бумаги, в том числе и экземпляры «Детей Гипноса», и главы прозаической версии «Моря чудовищ». Много места занимает бильярдный стол. Слева от лампы на полу старое мягкое кресло. Над ним – большой плакат с Далласом Рейнером, стоящим на берегу и смотрящим на океан. На тени, которую он отбрасывает на песок, проступают слова «В МОРЕ ОБИТАЮТ ЧУДОВИЩА». Рядом с плакатом к стене прикреплена видавшая виды футбольная майка, по ней идет надпись «УОРЛЭНД» и номер 73. Уоллис закрывает проем тяжелой раздвижной деревянной дверью и запирает ее. Шум, доносящийся сверху и даже из другой части подвала, сразу стихает. Он прижимается лбом к двери.

– Мне так неудобно, – говорит он. – Не думал, что он выкинет нечто подобное.

Я переминаюсь с ноги на ногу. В комнате холодно, а моя куртка наверху.

– Он всегда так себя ведет?

– Иногда. Он – отличный парень и хороший человек, но я ненавижу, когда он заявляет, что то, чем я занимаюсь, не имеет смысла. – Уоллис отходит от двери и начинает ходить по комнате. – Прости. Прости. Я не хочу, чтобы ты боялась. Не думал, что он осмелится поднять эту тему в твоем присутствии.

– Все хорошо. Я все поняла. – Я рада уже тому, что могу дышать свободно.

Уоллис опять сжимает кулаки. Никогда не видела его таким злым. Такое впечатление, что ему хочется что-то разбить, сокрушить. Может, бильярдный стол.

– Какой смысл жить, если ты не можешь заниматься тем, что делает тебя счастливым? Какой смысл в приносящей деньги карьере, если ты постоянно ненавидишь себя, делая ее? У меня нет семьи, которая поддержала бы меня, нет денег, чтобы платить за обучение – по крайней мере сейчас. Разумеется, мне придется брать студенческий заем, хотя у нас все равно нет возможности отправить меня в место получше общественного колледжа, и я выплачу кредит, занимаясь тем, чем придется по окончании колледжа. Мне нет необходимости становиться доктором, или юристом, или еще кем-то важным, кем он хочет меня видеть. Я просто хочу писать.

Я смотрю, как он вышагивает по комнате. И у меня создается впечатление, будто я врастаю в пол, и неуверенность разливается по моим венам. Я никогда его таким не видела – и потому не знаю, что делать, и просто стою и наблюдаю за ним до тех пор, пока он наконец не поднимает на меня глаза и снова не говорит:

– Мне действительно очень жаль.

– Тебе нужно выкричаться? – спрашиваю я.

Он ненадолго задумывается:

– Неплохо бы.

Беру с матраса подушку и кидаю ее ему. Он прижимает ее к лицу, и раздается приглушенный вскрик. Вероятно, это самый громкий из звуков, которые он издавал в моем присутствии, но подушка очень хорошо заглушает его, так что голос Уоллиса звучит с обычной для него громкостью.

Он швыряет подушку обратно на постель и сам следует за нею. В лежачем положении он не так страшен. Сажусь на край матраса и поворачиваюсь к нему.

– Плохо, что он такой, – говорю я.

Уоллис закрывает глаза руками. Как просто было бы сейчас наклониться к нему и поцеловать, но время для этого неподходящее. Может, такое время никогда не наступит. Потому что я, Элиза Мерк, вечно бегу от жизни. Как только я начинаю очень сильно чего-нибудь хотеть, то оказываюсь парализованной, стоит мне только подумать о том, что это можно взять голыми руками.

– Я уже отучился двенадцать лет в школе, делая то, что велели мне другие, – говорит Уоллис. – А я знаю, что бывает, когда кого-то принуждают к тому, что этот человек ненавидит. Я лишь хочу несколько лет заниматься тем, что мне нравится. Я что, многого прошу? Твои родители так с тобой поступают? Ты действительно хочешь заниматься графическим дизайном?

– Нет. Я просто сказала это, чтобы Тим не вышвырнул меня из дома.

Уоллис фыркает.

– Я не знаю, в чем я хочу специализироваться. Я просто не хочу быть… здесь. Родители любят напоминать мне, что я должна окончить школу, чтобы окончательно выяснить, нужно ли мне в колледж, и они считают, что если я туда поступлю, то стану общажной отшельницей, никогда не выходящей из комнаты и вечно пялящейся в компьютер. Но они не диктуют мне, что я должна делать – по крайней мере не днями напролет, – и мне кажется, так оно лучше.

И единственная причина, по которой они больше не хотят призывать меня к порядку, заключается в том, что я противостояла им так долго, что они в конце концов уступили. Но они до сих пор вспоминают о своих предпочтениях, и мама изредка делает небольшие выпады, напоминая, что нужно лучше учиться в школе, а папа заговаривает о стипендии, но все же у меня иная проблема, не такая острая. Мама с папой не знают, сколько я зарабатываю, но я-то знаю, и по крайней мере в этом плане я спокойна. У Уоллиса же есть только его фанфики, а они вряд ли помогут ему.

– Мне очень жаль, – продолжаю твердить я. Он опускает руки, смотрит в потолок и пожимает плечами. Затем переводит взгляд на меня:

– Тебе холодно?

Я обхватила себя руками за плечи и вся сжалась, чтобы как-то сохранить тепло.

– Хм.

– Держи. – Уоллис садится и вытаскивает из-под другой простыни на своей постели одеяло. – Это изоляционный слой. Надеюсь, он не слишком плохо пахнет. – Он оборачивает одеяло вокруг меня. И становится тепло. Возможно, это его тепло, ведь он спит на этом одеяле каждую ночь.

– Пахнет, как мыло «Ирландская весна» и шампунь «Спайси-бой», – говорю я.

– Это хорошо или плохо?

– Это замечательно.

Я никогда не находилась так близко к кому-то, кто пахнет «Ирландской весной» и шампунем «Спайси-бой», если только мимо не проходил мой папа, но это не считается. А принимают ли мои братья душ, в этом я не уверена. Кутаюсь в одеяло, но стою спиной к Уоллису.

– Ты не поправил Бред, когда она сказала, что я твоя девушка.

– О. Да. Ну, я подумал – знаешь ли, это вызвало бы больше вопросов, чем ответов… и она вроде как уверена… мне не хотелось, чтобы ситуация стала неловкой… – мямлит Уоллис позади меня.

– О.

– Хммм.

Кто-то спускает воду в туалете наверху, она стремительно бежит по трубам в подвале. Прячу лицо в одеяле. Уоллис по-прежнему у меня за спиной.

– Может, только, ты хочешь ею быть, – внезапно говорит он.

Оглядываюсь через плечо:

– Что?

Он прислоняется к стене, обхватывает руками колени, его глаза широко распахнуты. Я смотрю на него, и он опускает взгляд на свои ноги. Его голос становится тише, и говорит он отрывистыми кусочками фраз:

– Я не знаю… не знаю, хочешь ли ты быть моей девушкой, так что не стал заострять на этом внимание за обедом.

– А ты этого хочешь? – выдыхаю я.

Он поднимает глаза:

– Да.

Мяч на твоей стороне площадки, Мерк.

– Да, – мямлю я.

– Да? – хмурится он.

Гррр. Неверное слово.

– Я хочу сказать, о'кей.

На его губах появляется легкая улыбка:

– Правда?

– Да.

Улыбка становится шире. Он опускает голову и запускает обе руки себе в волосы. Я покрепче обнимаю себя, продолжая кутаться в одеяло. Это слишком, это слишком, все вышло из-под контроля. Мгновение спустя его грудь прижимается к моей спине, он обхватывает меня, а его ноги прижаты к моим. Его голова падает мне на плечо.

Какое-то время проходит в молчании. Мир не распался на части. Снимаю с плеч одеяло и поворачиваюсь к нему, мы смотрим друг на друга.

Не хочу быть девушкой, которая застывает, когда сталкивается с новыми друзьями, или окружающим миром, или толикой интимности. Не хочу все время быть одна в комнате. Не хочу чувствовать себя в одиночестве, даже если вокруг полно людей.

Распахиваю одеяло, чтобы Уоллис мог подойти ко мне, и когда он снова обнимает меня, кладу руки ему на плечи, и нас обоих окутывает тепло. Он издает долгий вздох.

Я ощущаю все части своего тела, то, как быстро я дышу, каждое подергивание моих губ и пальцев. Уоллис помогает мне перестать думать о том, что я что-то делаю неправильно. Я не утрачиваю контроль над собой.

Я здесь. Он здесь.

Глава 23

Я прощаюсь с Килерами – и с Люси, которая практически Уорлэнд, – перед тем как уйти. Они все собрались в гостиной, Люси пристроилась под мышкой у Тима на диване рядом с Брен; Ви – очки для чтения сидят на кончике ее носа – косится на телевизор, подыскивая программу, которую они могли бы посмотреть все вместе. Уоллис доводит меня до машины. Я думаю, что он внезапно поцелует меня, но он этого не делает.

– Я рад, что ты приехала, – говорит он, сжимая мою руку, а затем притягивает ближе к себе и обнимает.

– А я рада, что ты меня пригласил, – отвечаю я, сцепляя руки у него за спиной. Его грудная клетка то увеличивается, то уменьшается в размерах в такт дыханию. Прохожусь носом по его шее, и он вздрагивает. – Наверное, мне пора.

– О'кей.

Сажусь в машину. Когда я съезжаю с подъездной дорожки, Уоллис стоит, опираясь на задний бампер своей машины руками, которые держит в карманах. Изо рта у него при дыхании идет пар. Он смотрит, как я уезжаю.

Добравшись вечером домой, пытаюсь проскользнуть мимо гостиной, где мама с папой смотрят номер один из любимых ими фильмов всех времен – «Чудо». Этот фильм они смотрят по всем знаменательным дням – в дни рождения, праздники и годовщины. Не выйди он спустя шесть лет после моего рождения, я считала бы, что они смотрели его, когда зачинали меня. Однако их приверженность жемчужине спортивного кино не притупляет их родительского инстинкта. В ту секунду, что я прохожу мимо двери в гостиную, мама оборачивается.

– Как оно прошло?

– Хорошо, – буркаю я. – Прекрасно. Я иду к себе наверх.

– Почему бы тебе не подойти сюда и не рассказать обо всем. Нам бы очень хотелось разузнать об этой семье. И ты можешь посмотреть с нами «Чудо»!

– Нет, спасибо. – Я начинаю взбираться по лестнице.

– О, Элиза, пожалуйста, не усаживайся за компьютер! Останься здесь и поговори с нами.

– У меня работа. – Добираюсь до конца лестницы и тороплюсь в комнату, прежде чем кому-то из них удастся проделать дырочки в моей счастливой оболочке-пузыре. Я не хочу в миллиардный раз смотреть «Чудо» – спойлер: наши обыгрывают русских – и не хочу разговаривать с ними об Уоллисе. Плохо уже то, что мама заставила меня сходить к доктору; и кто знает, что ей придет в голову, если я скажу, что наши отношения действительно начинают заходить все дальше.

Закрываюсь в комнате, игнорируя грохочущую в спальне Черча и Салли музыку, и проверяю телефон. Ни Эмми, ни Макс еще не ответили мне, но это даже хорошо. Сейчас вечер пятницы – они увидят мои сообщения утром. Достаю блокнот и пролистываю рисунки «Моря чудовищ». Сканирую три из них на компьютер. На одном – встающий-с-закатом выскакивает из темного океана, и вода каскадом стекает с острых шипов на его хребте. На другом Дэмьен смотрит на небо, и в его глазах отражаются звезды; на третьем Эмити балансирует на вершине столба из острых кристаллов, окутанная лучами солнца. Я захожу на форум как Таящаяся, нахожу раздел фанарта и создаю новую тему.

Публикую все три рисунка, закрываю браузер, прежде чем кто-то успевает отреагировать, и бросаюсь на кровать прямо в одежде.

Глава 24

Когда я проснулась на следующее утро, то увидела, что пришло двадцать два сообщения от Эмми и Макса. По отдельности. И ни в одном из них ничего не было о том, как я психовала по поводу ужина у Уоллиса вчера вечером.

полбяныехлопья: Ты хорошо себя чувствуешь?

полбяныехлопья: Не появилось ни одной страницы

полбяныехлопья: Э??

полбяныехлопья: Ты просто забыла или…??

Корова_Апокалипсиса: эй я-то знаю, что ты развлекаешься со своим щекастеньким, но люди немного нервничают.

Корова_Апокалипсиса: ни одной страницы.

Корова_Апокалипсиса: ты хорошо себя чувствуешь?

И так далее. Откидываю одеяло и буквально падаю к компьютеру. Два раза неверно печатаю пароль для входа в компьютер и один раз – на форум.

ЛедиСозвездие получила тридцать личных сообщений от администраторов форума, спрашивающих, где новые страницы. А на самих форумах в верхних постах почти в каждом разделе кто-то интересуется, в чем, собственно, дело: проблема с веб-сайтом; что-то случилось с ЛедиСозвездие; или просто она опоздала выложить страницы?

Быстро захожу на сам сайт. Последний пост по-прежнему представляет собой страницу, выложенную на прошлой неделе.

Но я же настроила отложенную публикацию. Я это точно знаю. Проверяю настройки и нахожу пост. Неопубликованный. Я так яростно кликаю кнопку, что мышка вырывается у меня из руки и ударяется о стену.

За три года я ни разу не опаздывала. Постоянство, вот что я продаю моим фанатам, и они радуются, покупая его.

ЛедиСозвездие:

Привет всем – прошу прощения, что вчера не было поста. Что-то пошло не так, и он не запланировался. Теперь он опубликован!

Ответы хлынули потоком.

Йес!

Всего одна страница?

Уф!! Наконец-то!!

Что может случиться с планировщиком постов?

Просто радуюсь, что ты жива.

Давно пора, блин. Что, так трудно опубликовать одну страницу?

Закрываю браузер и отвожу взгляд от компьютера, сворачиваюсь клубочком в кресле и беру голову в руки. Все хорошо. Прошло всего несколько часов. Если я с этих пор всегда буду выкладывать страницы вовремя, все пойдет как надо.

Не читай комментарии. Никогда не читай комментарии.

– Ты хорошо себя чувствуешь, Эггз?

– Да, папа, хорошо.

– Ты еще не выходила сегодня из своей комнаты. Мы с мамой беспокоимся.

– Я спала.

– Уоллис здесь. Он говорит, вы с ним собираетесь в «У Мерфи».

– Да.

– Может, у тебя критические дни? Хочешь, скажу ему, что ты не поедешь?

– Я… о боже, нет! Буду внизу через секунду. Господи.

Уоллис сидит в гостиной и играет в видеоигры с моими братьями. Он зажат между ними, молчит, и его взгляд сфокусирован на экране, а Салли и Черч кричат друг на друга поверх его головы. Затем что-то происходит, они оба стонут, а Уоллис улыбается.

– Ты давно здесь? – спрашиваю я. Он оглядывается, видит меня и роняет контроллер.

– Несколько минут, – отвечает он, подходя ко мне.

– Еще один раунд! – Салли показывает на экран, а затем протягивает свои длинные руки к Уоллису, словно хочет вернуть его к телевизору.

– Нам нужно ехать, – говорю я. Салли смотрит на меня. Я тащу Уоллиса из дома к его машине.

– Ты в порядке? – спрашивает он.

– Да. Но у меня стресс.

– Почему?

Я пожимаю плечами:

– Да так.

Мы молча садимся в машину. Съезжаем с подъездной дорожки и направляемся к книжному магазину. Приближаясь к Уэллхаусскому мосту, Уоллис почти останавливается, так что мы благополучно минуем поворот. Медленно и спокойно, как и всегда. Слишком медленно. Слишком спокойно. Он больше боится съехать с шоссе, чем кто-либо еще, кого я знаю. Я, как всегда, смотрю в окно и вижу обрыв.

Внизу тихо. Если даже смерть наступает не мгновенно, я начинаю думать, что тишина и покой того стоят.

Когда мы приезжаем в «У Мерфи», Коул и Меган уже там и разговаривают о пропущенных страницах. Пропущенные страницы – страница, потому что она была одна – появились на сайте сегодня утром, но люди пафосно называют ее Пропущенными Страницами, потому что это было действительно дерьмовое фиаско.

– С тех пор как появился комикс, такое произошло впервые, – говорит Коул, прокручивая форумы, чтобы найти больше постов на эту тему. – Только об этом и твердят. Это событие. Посмотрите, здесь даже есть фанфик, в котором персонажи временно оказываются в безвозвратной бездне в промежутке между тем временем, когда должны были появиться страницы, и тем, когда они действительно появились. Это очень смешно.

Он показывает нам фанфики, форумы, но я не смотрю. Уоллис же быстро сканирует все это взглядом и пожимает плечами.

– Да, забавно, но как-то глупо, ведь она не выложила страницы всего один раз.

– Страницу, – поправляет его Меган, вручая Хэйзел новую книжку с картинками, чтобы та ее полистала. – Только одна страница. По крайней мере на ней есть какое-то действие, но смотреть страницы по одной трудно. Ничего не происходит. Мне нравится этот комикс не меньше, чем остальным, но я работаю пятнадцать часов в сутки и забочусь вот об этом чудище, – она лохматит макушку Хэйзел, – и когда наступает конец недели, все, чего я хочу, так это налить себе чаю и просмотреть несколько страниц «Моря чудовищ». Желательно целую главу.

Да, Меган, давай я состряпаю на скорую руку несколько дюжин страниц для тебя. Ведь ничего другого в голове у ЛедиСозвездие нет. Я не читаю комментарии, но я знаю, что у меня много таких фанатов. Я их не виню. Я сама недолго была такой, когда читала «Детей Гипноса». И злилась на Оливию Кэйн не меньше других. Я их не виню, но это не значит, что они не действуют мне на нервы.

Они разговаривают – и наконец устанавливают связь с Лис и Чандрой с компьютера Коула, что означает начало нового раунда обсуждения страниц – а я кладу голову на стол, притворяясь, что сплю. Они оставляют меня в покое.

Несколько раз пальцы Уоллиса гладят мое колено. Я не возражаю. Я не двигаюсь.

Достаю телефон, чтобы написать Эмми и Максу, и обнаруживаю, что у меня нет на это силы воли. Убираю телефон.

Когда Лис и Чандре одновременно требуется уйти, Меган предлагает свой вариант развития дальнейших событий. Благодаря ее второй работе в «Блю-лейн» она может обеспечить нам три бесплатные игры в боулинг. Коул мигом ухватывается за такую возможность, Уоллис же, прежде чем подписаться на игру, спрашивает, хочу ли я принять в ней участие.

Я начинаю отнекиваться, но потом останавливаю себя. Я должна попробовать. Должна. Потому что иначе опять наступлю на те же грабли – откажусь от всего, потому что расстроена и устала и потому что реальный мир сложен и лучше уж мне жить в том, что придумала я. Но это невозможно. Я здесь, и я должна пробовать.

Спустя полчаса стою в конце боулинговой дорожки, пытаясь прицелиться в кегли. Уоллис пошел в буфет. Меган сидит за столиком за мной и укачивает лежащую у нее на коленях Хэйзел. Коул стоит рядом, сложив руки на груди, выражение лица у него слишком уж напряженное для игры в боулинг.

– Боулинг подобен любому виду спорта, – говорит он, как мне кажется, в основном себе. – Профи заставляют думать, что он легкий, и все считают, что способны кидать шары. Но боулинг далеко не прост. Если слишком задуматься над своими действиями, шар неожиданно выскочит из желоба и полетит на три дорожки вбок, а тебя вышвырнут вон за неосторожную игру.

Сжимаю губы, чтобы не рассмеяться.

– Я мало что понимаю в боулинге, но не думаю, что способна так сильно бросить шар, что он улетит на три дорожки вбок.

Коул не отрывает взгляда от дорожки.

– Ну, такое случается.

– У тебя случалось?

– Не важно.

Я кидаю шар. Он несется прямо в желоб, но на полпути поворачивает и ударяет в переднюю кеглю. Они падают – кроме двух сзади слева, которые по-прежнему стоят.

– Получилось! – поворачиваюсь и вижу маленькую восьмерку, появившуюся рядом с моим именем на экране над нашей дорожкой.

– Чему ты так удивляешься? – спрашивает Коул.

– Я никогда прежде не сбивала столько одним ударом! По крайней мере обычным броском. – Я перестала ходить на боулинг с семьей, как только Салли и Черч достаточно подросли для того, чтобы начать смеяться над моими «бабушкиными» бросками. А сейчас я, может, могу составить им конкуренцию.

Кидаю второй шар. Он задевает одну из кеглей, но ни одна не падает.

– Поберегись. – Коул берет свой шар и отодвигает меня в сторону. – Пришло время показать мелюзге настоящую игру.

Возвращаюсь к столику, за которым сидят Меган и Хэйзел. Уоллис приходит из буфета с тремя порциями начо, двумя хот-догами, кренделем и двумя большими бутылками газировки. Он вручает одну из бутылок мне, ставит одно начо между мной и Меган, один хот-дог – перед пустым стулом Коула, а все остальное пристраивает на столике перед собой. А затем, потирая руки, оглядывает свои яства так, словно не знает, с чего начать.

– Лучше бы ты снова стал играть в футбол, – говорит ему Меган, – а не то однажды утром проснешься и обнаружишь, что весишь шестьсот фунтов.

Уоллис улыбается ей набитым кренделем ртом.

Мы здесь уже полчаса, и я совершенно не понимаю, почему я хотела было отказаться прийти сюда. Никто ни слова не сказал о пропущенных страницах с тех самых пор, как мы покинули «У Мерфи», и мне легко, будто мое тело наполнено маленькими пузыриками.

Это намного лучше, чем сидеть одной дома, трясясь от беспокойства.

Глава 25

– Элиза, хватит сидеть за компьютером. Ты испортишь зрение.

Мама просовывает в дверь голову и плечи. Нужно было закрыть и запереть дверь, прежде чем начать рисовать. Выпрямляюсь и отрываю глаза от экрана. Поясница болит. Глаза слезятся.

– Со мной все хорошо. – Осталось дорисовать еще четыре страницы «Моря чудовищ», и глава будет готова. Я все спланировала: если я буду делать по меньшей мере четыре страницы в неделю, то смогу закончить образование; нормально проучусь весь последний, богом забытый, семестр; а фанаты будут счастливы после катастрофы с Пропущенными Страницами. Последние три дня я ничего не делала, кроме как рисовала. – Ты не будешь так добра закрыть дверь?

– Нет. Ты должна сейчас же выйти из-за компьютера, – говорит она особенным Маминым Голосом, от которого у меня изжога.

– Я работаю, – заявляю я, не глядя на нее.

– Даже трудоголикам иногда нужно делать перерывы.

– Я не могу сделать перерыв. Мне надо закончить.

– Элиза.

– Мамочка, как ты думаешь, чем я здесь занимаюсь? – Поворачиваюсь в кресле лицом к ней. – Совершаю бездумную прогулку по парку? Развлекаюсь? Я не развлекаюсь. Я должна это закончить. Люди ждут результатов моей работы. Люди, которые делают покупки. Они заплатят за мое обучение в колледже.

– Элиза Мэри Мерк!

– Чем ты хочешь, чтобы я занялась, встав из-за компьютера? Пошла играть в спортивные игры вместе с Салли и Черчем, хотя они терпеть не могут, когда я играю с ними, потому что у меня плохая координация? Смотрела бы телевизор, хотя он притупляет мозг куда сильнее, чем то, что я делаю сейчас? Играла в настольные игры с тобой и папой? Ты знаешь, чем это обычно заканчивается!

Произнося подобные речи, я всегда под конец распаляюсь и начинаю сердиться. А если я рассержусь, как вот сейчас, это начинает плохо сказываться на игре.

Никогда не пасующая перед брошенными ей вызовами мама стоит на своем:

– Я хочу, чтобы ты пошла прогуляться! Пообщайся со своими друзьями! Иди и сделай что-нибудь. Да хоть, ради всего святого, попади в неприятности!

– Мои друзья здесь! – Я беру телефон, в котором Макс и Эмми вот уже несколько дней хранят молчание. – Я все время разговариваю с ними, и ты вечно велишь мне прекратить делать это!

– А как насчет Уоллиса? Чем занимается он?

– В данный момент он работает! А потом – догадайся сама – он сядет за компьютер и станет что-нибудь писать. Может, книжную версию вот этого, которую ждут множество людей. И мы с ним будем разговаривать по компьютеру. Я не понимаю, неужели трудно уловить суть происходящего?

– Элиза, я не могу согласиться с тобой. – Мама качает головой, держа руки на бедрах. На ней все еще брюки для занятий йогой и куртка, которую она не успела снять после пробежки по округе. – В чем дело? Ты нормально себя чувствуешь? Что-то не так в школе?

– Все в порядке.

– Тогда что?

Отворачиваюсь от нее и снимаю с правой руки перчатку, чтобы вытереть выступивший на лбу пот.

– Это просто «Море чудовищ». Тебе не о чем беспокоиться.

Она затихает. Я снова натягиваю перчатку и начинаю работать над следующей панелькой. Волоски на моей шее стоят дыбом.

– Мы с папой действительно гордимся тобой, сама знаешь, – говорит она. – Да, мы не совсем все тут понимаем, но мы гордимся тобой. И мы счастливы, что ты любишь заниматься этим. Мы пристаем к тебе только потому, что волнуемся за тебя.

– О'кей, – киваю я.

– Может, ты по меньшей мере спустишься вниз и распакуешь свои подарки?

Снова поворачиваюсь к ней:

– Подарки?

– Да. Элиза. Сегодня Рождество.

Я таращусь на нее, уверенная, что она шутит, затем бросаю взгляд на экран компьютера и обнаруживаю, что сегодня действительно двадцать пятое декабря. Осознание этого почти выкидывает меня из кресла.

– Сегодня Рождество? – Мой голос звучит у меня в ушах, как блеяние умирающей козы. Я думала, что до него еще два дня. Или оно было два дня назад. Без разницы.

Она кивает:

– Мы уже решили разрешить твоим братьям открыть их подарки, потому что не были уверены, что ты сойдешь вниз. Вернее, не знали, когда ты это сделаешь.

– О.

– Так ты идешь?

– Я… да. Спущусь через минуту. Прошу прощения.

– Вот и хорошо. В холодильнике два крутых яйца ждут, когда ты найдешь время и для них.

Она уходит. Смотрю на компьютерные часы.

25.12

Быстро проверяю сообщения на телефоне и вижу, что Эмми и Макс действительно написали мне. Поздравили с Рождеством, поинтересовались, что происходит, и потрепались друг с другом о своих отпусках и каникулах. Я посылаю им несколько коротеньких сообщений, затем откладываю телефон в сторону и спешу вниз. Мама с папой ждут меня в гостиной, где стоит наряженная елка. Папа держит в руках видеокамеру.

– Простите, – снова говорю я.

– Все в порядке, Эггси, – уверяет папа. – Почему бы тебе не открыть то, что Санта принес, и тогда мы сможем заполучить сюда твоих братьев и сыграть в какую-нибудь настольную игру.

Я открываю то, что Санта принес мне. Я знаю, что это от него, потому что САНТА написано на всех прикрепленных к подарку открытках кудрявым маминым почерком. В основном это одежда. Одежда, которая будет хорошо сидеть на мне.

– В прошлом месяце ты пожаловалась, что тебе совершенно нечего надеть, – говорит мама, – вот я и решила купить тебе какие-то вещи. Весной мы добавим что-нибудь еще, и у тебя будет готов гардероб для колледжа. И ты не беспокойся, я сохранила чеки, так что, если тебе что-то не понравится, мы это вернем.

– Спасибо, – говорю я достаточно тихо, чтобы они не услышали, как дрогнул мой голос.

Впервые в жизни я реально счастлива получить на Рождество одежду. Я ни о чем не просила, потому что все, что мне нужно, я могу купить сама, кроме одежды. Ее покупка мне не дается. Мы с мамой складываем все обратно в коробки, и я уношу их наверх, где хватаю единственный подарок, который смогла придумать для своего семейства: «Монополию». Играть в нее так долго, что их семейное общение никогда не закончится.

Папа вытаскивает Черча и Салли из их комнаты и заставляет играть. Они сначала ноют и жалуются, но только до тех пор, пока не понимают, что могут сделать друг друга банкротами. Побеждает мама, потому что она единственная из членов семьи, у кого есть здравый смысл. Игра заняла примерно четыре часа. Мы ужинаем. Затем папа печет печенье, и мы сидим и все вместе смотрим «Чудо».

А я даже не знала, что сегодня Рождество.

Он перевернул книгу, которую держал в руках. «Земные сказки». Это первая книга, которую она приобрела в магазине, та, по которой училась читать. Фарен раскрыл книгу на привычном месте, и там, посреди правой страницы, стояло ее имя.

«Эмити и морское чудовище»

– Иногда, – сказала она, проводя пальцем по буквам, – я думаю, что земляне врали об этой книге. Мне вообще кажется, что это неземные истории.

В конце истории сказочная Эмити убила морского ползуна, перехитрив его и раздавив большим камнем.

Перерождение Эмити на берегу много лет назад завершилось приблизительно так же, но только там был не ползун, а встающий-с-закатом – впятеро огромней и впятеро кровожадней; он охотился за Фареном, а не за ней, потому что тот стоял ближе к краю отвесной скалы, и когда она в ужасе смотрела, как чудовище проглатывает его, ее увидел Страж и предложил сделку.

Она согласилась и с помощью Стража расправилась с чудовищем. А потом перерезала ему горло и вытащила из его глотки находящегося без сознания Фарена.

Они сидели рядом и смотрели на книгу, потом Фарен поцеловал ее и сказал:

– Если ты чувствуешь, что должна сделать это, то делай. Я знаю, ты достаточно сильная. Если кто и может остановить его, так это ты.

Он ушел, а она продолжила чтение, и у нее было такое чувство, что во всем этом вовсе нет нужды.

Ей не нужно делать этого.

Она должна это сделать.

Глава 26

Я уже приготовилась идти спать и тут получаю от Уоллиса электронное письмо. Это не эсэмэска и не сообщение на форуме. А настоящее письмо. Вообще-то если он хочет что-то сказать мне, то либо отправляет мгновенное сообщение, либо говорит лично.

Но я вижу его имя и без малейших сомнений кликаю послание.

25/12/16, 23:21

Кому: Элиза Мерк ‹mirkerlurker@gmail.com›

От кого: Уоллис Уорлэнд ‹wallacewarland@gmail.com›

Тема: Ты нашла меня в созвездии

Я знаю, это странно, что я пишу тебе. Знаю, что мы оба сидим за компьютерами и ты читаешь это, а я варюсь в собственном чувстве стыда, жалея, что нельзя удалить отправленное письмо. Но я не могу отдать тебе его в руки, потому что тогда ты прочитала бы его у меня на глазах. Я не могу написать письмо от руки, потому что нам будет по пятьдесят лет, когда я закончу его, а мне это не подходит.

Обычно, когда я пишу что-то, я представляю, какими будут мои первые слова. Но я не знаю, как начать это письмо. Я должен сказать тебе так много, но мне не хочется пугать тебя. Я не могу объяснить тебе, до какой степени мне этого не хочется и как я боюсь того, что сделаю это.

Потому давай начнем так: Я никогда не жил в Иллинойсе, а всегда обретался здесь, в Уэстклиффе. Ходил в одну с Коулом школу на другом конце города. Прости, что я соврал тебе. Не то чтобы мне не хотелось, чтобы ты знала правду, но если бы я сказал тебе, откуда я, то ты догадалась бы и об остальном – о том, что я сейчас тебе расскажу, а я не был уверен, хочу ли я, чтобы ты это знала.

Не так давно ты сказала, что я выгляжу как футболист. И я ответил, что играл в футбол в детстве. Но это лишь полуправда; я действительно играл, когда был маленьким, но продолжал играть до середины десятого класса. И у меня это довольно хорошо получалось. Попал в сборную школы. У меня до сих пор где-то лежит письмо об этом. Мои товарищи по команде называли меня Уоллис-Убийца, потому что я громил соперников.

Нет, прости, это тоже вранье. Они называли меня так, потому что это была примитивная аллитерация, игра с моей фамилией, и к тому же такое прозвище звучало более устрашающе, чем просто Уоллис. А еще потому, что я ГРОМИЛ СОПЕРНИКОВ.

Прости. Сегодня я далеко не в лучшей форме.

Я любил играть в футбол, любил драться, работать в команде и общаться с друзьями. Любил побеждать. Мне нравилось, что мой папа гордится мной. Не Тим, а папа, мой биологический отец. Он любил футбол. Он был крупным парнем, обожал барбекю, фейерверки на Четвертое июля, любил бросать своих детей в плавательные бассейны. Его смех был слышен за милю. В общем, он был настоящим американцем. Он не был религиозен, но каждое утро за завтраком читал «Уэстклиффскую звезду» так, словно прямиком отправится в ад, если досконально не изучит ее.

Еще немного сведений о моем отце: он не окончил колледж. У его семьи не было денег. На работе он сидел в офисе и пытался продавать товары по телефону. Длинные рабочие дни, маленькая зарплата. Он уже был женат на моей маме – не на Ви – и она была беременна мной. Я не знаю: они поженились потому, что мама забеременела, или же беременность наступила после свадьбы. Думаю, это не важно. Папа не любил рассказывать о том времени, и мне мало что о нем известно. Мама оставила его еще до того, как мне исполнился год. Я ее не помню, и ее уход никогда не огорчал меня, но мой отец иногда горевал по ней.

Год или два спустя он встретил Ви, у них родилась Люси, и все было хорошо. Это благодаря папе Люси так любит спорт. Он всегда хотел, чтобы мы бросали вызов сами себе. Если нам что-то казалось слишком уж трудным, мы начинали стараться сильнее. Потому Люси перескочила через один учебный год. Папа тоже не давал себе поблажки – приходя с работы домой, он становился более громким, полным энергии. Любил помогать нам со школьными проектами и практическими заданиями. Всегда ставил себя в центр происходящего.

Бывали у нас и темные моменты. Он старался, чтобы мы не знали об этом, но несколько раз, зайдя на кухню ночью, я видел что он сидит, склонившись над столом и обхватив голову руками. Если днем он думал, что один дома, то стоял у входной двери и смотрел вдаль, словно улица была для него недостижимой землей обетованной. Когда мы жарили что-то на гриле, он готовил для всех, а сам ничего не ел. Когда мы с ним бывали одни, он ругал свою работу и запрещал мне делать что-либо, от чего я становлюсь несчастным, даже если это будет означать, что придется обходиться без еды, одежды и крыши над головой.

Ты заметила это в отношении своих родителей? Тот момент, когда они становятся самыми обычными людьми? Думаю, да. Это происходит неожиданно, правда? В один день они самые что ни на есть родители, а в другой изрекают нечто расистское, получают травму, которая долго не заживает, или же совершают ошибку за рулем, декорации рушатся, и они становятся простыми смертными, как и все мы. А если пелена с глаз спала, ее уже не вернуть на место.

Этот мрак делал его простым смертным. Я заметил его в отце задолго до его смерти, но отказывался понимать что-либо. Я не должен был вести себя так. Я должен был рассказать обо всем Ви, должен был посоветоваться с доктором, да хоть с кем-нибудь. Как-то раз, когда я учился в десятом классе, мы ехали с ним домой из Теннесси, где провели зимние каникулы с семьей Ви. Мы были с ним одни; Ви и Люси должны были вернуться на следующий день. Папа был в плохом расположении духа. Он получил небольшой отпуск, совсем небольшой. И он требовал, чтобы я поклялся, что никогда не буду работать, как он. Никогда прежде я не видел его таким взвинченным. Я сказал, что считаю, лучше по крайней мере на первых порах иметь работу, которая достойно оплачивается. В этом нет ничего страшного, раз я не буду заниматься ею всю свою жизнь. Это еще больше разозлило его. Теперь я понимаю, что он был не в себе. Когда его крики стали бессвязными и он остановил машину и сказал, чтобы я выметался из нее, я подумал, он так шутит. Стоял конец декабря, было очень холодно, а до дома оставалось еще несколько миль. Он вышвырнул меня из машины сразу перед Уэллхаусским поворотом и поехал дальше.

За секунду до того, как он нажал на педаль газа, мой желудок ухнул вниз. В буквальном смысле. Словно его у меня больше не было. Иногда дурное предчувствие оказывается тяжелее реального происшествия, потому что ты знаешь: сейчас произойдет нечто ужасное, но не можешь предотвратить это. Он ехал по Уэллхаусскому повороту слишком быстро, это было бы опасно, даже если бы на дороге не было льда.

«Уэстклиффская звезда» любит сваливать в одну кучу смерть моего отца и другие тамошние трагические случаи. Автобус с оркестром. Пьяные подростки. Женщина с детьми. Они решили, что он потерял управление на скользкой дороге, но я стоял там и видел, что машина неслась прямо как стрела до того самого момента, пока не исчезла за краем обрыва. Я побежал по мосту за ним, поскользнулся, упал, разбил лицо, сломал нос. Вскочил и снова побежал. По склону Уэллхаусского поворота нет нормального спуска, и я не помню, как я пытался спуститься, но знаю, что не успев добежать до самого низа, сломал ногу. Бывает, ты не чувствуешь боли из-за адреналина, шока и страха. Машина стояла на дне пропасти на всех колесах. И только когда я подбежал к ней с другой стороны, то увидел разбитый всмятку капот и отца, вываливающегося через разбитое ветровое стекло.

Он умер, как только машина ударилась о землю. Если ты несешься с Уэллхаусского поворота с такой скоростью, шансов у тебя никаких. Я не помню, как звонил в «Скорую», но помню, что когда отнял телефон от лица, он был весь в крови. Я не помню, как пытался вытащить папу из машины через отверстие для ветрового стекла, но помню, как сидел на снегу рядом с носом машины, глядя в его пустые глаза, а он лежал на сбившемся в гармошку капоте. Не помню, как приехали врачи и стали спрашивать, был ли я с ним в машине, и я, наверно, сказал, что был, потому что так об этом написали в газете.

«Звезда» же как пишет? Упоминает «мужчину и его сына» в числе всех, кто свалился с обрыва. После того я читал «Звезду» только раз, через два дня, и больше никогда.

Мой отец не терял управления на льду. Он не был пьян и не заснул за рулем. Они спросили меня, как это произошло, и я ответил, что не помню. Я до сих пор говорю это. Я ничего не сказал даже Ви, но, думаю, она сама догадалась. Мой папа больше не хотел быть здесь. Он устал от своей работы, постоянной нехватки денег, того, что на него кричали незнакомые люди. Он был несчастлив. Жестоко несчастлив.

Я не специально перестал разговаривать. Просто так уж получилось. Год назад я не мог разговаривать ни с кем ни о чем. Мне бы хотелось сказать, что я пытался делать это, но у меня не получалось, но я не пытался. Такие попытки казались мне ужасающими.

Но я по-прежнему мог писать. Еще до того случая на Уэллхаусском повороте я увлекся «Морем чудовищ», но я никому не рассказывал об этом, потому что мои друзья не поняли бы меня. После Уэллхаусского поворота я не мог ничего делать из-за сломанной ноги и в результате начал писать фанфики. Я люблю футбол, но когда я пишу, я счастлив так, как никогда не бывал счастлив, играя в него. Мы уже говорили об этом. О той отдушине, которая впускает в твою жизнь свет.

Я провел в своей прежней школе еще полтора года как Парень, Выживший на Уэллхаусском Повороте и с Тех Пор Всегда Молчащий. Когда нога зажила, я не стал возвращаться в футбол, и это привело к тому, что многие мои друзья отдалились от меня. Я думал о том, чтобы поехать к Уэллхаусскому повороту, думал, что, может, если я окажусь там, мне станет чуть легче, но каждый раз я проезжал мимо не в силах остановить машину. У меня не получилось.

Жизнь стала налаживаться. Ви вышла замуж за Тима. Я начал работать с Брен и собаками. Сидел в Интернете и писал. Заставлял себя разговаривать дома, и с Коулом, и с Меган, и с другими людьми, когда мы тусовались в «У Мерфи», хотя я до сих пор не способен на это, когда вокруг много народу. Я начал учебный год в моей прежней школе, но к тому времени успел превратиться в персонажа местного шоу уродов, и потому Ви и Тим позволили мне перевестись в Уэстклифф-Хай, где мое имя может быть известно только игрокам в футбол. Единственный человек из моей старой школы, любящий «Море чудовищ», – это Коул, а он немного козел и не будет общаться с тобой на людях, если обстановка для него не самая комфортная. Так что мы тусовались с ним только в «У Мерфи». А потом я встретил тебя. У тебя был блокнот с множеством рисунков к «Морю чудовищ», и ты реально заступилась за меня. Большинство людей не делают этого: с какой стати кому-то заступаться за двухсотфунтового парня, разве он нуждается в этом? Сначала я думал, что ты ненавидишь меня. Или по крайней мере считаешь идиотом. Большинство людей считает так, ведь я не разговариваю, а пишу медленно.

Но ты ответила мне. И ты любишь творить. И понимаешь, что я имею в виду, когда говорю, что не хочу всю свою жизнь делать то, что ненавижу. Если ты знаешь, какое у тебя призвание, знаешь, что любишь, то почему не заниматься этим? Нужно найти способ осуществить свою мечту, уметь зарабатывать, занимаясь любимым делом. Мой отец ненавидел свою работу и потому, думаю, ненавидел себя. Я не хочу себя ненавидеть. Я не хочу, чтобы ты ненавидела себя.

Я знаю, мы оба не слишком адаптированные к социальной жизни люди. Я пишу тебе письмо, потому что умру от волнения, если попытаюсь сказать все лично, в реальном времени, даже если между нами будет экран. Я почти падаю в обморок даже сейчас, а мы с тобой в разных местах, и я не обязан посылать все это, если не захочу. Нужно заканчивать, прежде чем я окончательно себя доведу.

Мне нравится быть с тобой. Нравится чувство, будто со мной все в порядке. Нравится думать по ночам о чем-то еще кроме Уэллхаусского поворота. Знаю, я должен обратиться к кому-то по поводу проблемы с речью, но мне и так хорошо. Я счастлив.

Надеюсь, ты тоже счастлива.

Уоллис

Глава 27

Голова у меня пуста и звенит, когда я прокручиваю письмо к началу. Пальцы, как желе. Никто прежде не говорил мне чего-то настолько важного. Уоллис словно снял маску со своего лица. Лицо под ней то же самое, но я вижу, как меняется его выражение.

Какой плаксивой, испорченной соплячкой я была все это время.

А затем я вижу заголовок письма.

Личные сообщения форума Моря чудовищ

24:05 (Таящаяся присоединился (-ась) к беседе)

Таящаяся: Кто-то из вас ребята здесь?

Таящаяся: У меня вопрос.

Таящаяся: Действительно не знаю что делать…

24:25 (полбяныехлопья присоединился (-ась) к беседе)

полбяныехлопья: Прости

полбяныехлопья: В последнее время рано засыпаю

полбяныехлопья: Не знаю в чем дело мне ж четырнадцать

полбяныехлопья: Я должна уметь уйти в забот и не заснуть

полбяныехлопья: Ну лан

полбяныехлопья: Что случилось

Таящаяся: Я не знаю, что значит «уйти в забот», но мне больше хочется услышать о твоих проблемах, чем рассказывать о своих.

полбяныехлопья: В колледже есть такие вещи, которые называются проекты и если тебе нужна хорошая отметка ты вкалываешь над ними многие недели по ночам

Таящаяся: В старших классах такое тоже имеется.

полбяныехлопья: Хаха ничего подобного

полбяныехлопья: Поступи на инженерный факультет а потом говори что работаешь над проектами

полбяныехлопья: Если тебе действительно интересно я могу продолжить…

Таящаяся: Нет, пожалуйста, нет.

Таящаяся: У меня проблемы с Уоллисом.

полбяныехлопья: О нет

полбяныехлопья: Плохие проблемы??

Таящаяся: Нет. Скорее проблемы типа «он разыграл карту Ты-нашла-меня-в-созвездии, после того как рассказал некоторые очень важные вещи и теперь я не знаю что ему ответить».

полбяныехлопья: О.О

полбяныехлопья: Он использовал строчку о созвездии?

полбяныехлопья: Вау ты действительно ему нравишься

полбяныехлопья: А он тебе в ответ не нравится???

Таящаяся: Нравится!

Таящаяся: Но что можно сказать тому, кто говорит такое?

Таящаяся: И даже не только это – он сказал и многое другое. Такие вещи которые он никогда не говорил кому-то еще.

полбяныехлопья: Скажи ему что любишь его

Таящаяся: Ааааа. Это не такого рода разговор. То что он сказал мне… личное.

полбяныехлопья: Ты же любишь его верно??

Таящаяся: Я не знаю! Как ты можешь любить кого-то, если он понятия не имеет, кто ты такая? Я все время вру ему, а он рассказывает мне о себе. Серьезные вещи. Значимые.

полбяныехлопья: Звучит устрашающе

Таящаяся: Нет, в действительности нет. Он не так все изложил.

Таящаяся: Где Макс когда он тебе нужен? Он бы объяснил, что парню хочется услышать в такой ситуации.

полбяныехлопья: Макс вероятно пропал надолго

Таящаяся: Что? Почему?

полбяныехлопья: Его девушка бросила его пару дней назад

полбяныехлопья: Она сказала он слишком много сидит в Интернете

полбяныехлопья: Так что теперь он должен пересмотреть свою жизнь или еще что

Таящаяся: А мне он почему не сказал?

полбяныехлопья: Он сказал

полбяныехлопья: В сообщении отправленном несколько дней назад

Таящаяся: Ох.

полбяныехлопья: Но я не считаю что тебе нужна мужская точка зрения

полбяныехлопья: Я хочу сказать

полбяныехлопья: Что ты хотела бы услышать если бы рассказала кому-то такое??

Глава 28

Не могу ответить на его письмо до тех пор, пока не доберусь до школы. Что я напишу? Что можно выдать на такое, чтобы это не прозвучало фальшиво?

Уоллис вваливается в класс и, как обычно, садится рядом со мной. Достает бумагу и карандаш и, как обычно, пишет записку. Как обычно. Пододвигает ее ко мне.

Серьги миссис Граер выглядят как настоящие дилдо.

На мой смех поворачиваются несколько голов, в том числе и миссис Граер. Ее серьги – вероятно, они должны изображать баклажаны, но действительно смотрятся как фаллоимитаторы – трясутся, и оттого я смеюсь еще громче.

Не сразу успокаиваюсь, чтобы написать ответ.

Мне бы хотелось думать, что ей известно это, и она таким образом протестует против школьных правил.

Уоллис фыркает, а затем замолкает. Это тяжелое, неловкое молчание, молчание такого рода, когда в голове каждого из вас стоит крик и ты не понимаешь, почему другой не может прочитать твои мысли.

Я думаю: Ты тот парень, о котором я читала в «Уэстклиффской звезде»!

И еще: Твой папа кончил жизнь самоубийством, я все еще пытаюсь осознать это и потому не могу даже представить, каково приходится тебе.

И наконец: Я действительно рада, что ты рассказал мне обо всем, но я плохо умею выражать свои мысли и не знаю, как сказать о том, что думаю.

Уоллис сидит тихо с таким выражением на лице, что становится ясно: он, должно быть, кричит еще громче, чем я. Он с минуту держит сложенный лист бумаги, оглядывает класс и наконец пишет:

Письмо?

И что бы я на его месте хотела услышать, если бы я таким вот образом потеряла кого-то из родителей? Если бы мне было страшно? Если бы оказалась отрезанной от того, что люблю делать, и от своих друзей? Если бы я была счастлива и хотела сказать кому-то об этом?

Я пишу: Ты в порядке?

Он пишет: Думаю, да.

Я заплыла на слишком большую для меня глубину, но черт побери, я могу научиться держать голову над водой, если как следует постараюсь. Я знаю здесь и сейчас, что Уоллису нужно от меня это. Он поведал мне правду о себе, а я не могу поведать ему правду обо мне; но я способна по крайней мере набраться сил и сообразить, что надо сказать. Я все время пишу подобные строчки. Рисую важные разговоры, изменяющие моих персонажей. Может, я не умею сказать обо всем этом вслух, но знаю, как изложить мои мысли на бумаге.

Я пишу: Наши отношения это не изменит.

Он берет листок, читает. Кладет лоб на руки. Листок закрывает его лицо. Он сопит, тихо, сухо, и, может, это ничего не значит. Никто вокруг не обращает на нас внимания. Когда он снова собирается писать, то выглядит нормально, только под глазами небольшая краснота.

Карандаш завис над бумагой. Он царапает – именно что царапает, сильно и быстро – слово Хорошо. Затем отдает мне.

Я жду несколько минут перед тем, как написать:

У письма был сильный заголовок.

Я не могу не упомянуть об этом, и чем раньше, тем лучше. Уши Уоллиса становятся красными.

Сентиментальнее некуда, да?

Может, только немного.

Это все, что я смог придумать.

Странно, что кто-то говорит мне вторую по значимости строку моей собственной работы и действительно имеет это в виду. Еще более странно, что теперь я знаю, почему у него искривлен нос и почему он не говорит вслух на людях. Но он не знает, кто я. Так что это не попытка польстить мне или посмеяться надо мной.

Я должна признаться ему в том, что я ЛедиСозвездие. Мы сейчас не на равных, хотя он этого не чувствует. Но я должна сделать все правильно, в правильное время.

И потому пишу:

Это все нужно переварить.

Он кивает.

Первая половина семестра быстро превращается в размышления о том, как сказать Уоллису, что это я создала «Море чудовищ». Я не могу вообразить, что он сделает и как воспримет такое признание.

Особенно после письма. Я перечитываю его по меньшей мере раз в день.

Я понимаю, что мне надо сказать это, глядя ему в глаза, но когда я пытаюсь начать разговор, меня начинает трясти. В классе, за ланчем, на скамейке позади средней школы – точнее, теперь «в моей машине позади средней школы», потому что январь в Индиане – это прелюдия февраля в Индиане – у меня дома, у него дома, в «У Мерфи», везде.

Я не вижу перед глазами Уэллхаусский поворот, когда смотрю на Уоллиса. Я вижу только Уоллиса. Он говорит, что счастлив, и я верю ему. Когда мы впервые после письма подъезжаем к Уэллхаусскому повороту на пути к «У Мерфи», я смотрю на него, и он качает головой. Слегка улыбаясь.

– Не смотри на меня, – говорит он.

Мы упоминаем о том письме так редко, как только возможно. Мы вместе делаем домашние задания, стараясь улучшить отметки друг друга. Уоллис проверяет историю, английский (само собой) и около девяноста процентов курсов по выбору; я отвечаю за математику, естественные науки и оставшиеся десять процентов курсов, то есть за изобразительное искусство. Уоллис занимается искусством только потому, что ненавидит курс писательского мастерства; я не беру искусство, поскольку учитель – печально известный проныра, он обязательно обнаружит панельки «Моря чудовищ» в моем блокноте.

Из-за рождественских и новогодних каникул, когда мы не общаемся лично и у меня есть время заняться «Морем чудовищ», я набрала неплохую скорость и сделала запас страниц на будущее. Читателей становится все больше. Я выложила еще несколько рисунков как Таящаяся, и Уоллис говорит, что они всем нравятся. Я отказываюсь читать комментарии. Составляю еще один графический роман для магазина и почти задыхаюсь, узнав, сколько человек купило его в первые три часа после появления. По идее меня не должно удивлять число просмотров страниц и стремительно нарастающая популярность беллетризации Уоллиса. – Ее читают почти так же активно, как и сам комикс – но все же впечатляюсь и тем и другим. Это действует на меня, как звонящий по утрам будильник.

Я то и дело вижу Макса на форумах, он кого-то банит или же закрывает старые ветки под ником Кузни_Ришта, а Эмми продолжает смотреть «Собачьи дни», но переписываемся мы мало и редко – обычно когда у нее есть время между занятиями и когда Макс позволяет себе выйти в Интернет. Иногда мне кажется, что я чаще встречаюсь с Коулом, Меган, Лис и Чандрой, чем разговариваю с Максом и Эмми. Мне нравятся друзья Уоллиса, но они по-прежнему остаются его друзьями. А я хочу вернуть своих друзей.

К февралю – с его восхитительной морозной погодой, когда температура падает до минус двадцати и мозг может превратиться в кусок льда, если дышать через рот, – мне кажется, что я знакома с Уоллисом вот уже пять лет, а не пять месяцев. Никто из нас больше не заговаривает о его письме, и я надеюсь, что так оно и должно быть, но иногда, когда я пытаюсь понять, что он думает, то словно натыкаюсь на кирпичную стену. Его лицо обычно ничего не выражает; если что-то в нем меняется, то быстро и ненадолго.

Он сказал, что нам не обязательно говорить о письме, о том, что там написано, о его отце. Но мы вроде как говорим о нем, хотя и не вслух. А теперь я чувствую, что поговорить нужно. Мы оба привыкли к Интернету, привыкли придавать нашим текстам значения, которые мы хотим им придать и которые, как мы считаем, должны вычитать в них люди. Я могу лгать по Интернету, где люди не слышат мой голос. Но наедине с Уоллисом это невозможно – я не слишком хорошая актриса. Надеюсь, ему известно это.

– Письмо, – говорю я однажды, когда мы лежим на матрасе в подвальной комнате Уоллиса. Моя голова покоится на его согнутой руке. Его щека прижата к моим волосам. На нас обоих спортивные штаны, наши учебники разбросаны вокруг, у Уоллиса в одной руке мое последнее эссе по английскому, в другой – красная ручка. Теперь я не сомневаюсь в том, что старая футбольная майка, прикрепленная к стене, та, на которой написано «УОРЛЭНД» и стоит номер 73, когда-то принадлежала его отцу.

Больше я не говорю ни слова, и спустя мгновение он поднимает голову. Эссе и ручка оказываются на моей ноге.

– То письмо, – повторяет он.

– Мы никогда толком не говорили о нем.

– Я не знал, хотела ли ты этого. – Его голос становится совсем тихим. Он может рассуждать о грамматических ошибках, но не о том, что случилось на Уэллхаусском повороте.

– Я хочу сказать… Мне очень жаль твоего отца. Жаль, что так все вышло. Но я счастлива, потому что счастлив ты. И я рада – в самом деле рада – что ты решил, что можешь поведать обо всем мне. Я тоже. Я хочу сказать, счастлива.

Его рука обнимает меня крепче.

– Я думал, это могло оказаться… слишком.

– Не оказалось. То, что я сказала – написала – в классе, было правдой. То есть я… – Барабаню пальцем по его грудной клетке, не осознавая, что делаю. – Я все еще здесь.

Сначала куда-то исчезает эссе, затем мощная рука, служившая мне подушкой. Уоллис кладет меня на спину и зарывается головой мне в шею. Я хихикаю, не в силах удержаться. Мои руки находят его плечи. Иногда он делает это: один медленный, осторожный поцелуй в ключицу, еще один в шею. От этого второго поцелуя я совсем улетаю. Мгновенно превращаюсь в комок нервов. Он не знает, как я себя при этом чувствую, иначе не остановился бы. Он приподнимается, и мы смотрим в глаза друг другу. Наши носы почти соприкасаются. Его глаза опущены. Я резко закрываю рот. Его пальцы поглаживают мои бока, и я не могу дышать, я совсем не могу дышать.

– Хорошо, – говорит он.

Обхватываю руками его шею и притягиваю его грудь к своей, его лоб прижимается к подушке. Дышит он тяжело, толчками. Не успев остановить себя, запускаю руку ему в волосы. У основания черепа и сзади на голове у него короткие, колючие волоски. На макушке – более гладкие длинные пряди. Он поворачивает ко мне свое лицо, и я провожу пальцем по пряди волос, упавшей ему на лоб.

Сверху по трубам бежит вода. В темноте тикают часы. В желтом свете лампы один глаз Уоллиса становится янтарным. Желание поднимается во мне, резкое и быстрое, и я понимаю, что больше не могу сдерживать себя. Не хочу быть застывшей девушкой и больше не в силах ждать кого-либо, кто разморозит меня.

Подаю голову вперед. Уоллис перехватывает ее на полдороге. Мое лицо горит, и он должен чувствовать его жар на моих губах. Он наверняка понимает, что я раньше никого не целовала. Отстраняюсь, поджимая подбородок. Уоллис тянется за мной.

– Я думал, это я должен устроить тебе сюрприз, – говорит он.

– Ты слишком долго ждал, – отвечаю я, наклоняясь к подушке, так что волосы занавешивают мое лицо. Он отводит их в сторону и целует меня в бровь, потом наклоняется и трется носом о мое ухо. У меня по спине бегут мурашки.

Уму непостижимо, как кто-то может сотворить со мной такое. Не словами, а прикосновениями. Взглядами. Он просто смотрит на меня, и я чувствую себя одновременно собой и кем-то еще, как будто я и здесь, и не здесь. Все и ничего.

– О чем ты думаешь? – спрашиваю я.

Он перекатывается на бок, продолжая обнимать меня, и отвечает:

– Помнишь место в «Море чудовищ», когда Даллас просит Эмити поцеловать его перед отъездом, потому что боится, что никогда больше ее не увидит?

– Да.

– И что он говорит после поцелуя?

Конечно, помню. Я сама это написала.

– «Я так себе это и представлял», – говорю я. Он кивает. Многие посчитали бы глупым вот так объяснять очень сложные вещи при помощи сцен и цитат, но мы оба хорошо знакомы с языком «Моря чудовищ». Я отлично его понимаю.

– У меня это плохо получается, – замечаю я.

– Нет, неправда, – отвечает он.

– Я никогда прежде ни с кем не целовалась. – Лицо у меня продолжает гореть.

– Целовалась, – чуть-чуть улыбается он.

Я толкаю его, но это ни к чему не приводит.

– Заткнись. Ты целыми днями пишешь пошлые фанфики.

– Прошу прощения, я не пишу пошлостей. Если я захочу включить в текст сцену секса, она будет изысканной и классной. – Он наклоняется ко мне так, что мне некуда больше отступать и некуда смотреть. – Кроме того, чтобы писать постельные сцены, совсем не обязательно обладать соответствующим опытом. И даже целоваться.

– Не притворяйся, что ты никогда не целовался.

– О'кей, не буду.

Я снова толкаю его. Он хватает меня за кисти рук и прижимает их к груди.

Он так близко, что я могу лишь выставить вперед подбородок. И снова он встречает меня на полдороге. Этот поцелуй оказывается более страстным и долгим, чем предыдущий. Мое лицо пылает, но я не теряю контроль над собой. Я достаточно в жизни пряталась. Прячусь от одноклассников днями напролет. Прячусь от родителей, братьев, даже от друзей.

Возможно, я прячу от Уоллиса ЛедиСозвездие под обликом Элизы Мерк, но сейчас он целует не ЛедиСозвездие.

Он целует Элизу.

И эту часть меня я больше прятать не хочу.

В тот день, когда Эмити впервые увидела ее, Кайт стояла посреди тренировочного ринга со скрещенными на груди руками. Ее кожа была значительно темнее, чем у Эмити.

– Откуда вы? – выпалила Эмити, после того как Кайт кратко представилась. Женщина вздернула нос и стала похожа на особу королевских кровей.

– С Островов света, – ответила она, – и это все, что тебе необходимо знать. Сато сказал, у тебя нет боевого опыта.

– Верно. Но я быстрая. И быстро учусь.

Чем дольше Кайт изучала ее, тем больше Эмити чувствовала, что не нравится ей. И это было неудивительно. Она не нравилась большинству людей. Их пугали ее оранжевые глаза, белые волосы и то, что в ней жил Страж – и это значило, что тренироваться с Кайт долгие месяцы будет непросто.

– Ты готова? – спросила Кайт.

Эмити не знала, к чему относится этот вопрос – к тренировке или к охоте на Фауста.

Но в любом случае у нее имелся один-единственный ответ:

– Да.

Глава 29

Когда в начале марта наступают весенние каникулы, родители решают, что я достаточно насиделась в своей комнате, и отклоняют мои требования избежать семейной туристической поездки в этом году. Салли и Черч находят это забавным: ленивая отшельница Элиза пробирается по дикой местности с рюкзаком, полным припасов, воняя средством от комаров и прочего гнуса.

Не то чтобы я не люблю природу. Просто не вижу смысла пребывания на ней, если у меня столько дел дома.

Родители запрещают брать с собой блокнот, что довело бы меня до белого каления, если бы не строгий самоконтроль. Никогда прежде они не лишали меня блокнота, но не думаю, что папа почувствовал мощную волну истинного удивления и гнева, исходившую от меня, когда велел мне вернуться в комнату и оставить блокнот там.

Однако мама и папа ничего не сказали о телефоне. Либо они думали, что в лесу все равно нет сигнала, либо не догадались, что я его взяла. Я сунула его себе в карман.

Он прожигает в нем дыру, пока мы добираемся до собачьего центра «Счастливые друзья», чтобы оставить там Дэйви, и потом, когда едем по длинной грязной дороге, по обе стороны которой стоит лес. Походное снаряжение погромыхивает в багажнике внедорожника. Салли и Черч, справа и слева от меня, поют что-то попсовое вместе с радио. Мама с папой вежливо их игнорируют. Салли выкрикивает слова правильно, но слегка фальшивит. У Черча же получается очень хорошо.

– Ты должен попробовать петь в хоре, – говорю я, когда песня заканчивается.

Голова и шея Черча становятся красными.

– Нет, – рявкает он. – Хор – это идиотизм.

Я закрываю рот. Хватит с меня попыток пообщаться с братьями.

– О, крошка Черчи поет в хоре, – смеется Салли. – Там ты сможешь тусить с Мейси Гаррисон целыми днями.

– Я думал, ты хотел куда-то пригласить Мейси Гаррисон еще до Рождества. – Папа смотрит на нас в зеркало заднего вида. Глаза у него поблескивают. – Не получилось?

– В жизни не говорил, что приглашу ее куда-нибудь, – скрипит зубами Черч. А затем бросает на меня грозный взгляд. – Спасибо большое. А почему ты не осталась дома со своим бойфрендом?

– Мама с папой ей бы этого не позволили, – продолжает смеяться Салли. – Они думают, что она хочет заняться с ним сексом.

Я превращаюсь в дышащий вулкан.

– О, Элиза, он не прав. – Мама на секунду отрывает глаза от дороги, чтобы взглянуть на меня. – Если вы с Уоллисом решите пойти на такое, то это исключительно ваше дело – вот почему мы сводили тебя к доктору.

– Мама, хватит, – тихо говорю я.

– Быть вместе – это абсолютно здоровое времяпрепровождение для ребят вашего возраста, ну ты знаешь.

– Я удивлен, что вы еще не занимаетесь этим, – встревает папа. – Мы с мамой в одиннадцатом классе впервые…

– ХВАТИТ! – кричим одновременно Салли, Черч и я, зажимая уши ладонями. Мама с папой ошеломлены и прекращают разговор.

Мы едем в молчании еще три минуты, а потом мама опять заводит свое:

– Я просто хочу сказать, что так на свет появились вы трое.

– Господи, – стонет Салли.

Мы припарковываемся на стоянке кемпинга и должны карабкаться вверх по холму еще мили две, чтобы поставить там палатки. Еще в машине я понимаю, что это не будет смахивать на прогулку по парку. Родители и братья взваливают на себя туристическое снаряжение и пружинистым шагом начинают восхождение. Я несу свои вещи – одежду на два дня, еду, спрей от насекомых и солнцезащитный крем – на мне моя старая мешковатая одежка и походные ботинки, которые дала мне мама, поскольку она не хочет, чтобы я подвернула ногу.

Почти сразу, как мы ступаем на туристическую тропу, у меня между лопаток начинает течь пот. Сквозь деревья проглядывает яркое солнце. Сейчас прохладный поздний март, и все равно мне ужасно жарко. Я постоянно отстаю. Кряхчу, пыхчу, вытираю пот с глаз. Спина нещадно болит. Родители уверенно идут вперед, за ними следуют Салли и Черч, чьи голоса распугивают птиц, и те улетают с деревьев. Братья даже не оглядываются проверить, как я там. Не то чтобы это имело какое-то значение – мы идем по знакомой грунтовой тропинке между деревьями к поляне, где разобьем лагерь в лесу. Я ходила в такие походы, когда была младше, но в последние годы умудрялась увиливать от них под предлогом плохого самочувствия. Я снова попыталась сделать это сегодня утром, но папа сказал, что на свежем воздухе я буду чувствовать себя лучше. Я точно знаю, куда они идут и как туда добраться, потому останавливаюсь, сажусь на поваленное дерево и достаю телефон.

Он не очень-то хорошо здесь ловит, но все же работает. Просматриваю сообщения. От Уоллиса ничего нет, но я сказала ему, что на два дня удаляюсь в леса, значит, он ничего не напишет, пока не будет знать, что я могу прочитать его сообщения. Однако есть несколько новых посланий от Эмми и Макса. Открываю окошко чата.

Корова_Апокалипсиса: ты должна сказать этому профессору, чтобы он засунул свою голову себе в зад.

Корова_Апокалипсиса: но, разумеется, другими словами. двенадцатилетние девушки не должны так выражаться.

полбяныехлопья: Мне четырнадцать

полбяныехлопья: Я вполне могу сказать так если захочу

полбяныехлопья: Но не стану делать этого потому что мне нужна хорошая отметка за тест

Корова_Апокалипсиса: он будет у тебя и в следующем семестре?

полбяныехлопья: Не, это последние с ним занятия

полбяныехлопья: Но этот предмет ведет только он так что если я его не сдам, то придется опять иметь с ним дело

Корова_Апокалипсиса: вот дерьмо. ты должна пойти к начальнику отделения и сказать, что он дискриминирует тебя по возрасту.

16:31 (Таящаяся присоединился (-ась) к беседе)

Таящаяся: Что происходит?

Корова_Апокалипсиса: говнистый учитель эм по матану обращается с ней не так, как с другими, смеется над ней в классе потому что она слишком молоденькая.

полбяныехлопья: Он не смеется надо мной

полбяныехлопья: Он называет меня малышкой каждый раз когда я говорю что у него в уравнении ошибка

полбяныехлопья: Как будто это у меня получился неправильный ответ и я сержусь из-за этого

* * *

Что мне нравится в Максе и Эмми: несколько недель без долгих разговоров, но они общаются со мной как ни в чем не бывало.

Таящаяся: Такое впечатление что он над тобой все-таки смеется.

Таящаяся: На самом-то деле он кажется просто козлом. Учителя, которые называют своих студенток малышками, сволочи и козлы, не важно кто какого возраста. Ты должна пожаловаться начальнику отделения.

полбяныехлопья: Да

полбяныехлопья: Может быть

полбяныехлопья: Как я сказала я просто должна дотянуть до конца семестра и сдать тест а потом я больше не буду его видеть

Корова_Апокалипсиса: мы серьезно, эм. это все никуда не годится. он не должен так поступать.

полбяныехлопья: Может сменим тему??

– Немного запыхалась, Эггз?

Вскакиваю и смотрю вверх. Папа идет ко мне по тропинке и улыбается, пока не замечает телефон у меня в руке. Я пытаюсь спрятать его в карман, но уже поздно.

– Я же говорила тебе, что плохо себя чувствую. – Встаю и отряхиваю штаны.

– Я думал, мы договорились, что обойдемся без телефонов.

– Ты, должно быть, сказал это только Салли и Черчу. Я ничего такого не слышала.

– Эггз…

Иду позади него:

– Я разговаривала со своими друзьями.

– Но у нас семейное предприятие. Я уверен, твои друзья поймут это, когда мы вернемся через несколько дней. – Одной рукой он быстро хватает меня за локоть и протягивает другую.

Я не отдаю телефон:

– Это было важно.

– Не сомневаюсь. – Голос у него высокий, требовательный. Я вся сжимаюсь. – Элиза.

Я таращусь на него. Он никогда не называет меня по имени.

– Это всего-навсего телефон! Здесь все равно наверняка не будет сигнала. Почему вы у меня все забираете?

– Думаю, ты проживешь пару дней без телефона, – говорит он внушительным Папиным Голосом. – И твоя мама согласится со мной. А теперь отдай его мне.

Вытаскиваю телефон из кармана, сую его ему, а затем иду вверх на голоса братьев. Папа остается сзади, возможно, для того, чтобы удостовериться, что я опять не отстану.

А я и не хочу останавливаться. Я так сердита, что могу идти несколько дней кряду.

Мама, Черч и Салли добрались до стоянки. Черч и Салли дерутся из-за палатки. Мама уже поставила одну.

– А я думал, вы там поумирали, – говорит Салли. Он смотрит на Черча. – Представляешь, мы будем жить в одной палатке.

Бросаю свой рюкзак в грязь.

– Заткнись, Салли.

Папа тихо разговаривает с мамой, демонстрируя ей мой телефон. Она сводит брови. И убирает телефон себе в карман.

Тру лицо руками. К щекам прилипли волосы, кожа чешется. Вокруг летают пчелы. Я приняла лекарство от аллергии, прежде чем мы отправились сюда, и в рюкзаке у меня еще одна таблетка, а у мамы еще одна, но если я дам аллергическую реакцию на укусы и меня придется срочно везти в больницу, это станет желанным облегчением.

Не будет никакой аллергической реакции. Ее не было у меня с десяти лет.

К несчастью.

Когда палатки поставлены, солнце уже скрылось за деревьями, и папа начинает разжигать костер. Закидываю вещи в палатку поменьше и ныряю в нее вслед за ними.

– Спасибо за помощь, – кричит Салли от костра, показывая мне средний палец.

– Салливан! – Мама шлепает его по руке.

Тогда он показывает мне язык. Я не обращаю на него внимания, закрываю палатку и разворачиваю спальный мешок посреди нее. Полиэстр не приглушает звуки леса, и я не хочу спать рядом с одной из хлипких стенок, потому что боюсь, что кто-нибудь может напасть на нас. Скорее всего, этого не произойдет, но рисковать не хочется.

Когда я залезаю в спальник, мама просовывает в палатку голову.

– Разве ты не пойдешь есть смоуры?

– Нет, – отвечаю я.

– Ты хорошо себя чувствуешь?

– Прекрасно.

Она ненадолго замолкает.

– Это из-за телефона?

– Я устала.

– Мы хотим, чтобы ты проводила больше времени здесь, в реальном мире. Папа не собирался злить тебя, но мы…

Я отворачиваюсь и натягиваю на голову спальный мешок, ее голос становится глуше. Она вздыхает:

– Мы знаем, что ты не обязана быть здесь. И может быть… может быть, мы не слишком хорошо что-то понимаем. Все это. Друзья в Интернете, веб-комиксы, даже просто рисование. Мы пытаемся справиться с нашим непониманием. Хотим выяснить, почему это значит для тебя так много. Нас пугает то, как сильно ты увязла в своих интересах и как мало мы о них знаем. Ты ничего не объясняешь, и мы действуем на ощупь.

Она опять молчит и ждет, что я повернусь к ней. Я не делаю этого. Тогда она снова вздыхает и уходит. Ее ботинки чавкают по грязи, когда она возвращается к костру.

Они четверо разговаривают и смеются еще где-то час или два. В животе у меня урчит. Они ведь поужинали, а не только ели смоуры. В конце концов мама отправляет их всех спать. Черч и Салли залезают в палатку и устраиваются по обе стороны от меня, я притворяюсь, что сплю.

– И почему она дрыхнет? – тихо говорит Салли. – Дома ведь ложится не раньше двух.

– Устала, наверное, – еще тише отвечает Черч.

– От чего устала, от подъема на холм?

Черч ничего не отвечает. Они забираются в спальные мешки и полчаса шепчутся о том, что скоро начнется сезон игры в соккер на открытом поле. А я даже не поняла, что предыдущий сезон закончился, – мама с папой просто говорили мне, когда отвезти их на тренировку или забрать. Я не знаю, как они закончили сезон игры в зале. Были ли у них соревнования? Призы?

После довольно продолжительного молчания Салли произносит:

– Так ты действительно ходил на кастинг для мюзикла?

Выдержав короткую паузу, Черч отвечает:

– Да. А что?

– Просто интересно. Почему ты ничего не сообщил мне?

– Потому что ты сказал бы, что это из-за Мейси Гаррисон.

– А что… Нет?

– Нет.

– Но ты не собираешься попробовать петь в хоре?

– Очень может быть.

– Зачем? – В голосе Салли появляется едва уловимая насмешка.

– Потому что мне это нравится, – тихо рявкает в ответ Черч. – Мы не должны все время заниматься одним и тем же. Прими участие в математической олимпиаде или еще что придумай. Ты любишь математику. У тебя получится.

– Математика для ботаников.

– Салл, есть одна вещь, которую тебе следует знать.

– Не надо.

– Ты и есть ботаник.

– Я не ботаник. Элиза у нас ботаник.

– Вообще-то я считаю, что Элиза гик. Я видел ее отметки. По сравнению с нами она учится ужасно плохо.

– Значит, ты ботан, раз знаешь разницу.

– Вот и хорошо.

Салли молчит, но я слышу, как он дышит в темноте. Я не могла представить, что Черчу так легко удастся задеть Салли за живое. Я не знала, что Салли любит математику. Не знала, что оба они хорошо учатся. Не знала, что Черч хорошо поет… что его интересует музыкальный театр.

Я прожила рядом с ними всю их жизнь, но до сих пор относилась к ним как к чужим.

На секунду распахиваю глаза. Смотрю на Черча; он смотрит на меня. Снова закрываю глаза. Притворяюсь, что ничего не заметила. Притворяюсь, что сплю.

Салли снова заговаривает о соккере, пытаясь вернуть разговор в прежнее русло, но Черч больше не отвечает ему. Салли тоже замолкает и с мычанием поворачивается на другой бок. В палатке становится тихо. Я мечтаю о миске со сваренными вкрутую яйцами. Пальцы томятся по телефону, компьютеру, ручке, по чему-то моему. Здесь настолько ничего нет, что у меня это в голове не укладывается. Ничего, кроме грязи и запаха костра и смоуров, приготовленных из зачерствевших пшеничных крекеров. Ничего и никого, кроме моих братьев, которые неожиданно кажутся не такими уж одинаковыми.

Я плохо спала в ту ночь.

По всей вероятности, мой телефон сдохнет еще до конца нашей вылазки на природу. Но менее обидно мне от этого не становится. В первый день мы лазаем по каким-то умеренно впечатляющим холмам, потому что Индиана не смогла родить одну или парочку гор. Я почти выкашливаю сведенное спазмом легкое. Салли и Черч смеются надо мной. Утро второго дня посвящено пещерам, но по крайней мере мама с папой избавляют меня от необходимости забираться в них – меня невозможно заставить войти в нечто тесное, и темное, и низкое. Мне плевать, что они не собираются всерьез заняться их изучением, я видела достаточно ужастиков, чтобы знать, какие существа из городских легенд могут там обитать.

Сижу у входа в пещеру и рисую палочкой по грязи Эмити и Дэмьена. Вокруг них не ошивались родители, велевшие им делать то и не велевшие это. Кто-то как-то спросил, почему у стольких моих персонажей нет родителей. Эмити разлучили с ее семьей. Фарен – сирота с острова Ноктюрн. Родители Дэмьена и Рори умерли, когда те находились в самом начале подросткового возраста. Не все они были ужасными людьми – не то чтобы я так выражала свою подсознательную агрессию по отношению к собственным родителям. Просто их не было.

Не знаю почему. Может, это все-таки было чем-то подсознательным.

Разумеется, было. Все искусство – сплошное подсознание.

Я слишком сильно тыкаю палочкой в грязь, и ее кончик ломается. Обхожу полянку и нахожу другую.

Гадаю, чем занято сообщество фанатов. Что делают Эмми и Макс. Эмми, возможно, сражается с преподом по матанализу, а Макс, вне всякого сомнения, пытается вернуть свою девушку. А может, все не так – может, Эмми ест конфеты и смотрит повторы «Собачьих дней», а Макс пережил разлуку с девушкой и занялся более захватывающими делами, скажем, упорядочивает свою коллекцию фигурок могучих рейнджеров. Завтра, когда мама с папой вернут мне мой несчастный телефон, я все узнаю.

Эмити и Дэмьен смотрят в одну и ту же сторону, атакуя невидимого врага, так что напротив них я рисую поднявшегося на дыбы длинношеего встающего-с-закатом с разинутой пастью и выпущенными когтями. Масштаб поначалу никуда не годится, и я стираю чудище подошвой ботинка и начинаю рисовать его заново.

Я скучаю по Уоллису, скучаю по Максу и Эмми и по сообществу фанатов тоже, но по Уоллису я скучала бы, даже если бы телефон был при мне и я могла бы разговаривать с ним. Я бы хотела сидеть с ним в «У Мерфи», зажатая между стеной и его большим телом. Смотреть, как он макает оба конца суши-ролла в соевый соус, когда мы выбираемся поесть в ресторан. А вот он убирает ручкой волосы со лба – они сильно отросли с октября, и ему постоянно приходится делать это.

Боже, не прошло даже четырех дней с тех пор, как я видела его. Это просто смешно. Я ложусь спать, думая о нем; просыпаюсь, думая о нем. Я хочу нарисовать его, но еще не пыталась сделать это. Я привыкла относиться так только к «Морю чудовищ». «Море» не отошло на второй план – я по-прежнему его люблю. По-прежнему одержима им. И это имеет свой смысл, верно? Потому что я создала его. Кто не одержим вещами, которые создал, которые любит? Идеи – это асексуальная сторона работы мозга. Ты не обязана делиться ими с кем-то еще.

Но Уоллис… Я делю Уоллиса со множеством людей. Уоллис не больше мой, чем я его, но я хочу его. Хочу обнимать, быть с ним рядом, хочу забраться ему в мозг и жить там до тех пор, пока не пойму, как он работает. Я хочу, чтобы он был счастлив.

Гадаю, что бы он подумал о картинке, которую я нарисовала в грязи. Наверное, сказал бы, что она хорошая, но я забыла о рогах встающего-с-закатом.

Моя семья выбирается из пещеры. Черч и Салли бросаются к деревьям и кричат что-то об озере. Папа спешит вслед за ними, предупреждает, чтобы они не убегали в лес. Мама выходит последней, и ее взгляд скользит по моему рисунку, прежде чем я успеваю смазать его ногой. Мне приходится сильно вытянуть ногу. Чудовище получилось немаленькое.

– Ты все еще сердишься на нас за то, что мы забрали твой телефон? – спрашивает она. Мягко, словно я способна откусить кусок от ее лица.

Пожимаю плечами. Мне не позволено возражать ей, а врать, желая, чтобы она почувствовала себя лучше, я не собираюсь.

– Мы делаем все это вовсе не для того, чтобы наказать тебя.

Я уже развернулась к деревьям, чтобы пойти за папой.

– Элиза, я пытаюсь поговорить с тобой.

Останавливаюсь и поворачиваюсь к ней лицом. Она ставит руки себе на бедра.

– Не смотри на меня так, – говорит она.

– Как так? – спрашиваю я.

– Так, будто я заставляю тебя впустую тратить время. Я родила тебя на свет, и самое малое, что ты можешь для меня сделать, так это пару минут послушать, что я хочу сказать.

– Прекрасно, я тебя слушаю.

Она закрывает лицо руками. Приглаживает растрепавшиеся пряди волос. На ее левом виске остается грязный след.

– Иногда… – вздыхает мама, это означает, что у нее возникает желание пуститься в то, что, как она верит, окажется длинным сердечным разговором, и если под конец его я не соглашусь с ней, то окажусь неблагодарным ребенком.

– Иногда, – повторяет она, – мы не знаем, как вести себя с тобой. С твоими братьями легко. Они хотят заниматься спортом, играть в видеоигры и много есть. Они рассказывают нам о школе и своих друзьях. Они похожи на твоего отца и на меня в молодости. В старших классах у нас не было никакого Интернета. Не было смартфонов. А даже если бы и были, не думаю, что мы увлекались бы ими так сильно, как ты. О, прости, это прозвучало ужасно. Ты просто проводишь очень много времени онлайн, и мы никогда не знаем, в порядке ты или нет. Мы не знаем, что с тобой происходит. Ты такая тихая, сидишь в одиночестве – и когда начал приходить Уоллис, стало так замечательно… Я пытаюсь сказать, что нам кажется, будто мы плохо знаем тебя. Мы не понимаем, что тебе нужно.

Она замолкает, смотрит и ждет.

Я говорю про «Море чудовищ», потому что ничего больше не приходит мне в голову.

Она кивает.

– И мы гордимся тобой благодаря ему. Но… это все?

Я пожимаю плечами.

– Жизнь гораздо больше, чем истории, Элиза.

Она говорит это так, будто все просто. Так, будто у меня есть выбор.

И во мне снова поднимается раздражение, горячее и готовое выплеснуться, и лучший друг раздражения злость, и мои руки снова сжимаются в кулаки, а желудок скручивается, а челюсти смыкаются с такой силой, что коренные зубы скрипят в знак протеста. Мама делает шаг назад, потом шаг вперед. Она может попробовать обнять меня. Я не хочу, чтобы кто-то прикасался ко мне сейчас.

– Я иду к озеру, – заявляю я.

На этот раз она не останавливает меня.

Салли, и Черч, и папа уже стоят на берегу озера с рыболовными снастями. Сейчас слишком холодно, чтобы ловить рыбу, но они тем не менее ловят ее. Мама присоединяется к ним.

Я сижу на куче камней над озером и пытаюсь сердиться, но не могу больше удовлетворяться этим чувством. Мне нужны извержения вулканов, ураганы, мощные землетрясения. Если бы я сейчас работала над «Морем чудовищ», оркианские чудища расползались бы по странице в поисках добычи. Я жажду возмездия. Мне не нужны пичуги, щебечущие над широким пространством мерцающей поверхности воды, и легкий ветерок, теребящий волосы.

Природа игнорирует мой гнев. Игнорирует все мои эмоции. Я не могу ей пожаловаться, обратиться к ней или рассердиться на нее.

Природе нет до меня никакого дела.

Личные сообщения форума Моря чудовищ

18:43 21 – март – 17

Таящаяся: Наконец-то выбралась из ада.

вызывающийдождь: Хаха перестань, походы это не так уж плохо. Грязь! Свежий воздух! КОСТРЫ!

Таящаяся: Уверена, с тобой что-то не так. Никто не может до такой степени любить костры.

вызывающийдождь: Костры – это потрескивающее счастье. Как оно было?

Таящаяся: Родители обнаружили у меня телефон и забрали его. Не разрешили взять с собой блокнот и вообще ничего. Разве он составил бы такую уж большую проблему?

Таящаяся: Прости, я знаю, что не должна была жаловаться на это. Всего-то несколько дней. Но они постоянно вытворяли что-то в этом роде, и я не понимаю, почему они не могут остановиться.

вызывающийдождь: Думаю, они хотят общаться с тобой. А когда ты работаешь, то отгораживаешься от всего.

Таящаяся: Ну и что? Ты тоже так поступаешь.

вызывающийдождь: Когда я говорю «отгораживаешься», то имею в виду, что мне приходится стаскивать тебя со стула, чтобы завладеть твоим вниманием. Это не слишком нормально. Разве ты не говорила, что чуть не пропустила Рождество, потому что работала?

Таящаяся: Да, но у меня была срочная работа. Очень важная.

вызывающийдождь: Может, они в чем-то и правы. Нет ничего хорошего в том, чтобы столько работать с такой интенсивностью. Может, тебе следует посоветоваться с кем-то по этому поводу.

Таящаяся: Вот это мило. Это ты мне говоришь, что я должна с кем-то посоветоваться.

вызывающийдождь: Не сердись, Элиза. Я пытаюсь помочь.

Таящаяся: Я не просила о помощи.

вызывающийдождь: Ты и не должна была просить.

18:55 21 – март – 17

вызывающийдождь: Ты меня игнорируешь?

19:03 21 – март – 17

вызывающийдождь: Прекрасно.

Глава 30

В понедельник стою у своего шкафчика, и мне кажется, что пол трясется под шагами идущего ко мне Уоллиса, рассекающего море учеников, которые стараются поскорее убраться с его пути. Он не выглядит сердитым. Он никогда не выглядит сердитым в школе. А просто безучастным. Запах мыла «Ирландская весна» окутывает все вокруг, когда он останавливается в двух футах от меня и тычет мне под нос листок бумаги. На нем единственная строчка, выведенная его безупречным, похожим на машинопись почерком.

Ты очухалась?

– Очухалась, – говорю я.

Он кивает, убирает листок в карман и прислоняется к соседнему с моим шкафчику. Смотрит он куда-то в другую сторону коридора. Я знаю, он прав и я иногда слишком уж увлекаюсь своей работой. Знаю также, что не была неправа, даже если это прозвучало не слишком мило, когда намекнула, что ему следует показаться кому-нибудь. Следовало бы извиниться. Но если я скажу, что мне жаль, это будет означать, что я считаю, будто ему не нужно ни с кем советоваться.

К концу внеклассного урока создается впечатление, что Уоллис простил меня, по крайней мере отчасти, потому что он присылает мне ссылку на лучший, по его словам, фанфик на тему пятой книги «Детей Гипноса». А к ланчу он вручает мне следующую главу своего варианта «Моря чудовищ». Говорит, что близок к завершению первой книги в серии и окончил бы ее быстрее, если бы столько не навалилось на него в школе.

Проглатываю новую главу. И не слишком понимаю: я в полном восторге потому, что он пишет на придуманную мной тему, или же он просто очень талантлив. Мне нравится считать, что верен второй вариант. Он никогда не выказывает желания показать мне его оригинальные работы, и я никогда не прошу его сделать это. Не представляю, что скажу ему, если они мне не понравятся.

Он тоже никогда не просит меня показать мои оригинальные работы. Иногда я уверена в том, что по той же самой причине. Но в другое время гадаю, а не безразличны ли они ему. Что, если, как и большинству фанатов «Моря чудовищ», ему неинтересно, есть ли во мне что-то еще.

«Море чудовищ» процветает. Минимум пять страниц в неделю, а то и целая глава, если я в ударе. Макс, когда он в Интернете под именем Кузни_Ришта, вынужден особенно много сражаться с троллями. Эмми приходится подключаться каждую пятницу и следить за сайтом, чтобы он не упал. По понедельникам и средам в три часа у нас каждые две недели проходит обязательная чат-сессия, где мы не упоминаем «Море чудовищ», а разговариваем о том, как Эмми заканчивает свой первый год в колледже («Я еще жива»), и о том, как Макс относится к своему новому боссу («сущий демон»).

Выходные я посвящаю Уоллису. Субботы мы проводим с Коулом и Меган, если она может присоединиться к нам, а также с Лис и Чандрой – по компьютеру, если они доступны. Встречаемся мы не всегда в «У Мерфи». Иногда идем играть в боулинг в «Блю-лейн». Как-то мы пошли в парк за нашей школой, где Уоллис и Коул учили меня бросать крученый мяч, а затем по очереди бегали с Хэйзел на плечах, а я тем временем объясняла Меган, как рисовать карандашом пейзаж – большое поле и лес вдали. Спустя какое-то время я вручила ей бумагу и карандаш и лишь давала указания, а рисовала она сама.

– У тебя действительно здорово получается, – говорит она, заправляя за ухо прядь волос и косясь на деревья. – Я хочу сказать, ты хорошо умеешь учить.

– Правда? Несколько лет тому назад я пыталась заниматься со своими братьями, и они обозвали меня злюкой.

– Нет, ты не злюка, – рассмеялась Меган. – Просто немного строгая. Но это хорошо.

Хэйзел радостно визжит. Уоллис поднял ее высоко над головой, будто она сидит в самолете, а Коул притворяется вражеским самолетом, который она должна сбить.

Я больше не называю их «друзья Уоллиса». Они наши друзья. В первую очередь и все еще в основном его, но уже и мои. Я беседую с ними на форумах под ником Таящаяся, даже если Уоллис в этих беседах не участвует. Для кого-то, может, все это и пустяки, но для меня значит очень много.

Когда я не с ними или не общаюсь с Эмми и Максом или с Уоллисом, то присматриваюсь к себе. Стараюсь удостовериться, что не ушла в работу с головой. Но с пятью страницами в неделю это легче сказать, чем сделать. Особенно потому, что комикс уже близок к завершению. Если я все рассчитала правильно, то закончу его к выпуску из школы. Может, я даже не пойду на церемонию вручения диплома, а буду сидеть за компьютером и сама выкладывать заключительные страницы «Моря чудовищ», и планировщик тогда не понадобится.

Я знаю, как все закончится. Как закончится история. Предвижу реакцию фанатов.

Это будет великолепно.

Затем в школе появляется номер «Уэстклиффской звезды», посвященный выпускному.

Эта газета каждый год подробно освещает всего две темы. Первая, разумеется, это Уэллхаусский поворот. Вторая – выпускная церемония в Уэстклифф-Хай. Родители пишут краткие заметки о своих детях-выпускниках и присылают их в редакцию, и газета печатает их с самыми ужасающими фотографиями, какие только может найти, и все в школе читают это и смеются над детьми, уничижительные моменты из жизни которых смакуют родители других детей.

Мои папа с мамой готовились к этому событию с того самого дня, как мы вернулись из весеннего похода. Они говорят, мне понравится то, что они напишут. Очень понравится.

Когда я прихожу утром в школу, класс миссис Граер весь завален «Уэстклиффской звездой», и все читают ее. Я хватаю номер, меня переполняет страх, по спине бежит пот. Ну, давайте взглянем, что такого травматического написали обо мне родители – теперь все могут прочитать про гадкую Элизу. Я направляюсь к своему стулу.

Меня сопровождает взгляд миссис Граер. Она исключительно прямо сидит на своем месте, глаза широко открыты, перед ней развернутая газета. Обычно она не смотрит на меня вот так, значит, я чем-то измазала лицо, либо родители действительно понаписали что-то такого, чего не следовало писать. Боже, вдруг они поместили мою фотографию в младенчестве? Может, они рассказали какую-нибудь историю из тех времен, когда я изо всех сил пыталась ударить по мячу для соккера и так жестоко промахнулась, что плашмя упала на землю.

Спешу к моему столу, сажусь, сняв рюкзак, и раскрываю газету. Перелистываю страницы, и руки у меня дрожат: рассказы о детстве, сломанных руках и бейсбольных играх, школьных постановках и днях рождения. Они следуют в алфавитном порядке, а я умудрилась пропустить свое имя и теперь листаю газету назад. Вот она я. Ужасная школьная фотография – я в седьмом классе, у меня сальные волосы, и брекеты, и самая настоящая водолазка. Водолазка типа тех, которые носили в шестидесятых. Мои родители никогда не были великими писателями, но сумели настрочить целый параграф.

Элиза Мерк

Мы так гордимся нашей Элизой, нашим первым ребенком. Сейчас она такая же упрямая и увлеченная, какой была всегда. Эти восемнадцать лет оказались длинной дорогой, на которой было много ухабов и поворотов, но она так многому научила нас: как быть родителями – и людьми. Она любит яйца вкрутую, толстые носки и музыку, которую, может, запускает слишком громко (но покажите нам подростка, который не делает этого?). И самое лучшее – это то, что она художница и больше всего на свете обожает свой веб-комикс «Море чудовищ». Она потратила столько времени на придумывание этой истории, так много вложила в нее и все создала буквально с нуля. Не важно, куда она поступит и чем будет заниматься в дальнейшем, в любом случае она добьется успеха. Элиза, мы любим тебя.

Питер и Анна Мерк

Я поднимаю глаза, в комнате стоит тишина. Не потому что все вдруг разом замолчали, а потому что в ушах у меня такой звон, что его ничем не прошибить. Комната расширяется и сужается. Стены куда-то уплывают, свет меркнет. Сердце колотится в груди.

Миссис Граер идет по проходу с газетой в руке. Останавливается у моего стола. Такое впечатление, что говорит она очень медленно.

– Элиза. Это правда? – Она поднимает газету. Та раскрыта на рассказе обо мне и на моей идиотской физиономии. – Ты… ты создала «Море чудовищ»?

Меня сейчас вырвет. Я прижимаю руку ко рту.

– Потому что я… ну, я, возможно, не должна была показывать тебе это, но…

Миссис Граер подвертывает рукав. Она вечно носит вещи с длинными рукавами, кардиганы поверх летних платьев, свитера, даже летом, и теперь я понимаю почему: по ее предплечью идет четкая, сделанная черными чернилами надпись:

«В МОРЕ ОБИТАЮТ ЧУДОВИЩА».

Самая известная цитата из моего произведения вытатуирована на руке учительницы по внеклассным занятиям. За спиной миссис Граер в класс входит Уоллис. Большой, неуклюжий Уоллис. Обычно он двигается медленно, но сегодня в этом замедленном мире у него все получается быстро, слишком быстро. Он подходит к столу, на котором лежит пачка газет. Берет номер. Открывает его. Я знаю, что он первым делом будет искать заметку обо мне, поскольку мое имя идет раньше его. Он увидит, что написали родители. Он читает медленно, но не настолько медленно.

Вскакиваю со стула, отталкиваю в сторону миссис Граер и подхожу к Уоллису как раз вовремя, потому что успеваю вырвать газету из его рук.

– Не читай это!

Прижимаю газету к груди, тяжело дышу, не в силах заглотить достаточно воздуха. На нас оборачиваются. Взгляды отрываются от газет. Уоллис смотрит на меня. Смятение, а может быть, и страх проступают на его лице.

– Не… не читай это, – снова говорю я. Несколько человек уже листают газеты, выискивая мою страницу. Уоллис смотрит на них, на меня, на газету. Затем тянется к другой. Я пытаюсь остановить его, но большая рука берет сначала одну мою кисть, потом другую, и таким образом он удерживает меня, как ребенка. Кладет газету на стол и открывает ее.

– Нет… Уоллис, не читай это… пожалуйста, пожалуйста, не читай…

Я висну у него на руке, стараясь оттолкнуть его от стола, от газет, но он такой сильный. Теперь я шепчу. Другие не могут меня слышать. При виде моей фотографии брови Уоллиса морщатся. Он смотрит на текст и начинает читать. Подлинный ужас охватывает меня, как еще одна рука, которая больше его руки. Я понимаю, что он дочитал до конца, потому что с его лица исчезают все краски, словно кто-то отрубил ему голову и кровь из нее вылилась наружу. Он смотрит на меня. Тычет пальцем в страницу – достаточно сильно, так что бумага рвется. Снова тычет. Это правда. Это правда, это правда.

– Я хотела сказать тебе. – Я даже не знаю, говорю ли я это. – Хотела сказать тебе, хотела, но не знала как…

Он отбрасывает мои руки, словно они источают яд, делает шаг назад, разворачивается и выходит из класса. Я пытаюсь бежать за ним, но ладонь миссис Граер ложится на мое плечо. Она что-то говорит. Я сбрасываю ее руку. Кто-то сзади произносит:

– Боже Святый, это ты придумала «Море чудовищ»?

Выбегаю в коридор. Уоллиса там нет. Пол качается перед моим лицом, в углах глаз становится темно.

Спустя одно-два мгновения головокружение проходит.

По крайней мере это показалось мне одним-двумя мгновениями. А может, прошло несколько минут. Может, полчаса, потому что когда я прихожу в нормальное состояние, звенит звонок и ученики вываливаются в коридор.

Я иду на первый урок без рюкзака.

* * *

После каждого следующего урока на меня все больше и больше таращатся в коридоре. Люди что-то говорят, но я не слышу о чем. Я больше не вижу Уоллиса, что удивительно, учитывая его габариты. Мое тело – чайная чашка, и все внутренние органы сплющены внутри ее. Возможно, у меня аллергия. Ведь, в конце концов, на дворе весна.

Уоллис должен будет поговорить со мной за ланчем. Он не станет есть без меня.

Пристраиваюсь к стайке учеников, стремящихся в столовую, и они буквально вносят меня в дверь. По другую ее сторону я выпадаю из толпы, как лист, унесенный потоком воды. Какое-то время стою неподвижно, не в силах сориентироваться, затем вижу очереди за ланчем. Если я возьму что-нибудь поесть и найду Уоллиса, это будет хорошо.

Передо мной вырастает чья-то фигура. Высокая. Дешан Джонсон. Он протягивает мне что-то. Сложенный лист бумаги. Моя рука берет его, словно во сне, кажется, что мое тело ведет себя как хочет без моего на то разрешения. Разворачиваю лист.

Это мой рисунок. Тот, который Трэвис украл у меня в октябре.

– …действительно жаль, – говорит Дешан. – Трэвис вел себя как последняя сволочь… хотел вернуть его раньше, но не было возможности… это действительно круто, что ты нарисовала «Море чудовищ»… мой брат подсадил меня на него…

Меня могло вырвать на его ботинки, если бы я простояла там немного дольше, и потому, спотыкаясь, я прохожу мимо. Уоллис должен быть где-то здесь. За нашим столиком. По всей вероятности. У окна. Я смотрю. Его там нет.

Встаю в очередь и пялюсь на кошелек девочки передо мной. Не помню, что ставлю на свой поднос, пока не дохожу до конца и кассирша не пробивает мне две тарелки томатного супа, овощной салат, пригоршню пакетиков с горчицей и мороженое в рожке. Мороженое – это для Уоллиса. Уоллис любит мороженое.

Выхожу из очереди и снова смотрю на столик. Его по-прежнему там нет. Оглядываю столовую. Его нет ни в одной из очередей. Ни за столиками у двери, ни у стены. Он во дворе? Сегодня для этого слишком холодно.

Головы поворачиваются. На меня смотрят. Столько глаз. Иду к нашему столику. Мир снова кренится набок. Я словно пакетик с горчицей, который сжал в руке маленький ребенок. Его рука сдавила мое сердце, мои легкие, мои глаза, и я вижу только то, что прямо передо мной. К моему лицу прилипают волосы. Одна из мисок с томатным супом падает с подноса и заливает белый пол.

Кто-то зовет меня по имени. Я в растерянности.

Возможно, он сказал не мое имя, а «ЛедиСозвездие».

Иду прямо по супу. Где он? Он должен быть здесь.

У меня готовы страницы «Моря чудовищ», чтобы выложить на этой неделе? Не могу вспомнить. Должно быть, готовы. У меня большой задел.

Мама с папой не должны были писать об этом в газете.

Здесь так жарко. Почему здесь так жарко? Я умру, если мои легкие не выберутся из чашки.

Где Уоллис?

Я на сто процентов умру.

Он должен быть здесь, чтобы я отдала ему его дерьмовое мороженое.

Господи, я умираю.

Мой поднос стукается о край стола, и упирается мне в живот. Выскальзывает у меня из рук. Ноги подкашиваются.

Наступает темнота.

Властители дум :: Разделы :: Веб-комиксы

ТАЙНА ЛЕДИСОЗВЕЗДИЕ РАСКРЫТА

отправлено в 11:03 05 – 06 – 2017 пользователем

БлаженныйШут

Леди и джентльмены, в этот величайший из дней я доношу до вас информацию, долго ожидаемую пользователями Интернета. Подлинная личность ЛедиСозвездие, художницы, которая ревностно охраняла свою анонимность, была раскрыта не кем иным, как местным СМИ. Кликните картинку и удивляйтесь.

ElizaMirk.jpg

+90/-21 | 43 комментария | ответить | пожаловаться

Личные сообщения форума Моря чудовищ

13:15 (полбяныехлопья присоединился (-ась) к беседе)

полбяныехлопья: Э??

полбяныехлопья: Что случилось?!?!

13:16 (Корова_Апокалипсиса присоединился (-ась) к беседе)

Корова_Апокалипсиса: ее здесь нет, да?

полбяныехлопья: Да

полбяныехлопья: Она сейчас в школе

полбяныехлопья: Думаешь она знает??

Корова_Апокалипсиса: понятия не имею.

Корова_Апокалипсиса: элиза, мы пытаемся исправить ситуацию, насколько это в наших силах. но, возможно, уже поздно… властители дум вцепились в новость мертвой хваткой.

Корова_Апокалипсиса: а когда властители во что-то вцепятся, то уже не отпустят.

Глава 31

Когда я была младше, родители записали меня в бассейн на уроки плавания. Там занимались тридцать ребятишек, которых учили держаться на воде и плавать на спине. Я постоянно спотыкалась о собственные ноги, играя в соккер, в баскетболе меня все время сшибали с ног, и мама с папой понадеялись, что с плаванием дело у пойдет лучше.

В то время я все еще хотела доставить удовольствие родителям, оправдать их ожидания. Мне хотелось добиться успеха хоть в чем-то. Не получалось. Я не особо любила плавание, но если у меня есть к нему хоть малейшие способности, я буду плавать.

Дело не пошло. Когда инструктор попытался научить нас просто лежать на спине – тому, что у всех получалось само собой, – я наглоталась через нос воды и стала беспорядочно махать руками. Мне сказали, что я могу прекратить заниматься. Но я продолжала пытаться.

В последний день занятий один из мальчиков подначил меня нырнуть до дна бассейна в самом глубоком его месте. Я сделала это. Вернее, попыталась. Пальцы коснулись дна, и я устремилась вверх, осознавая, что воздух в легких кончается. На расстоянии трех четвертей до поверхности воды из-за кислородного голодания у меня пропало зрение, и мои руки и ноги только и могли, что опять-таки колотить по воде. Когда я наконец вынырнула, облегчение от того, что я могу вздохнуть, было подпорчено тем, что сделала я это слишком резко и холодный воздух обжег мне легкие. В голове гудело.

Пробуждение после столовой похоже на выныривание с глубины. Пульсирующая боль, холодный воздух. Я понимаю, что лежу в узкой больничной палате. Мои глаза крепко зажмуриваются от яркого света, льющегося с потолка.

– Анни, приглуши свет. – Свет становится тусклым.

– Эй, Эггз. Ты меня слышишь?

Снова открываю глаза. Рядом с кроватью сидит папа. Мама идет к нему от стены с выключателем на противоположной стороне комнаты. Пытаюсь сглотнуть, но мой рот словно наждачная бумага.

– Да.

Они оба улыбаются. Мама проводит рукой по лицу.

– Что случилось? – спрашиваю я.

– Ты споткнулась в школьной столовой и ударилась головой о стол. – Папа протягивает руку к моему лбу. Мне нет нужды трогать его, чтобы понять, что на нем повязка. – Так много крови… Как ты себя чувствуешь?

– Голова болит, – отвечаю я. – Очень сильно.

– С тобой все было хорошо, когда ты выходила из дома утром? – спрашивает мама. – Ты позавтракала?

Я ничего не отвечаю, потому что наконец вспоминаю причину, по которой потеряла сознание, и те руки снова сжимаются вокруг меня. Это страшно. У меня перехватывает дыхание.

Они рассказали всем о ЛедиСозвездие. Теперь обо мне знает вся школа. Знает весь город.

Знает Уоллис.

– Как долго это продолжалось? – спрашиваю я.

– Сколько прошло времени с того, как ты упала в столовой? – Папа смотрит на часы. – Наверное, полтора часа. Они не захотели рисковать, вызвали «Скорую», и она привезла тебя сюда. Вот-вот придет доктор проверить, как ты.

– Вы рассказали им. Вы написали об этом в газету. – Мои глаза затуманивают слезы. Комната вращается, но я по-прежнему лежу на кровати.

– Рассказали им… ты имеешь в виду заметку, посвященную выпуску? – Мама моргает и переводит взгляд на папу. – Это всего-навсего «Звезда», Элиза, ее никто не читает. Мы не думали, что если упомянем веб-комикс, то это будет иметь хоть какое-то значение. И ты так его любишь – и мы действительно гордимся тобой. Мы думали…

– Его читают миллионы людей! Комикс! – Пытаюсь подняться, надеясь, что в сидячем положении у меня будет не так кружиться голова. Но это не помогает. – Миллионы людей! И некоторые из них живут здесь!

Они найдут меня. Они узнали, кто я, и теперь найдут меня.

– Эггз. – Папа кладет руку мне на плечо, чтобы уложить обратно, на его лице проступает беспокойство. Думаю, он не слышал, что я только что сказала.

– Здесь живет Уоллис, – говорю я, отпихивая его руку. – Где он? Он сюда не приходил, верно? – Он не должен видеть меня такой.

Мама хмурится:

– Он ничего не знал? Я думала, ты уже все рассказала ему.

– Конечно, Уоллис ничего не знал! Никто не знал!

Спускаю ноги с кровати и неожиданно чувствую сильное головокружение. Словно сейчас опять упаду в обморок.

Открывается дверь, и входит доктор. На его халате вышито «ХАРРИС». Он бросает папку на стол и спешит ко мне.

– Элиза, как ты себя чувствуешь? – Доктор Харрис осторожно укладывает меня обратно в кровать.

– Не могу дышать, – отвечаю я. – Кружится голова.

– Ты можешь дышать. Дыши глубоко. Животом. – Он поднимает мои ноги и просовывает между ними мою голову. Дышу, как он велит, и спустя минуту голова приходит в норму и комната прекращает вращаться. – Здесь ты в безопасности. В палате только ты, я и твои родители.

– Да.

В углу тихо гудит аппарат «белый шум». Мои внутренности расслабляются.

– Ты очень неудачно ударилась лбом, – говорит доктор Харрис. – Может остаться небольшой шрам. Перед тем как упасть, ты чувствовала себя так же?

– Да. Только хуже.

– А раньше с тобой такое бывало?

– Нет.

– Можешь точно описать мне свои ощущения?

– Я, э… Я не могла дышать. Кружилась голова. Видела только то, что передо мной, и казалось, будто меня протаскивают через узкую трубу. Я думала, что умираю. Думала, что умру на глазах у всех.

– Она сказала… Ну, что мы написали в газету о том, о чем не должны были писать, и это может стать причиной проблем в школе, – говорит мама, глядя на меня. – Это действительно так?

Доктор Харрис кладет руку мне на спину.

– Возможно. Думаю, у тебя случилась паническая атака. Причиной таких атак может стать состояние сильного стресса в результате больших перемен в жизни, смерти близкого человека, ну и тому подобных вещей.

Моя голова по-прежнему находится между колен, я опускаю ее еще ниже. Лоб пульсирует.

– Я могу рекомендовать вам прекрасного терапевта, которая помогает множеству подростков с такого рода проблемами – паническими атаками и тревогой, – говорит доктор Харрис. – Одна паническая атака – не страшно, но если они будут повторяться, то это уже признак серьезного заболевания. Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы избежать повторений.

Паническое расстройство? У меня нет панического расстройства. Паническое расстройство упоминалось в курсе по психологии, который я выбрала в прошлом году, и я прочитала об этом половину параграфа.

Доктор Харрис говорит, что я могу ехать домой, но не должна возвращаться сегодня в школу – тем более что уже поздно – и если мне не хочется, я могу не ходить туда и завтра. Затем он провожает нас, и мама с папой ведут меня к машине, где усаживают на заднее сиденье рядом с непонятно откуда взявшимся рюкзаком. Я стараюсь не думать о «Море чудовищ».

Известно ли все это сообществу фанатов? Им уже рассказали? Они поверили или решили, что это очередной слух?

На протяжении нескольких лет ЛедиСозвездие «обнаруживали» не один раз. Обычно какой-нибудь фанат хотел обрести небольшую популярность, но потом другой фанат изучал вопрос досконально, и все опровергалось. Но на этот раз все правда, а правда имеет обыкновение держаться на плаву. Правда – худшее из чудовищ, потому что с ней нельзя справиться.

Когда мы добираемся до дома, он оказывается пуст. Там только Дэйви, он подбегает к двери и медленно трется о мои ноги, так что у меня подгибаются колени. Черч и Салли все еще в школе. Мама с папой хотят уложить меня на диван в гостиной, но я настаиваю на том, что мне лучше спать в собственной постели. Они помогают мне взойти по лестнице и принимаются за дело – готовят куриную лапшу и имбирную газировку.

Я впускаю Дэйви в свою комнату и закрываю за ним дверь. Сажусь за компьютер и трясу мышью, чтобы пробудить ее к жизни. Рабочий стол кажется таким тихим и безжизненным. Запускаю браузер и иду на форум.

Там царит хаос.

Для постороннего взгляда онлайн-форум – это отдельные сообщения, собранные вместе. Тем же, кто знает, как он устроен, форум рассказывает историю. И история форума «Моря чудовищ» имеет «заголовок»: «Элиза Мерк: фальшивка или правда?» Не заходя в подфорумы и в темы, вижу, что большинство уверено, что правда. Они нашли статью в «Уэстклиффской звезде» и те рисунки, которые Уоллис уговорил меня выложить в Интернет. Они нашли меня.

Я залогинена как ЛедиСозвездие, и входящих сообщений так много, что вместо цифр на иконке появляется многоточие. Спустя полминуты после того, как я логинюсь, сообщения запруживают правую сторону моего экрана. От людей, которых я знаю, и от тех, кого не знаю. От друзей и от троллей. Сначала ручеек, а потом, когда люди понимают, что я в онлайне – настоящий поток. Их так много, что страница начинает тормозить. Я не успеваю читать их.

Разлогиниваюсь и захожу снова как Таящаяся.

Здесь еще хуже. На иконке входящих тоже многоточие, но все же, когда я получаю новые сообщения, то успеваю их прочитать. По крайней мере одно.

Я ТОЛЬКО ЧТО ВИДЕЛ, ЧТО ТЫ ЗАХОДИЛА

КАК ЛЕДИСОЗВЕЗДИЕ

ТЫ РАЗЛОГИНИЛАСЬ ТАМ И ЗАЛОГИНИЛАСЬ ЗДЕСЬ

ЭТО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ СОВПАДЕНИЕМ

ЭТО ПРАВДА ТЫ?

В окошке появляется моя фотография из школьного альбома за этот год. А вовсе не та кошмарная, что была в газете. Откуда у этого человека моя фотография?

Разлогиниваюсь и закрываю браузер. Мой желудок сводит судорога.

Отодвигаю стул от стола и снова помещаю голову между колен. У меня нет головокружения и проблем с дыханием, как прежде, но в результате я все равно чувствую себя лучше. Сжавшееся пространство напоминает о том, что я одна в комнате.

Беру телефон и открываю мессенджер. Все сообщения Таящейся тут тоже есть, но по крайней мере в телефонном приложении я могу отфильтровать переписку с Эмми и Максом.

«Исправить ситуацию». Они пытались исправить ситуацию. Издаю истеричный смешок. Как можно исправить подобную ситуацию? Все. Фэндом победил. Я проиграла. Элизу Мерк поглотили волны моря.

Переключаюсь на переписку с Уоллисом. Там ничего нового, и писем от него тоже нет. И эсэмэсок. И позвонить мне он не пытался.

А с какой стати ему мне звонить? Я лгала ему многие месяцы. Все то время, что знаю его. Можно сказать, это была не совсем ложь; просто я опускала некоторые детали, но это опять-таки ложь. На его месте я бы возненавидела меня.

На лестнице слышны шаги. Убираю телефон, выключаю монитор и сворачиваюсь клубочком на кровати рядом с Дэйви – тот лежит тихо и позволяет мне пользоваться им как подушкой. Мои ноги дрожат. Мама тихо стучит в дверь.

– Тебе лучше? – спрашивает она.

– Немного.

Она улыбается и убирает волосы у меня со лба, стараясь не касаться повязки.

– Хорошо. Попробуй немного поспать.

Я не сплю. Смотрю на компьютер в другой части комнаты, темный и тихий, и гадаю, какие штормы бушуют во всезнающем Интернете.

Это был всего лишь вопрос времени. С того дня, когда я впервые увидела в классе Уоллиса. С тех пор, как начала общаться с его друзьями. С тех пор, как сказала себе, что попробую.

Я забыла, что на такой глубине нет воздуха.

Глава 32

Интернетовским сплетникам не потребовалось и дня, чтобы обсудить новость со всех сторон. К следующему утру даже люди, далекие от фэндома «Моря чудовищ», знают, кто я такая и откуда я. Они знают, что я старшеклассница. Знают, что у меня есть собака и два младших брата. Не уверена, что у них есть мой адрес и номер телефона, но если еще нет, то скоро будут.

То обстоятельство, что я столько времени была анонимна, подлило масла в огонь. Моя анонимность была своего рода игрой, загадкой, которую надо было решить. Анонимность в Интернете – дело недолговечное, и им всем известно об этом.

ЛедиСозвездие была пиньятой, которую они лупили палками, а я стала выпавшим им призом.

Читаю сообщения. Знаю, я не должна этого делать, но не могу удержаться, и мне не хочется ни рисовать, ни читать, ни даже смотреть «Собачьи дни». Так что часы тянутся медленно. Большинство из посланий короткие. Я могла бы составить из них хронику. Сначала люди ни в чем не уверены – одни действуют намеками, чтобы понять, верны ли слухи, другие спрашивают напрямую. Затем они усваивают мое имя и расспрашивают о деталях. Тащатся от того, что я девушка, да к тому же тинейджер. Что касается второго момента, то он мне более-менее понятен, но почему их удивляет то, что я девушка? ЛедиСозвездие – женщина. Тут ничего не изменилось.

Затем следуют фанаты. Некоторые из них рассказывают о том, как я вдохновляю их. Некоторые пишут, что мы очень похожи и им кажется, что мы подружимся. Другие просто благодарят меня. Им нравится, что у имени появилось лицо. Им нравится, что у имени появилось имя. Им нравится, что я теперь на виду. Что я настоящая.

Разумеется, есть и грубые послания. Подлые. Кажется, их писали не люди, а какие-то компьютерные программы, состряпанные для того, чтобы выдавать вещи, какие ни один человек не способен сказать другому в лицо. Их я тоже читаю: они как «Принглз» – может, и вредны для тебя, но, съев одну штучку, остановиться невозможно. Это своего рода американские горки, на которых мчишься только вниз. Ближе к концу я чувствую себя выжатым лимоном, кликающим мышкой, скользящим слезящимися глазами по фразам.

– Элиза? – Дверь открывается. В нее просовывается темноволосая голова. – Мама велела передать тебе, что обед готов. Я кричал снизу, но она сказала, что ты не услышишь.

– Да, – киваю я, не поворачивая головы.

– На что ты там смотришь? – Позади меня раздаются тяжелые шаги. Комнату наполняет запах мальчишеского тела, не знающего, что такое душ. Салли – быстрый маленький чертенок. Я не успеваю свернуть окно с сообщениями с форума «Моря чудовищ» и миллионом заметок, которые открыла в других вкладках, и он выхватывает у меня мышь и закрывает окно сам.

– Не читай ты весь этот мусор. – Он и в самом деле сердится. – Люди – идиоты, и ты не должна внимать их излияниям. Пошли, обед готов.

Он опоздал, но ему это неизвестно. Я уже все знаю. Я читала новые сообщения по мере того, как они появлялись на экране. И те, что приходили ЛедиСозвездие, и адресованные Таящейся. Комментарии к новостным заметкам. Ответы на пост на сайте Властителей дум и на посты на форуме «Моря чудовищ». Хорошие, плохие, отвратительные.

Встаю и ковыляю вниз вслед за Салли.

Я заявила, что больна, и не пошла в школу и на следующий день. В пятницу. Страницы «Моря чудовищ» публикуются автоматически. Мне трудно заставить себя прикоснуться к клавиатуре, а тем более зайти на сайт, чтобы выложить их. Я не могу также находиться рядом со своим графическим планшетом. Или с карандашом и бумагой. Я даже думать не могу о рисовании.

Я даже думать не могу о «Море чудовищ». Крыло ворона, плавник ползуна, длинный шарф, сабля, большие водные пространства, часы, планеты, звезды. От всего этого меня тошнит. У меня пропал интерес к страницам и панелькам. К тому, чтобы сводить воедино сюжетные линии. Конец истории, такой близкий, выскальзывает из моих ослабевших пальцев и уносится прочь.

Я больше не в состоянии делать это. Сила, двигавшая мной, иссякла.

Срываю со стен плакаты с «Морем чудовищ». Засовываю комплект графических романов под подушку. Срываю со стен все фанатские рисунки, которые кто-либо когда-либо присылал мне, все маленькие мягкие игрушки, и стикеры, и в особенности костюм Кайт Уотерс. Даже Мистера Великолепное Тело с его недостающими глазами. Все, что можно засунуть в мусорку.

Когда позже мама заходит проведать меня, я лежу на постели в обнимку с Дэйви. Она видит голые стены и переполненную корзину для мусора и спрашивает, хорошо ли я себя чувствую. Я вру ей. Она уходит.

В этот день нам звонит репортерша из «Уэстклиффской звезды» и спрашивает, может ли она взять у меня интервью. Подошедший к телефону Салли посылает ее куда подальше.

Папа не слишком искренне ругает его. Это в первый раз. Когда начинают поступать еще звонки – мне не говорят, кто звонит, – папа перестает ругаться и советует звонящим забыть наш номер.

Мама с папой перемещаются вокруг меня, словно я наэлектризована. Обмениваемся парой слов. Соблюдаем дистанцию до тех пор, пока им не приходит в голову проверить шов у меня на лбу. Мне бы хотелось думать, что им плохо, но вряд ли они полностью осознают, что натворили.

Вечером Черч и Салли приходят ко мне в комнату – как раз в то время, когда должны быть выложены страницы «Моря чудовищ» – и садятся на постель по обе стороны от меня смотреть повторы «Собачьих дней». По крайней мере я снова начала что-то делать. Постоянно притупленный мозг не кажется такой уж плохой вещью. В качестве подношения Салли и Черч приносят миску со сваренными вкрутую яйцами – она больше, чем голова Черча. Мы едим их вместе. Они смеются над глупыми персонажами. Я соглашаюсь, что персонажи глупы.

– Ты разговаривала с Уоллисом? – спрашивает Черч, когда заканчивается третий эпизод.

– Нет, – говорю я, ковыряя скорлупу.

– Мы сегодня видели в школе его сестру, – замечает Салли. – Э, Люси.

– О'кей.

Бросаю скорлупу в еще одну принесенную ими миску и осторожно откусываю от яйца, стараясь не повредить зубами затвердевший желток.

– И что она сказала? – спрашиваю я.

– Сказала, что он действительно очень огорчен.

– И что мы должны попытаться убедить тебя поговорить с ним, – добавляет Черч.

Мне хочется заявить, что это не моя обязанность делать его счастливым, но мне необходимо оправдаться перед ним убедительнее, чем я сделала это в классе миссис Граер. И все же каждый раз, когда я думаю о том, чтобы написать ему – просто написать два слова, – то сразу же представляю, как он игнорирует меня, плюет в лицо, собирает все рисунки, которые я нарисовала для него, и сжигает.

– Я подумаю об этом, – говорю я.

Я подумаю об этом. А ведь надо еще принудить себя явиться в школу в понедельник.

Глава 33

В понедельник я еду не в школу, а на парковку ближайшего продуктового магазина. Паркуюсь в дальнем углу и забираюсь на заднее сиденье, чтобы немного прикорнуть. Скоро в машине становится слишком душно, и мне приходится открыть окна. Когда уроки в школе должны закончиться, возвращаюсь домой. На следующий день все повторяется.

Я заявляюсь домой, и мама говорит:

– Звонили из школы. Сказали, что ты пропустила два дня подряд без объяснения причин.

Немного мешкаю у подножия лестницы:

– О. Да. Я просто… Я поехала туда, но плохо себя почувствовала.

– Если тебе нужно еще немного отдохнуть, я позвоню им и все объясню. – Она вертит в руках старые спортивные шорты. Позади нее на полу высится целая куча одежды, которую она собирается отдать на благотворительность.

– О'кей, – выдавливаю я и начинаю взбираться по лестнице.

– Элиза, подожди. – Мама идет вслед за мной. – Если я позвоню в школу, ты пойдешь к терапевту, которую порекомендовал доктор Харрис? Не завтра. Но может, на следующей неделе? Мы уже говорили с ней, и она сказала, что у нее будет время принять тебя.

– Зачем? – спрашиваю я равнодушно.

– Затем, что ты ведешь себя не как обычно, и мы с папой беспокоимся.

– Вообще-то я не хочу.

– Пожалуйста, сходи. Ради нас.

Пожимаю плечами. И этого ей достаточно, потому что она больше не останавливает меня.

Всю неделю я не ходила в школу, целыми днями валялась в кровати и смотрела «Собачьи дни». В результате я забыла, зачем когда-то пыталась что-то делать сама, и потому ощущаю себя просто ужасно. Мой желудок, моя голова, моя спина. Моя шея болит. Волосы у меня сальные. Единственно поэтому я заставляю себя встать и принять душ: делая это, чувствую, как из моей головы вымывается жир. Я так устала быть грязной, так устала ощущать, что мое тело – это вещь, которую я должна постоянно таскать за собой. После душа опять падаю на кровать. Из-за голых стен моя комната кажется могилой, но у меня нет сил заново украсить ее.

В конце недели в Интернете не появятся страницы «Моря чудовищ». Я не заходила туда, чтобы узнать, что сообщество фанатов думает о последних новостях. У меня исчезла воля. Воля к рисованию, к разговорам, к тому, чтобы делать хоть что-то. Там, где «Море чудовищ» обволакивало мое сердце, больше ничего нет.

Может, это нормально. Те вещи, что значат для тебя больше всего, оставляют после себя самые большие дыры.

В генерале Уайте было что-то определенно неоркианское, но что именно, Эмити не могла определить. Весь он был какой-то острый, как будто сварен из листов металла, одет был в военную форму Оркианского альянса.

– Если ты убьешь Фауста, – произнес он, – тебя будут чтить как героя. Может, ты даже станешь легендой. Атаки наших врагов не прекратятся, но наши шансы сравняются, а это больше того, на что мы надеялись на протяжении долгих тридцати лет.

– Сравнять шансы… – сказал Фарен. Его высокопарное спокойствие испарилось. – Если она убьет Фауста и останется в живых, то не окажется ли преимущество на вашей стороне? Точно так же, как сейчас им обладают ваши соперники?

– Боюсь, я тебя не понимаю, – признался Уайт.

– Что произойдет потом? – Фарен оглядел Уайта. – Что произойдет после того, как она победит Фауста? Полагаю, вы не сможете изгнать из нее Стража. Она по-прежнему будет здесь и по-прежнему будет чувствовать, что должна спасать невиновных. И на каких врагов вы натравите ее тогда? На риштианцев? На Ангелов? Ведь ты говоришь о них, не так ли? О королях-механиках и демонах Оркуса?

Когда он произносил последнее слово, его голос почти сорвался. По коже Эмити побежали мурашки; она никогда не думала, что ей, возможно, придется сражаться с Ангелами Оркуса. Уайт невозмутимо смотрел на Фарена:

– Никто ничего не говорил о последующих врагах, мистер Нокс.

– Нокс-эйз, – холодно поправил Фарен. Он никогда не требовал – и даже не просил, – чтобы к нему обращались в почтительной ноктюрнианской форме, и это его отношение к генералу заставило Эмити на время замолчать. Он совсем перестал делать вид, что плохо говорит по-коларински. – Я ни секунды не верю, что ты позволишь ей вернуться сюда и жить спокойно, когда Фауст будет уничтожен. Твои люди последние полгода превращали ее в оружие, а до этого много лет изучали. Ты знаешь, на что она способна. Ты убедил ее, что ответственность за Фауста лежит на ней – где предел этому?

Глава 34

– Это идиотизм.

Салли стоит в двери моей комнаты, скрестив на груди руки. Я лежу на кровати и немигающим взглядом пялюсь в телевизор.

– Вовсе нет, – говорю я. – Это моя любимая серия.

– Я не о «Собачьих днях».

Поворачиваю голову и смотрю на него.

– Я о том, что ты валяешься здесь и не объясняешь маме с папой, что они наделали.

– Им это известно.

Салли закатывает глаза:

– Черт побери. Они думают, что известно, а на самом деле ничего не известно, потому что ты ничего не объясняешь.

Снова перевожу взгляд на телевизор:

– Какая разница? Дело сделано.

Он рычит:

– Если ты им ничего не скажешь, это сделаю я. – Он пулей слетает вниз. Я игнорирую происходящее до тех пор, пока не слышу, как распахивается дверь в мамин-папин кабинет внизу и Салли орет, спрашивая, может ли он взять их ноутбук.

Выскакиваю из постели и бросаюсь вниз. На кухонном столе разложено домашнее задание Черча и Салли, но оба они стоят напротив мамы с папой у стойки и что-то открывают в ноутбуке.

Пост на сайте Властителей дум. Тот, который я имела обыкновение просматривать каждый день.

– Что это? – вопрошает мама, откладывая в сторону журнал по фитнесу. Ни она, ни папа не замечают, что я в комнате.

– Это тот пост, который принес популярность «Морю чудовищ», – говорит Салли. – Сайт Властители дум, на котором люди обмениваются всякими интересными вещами. Здесь полно народа, и написать пост, который окажется наверху страницы, как этот, и будет оставаться там так долго, очень сложно.

– И посмотрите на комментарии к нему. И на лайки, – горячится Черч. – Все это реальные люди, и большинство из них читают и любят «Море чудовищ».

– Но это только маленькая часть людей, которые читают его. – Салли снова разворачивает компьютер и переходит к другому веб-сайту, который тоже показывает родителям. Форум «Моря чудовищ». – Здесь собираются его фанаты. Вы бы знали это, если бы не перестали интересоваться ее комиксом два года назад. Посмотрите на количество постов и комментариев. Посмотрите, сколько людей сейчас в онлайне.

Они ждут, пока мама с папой прокручивают страницы форумов, читая ники, заголовки постов, количество комментариев. Стоя у двери, я вижу, как папины брови сходятся, а мама прикладывает руку ко рту. Сжимаю кулаки в рукавах толстовки и держу рот закрытым.

– Этих людей миллионы, – говорит Салли. – Намного больше, чем сейчас на сайте. Они читают страницы комикса, которые Элиза выкладывает каждую неделю. Они платят за это. Вы знаете, сколько она зарабатывает? Она не выходит из своего Интернет-банка, поэтому мы видели. Это невероятно.

– Да уж, – кивает Черч.

– Вы все время изводите ее тем, что у нее не будет стипендии и прочими вещами, но она не нуждается в ней. Вы, ребята, понимаете это, или вы забили на все после того, как отправили ее к вашему налоговому консультанту?

– Но это… это просто хобби, – лепечет мама.

– Нет, не просто хобби. – Салли кладет руки на компьютер. – Не знаю, что еще показать вам, чтобы до вас дошло. Это феномен. Элиза знаменита. Не так, как кинозвезда или кто-то в этом роде, но великое множество людей хотели знать, кто она. И теперь, спасибо вам большое, они это знают.

– Никто из них не знал, кто она? – тихо уточняет папа.

– Нет, разумеется, нет, – бушует Черч. – Почему, как вы считаете, она никому ничего не хотела говорить?

– Она всегда была замкнутой. Мы думали, она не хотела привлекать к себе внимание.

– Она не хотела, – выпаливает Салли, – но не потому что… А, вы ничего не понимаете! Вечно твердите, чтобы мы были осторожны и делали правильные вещи, а потом выкидываете такое. – Он выхватывает что-то у Черча – выпускной номер «Уэстклиффской звезды». – Это была плохая идея. Очень плохая. Вы выставили ее перед миллионами людей, и далеко не все они милые и славные. Она теперь никогда не будет в безопасности. Но вы знаете, что является самым…

– Самым досадным, – подсказывает Черч.

– Что является самым досадным? – Салли разводит руки, словно охватывает и «Уэстклиффскую звезду», и компьютер, и все остальное. – Мы могли бы избежать этого, если бы вы дали себе труд погуглить «Море чудовищ». На это хватило бы полминуты. Вы хотите знать о всех других сторонах ее жизни, но никогда не обращали внимания на эту.

Делаю шаг назад, под моей ногой скрипит половица. Все четверо поворачиваются ко мне. Мама плачет. Папа бледен.

– Почему ты ничего не говорила? – всхлипывает мама. – Мы думали, это пустяк. На твоем счету никогда не было столько… налоги…

– Вы сказали ему, что мои налоги – это мое дело и вы хотите, чтобы я сама занималась ими. – Мой голос дрожит.

Папа тяжело сглатывает:

– Мы никогда ничего не выдали бы газете, если бы знали, как в действительности обстоит дело. Мы думали, это просто развлечение. Мы хотели показать тебе, что гордимся тобой. И «Звезда» – такая маленькая газета, кто вообще ее читает? Это должно было остаться между нами. Только между нами.

Снова пожимаю плечами. Они ждут, чтобы я сказала что-нибудь, но что я могу? Я должна сердиться? Простить? Но родители никогда так не извинялись передо мной. Они никогда не допускали столь ужасной промашки. И какая-то часть меня представить не могла, что такое в принципе возможно.

Мама начинает плакать всерьез. Она встает и выходит через другую дверь в коридор, ведущий в их кабинет. Черч идет за ней.

Спустя какое-то время я спасаюсь у себя наверху. Ложусь на кровать, свернувшись калачиком. По телевизору идут «Собачьи дни», звук выключен, и чувствую я себя совершенно очнувшейся. Как будто все детали проявились четче, чем прежде. Голова у меня не кружится.

Спустя десять минут Салли стучит в дверь и просовывает внутрь комнаты свою немытую голову.

– Ты в порядке?

– А я и понятия не имела, что вам столько известно о «Море чудовищ», – говорю я.

Он дергает плечом:

– Нам хотелось знать, чем ты все время занята. Ты ведь наша старшая сестра, верно? Но ты словно живешь… в другом мире. Это странно. – Он снова поводит плечами. – Мы читаем комикс. Я и Черч. И все наши друзья тоже, но мы никогда не рассказывали им, кто ты такая, потому что подозревали, что может случиться нечто подобное. Это действительно прикольно. Не то, что произошло, а то, что ты сделала. Глядя, как мама и папа ведут себя с тобой, я понимал: до них не доходит, как важна твоя работа.

– О-о. – И все это время я считала, что они ненавидят меня. – Я просто… спасибо. Сама бы я, наверно, ничего им не сказала.

Салли чешет затылок:

– Мама с папой слишком старые, чтобы что-то понять. Когда они были моложе, у них не было даже мобильников. И гуглеж вряд ли бы им помог. – Теперь он трет свой нос. – Ну, в любом случае, если тебе нужно, например, поговорить с кем-то, ты знаешь, где найти нас с Черчем.

– Это… Это здорово, в самом деле здорово. – Голос у меня тихий и тонкий, но лицо Салли оживает. После небольшого колебания он проскальзывает в комнату, закрывает дверь и садится, поджав ноги, на другой конец кровати.

– Спасибо, – говорю я.

Салли впервые на моей памяти улыбается мне.

Глава 35

Рано утром во вторник, когда родители и Салли с Черчем еще крепко спят, я сажусь в машину и еду к Уэллхаусскому повороту.

В столь раннее время на дороге нет машин, так что я паркуюсь на обочине, иду по мосту и смотрю вниз на ровное большое пространство травы около черной реки. Мир освещен лунным светом. На верху холма стоит крест, разложены вещи и игрушки. Цветы, некоторые из них свежие, некоторые завядшие – это память о людях, съехавших с поворота. Я думаю о том, а настанет ли день, когда они будут не нужны, когда поворот перестанет быть поворотом и окажется просто холмом.

Уоллис написал в письме, что он никогда не приезжает сюда. Но Ви, несомненно, должна была оставить что-то для отца Уоллиса среди этой груды подношений. У меня с собой ничего нет, кроме пижамы на мне и ключей от машины. Оглядываюсь по сторонам и вижу неподалеку на дороге гладкий камень. Беру его, тру рукавом, чтобы немного отполировать, и кладу на пустую жестянку для бейсбольных карточек, под мышку промокшего под дождем плюшевого медвежонка.

– Будем считать, что это задаток, – говорю я. – Потом принесу что-нибудь получше.

Уэллхаусский поворот окружен лесами, и потому здесь тихо, к тому же шум реки перекрывает звуки, доносящиеся от других близлежащих дорог. Сажусь на землю рядом с цветами и игрушками и медленно скольжу по склону. Как вернуться назад, соображу потом. У самой реки вижу широкий просвет в траве. Сколько машин съехали с этой дороги? Почему ее до сих пор не починили и не сделали безопаснее? Они боятся, что им не о чем будет писать в газете? Что будущее каким-то образом обернется менее интересным, если склон перестанут покрывать обломки машин, врастающие в землю?

Опускаюсь на холодную траву и смотрю на небо. Темнота проколота звездами. Из всех известных мне ноктюрнианских созвездий реальны только Большая и Малая Медведицы. Да, и, разумеется, Большой Пес, самая яркая звезда в котором – Сириус, собачья звезда, провозвестник собачьих дней лета. Это так часто упоминается в сериале «Собачьи дни», что стало самой популярной шуткой, связанной с названием шоу. Но сейчас Сириуса на небе нет.

Четырехлетняя Элиза сильно разочаровалась бы во мне.

Четырехлетняя Элиза разочаровалась бы во мне по самым разным причинам. Из-за того, что я прячусь, что большую часть учебы в старших классах ела свои ланчи в одиночестве, из-за того, что позволила себе докатиться до такого состояния. Четырехлетняя Элиза по крайней мере пыталась. Она хотела, чтобы у нее все получалось. Она делала что-то, потому что хотела делать, а не потому что ее принуждали к этому другие. Она никому не подчинялась – вряд ли кто из четырехлеток способен подчиняться кому-либо.

Но мне уже не четыре. Я не могу снова стать ей. Я не могу быть четырехлетней, не могу быть ЛедиСозвездием, не могу даже быть девушкой Уоллиса. В данный момент я могу быть Элизой Мерк, просто человеком.

Цепляюсь пальцами за траву. Над моей головой мечется летучая мышь, то закрывая от меня звезды, то снова делая их видимыми.

Здесь умер отец Уоллиса. Это место кажется слишком спокойным, чтобы машина полетела вниз по склону холма навстречу фатальной катастрофе. Могу поспорить, что Уэллхаусский поворот был ясен и безмятежен, когда это произошло. Уэллхаусский поворот не убивает людей; плохая погода, неверные решения и несчастные случаи – вот причины смертей. Уэллхаусский поворот никак не заявляет о том, что люди то и дело умирают здесь, не афиширует себя – это делает «Уэстклиффская звезда». Потому что Уэллхаусский поворот, эта маленькая прогалина, – не что иное, как сама природа, а природа безучастна к нам. Природе все равно, бросаем ли мы ей вызов, ломая при этом себе кости. Ей все равно, даже если нам так плохо, что мы готовы зарыться в землю и никогда не выбираться на свет божий.

Природе все равно, кто я такая, что в Интернете, что нет, и она не станет возражать, если я здесь немного полежу.

Глава 36

В среду, через две недели после несчастного случая в столовой, я валяюсь на полу в моей комнате, смотрю в потолок и позволяю мокрым волосам промочить ковер, и тут раздается звонок в дверь.

Слышу, как папа идет по коридору. Тихий скрип открывающейся двери. Папин приглушенный голос, говорящий «привет», а потом что-то еще, что я не могу разобрать.

Затем шаги по лестнице. Папины. У меня екает сердце. Почему он поднимается наверх? Я сейчас здесь одна.

Стук в дверь.

– Эггз? Уоллис пришел.

Уоллис пришел.

Почему пришел Уоллис?

– Я не хочу с ним разговаривать, – отвечаю я быстро и твердо. В голове у меня никаких сомнений. Я не могу разговаривать с Уоллисом. Не могу видеть его.

– Ты уверена? – Отец по-прежнему не открывает дверь.

– Да.

– Ну тогда ладно. – Он спускается вниз и идет к входной двери. Его приглушенный голос произносит что-то с большим сожалением. Ответа я не слышу, но если Уоллис и отвечает, то наверняка очень тихо.

Дверь закрывается.

Пробираюсь к окну. Оно выходит на переднюю лужайку и на подъездную дорожку, где припарковался Уоллис.

Тот тяжело идет по дорожке от дома. Сверху он представляется копной темных волос и майкой команды «Кольтс». Прижимаю лоб к стеклу. Как он может не чувствовать меня здесь? Как он может не чувствовать, что я ужасно хочу, чтобы он не ненавидел меня? Почему не понимает, как мне жаль, что все получилось так паршиво? Мне все равно, если я никогда больше не увижу «Море чудовищ», но не все равно, увижу ли Уоллиса. Мне это далеко не безразлично.

Он вертит в руках ключи. Затем останавливается, будто вспомнил что-то. Доходит до конца подъездной дорожки и оборачивается на дом.

Он обнаруживает нужное окно сразу же. Я отпадаю от стекла, у меня перехватывает дыхание. Конечно же, он знал, что я здесь – должен был знать. Он начинает ходить туда-сюда. Каждый раз, когда он подходит к дому, то смотрит на мое окно. Один раз туда-обратно, два раза, три.

Он накручивает сам себя.

Накручивает себя? Для чего ему это нужно? Он собирается штурмовать входную дверь?

Наконец он останавливается и лезет в карман за телефоном. Что-то печатает. Снова смотрит на мое окно.

Хватаю со стола телефон, уже давно покрывшийся пылью. Когда я включаю его, появляются сообщение за сообщением, но послание Уоллиса на самом верху.

Нам нужно поговорить.

Не дожидаясь моего ответа, он опять начинает печатать.

Нам действительно нужно поговорить, а мне не хочется делать это на улице.

И опять:

Если ты не впустишь меня сегодня, я приеду завтра.

Желудок сжимается. Он хочет войти, чтобы накричать на меня. Сказать, как сильно я неправа. Как ужасно я с ним обошлась. И может, тогда я закричу в ответ, что все понимаю, что чувствую это всем своим существом, будто кто-то накачал меня чувством вины.

Сажусь и стараюсь собраться. Руки обхватили колени, лоб прижат к ним. Затем заставляю себя подняться, выхожу из комнаты и иду по лестнице, делая один скованный шаг за другим. Распахиваю входную дверь и взлетаю наверх в свою комнату – оставив дверь открытой – и сворачиваюсь на постели, так что спина оказывается в углу, а в руках у меня, словно щит, зажата подушка.

Передняя дверь с щелчком закрывается. Роняю подушку. Швыряю ее через комнату.

Тяжелые ноги поднимаются по ступенькам. Встаю спиной к окну, закрываю глаза и прижимаю телефон к груди – и стою так до тех пор, пока не чувствую на себе его взгляд. Поднимаю глаза и вижу его в обрамлении дверного проема.

Он зол. Он так зол. Никогда прежде я не видела у него такого лица, даже когда он сердился на Тима, говорившего, что он не должен писать, раз это не принесет ему хороших денег. Это больше чем злость, а злость, и обида, и смятение, сплавленные воедино.

– Как ты могла… – Его челюсти сжимаются. Он смотрит на потолок. – Как ты могла не сказать мне… – Его голос падает до шепота. Он рычит и сжимает кулаки. У меня на глаза наворачиваются слезы. Он так зол. Он снова достает телефон, тяжело выдыхая через нос, словно разъяренный бык. Вытираю глаза, чтобы видеть экран.

Как ты могла ничего не говорить мне? Все это время?

Ты издевалась надо мной?

Я что, подопытное животное?

Тебе было скучно??

Я позволил тебе читать то, что я писал! Я позволил тебе прочитать все!

Я привел тебя к себе домой!

Ты познакомилась с моей семьей!

Как ты могла не сказать мне, кто ты?

Ты хотела этого?

Ты хоть думала об этом?

Слез так много, что я ничего сквозь них не вижу. Уоллис делает шаг в комнату. Тыкаю в клавиши большими пальцами, но не могу заставить телефон работать. Сильно соплю носом. Икаю. Икаю сквозь всхлипывания.

Сжимаю телефон в одной руке, а на другую наматываю край рубашки, чтобы не закрыть ею лицо. Я не могу спрятаться от него, не сейчас. Нет таких слов, чтобы он понял, как мне жаль, и оттого я плачу еще сильнее.

Моя кровать трещит под его телом. Смотрю на него и вижу, что он сидит на ней, поставив локти на колени, обхватив голову руками. Раз он не смотрит на меня, я могу снова взяться за телефон.

Нет. Я не издевалась над тобой.…

Сначала я не хотела тебе ничего говорить.

Опускаю телефон и объясняю:

– А потом увидела, как много значит для тебя «Море чудовищ», и уже не могла сказать.

Мы молча сидим несколько долгих минут, пока он не говорит спокойно:

– Я думал, что вроде как все дело в этом. Надеялся.

Поднимаю голову.

– Я думал, что бы я сделал на твоем месте? Наверное, все сказал бы, но кто знает? Может, и нет. Может, я поступил бы точно так же.

Он запускает руки в волосы, и они встают торчком.

– Не понимаю. Как ты можешь быть ей? Как я этого не распознал?

Он замолкает, словно ждет от меня ответа, но я не знаю ответа на его вопрос и потому тоже молчу.

Он снова поднимает глаза. Его взгляд скользит по моему столу, компьютеру, графическому планшету, которого он здесь прежде не видел. Затем по голым стенам.

– Что случилось с твоей комнатой? – спрашивает он.

– Я больше не могла смотреть на нее, – отвечаю я.

Он хмурится.

– А что в школе?

Я объясняю. Не знаю, понимает ли он меня, но слушает внимательно.

– Я не хочу возвращаться, – говорю я. – Я знаю: это случится снова. Даже когда я одна, я не чувствую себя в одиночестве, потому что те, кто в Интернете, наблюдают за мной. А в школе гораздо хуже, ведь я могу видеть их.

– Они не ненавидят тебя, – заверяет он. – Многие из них на самом деле твои фанаты. А другие считают, что это прикольно, что ты своего рода знаменитость.

– Это не имеет значения. Я прочитала все сообщения. Я не могу переварить их все сразу. И плохие, и хорошие.

– Ты была на форуме?

– Не была с прошлой недели. Я больше не хочу подходить к компьютеру.

– Да, – говорит он. – Я бы тоже не хотел.

Все ясно. За время моего отсутствия лучше не стало. Большие новости имеют обыкновение быстро распространяться по Интернету; и все судачат о них день-три, а затем переключаются на что-то еще. Если разоблачение ЛедиСозвездие остается новостью даже спустя неделю после самого события, значит, они это так просто не забудут.

– Как ты думаешь, что они сделают, если на этой неделе страницы не появятся? – спрашиваю я. – Или на следующей неделе?

– Ты не будешь выкладывать страницы?

Я отрицательно качаю головой.

– У меня есть несколько страниц в запасе, но с прошлой недели я перестала рисовать. С тех самых пор. Я больше не хочу. Мне даже не хочется просто брать в руки карандаш.

– Но в конце концов ты их выложишь?

– Может быть. Не знаю.

Он дышит рывками. Смотрит на меня, на свои руки, снова на меня. В его неподвижности чувствуются нервозность, неуверенность.

– Я должен кое-что тебе сказать. – Его голос звучит громче, чем обычно. – За день до того, как это произошло, за день до выпускного номера я получил электронное письмо от одного издателя. Они раскопали прозаический вариант комикса. Их впечатлило и взволновало, каким популярным оказалось «Море чудовищ», и они хотят опубликовать его в виде романа.

– Они хотят тебя опубликовать?

Он кивает. Я вытираю глаза рукавом:

– Это здорово. Это потрясающе. У тебя будет книга.

– Но они сказали, что им нужно разрешение на издание. От создателя комикса.

– Конечно, – говорю я, с трудом выговаривая слова. Это самое малое, что я могу сделать для него после всей дряни, которая на нас свалилась. Уже не имеет значения, выплывет ли мое имя. – Конечно, ты можешь получить разрешение. В любое время. Просто покажи, где я должна поставить свою подпись.

Но он не выглядит счастливым. А смотрит на меня так, будто я упустила что-то очень важное.

– Они не хотят ничего предпринимать, пока не будут знать, чем все кончится.

– Ну так напиши окончание, – прошу я.

– Им не нужно мое окончание, Элиза. Им нужно твое. В ином случае все будет неправильно.

– Я могу сказать тебе, какой будет конец, и ты…

– Они. Хотят. Твое.

– То есть книги не будет, если комикс останется незаконченным?

Он продолжает смотреть на меня. Внутри у меня становится холодно.

– Странно как-то, – говорю я. – Это все же хорошая история – люди будут покупать ее…

– Ты должна закончить. – Я никогда не слышала у него такого требовательного голоса.

– Я не могу.

– Ты должна довести дело до конца, Элиза.

– Сейчас я даже не могу прикоснуться к карандашу. Ты же сам пережил подобное, разве не так? Ты не можешь ничего делать, потому что ничего не движется, ничего не получается, голова у тебя пуста…

– Ты должна закончить, – с трудом говорит он. Я бы хотела загородиться от него подушкой, как щитом. – Мне никогда больше не выпадет шанса подобного этому. И тогда мне придется еще четыре года заниматься тем, что заставят меня делать другие. А может, и еще дольше. Я больше не могу. Пожалуйста, Элиза. Осталось всего несколько глав, просто соберись и закончи историю.

Он ничего не понимает. Или не хочет понимать.

– Я не могу, – шепчу я.

– Почему?

– Во мне… во мне ничего нет.

– Ну и что? Художники все время рисуют без всякой мотивации. Если бы я мог сделать это за тебя, то сделал бы, я – я бы убил за то, чтобы написать что-либо без какой-либо мотивации, если бы это позволило потом создать то, что мне хочется создать. У меня никогда не было такой проблемы. Мне никогда не приходилось заставлять себя делать что-либо. Я не знаю, как это работает.

– Я не могу.

Он встает с кровати. Опять ерошит волосы, сжимает кулаки. На его челюсти вздуваются желваки. Он осматривается, сканирует пустые стены, пустой стол, выключенный компьютер.

– У тебя идеальная жизнь, – говорит он, – и ты не можешь нарисовать пару глав.

– Моя жизнь вовсе не идеальна, – возражаю я.

– Ты создала невероятную вещь, любимую обожающими тебя людьми. Они признали твой талант. У тебя нет нужды беспокоиться о том, как ты будешь платить за колледж, или о хорошей работе, или раздумывать над тем, чем заниматься в будущем. Тебе никто не выносит мозг, говоря, что ты должна делать и кем быть. От тебя требуется лишь нарисовать еще несколько страниц. И все. Это займет неделю, максимум две. Поэтому, Элиза, пожалуйста, нарисуй эти страницы.

Я не в силах ничего сказать и качаю головой.

Уоллис разворачивается и уходит. Его ноги тяжело ступают по лестнице. Входная дверь тихо закрывается, впуская в дом немного воздуха.

Лучше бы он изо всех сил хлопнул ею.

Глава 37

Я сижу за столом с чистым листом бумаги и карандашом. Карандаш лежит параллельно нижнему узкому краю листа. Смотрю на карандаш. Карандаш смотрит на меня.

Несколько глав. Окончание. Деталей я не знаю, но у меня есть смутная идея о том, что произойдет. Это не должно быть слишком уж трудно.

Чистые страницы – своего рода приглашение. Даже вызов. Перед тобой холст – хватит ли у тебя таланта? Какие ресурсы ты можешь пробудить в себе, чтобы в голове появились персонажи? Чистый лист бумаги – это безграничные возможности.

Теперь, глядя на него, все, что я вижу, – это первичный хаос. Там, где прежде во мне возникали идеи и вдохновение, теперь лишь глыба гранита. Огромная, недвижимая и такая холодная, что у меня немеют руки и даже ноги. Смотрю на лист бумаги и чувствую, что не достаточно сильна, чтобы взять его в руки.

Я должна попытаться. Я должна попытаться ради Уоллиса.

Тянусь к карандашу. Рука останавливается, пальцы скрючиваются, кисть падает на край стола. Все получится неправильным. Персонажи. Сюжет.

И люди поймут это. Мне придется выложить страницы в Интернет, потому что издатели не возьмут работу Уоллиса, если история не будет закончена, а все читатели, слонявшиеся все это время по форуму, увидят, что панельки не так хороши, как могли бы быть. Не так хороши рисунки, не так хороши персонажи, не так хороша сама история.

И когда они увидят это, они, зная, где меня найти и как меня найти, смогут задать мне очень неприятные вопросы прямо в лицо. Некоторые могут сделать это в школе.

Что, если они отправят мне письмо?

Что, если они придут ко мне домой?

Что, если они станут говорить обо мне как об Оливии Кэйн? Отшельница Элиза сбежала в пещеру в горах и отгоняет от своих владений людей с помощью ружья. Устроила ловушки для своих же собственных фанатов. Она нарисовала столько чудовищ, что сама стала чудовищем.

Тут я осознаю, что так сильно вцепилась в край стола, что мои ногти оставили отметины на поверхности дерева. Убираю руки. Заставляю себя дышать, задвинуть все другие мысли на задворки и думаю об Уоллисе. У Уоллиса будет книга. На полученные деньги он сможет поступить в колледж и заняться тем, что действительно любит. Ему не придется ублажать Тима или делать работу, которая заставит его возненавидеть себя.

Я должна попытаться.

Снова тянусь к карандашу. Беру его.

Меня словно бьет током. Рука дрожит от отвращения, волосы на голове буквально встают дыбом. Сжимаю карандаш крепче, чтобы не отшвырнуть его. Первая линия получается совершенно кривой. Я даже не понимаю, что хотела изобразить. Край панельки? Какую-то черту лица персонажа?

Где во всей этой истории я? Не помню.

Прижимаю руки ко лбу. Грудь начинает сжиматься, и сжимается, и сжимается. У меня все всегда получалось так легко. «Море чудовищ» – это было совсем несложно. Даже когда я еще толком не понимала, как будет разворачиваться сюжет, то все равно начинала рисовать, и, в конце концов, все складывалось. А теперь я ничего не ощущаю, кроме сильной, тревожной паники. Я в панике, потому что ничего больше нет. Потому что хотя я знаю, что глупо так думать и надо мной можно только посмеяться, но я чувствую, что, если я не закончу, с Уоллисом может случиться что-то ужасное.

Не знаю точно, что и когда. Знаю лишь, что к моему горлу подступает ужас. Пытаюсь начать сначала. Хоть что-нибудь. Лица. Глаза. Одежда. Все получается плохо. То слишком темно, то слишком светло, то все заваливается влево. Пропорции неверны. Линии дрожат. Центры тяжести смещены.

Жизнь карандаша заканчивается тем, что я ломаю его пополам: одна половинка летит за монитор, другая оказывается между столом и стеной. Перемещаюсь к другой стороне стола, включаю компьютер и гуглю: «Оливия Кэйн исчезновение». На странице результатов поиска слухи с сайтов новостей, фанатских форумов и соцсетей. Идея Коула насчет пещеры и ружья одна из первых в списке. Другие думают, что Оливия Кэйн полностью свихнулась. Некоторые утверждают, что она пыталась покончить жизнь самоубийством. Таких людей очень много. Эта мысль возникает постоянно. Я прежде не читала ни о чем подобном или просто проигнорировала? Наивно было думать, что она где-то прячется?

Сломавшиеся люди не прячутся от своих чудовищ. Сломавшиеся люди позволяют чудовищам съесть их.

Сворачиваюсь клубочком в кресле: голова между колен, руки обхватывают тело, словно я забаррикадировалась. Больше не могу плакать. Хочется, чтобы слезы хлынули потоком, тогда мне станет легче, но это услышат родители, или Салли с Черчем, или кто-то во всезнающем Интернете и найдет меня и порвет на части. Я не могу плакать. И я не могу рисовать, и я не могу зайти в Интернет, и не могу ни с кем поговорить, так какой от меня прок?

Зачем я нужна?

Глава 38

Школа – это ужасающее чудовище.

Ты проводишь семь часов, шляясь по его внутренностям, а когда день кончается, оно становится маленьким, чтобы уехать с тобой домой. Оно забирается тебе в ухо и нашептывает, что ты можешь ожидать на следующий день. Одежда будет плохо сидеть на тебе. Волосы не будут слушаться. Ты забудешь домашнее задание. Ты получишь еще больше домашних заданий. Ты будешь драться за столик в столовой.

Все-все-все будут судить тебя.

До выпуска осталось две недели. Выбора у меня нет.

Чего я хочу: сидеть дома. В моей комнате с задернутыми занавесками и включенным телевизором, но звук должен быть тихим, чтобы я могла подремать под бормочущие, притупляющие ум голоса из «Собачьих дней». Хочу лежать в обнимку с Дэйви и не хочу ни разговаривать с людьми, ни видеть их. Ни в реальной жизни, ни определенно в Интернете. Я не хочу думать о незаконченных страницах, о лице Уоллиса, вспыхнувшем в тот момент, когда я сказала, что ничего не могу.

Что произойдет, если я получу то, что хочу: не буду ходить в школу последние две недели до выпуска, а мои родители пусть проследят за тем, чтобы я посещала того доктора до тех пор, пока мой мозг не прочистится и я не выскочу из своей скорлупы, как повизгивающая от чистоты тарелка из посудомойки. Это может занять месяцы. Или, Господи помилуй, годы. Я не хочу пребывать в таком состоянии годы. Не хочу чувствовать себя так годы. Даже поступление в колледж ничего не изменит, потому что там тоже будут люди, знающие, кто я такая. Значит, нет мне спасения.

Итак, я возвращаюсь в школу.

Этой весной слишком жарко для толстовок. Я применяю технику незаметности, которую разработала, когда мне надоело, что меня все время зовут на игры в спортивном лагере. Не смотреть в глаза. Носить одежду тусклых цветов. Ходить с той же скоростью, что и вся толпа. Незаметность – своего рода искусство, и я его королева. По крайней мере я ею была.

Как только я вхожу в дверь, мои коленки деревенеют, а глаза заливает пот. Слежу за своим дыханием. Удостоверившись, что снова могу идти, не упав при этом, делаю шаг. Ставлю одну ногу перед другой.

Я не споткнусь и не упаду.

Я не споткнусь и не упаду.

Я не споткнусь и не упаду.

Добираюсь до своего шкафчика. Забыла шифр, приходится достать телефон, чтобы найти там старые записи. Я делаю это впервые с того времени, как Уоллис приходил ко мне домой.

Дверца распахивается, и мне на ноги падают сложенные листы бумаги. Еще несколько таких листков валяются на полке шкафчика под щелями в дверце. Беру один и разворачиваю.

Привет, Элиза,

Ты меня не знаешь, но я большая фанатка «Моря чудовищ». Может, самая большая. Я читаю комикс только полгода, но это моя любимейшая вещь. Я люблю твои рисунки и надеюсь, что когда-нибудь смогу рисовать, как ты. Выздоравливай скорее!

Сны_Листрии

P.S. Я знаю, ты любишь спрашивать, кто наши любимые персонажи. Мой – Рори!

Эта особа засунула свою записку в мой чертов шкафчик.

Роняю листок и наклоняюсь, чтобы собрать все с пола и засунуть обратно, пока никто не увидел. Записки обжигают мне кожу, словно горят у меня в руках, и выскальзывают из них.

По моему плечу барабанят чьи-то пальцы. Я подпрыгиваю на месте, чтобы увернуться от этого человека, и врезаюсь головой и плечами в дверцу.

Это Уоллис.

Он наклоняется и начинает собирать записки в свою большую руку. Он не пытается засунуть их обратно; вместо этого он снимает с себя рюкзак и кладет их туда. Сдерживаю вопросы, панику и слезы и делаю то, что намеревалась сделать – то есть беру учебники для нескольких первых уроков. Уоллис надевает рюкзак и идет в класс.

Я не разговаривала с ним с тех самых пор, как он приезжал ко мне. Что я ему скажу? «Я попыталась, но так и не смогла закончить комикс, и мне очень жаль, что я сломала твою жизнь»?

Я не знаю, как раскрытие моей тайны повлияло на его положение в фэндоме, но не повлиять оно не могло. Люди с форумов знают, что между вызывающимдождь и Таящейся что-то есть, хотя мы никогда ничего не афишировали. А когда выяснилось, что ЛедиСозвездие и Таящаяся – один и тот же человек, пришлось ли ему убеждать их, что он понятия не имел, кто я? И вообще кто-нибудь связывал вызывающегодождь с Уоллисом? То, что моя анонимность полетела к чертям собачьим, уже достаточно плохо – но я совершенно не знаю, что делать, если Уоллис тоже окажется на моей совести.

Я не в состоянии думать о Коуле, Лис, Чандре и Меган. Я пропустила их встречу в «У Мерфи» в прошлые выходные. Не могла смотреть им в глаза. Я лгала им, как лгала Уоллису, а они в первую очередь его друзья. Они будут так же злы, как и он, а может, и еще того злее.

Вхожу в класс и вижу, что лицо Уоллиса словно высечено из камня. Смотрит он куда-то в сторону. Несколько человек оборачиваются, чтобы взглянуть на меня, но большинство занимаются своими делами. Уоллис достает бумагу и начинает что-то писать. Миссис Граер сидит за своим столом, ее голова опущена, глаза смотрят в книгу у нее в руках. Из-под правого ее рукава чуть-чуть виднеется самый кончик татуировки. Если бы я о ней не знала, то ничего не заметила бы.

А я надеялась, что это было очередным кошмаром. Тату. Некое иллюзорное видение, посетившее меня, – ведь тот день был таким странным.

Но оказалось, что нет. На руке учительницы большими буквами, словно боевой клич, вытатуирована наиболее популярная фраза из «Моря чудовищ»: «В МОРЕ ОБИТАЮТ ЧУДОВИЩА». Да, миссис Граер. Да, это так. И вы одно из них. Вам не положено было выходить на поверхность воды, но вы ослушались. Вы рванули наверх, и теперь я никогда не смогу забыть, что видела вас. Никогда не смогу забыть, что вы существуете.

Опомнившись, обхватываю руками шею. Создатели не должны так относиться к своим фанатам. Не надо желать, чтобы они исчезли. Благодаря им у меня есть… у меня есть хоть что-то. Благодаря им я могу заплатить за колледж, за графический планшет, благодаря им я могу заниматься тем, что люблю. Надеюсь, Оливия Кэйн никогда не проникнется ко мне подобными чувствами.

Оливия Кэйн.

Я не знаю точно, что с ней сталось, но понимаю, что не хочу того же для себя.

Достаю из рюкзака тетрадь и открываю ее на чистой странице. Прежде я ни за что не стала бы пытаться связаться с ней. Мое сердце лопнуло бы от такой попытки, и я слишком боялась бы ответа, который могла получить.

Но наступили иные времена.

Миссис Кэйн,

Меня зовут Элиза Мерк. Я пишу вам не для того, чтобы поговорить о «Детях Гипноса», хотя я ваша фанатка. Я создала веб-комикс «Море чудовищ», и не так давно людям стало известно мое настоящее имя. В тот день, когда это произошло, у меня случилась паническая атака, я споткнулась и ударилась головой о столик в столовой.

Я ничтожество, и мне это известно.

С тех пор со мной пытались контактировать постоянно, прибегая к самым разным способам, в том числе онлайн-сообщениям, электронным письмам, а в школе даже напихали записок в мой шкафчик. Некоторые из них очень милы, другие – нет. У меня такое чувство, будто люди постоянно наблюдают за мной, всегда помнят обо мне – даже если я сижу одна в своей комнате. Я плохо ем и плохо сплю и не знаю, что делать с собой.

Проведя дома две недели, я вернулась в школу, но у меня постоянно бегут по телу мурашки, и мне кажется, что моя голова вот-вот закружится и я перестану дышать, словно та паническая атака может вернуться в любую секунду. Я хочу домой. Я не хочу выходить из своей комнаты.

Я знаю, что моя ситуация отличается от вашей, но самое худшее – это то, что я не могу закончить «Море чудовищ», хотя была так близка к этому. Но теперь у меня пропало стремление поставить точку. Словно колодец пересох. Я не знаю, как заново наполнить его, и не знаю, хочу ли, но я обязана сделать это. На то существует много причин. Я не должна так думать или должна? Но я наверняка не должна чувствовать себя так, будто меня постоянно атакуют. Именно с этим ощущением имеют дело люди, которые всегда на виду. Я боюсь, что со мной что-то не в порядке, и я не знаю, как все это исправить. Мне страшно, что так будет всегда. Мне страшно, все время страшно.

Не знаю, можете ли вы помочь мне или хотя бы понимаете, о чем я пишу, но я думаю о вас как об единственном человеке, который способен все понять.

Спасибо, что уделили мне время.

Элиза Мерк

P.S. Простите, я помню, что написала, что не буду говорить о «Детях Гипноса». Вы не должны отвечать на мой вопрос, я не сомневаюсь, что вас спрашивают об этом постоянно, и потому, если он покажется вам неприятным, то проигнорируйте его. Вы знаете, как бы закончили ваше произведение? Мне не нужны детали, мне просто интересно, знали ли вы, но не смогли довести дело до конца, как и я, или же у этой книги нет конца.

Глава 39

Остаток дня в школе я провожу с зажатым в руках аккуратно сложенным втрое письмом к Оливии Кэйн.

За ланчем во дворе Уоллис протягивает мне «переговорный» лист через его уставленный едой поднос. По крайней мере все это хоть кому-то не испортило аппетита.

Что это?

Таковы первые слова, сказанные вслух или написанные, с которыми он обратился ко мне после сцены у меня в комнате. Даже посмотрев ему в лицо, на язык его тела, я не смогла разобрать, что у него за тон. Он огорчен? Ему любопытно? Он же не может быть обеспокоен, верно? Я даже не знаю, почему он сейчас сидит со мной. Привычка, наверное.

Письмо Оливии Кэйн, пишу я в ответ. Сегодня во дворике есть и другие ученики, поэтому мне не хочется произносить это вслух.

Уоллис хмурится. Можно мне его прочитать?

Тереблю сложенное письмо меж пальцев. Оно не предназначено для глаз Уоллиса. Он не протягивает за ним руку. Но не будет ничего плохого в том, что он прочитает его. Может, тогда он поймет то, что я пыталась объяснить ему раньше. Он даже может подсказать мне, нужно ли что-то в нем исправить – он, в конце концов, писатель.

Нет, это же письмо ей.

Он читает его и ничего не говорит.

Придя домой, нахожу конверт и марку в мамином-папином кабинете и отношу письмо в почтовый ящик. Несколько лет тому назад адрес издателя Оливии Кэйн появился на форуме «Детей Гипноса», там принимали предназначенные ей письма. Не знаю, собирают ли они их по-прежнему и отсылают ли ей хотя бы часть. Шансы на то, что она прочитает мое послание, ничтожны, а на то, что она ответит, еще ничтожнее. Но мне все равно – ведь существует вероятность, что она отпугивает людей от своих владений ружьем, крича как банши.

По крайней мере я должна попытаться.

Глава 40

– Элиза, почему бы тебе не пройти сюда и не сесть на кушетку? Устраивайся поудобнее.

– О'кей.

– Будешь что-нибудь пить?

– Э. Может, воду.

– Пожалуйста. Я рада, что ты решила прийти поговорить со мной.

– Я не собиралась. То есть меня уговорили родители. На самом-то деле я не люблю разговаривать. Просто хочу покончить со всем этим.

– Конечно. Я прочитала вопросник, который ты заполнила для меня и соотнесла его с тем, что рассказали мне твои родители – такое впечатление, что этот учебный год оказался для тебя своего рода американскими горками.

– Похоже на то.

– Почему так?

– Все пошло хуже. Нет, не хуже. Вроде как хуже? Не знаю, слово «хуже» здесь не подходит. Может, более интенсивно?

– Наверное, это правильное слово. Когда, как ты чувствуешь, все начало катиться вниз?

– Сначала был подъем, а потом уже спуск. Я не знаю. Может, с октября.

– А что случилось в октябре?

– Тогда я познакомилась с Уоллисом.

– Уоллис – твой бойфренд, верно?

– Да. Или он был им. А теперь уж и не знаю.

– О'кей. Значит, тогда ты познакомилась с Уоллисом. Что для тебя изменилось?

– Мы стали общаться. До этого я в школе ни с кем не общалась… и вне школы тоже. Уоллис – фанат «Моря чудовищ», я впервые встретила своего фаната в реальной жизни. Я познакомилась и с его друзьями.

– Ты с ними поладила?

– Конечно.

– А Уоллис знает твоих друзей?

– Фактически да. Макс и Эмми – оба участники форума «Моря чудовищ», так что он скорее всего пересекался с ними.

– Ты никогда не встречалась с Максом и Эмми в реальной жизни?

– Я знаю, какие они в реальной жизни. Они не притворяются кем-то еще только потому, что мы общаемся в Интернете.

– Я хотела сказать лицом к лицу, так, что можно протянуть руку и дотронуться до человека.

– Нет. Один из них живет в Канаде, а другая учится в колледже в Калифорнии.

– Значит, ты в основном общаешься с людьми по Интернету.

– Да. До Уоллиса я в основном имела дело только с моей семьей. Это плохо?

– Не обязательно. Много людей, особенно подростки твоего возраста, находят ближайших друзей и взаимодействуют с ними онлайн. Я извиняюсь за слова «в реальной жизни» – я не хотела, чтобы это прозвучало так, будто я не считаю общение в Интернете чем-то неполноценным.

– Вы в этом отношении лучше моих родителей.

– А что говорят твои родители?

– Много чего. Они твердят, что их это устраивало, но я в это не верю. Они были счастливы, когда Уоллис пришел к нам домой. Думаю, они решили, что я начинаю выбираться из своей скорлупы или что-то в этом роде.

– А ты начала?

– Возможно. Не знаю. Я стала проводить больше времени вне дома, но это нельзя было сравнить с общением онлайн.

– Как ты чувствовала себя в Интернете?

– Создательницей одного из самых популярных в мире веб-комиксов. Я была непобедимой. Гораздо легче общаться с людьми, когда знаешь, что они не могут прикоснуться к тебе.

– По-разному ощущать свои силы в разных ситуациях – это нормально. Ты чувствовала себя так и по отношению к Уоллису?

– Нет. Иногда, но не все время. Я притворилась, что я простая фанатка. Уоллис невероятно популярный создатель фанфиков к «Морю чудовищ».

– Почему бы нам не поговорить о «Море чудовищ» немного подробнее?

– То есть?

– Почему бы тебе не рассказать мне, о чем твой комикс?

– А вы не читали его? Хм, простите, это прозвучало ужасно. Словно все вертится вокруг него. Я думала, вы могли заглянуть в Интернет и посмотреть… простите. Клянусь, я вовсе не амбициозна.

– Все нормально. Я познакомилась с ним, но мне хотелось услышать, как описываешь его ты.

– Это… трудно. Там есть юноша и девушка и – вы читали «Фауста»? Или, может, видели? Вы ведь знаете легенду о нем, да?

– Да, знаю.

– О'кей. Значит, юноша и девушка продали свои души одной великой силе. Что-то вроде этого. Они живут на огромной, далекой планете, которая называется Оркус, она состоит в основном из океана. Юноша и девушка – единственные, кто может убить друг друга, и они участвуют в войне, сражаясь на противоположных сторонах… Я очень плохо объясняю.

– У тебя замечательно получается.

– И вот девушка обнаруживает, что ее соратники обманули ее, а юноша пытается переманить ее на свою сторону, но он оказывается чудовищем. Примерно таким, как про него все говорят, но не совсем…

– Как долго ты работала над этим?

– Долго.

– Ты часто думаешь о комиксе?

– Каждый день. Иногда это все, о чем я думаю. Но я не могу работать с тех пор, как… вот уже несколько недель.

– С тех пор, как все узнали, что его создала ты.

– Да.

– Почему?

– У меня пропала мотивация. Это было частью меня, я занималась им постоянно. Я даже не могу понять, скучаю я без этого или нет.

– Ты работала над чем-нибудь еще?

– Нет. Я пыталась, но начинала чувствовать себя виноватой из-за того, что забросила «Море чудовищ».

– Почему?

– Думаю, отчасти из-за фанатов. Они читают его так долго, он приближается к концу… И мне кажется, что я подвожу их. Я подвожу их. А с другой стороны, дело в самой истории… не важно. Это глупо.

– Здесь нет ничего глупого, Элиза. Так что насчет истории?

– Мне кажется, что ее я тоже подвожу. Словно я недостойна этой истории, потому что не могу закончить ее.

– Это часто беспокоит тебя?

– Мне приснилось несколько кошмаров.

– Кошмаров?

– Кошмаров, в которых меня съедает чудовище. Вы сейчас скажете, что это нормально, да?

– Нормально, что тебе снятся кошмары, когда ты находишься в состоянии стресса, это так. Я уже встречала художников с похожими проблемами – они считали себя недостойными своих работ, испытывали чувство вины из-за их незаконченности, беспокоились о фанатах, о том, что они не могут удовлетворить их. Это нормально, но не всегда здорово. Элиза, твоя ценность как личности не зависит от твоего искусства или от того, что думают о нем другие.

– Тогда… от чего она зависит? Ведь кроме того, что мы создаем и оставляем после себя, ничего нет.

– Ты считаешь, что самые лучшие люди – это те, кто все всегда делает идеально?

– Ну…

– Давай посмотрим на дело под другим углом: твои братья – спортсмены, это так?

– Да.

– Если они проиграют матч, то рискуют тем самым потерять своих болельщиков?

– Наверное.

– И их жизни ценятся не так высоко, как жизни других двух мальчиков, которые только побеждают?

– Разумеется, нет. Это было бы смешно и странно. Это же просто игра.

– Они могут сказать то же самое о «Море чудовищ». Это же всего-навсего комикс.

– И все же это разные вещи.

– Думаю, тебя удивит, какой хрупкой является граница между искусством и спортом – некоторые художники считают свое мастерство спортом, а некоторые спортсмены убеждены, что спорт – искусство. То есть мы приписываем ценность тем вещам, которые заботят нас больше всего остального, и иногда не можем остановиться и бросить взгляд вокруг. Мы способны понять, что жизни твоих братьев обладают ценностью вне зависимости от того, что они делают и завершают ли это, а если речь заходит о тебе, ты начинаешь сомневаться в подобной установке.

– Я… может быть…

– Ценность личности не базируется на каких-либо очевидных обстоятельствах. Ее нельзя выявить при помощи тестов, и масштаба ценности тоже нет. У каждого человека свои представления о том, чем она определяется. Но я могу сказать тебе, Элиза, что «Море чудовищ» не является мерилом твоей ценности. Закончишь ты его или нет – это не вопрос жизни и смерти.

– Но… Уоллис. Уоллису предложили издать прозаический вариант комикса, и это совершенно изменит его жизнь, но издатель ждет, когда комикс будет закончен. Если я не справлюсь, Уоллис все потеряет.

– Опять-таки это вопрос жизни и смерти?

– Нет.

– Он находится в опасности, и только это может его спасти?

– Я… нет. Но так ему будет гораздо проще…

– Похоже, это действительно сложная ситуация.

– И что мне делать? Я здесь именно поэтому, именно поэтому я пытаюсь продраться сквозь сложившееся положение дел и опять начать рисовать. Если бы не он, меня бы больше не заботил мой комикс. Я хочу закончить «Море чудовищ» ради него, но не могу. Если он не получит того, что ему нужно, это будет моя вина.

– Не думаю, что самое важное здесь – это завершение твоей работы. Главное, ты должна осознать, что не можешь нести ответственность за жизнь Уоллиса или жизни твоих фанатов. Положение дел в твоем фэндоме не должно определять твою ценность и твою самооценку.

– Но это моя вина. Я должна быть в состоянии закончить «Море чудовищ», даже если у меня нет такого желания.

– Но что для тебя важнее, работать, несмотря на возникший перед тобой блок, или какое-то время отдохнуть?

– А это не вы должны сказать мне?

– Я считаю, в этом случае важнее всего, чтобы ты сама приняла решение. Эта проблема – твое беспокойство – может решиться очень не скоро. Я могу прописать тебе лекарство, но здесь жизненно важно понимать, когда в состоянии перегрузки следует прорываться вперед, а когда необходимо отступить и дать себе передышку.

– О.

– Давай поговорим еще вот о чем. Ты задумывалась над тем, что будешь делать после «Моря чудовищ»?

– Я… Мне кажется, я просто упаду на землю. Ну, как марионетка, которой перерезали веревочки.

– А других идей, которые ты хотела бы рассмотреть, у тебя нет?

– Нет.

– Жизнь не кончается одновременно с историей. Может, ты не закончишь «Море чудовищ». Может, закончишь. Может, потом ты продолжишь рисовать. Может, перестанешь. Фанаты все равно будут любить твой комикс. Ненавистники найдут другой объект для ненависти. Время будет идти вперед, и ты вместе с ним.

– Но… как долго это будет продолжаться? Я устала от своего состояния.

– Трудно сказать.

– Осенью я должна ехать в колледж. Я не могу – и не хочу вариться во всем этом, даже находясь в другом месте.

– А ты не думала о том, чтобы сделать перерыв? Пропустить год? Ты не обязана поступать в колледж немедленно.

– Но что я буду делать сама с собой? Я не могу целый год просидеть в комнате, верно? Даже если мне этого хочется.

– Если ты продолжишь ходить ко мне, мы с тобой поговорим об этом, у тебя будет время во всем разобраться. Прежде всего в себе. Это также даст тебе необходимую передышку для того, чтобы поработать со своей тревожностью.

– Звучит заманчиво.

– Хочешь еще воды? Лед растаял – и вода, наверное, стала теплой.

– Да. Спасибо вам.

Глава 41

Время до окончания школы тянулось медленно.

За последние несколько недель мои отметки ухудшились, но до окончания семестра оставалось так мало времени, что это уже не имело значения – не могло повлиять на поступление в колледж. Я была принята в маленький местный университет и почти сразу же написала письмо в приемную комиссию, объясняя, почему хочу отсрочить начало занятий на год. В прошлом сентябре маме с папой идея академического отпуска не понравилась бы. Но в нынешней ситуации, признали они, это может оказаться наилучшим выходом из положения. Думаю, свою роль в их согласии сыграло то внушение, которое сделали им Салли и Черч. Папа немедленно начал отсекать все телефонные звонки и письма мне, а мама составила список дел, целью которых было почаще выманивать дочь из дома. К моей радости, это большей частью оказались прогулки с Дэйви по округе. А еще она повесила на холодильник маленькие значки – выражающие разные эмоции мордашки, – чтобы я каждый день давала знать, какое у меня настроение. Прежде я назвала бы такое ее начинание глупым, но это лучше, чем разговаривать.

– Как это ты не будешь учиться в колледже в следующем году? – рычит Салли за обеденным столом после того, как мама с папой объявляют о планах нашего семейства. – Мы же будем ходить в школу! А ты – нет! Это несправедливо!

Черч спокойно засовывает в рот горох.

– Салли! – шипит мама. Моим братьям даже в шутку не разрешается жаловаться на что-либо, связанное с моим «разнюниванием», как называет это Салли, но мне нравится его огорчение. Он делает из происходящего глуповатую проблему, словно в каком-нибудь фильме, где через полтора часа веселья для всей семьи она обретет изящное, перевязанное ленточкой решение.

Салли с кислым видом ерзает на стуле.

Что-то дзинькает. Черч достает из кармана телефон.

– О, посмотри. – Он протягивает его через стол мне. На нем сообщение от Люси Уорлэнд.

– Откуда у тебя номер телефона Люси Уорлэнд? – удивляюсь я.

– Оттуда, что она прикольная, – говорит Черч. – А еще, Салли не захотел сам попросить его у нее.

Салли краснеет.

– Она сказала, что пришлет фотографии с церемонии выпуска, – продолжает Черч.

Ах, церемония выпуска. Я дожила до нее, а потом отказалась почтить своим присутствием. От осознания того, что я никогда больше не ступлю на порог школы, мне становится легче дышать. Увеличиваю фотографию на весь экран и вижу актовый зал, заполненный моими одноклассниками, они сидят ровными рядами, одетые в шелковые выпускные мантии. К одной стороне сцены, на которую выпускники поднимаются, чтобы получить свои дипломы из рук директора, выстроилась очередь.

Люси сделала фотографии, когда на сцену поднимался Уоллис. Я вижу все так ясно, будто передо мной не фотографии, а видео: Уоллис медленно всходит по ступенькам и идет по сцене. Лицо у него равнодушное, как и всегда, потому что в зале слишком уж много людей, а чем их больше, тем меньше эмоций он демонстрирует. Он крупнее и выше директора, маленькая рука последнего тонет в его руке. Уоллис берет диплом и неуклюже спускается со сцены, и большинство считает его недоумком, или мужланом, или вообще никем.

Но я знаю, кто он. Знаю, на что он способен.

– Можно мне телефон обратно?

Возвращаю Черчу телефон. Салли смотрит на меня.

– Что с тобой? – спрашивает он. – Ты словно шину проглотила.

– Можно мне выйти из-за стола?

Мама моргает:

– Конечно. Зачем?

– Мне нужно наверх. Переодеться. Мы договорились, что я встречусь с Уоллисом у него дома после церемонии.

Мама с папой переглядываются.

– Мы ничего об этом не знали, – говорит папа.

– Простите. Забыла сказать вам, – вру я.

Спешу наверх и просматриваю гардероб, желая одеться получше. Во что-то действительно хорошее, скажем, в один из подарков на Рождество. Причесываюсь. Пытаюсь наложить на лицо немного косметики, у меня это не получается, снова пытаюсь. Уорлэнд – одно из последних имен в списке выпускников – церемония должна была уже закончиться.

Мама с папой позволяют мне уйти без особой суеты по этому поводу. Думаю, они остолбенели, увидев меня такой хорошенькой и при косметике.

Когда я подъезжаю к дому Килеров, оказывается, что он пуст. Паркуюсь на обочине, иду к дому и сажусь на крыльцо. Вечера в конце мая теплые. Там, далеко, солнце наполовину скрылось за горизонтом. Я была здесь очень давно. Мы с Уоллисом практически не разговаривали после моего письма Оливии Кэйн. Хотя по-прежнему вместе ели ланч в школе. Слишком сложно менять устоявшиеся привычки. Я не знаю, действительно ли еще предложение, сделанное ему издателем, и не знаю, ожидает ли он моего появления на пороге его дома в какой-нибудь из дней – как, например, сейчас – с недостающими страницами комикса в руках.

Я приехала потому, что хочу заставить его понять, как сильно терзает меня моя вина.

Сижу на крыльце минут пятнадцать, а потом вижу на улице машину, въезжающую на подъездную дорожку.

Из нее выходят Килеры. Сначала Тим, Брен и Люси. Затем Ви. Уоллис выбирается с заднего сиденья последним, и это означает, что он сидел между сестрами. Как они там все уместились, уму непостижимо.

– О, Элиза! Мы не ожидали увидеть тебя здесь, солнышко! – Ви подлетает ко мне и заключает в объятия.

Следующей подходит Люси, словно дружелюбие запрограммировано в ее ДНК. Вместо миллиона маленьких косичек у нее гладкие, прямые волосы.

– Ты видела фотографии, которые я послала Черчу? Я не стала делать много, он сказал, ему нужно всего несколько, так что…

– Да, я их видела.

Затем появляются Брен и Тим, но никто из них не лезет с объятиями, что меня вполне устраивает. Брен кладет руку на мое плечо. Сегодня ее волосы перехвачены широкой оранжевой лентой:

– Как ты себя чувствуешь?

– Не так уж плохо.

Она улыбается.

– Нам жаль, что тебя не было на церемонии выпуска, – говорит Тим, тоже улыбаясь. Прежде я не знала, как он ко мне относится, но теперь, раз он в курсе, что я автор «Моря чудовищ», мои ставки должны были повыситься. Это непременно. – Зайдешь к нам ненадолго?

– О… Не знаю. Я хотела быстренько поговорить с Уоллисом.

Тим оглядывается, Уоллис по-прежнему стоит у машины.

– Ну тогда ладно, мы вас оставим. – Он ведет остальную часть семейства в дом, и на опустевшей, тихой улице остаемся только мы с Уоллисом.

– Привет, – говорю я.

– Привет, – отвечает он. Его тихий голос едва преодолевает расстояние между нами. Шапочка и мантия засунуты у него под мышку; на нем рубашка с галстуком.

– Тебе идет галстук, – замечаю я.

– У меня такое чувство, будто меня задушили, – говорит он. – Ты накрасилась?

– Немного. Это выглядит глупо?

– Нет.

Засовываю прядь волос за ухо. Пытаюсь выровнять дыхание, и мои мысли с этого момента замедляются. Мое тело – не что-то отвратительное, что я должна постоянно таскать с собой. Меня не протягивают сквозь узкую трубу. Я здесь. Я могу это сделать.

Снова и снова повторяю это про себя, но не слишком убедительно. Пока еще.

– Люси прислала нам твои фотографии. И я почувствовала себя… Почувствовала себя по-настоящему счастливой.

– О'кей.

Делаю шаг по направлению к нему.

– Я не доделала комикс. Я сказала бы тебе, если бы у меня это получилось. Я… Я пыталась. – Он стоит неподвижно. – Ужасно хочу закончить. И ненавижу себя за то, что не могу. Ненавижу себя за то, что подвожу тебя. И ты был прав: у меня действительно есть все, что я только могу пожелать. Не думаю, что моя жизнь идеальна. Но она не хуже, чем у других, и я не должна жаловаться на нее так часто, как я это делаю.

Он молчит.

– Мне жаль, – говорю я, – что я лгала тебе и что я не могу закончить комикс.

По-прежнему никакой реакции.

Наконец я выпаливаю:

– Я скучаю по тебе.

– Ты скучаешь по мне, – бубнит он. Я не могу понять, что выражает его лицо.

– Я знаю, все стало странным в силу многих причин. И я не виню тебя, если ты… если ты ненавидишь меня. – Мои ноги начинают дрожать, поэтому я держу колени вместе. – Но я хочу, чтобы ты знал, что я скучаю по тебе и что мне не хочется, чтобы все было так, как есть. Если ты желаешь просто дружить со мной – или даже нет, – то так тому и быть, но когда лето закончится, мы больше уже не будем жить рядом.

После невыносимо продолжительного молчания он произносит:

– Не знаю, понимаешь ли ты, как я зол на тебя.

Желудок у меня стремительно сжимается:

– Что?

– Ты так долго лгала, даже после моего письма к тебе, и потом… что касается писательства. – Он пожимает большими плечами. – Я не знаю, как я буду платить за колледж. Наверное, придется много работать. Буду вкалывать большую часть лета, так что не думаю, что смогу встречаться с тобой.

– О.

– Вот.

– Да. – Я фокусирую взгляд на переднем бампере его машины.

Он идет мимо меня к дому. Никакого тебе «до свидания». Ни «увидимся». Он исчезает в доме, и я остаюсь одна. У меня такое чувство, будто мои ноги проваливаются сквозь землю. Иду по подъездной дорожке, словно по грязи, и когда дохожу до конца, то больше не могу сделать ни шагу. Сажусь на колени. Обхватываю руками шею, засовываю плечи между колен и дышу – резкими прерывистыми толчками.

Уоллис не простит меня. И не важно, что я буду говорить себе. Не важно, сколько раз я извинюсь перед ним или попробую что-то объяснить. Я не могла представить, что он не захочет даже просто дружить со мной. В самых ужасных моих кошмарах самым страшным было то, что он обнаруживал, кто я такая.

Уоллис не простит меня.

Тогда как это смогут сделать другие?

Личные сообщения форума Моря чудовищ

22:05 (Таящаяся присоединился (-ась)к беседе)

Таящаяся: Вы ребята где-то здесь?

22:08

Таящаяся: У меня просто

Таящаяся: проблемы

Таящаяся: со всем

22:10

Таящаяся: О'кей.

22:21

Таящаяся: Я должна идти.

Глава 42

Сижу в машине на дальней стороне Уэллхаусского моста и смотрю на дьявольский поворот. В голове глухо звучат слова Уоллиса. Они заставляют вспомнить о всех постах на форуме, о всех письмах, всех сообщениях от людей, которые хотят знать, кто я, и что я такое, и когда я собираюсь закончить «Море чудовищ». Я одна здесь, на дороге, но одиночества не ощущаю.

Выцветшие ленты, привязанные к кресту на самом верху Уэллхаусского поворота, неподвижны. Черно-бархатное небо все в звездах.

Вдалеке взвизгивают автомобильные покрышки. Я застываю. В венах вспыхивает молния, в груди змеится страх. Каждый, кто увидит мою машину у Уэллхаусского поворота, поймет, что я здесь делаю.

Проходит минута. Ночь снова затихает.

Мое тело успокаивается, и страх улетучивается, остается только сильное напряжение в желудке, появившееся в тот момент, когда мое имя стало известно всем, и не исчезнувшее до сих пор. Я знаю, что со мной далеко не все благополучно и что есть способы исправить это, но я не могу ждать так долго. Да и зачем нужно приводить себя в порядок, если люди будут по-прежнему ненавидеть меня? Я навсегда останусь их разочарованием, странной девушкой, низкопробной злодейкой, чье место в канализации.

Когда я исчезну, в любом случае все пойдет лучше, чем сейчас; я не буду вносить сумятицу в сплоченную семейную жизнь, или грузить Макса и Эмми проблемами, или своим существованием напоминать Уоллису о том, что он мог бы иметь.

Я устала. Устала от тревоги, так сильно скручивающей мой живот, что не могу пошевельнуться. Устала от бессонницы, от постоянного напряжения. Устала от того, что вечно хочу что-то сделать с собой, но постоянно пасую перед этим.

Смотрю на Уэллхаусский поворот, а он игнорирует меня, как игнорирует всех. Когда я вела машину час тому назад, он казался таким подходящим для моей цели. Даже предопределенным. Столько раз я смотрела на него и думала, что, может, это так хорошо – полететь с него. И вот он передо мной, как раз тогда, когда он мне нужен. Остановившись здесь час тому назад, я считала, что все будет просто – надо только выжать педаль газа и крепко держать руль. Но даже если всего лишь подумать о дальнейшем – о скорости, стремительном броске, падении, – то оказывается: нет, это совсем не просто. Те, кто считает такой исход легким, никогда не оказывались на его пороге.

Все будет о'кей, говорю я себе и заливаюсь истерическим смехом.

Я размышляю о самоубийстве. Конечно, все не будет «о'кей».

Прячу лицо в руках. Я уже больше ничего не знаю. Не знаю, не знаю, боже, я так устала. Я скучаю по Дэйви и моей уютной тихой комнате, где никто никого не обижает, и по постоянному гулу компьютера. Я хочу очутиться там.

Так что, может, нужно ехать домой. Эта мысль притупляет мою панику. Я могу поехать домой. Хотя бы на сегодняшний вечер. Я испытываю больший стресс, сидя здесь, чем находясь дома, и я не должна буду ввязываться во все это. А пока я могу поспать и по крайней мере несколько часов ни о чем не думать.

Да. Так я и сделаю. Опускаю ноги, нащупываю рычаг переключения передач. Все это, не отрывая взгляда от Уэллхаусского поворота, словно он – спящий дракон, способный проснуться и напасть на меня. Не сегодня, думаю я, и эта фраза отпечатывается в памяти. Сегодня ты меня не получишь.

И от этих слов по моим рукам бегут мурашки. Не сегодня.

По асфальту скрипят шины. Впереди из-за поворота появляется свет фар. Он ослепляет меня, когда я нащупываю ремень безопасности и ключи от машины.

Какая-то машина останавливается посередине поворота, рядом с мемориалом. Водительская дверца распахивается, и грузная темная фигура вылетает из машины так стремительно, что спотыкается и с трудом удерживается от того, чтобы не упасть на дорогу. В свете фар бежит человек – это Уоллис, передвигающийся гораздо быстрее, чем я когда либо видела, – а потом он так резко останавливается, что чуть не сшибает плечом мое боковое зеркало.

Он быстро осматривает машину. Наши взгляды встречаются. Он колотит в окно:

– СЕЙЧАС ЖЕ ВЫЙДИ ИЗ МАШИНЫ!

Он не ждет, пока я сделаю это. Рывком распахивает дверь, отбрасывает лежащий на сиденье ремень и приподнимает меня так легко, словно я мешок с листьями. Ставит на ноги у машины и немедленно начинает:

– Ты уже должна была быть дома. Ты не отвечала на телефонные звонки. – Он говорит резко, тяжело дыша. Глаза расширены, лицо пылает. – Почему ты не отвечала на звонки?

– Я выключила телефон. Я сейчас поеду домой. – Я не обязана выкладывать ему всю правду. Он уже знает ее. Я вижу это по его глазам, наполняющимся слезами.

А затем он крепко обнимает меня. Он совсем забыл, какой он большой; я откидываюсь назад, чтобы приладиться к его груди, он сжимает меня так, что дыхание с силой вырывается из моих легких, и мое тело – от макушки до пальцев ног – вроде как покалывают горячие иголочки.

Я не двигаюсь. Я пока еще не могу двигаться.

– Ты был зол. – У меня получается говорить только шепотом.

– Господи, Элиза, да нет же. – Он не отстраняется от меня, чтобы сказать это, а наоборот, сжимает руки еще крепче. Его голос снова и снова надламывается, будто он выстреливает одно слово за другим. Все его тело дрожит. – Мне на все это наплевать. Ты приехала сюда из-за меня? Я был такой сволочью. Я должен был видеть – я видел, что происходит, но я не… Я даже не пытался помочь, я был таким идиотом, зациклился на том, чего хотел… – Он вдыхает носом воздух, тяжело, голос у него громкий и по-прежнему ломается. – Пожалуйста, не надо. Пожалуйста. Я не могу потерять на этом кретинском повороте кого-то еще.

И тут до меня, наконец, доходит, что я хотела сделать и что сталось бы с Уоллисом, и тоже начинаю плакать.

Как ужасно было бы, осуществи я задуманное. Как ужасно, что он нашел меня здесь, думающую об этом.

– Прости, – икаю я. – Я не… Я не хотела… Я не подумала. Я вообще не думала. Я не должна была – только не здесь.

– Нет, нет. – Он хватает меня за шею. Пальцы у него сильные, они успокаивают меня, не дают отстраниться. – Я просто рад, что ты жива. Вот и все. Ты не плохой человек. Пожалуйста, не думай так.

– Но я лгала тебе. И прозаический вариант – это так важно. – Мои руки передвигаются по его бокам, спине к плечам. – Это так важно, чтобы ты делал то, что хочешь – писал, учился в колледже.

Он продолжает обнимать меня. Сильно. Мы падаем сначала на мою машину, а потом на землю.

– Не так важно, как твоя жизнь. – Он снова громко втягивает воздух, затем садится и отпускает меня. Я наваливаюсь на него, а потом тоже заставляю себя сесть. Уоллис вытирает лицо воротником рубашки. – Черт, я выдавлю себе глаза, я так дрожу.

Я смеюсь, совсем чуть-чуть, потому что хотя я по-прежнему чувствую себя дерьмовым человеком и еще более дерьмовым другом, но тоже вся трясусь. Нервный тремор охватывает все тело. Он у меня уже очень давно.

– Ты действительно собиралась домой?

– Да.

– Пожалуйста, не возвращайся сюда.

Я киваю. Я не хочу. И не буду.

Уоллис заграбастывает мою руку и держит ее двумя лапищами у своего живота. Закрывает глаза. Его ладони покорябаны в тех местах, которыми он упал на дорогу.

– Я так испугался.

– Я знаю. Прости меня.

– Ты тоже меня прости. – Уоллис горбится, когда сидит вот так, опустив голову, и мои руки теряются в его руках. Мощные руки, мощные кисти, мощные плечи. Каждая часть его тела дрожит от чувства вины, и каждая часть моего тела тоже. Мы теперь с ним наравне – между нами нет правых и виноватых. По крайней мере я надеюсь на это.

– Уоллис.

Он поднимает глаза.

– Я хочу быть счастливой, – говорю я.

– Я тоже, – отвечает он.

Мы молча сидим несколько долгих минут до тех пор, пока не перестаем дрожать. Я встаю и тяну его за собой, но с его весом это выглядит так, будто я просто наклонилась к нему, и наконец он поднимается сам. Снова обнимает меня, на этот раз чуть нежнее.

Смотрит, как я сажусь в машину и еду домой.

Просыпаюсь я оттого, что Салли тычет мне в лицо конвертом.

Сквозь окна спальни льется солнечный свет. На моих ногах лежит Дэйви. Салли оставляет дверь открытой, и я слышу, как мама, папа и Черч ходят вокруг основания лестницы. На конверте выведен мой адрес, а вместо адреса отправителя значится только абонентский ящик. И никаких имен. Наклонные буквы написаны густыми чернилами. Открываю конверт и достаю письмо на толстой пергаментной бумаге.

Я знаю, чья подпись стоит внизу, хотя еще не вижу ее, но это не делает все хоть чуточку менее невероятным.

Дорогая Элиза,

Спасибо вам большое за ваше письмо. Я не часто пишу письма, и прошло уже некоторое время с тех пор, как я общалась с кем-либо, живущим более чем за пять миль от моего дома, так что простите, если что-то покажется вам странным.

Начну я с того, что скажу вам, что вы вовсе не ничтожество. Я не знаю вас, но нужно обладать слишком уж необычным воображением, чтобы вас так назвать. Многие люди, считающие себя ничтожествами, таковыми не являются. То, что вы ударились о столик в столовой, ни в коей мере не делает вас кем-то подобным. (Хотя, я уверена, это не доставило вам удовольствия.)

Вы оказались на виду у публики, и это, конечно же, достаточно трудно перенести, тем более что вы старшеклассница, а значит – подросток. Когда-то я находилась в вашем положении и вспоминаю о нем без всякого удовольствия. Моя сестра любила школу. Я же не обладала ее прытью, позволяющей лавировать среди учебы, внеклассной работы и общения со сверстниками и учителями, а ведь все это нередко приходилось делать одновременно. Я никогда не завидовала ей в таких вещах, в частности потому, что находила убежище в своем творчестве.

Я подозреваю, что мой опыт – это не ваш случай. Популярность настигла меня значительно позже, чем вас, когда я была уже устроена в жизни и долгие годы не вспоминала об учебе в школе. Ваша же известность сопровождает вас практически всю вашу сознательную жизнь; из нескольких дошедших до меня новостных заметок я узнала, что вы работали над своей историей большую часть того времени, что учились в старших классах. Не могу представить, каково вам приходилось и как это возможно – хранить подобный секрет, когда приходится делить свое сердце со столькими людьми.

Искусство – дело одиночек. Именно поэтому оно так радует нас, интровертов, но когда вокруг суетятся фанаты, наше одиночество приобретает совершенно другие черты. Мы превращаемся в заточенных в клетках животных, с которых не спускают глаз посетители зоопарка и от которых ожидают того, чтобы они развлекали толпу, не давали ей скучать. Это не всегда плохо. Иногда мы довольны жизнью и клетка кажется нам скорее пьедесталом.

Надеюсь, вас не испугала эта зоологическая метафора. Я сама не ожидала, что она прозвучит столь горько. Отчасти поэтому я не стала заканчивать «Детей Гипноса» – когда я начала понимать, что мое творчество претерпевает изменения, я испугалась, что пятая, последняя, книга не будет походить на предыдущие. Я боялась, что мои фанаты заметят это и возненавидят меня. Боялась, что они не станут покупать мою новую книгу. Именно страх в конечном счете положил конец моей дальнейшей работе. Страх лишил меня мотивации и любви к моей истории.

Вне всякого сомнения, вы должны спросить себя: если вы действительно искренне хотите закончить то, что начали, то почему остановились? Причиной тому стал страх? Чистой воды апатия? Или что-то еще? Боюсь, я не могу ответить на этот вопрос за вас, но могу сказать, что если причина лежит где-то внутри вас, если во внешнем мире нет никого, кто приставил бы к вашему горлу нож и стал грозить вам смертью, тогда при условии, что вы продолжите писать, вы окажетесь способны преодолеть ваше состояние. Каким бы ни было препятствие, оно останется в прошлом. Мой страх перед реакцией на пятую книгу «Детей Гипноса» вот уже несколько лет как улетучился, и постепенно интерес к ней у меня возрождается. Небольшой огонь, тлеющий в моей груди, бывает, на несколько часов оживает в ожидании того, что в него подбросят дров. И если такое происходит, интерес снова появляется в моей жизни. Когда же топлива не хватает, интерес убывает.

Если вы хотите вернуть мотивацию, вы должны поддерживать огонь. Бросать в него все: книги, телевизионные передачи, фильмы, картины, театральные постановки, жизненный опыт. А иногда для этого нужно просто работать, работать, преодолевая отсутствие мотивации, работать, даже если вы эту работу ненавидите.

Мы создаем искусство по многим причинам, среди которых богатство, слава, любовь, преклонение, но, как я обнаружила, наилучшие результаты приносит желание. Если вы хотите создать что-то, то вы действительно творите, и красота вашего творения будет говорить сама за себя, даже если не все его детали окажутся проработаны. Желание – горючее творчества. И когда оно у нас появляется, мотивация немедленно приходит вслед за ним.

Я потеряла желание работать над «Детьми Гипноса». Я по-прежнему могла это делать; могла написать заключительную книгу. Но она была бы не так хороша, как предыдущие, и мои фанаты не были бы счастливы, читая ее, а я по праву чувствовала бы, что подвожу их и себя. Я предпочла, чтобы они домысливали окончание книги, чем получили бы весьма жалкое завершение моего труда, которого они не заслужили. И еще более важно: я сама не заслужила недостойного окончания – молодая я, придумавшая эту историю с нуля и любившая ее той любовью, которая сейчас только начинает возвращаться ко мне.

Надеюсь, вы не утратили желания продолжить «Море чудовищ». Я считаю эту историю удивительной.

C великой надеждой,

Оливия Кэйн

P.S. По правде говоря, я вовсе не против ответа на этот вопрос. У «Детей Гипноса» может не быть конца, доступного фанатам, но он существовал в моей голове, когда я работала над книгами. Думаю, это всегда так, даже если мы не рассматриваем всерьез то, что предлагает нам наш мозг. Как и жизнь, история имеет значение потому, что у нее есть конец. Наши истории живут своей собственной жизнью – и от нас зависит сделать так, чтобы они что-то да значили.

Личные сообщения форума Моря чудовищ

10:51 (Таящаяся присоединился (-ась) к беседе)

Таящаяся: Итак…

Таящаяся: Кто-нибудь дома?

10:58 (Корова_Апокалипсиса присоединился (-ась) к беседе)

Корова_Апокалипсиса: блудная дочь возвращается, прости, вчера нас не было поблизости – все о'кей? Мы начали волноваться.

Корова_Апокалипсиса: и с кем эмми должна была смотреть «Собачьи дни»?

Таящаяся: Ха

Таящаяся: Нет, я о'кей. Старалась держаться подальше от Интернета.

Таящаяся: И я хотела извиниться за то, что исчезла так надолго.

Таящаяся: А также поблагодарить вас, ребята, за все то, что вы сделали для меня, когда грянули новости.

Корова_Апокалипсиса: нет нужды извиняться. я бы сделал то же самое. никому не нужно столько внимания к собственной персоне, особенно если человек так долго сохранял анонимность.

Корова_Апокалипсиса: а с тебя причитается – я заслужил много чего за мои благородные действия во время скандальной операции элиза мерк, возможно, повышение до должности верховного бога форума и статую из чистого золота.

10:58 (полбяныехлопья присоединился (-ась) к беседе)

полбяныехлопья: Э!!!!

полбяныехлопья: ТЫ ВЕРНУЛАСЬ!!!!!!!

Таящаяся: Привет, Эм.

полбяныехлопья: КАК ТЕБЕ ПРИШЛОСЬ?

полбяныехлопья: ТЫ В ПОРЯДКЕ???

Таящаяся: Да, не так уж плохо. В основном избегала Интернета.

полбяныехлопья: Люди в восторге от страниц Моря чудовищ

полбяныехлопья: Говорят ты не будешь заканчивать его

Корова_Апокалипсиса: слушай, эм, держи свой рот на замке.

Корова_Апокалипсиса: ты не обязана заканчивать его если не хочешь, э. ты не обязана ничего делать только потому, что засранцы на форуме велят тебе сделать это.

Таящаяся: Они не засранцы, они фанаты. Все это существует только благодаря им. Я должна попробовать закончить его для них, правильно?

Корова_Апокалипсиса: нет.

полбяныехлопья: А я хочу знать конец

полбяныехлопья: Но если это тебя печалит то не хочу чтобы ты этим занималась

Таящаяся: Ладно, я явилась сюда не для того, чтобы распространяться о Море чудовищ. Что вы делаете? И Макс, не болтай чепухи насчет того, что объедаешься конфетами. Я их тебе не посылала в последнее время, а я знаю, что ты ешь только мои конфеты.

Таящаяся: Эм, у тебя закончились занятия?

полбяныехлопья: Да!!

полбяныехлопья: Получила 92 по матану

полбяныехлопья: Отсоси профессор Теллер

Корова_Апокалипсиса: она так ему и сказала.

Таящаяся: Не может быть.

Таящаяся: Скажи мне, что сказала.

полбяныехлопья: Возможно

полбяныехлопья: Мне никто не рассказывал как приятно выдать козлу профессору все что о нем думаешь

Корова_Апокалипсиса: я бы поставил тебе а+ только за это.

полбяныехлопья: Спасибо

полбяныехлопья: Оо оо!!!

полбяныехлопья: А Макс помирился с Хитер!!!

Таящаяся: Правда?

Корова_Апокалипсиса: да, это странно. не знаю, известно ли это вам, ребята, но нашим любимым нравится, когда мы общаемся с ними лично. это такая новая фишка, я опробываю ее последние пару месяцев.

Корова_Апокалипсиса: действительно хорошо работает.

Корова_Апокалипсиса: но она играет со мной в world of warcraft три раза а неделю, так что думайте, что хотите.

Таящаяся: О, это так здорово. Я рада, что вы снова вместе.

Корова_Апокалипсиса: а как у вас с мистером уоллисом?

Корова_Апокалипсиса: как он почувствовал себя, когда узнал, кто ты есть?

Таящаяся: Мне не хочется разговаривать об Уоллисе, если вы не возражаете.

Таящаяся: В основном я объявилась здесь, чтобы сказать, что я вас обоих ужасно люблю. Вы столько сделали для меня. Я слишком редко говорю вам об этом.

Корова_Апокалипсиса: нет нужды пускать сопли по поводу нас, э.

полбяныехлопья: Ты не должна говорить такое

Таящаяся: Нет, должна. Я не разговаривала с вами много недель, и вы все же позволили мне вернуться. У вас всегда есть время на мои проблемы, а я никогда не уделяю внимания вашим. Я не сразу узнала, что у Макса и Хитера что-то не так, и меня даже не было с вами, когда Эмми указала своему преподу на его место.

Таящаяся: Мне действительно очень жаль, ребята.

Корова_Апокалипсиса: ты бы лучше прекратила это дело, а не то я сейчас расплачусь.

Корова_Апокалипсиса: а если заплачу, то что будет делать бедная эмми?

Корова_Апокалипсиса: ей всего двенадцать, ради всего святого.

полбяныехлопья: МНЕ НЕ ДВЕНАДЦАТЬ

полбяныехлопья: Мне теперь пятнадцать

В ночь перед отъездом ни она, ни Фарен не спали. Они молча лежали в постели. Когда с улицы послышалось провозгласившее утро воронье карканье – была зима, и до рассвета было еще далеко – они вылезли из кровати и оделись. Поглощая на завтрак водянистую овсянку, Эмити увидела, что на столе завибрировало выданное ей сигнальное устройство, что означало, что Сато скоро прибудет. Эмити отложила ложку. В желудке внезапно образовалась пустота.

Эмити не хотелось приглашать Сато в дом. Чтобы не было повода предлагать ему войти и не засиживаться в четырех стенах, она вышла в мощенный камнем двор и села на одну из окруженных темными деревьями приземистых лавочек, с которой было хорошо видно идущую вверх между скал тропу. От бесчисленных ворон на ветках деревья казались совсем черными.

Фарен на минуту исчез в доме и вернулся оттуда с чертежом в руках. Сложенный несколько раз, помятый, потемневший от времени листок умещался у него в ладони. Он взял Эмити за руку и вложил его в нее.

– Я знаю, Уайт сказала, ничего не понадобится, но я все-таки решил дать тебе это.

Она развернула лист. На нем было изображено незнакомое ей созвездие.

– Ты его придумал?

Он покачал головой:

– Это одно из Безымянных.

Она вертела рисунок в руках, разглядывая его с разных сторон. Звезды не складывались в какой-либо определенный образ. Ноктюрнианцы делили все созвездия на свои и чужие. У своих были названия – такие как Фарен или Гьюрхай – а остальные были Безымянными, потому что ноктюрнианцы считали, что не имеют права давать им имена. Эмити это всегда было непонятно: если вы не знаете, что означает какая-то кучка звезд, то разве можно считать ее созвездием? Откуда вы знаете, что это созвездие, если оно принадлежит другому народу, с которым вы никогда не разговаривали об этом? Но ноктюрнианцы откуда-то знали.

– Зачем ты его начертил? – спросила она.

– Потому что это созвездие – твое.

Он взял у нее листок и повернул его правильной стороной. У созвездий нет верха и низа, но в нижнем углу чертежа было написано ЭМИТИ.

– Я нашел его несколько лет назад. Еще до того, как явился Страж. Конечно, на самом деле оно называется по-другому. К сожалению, не могу сказать тебе его настоящее имя. Но я подумал… один раз можно сделать исключение.

Она снова посмотрела на рисунок.

– То есть… ты нашел мое имя в созвездии?

Ноктюрнианцам было легко сделать такое – они получали имена в честь звезд. Но она оказалась связана с одним из Безымянных… Означало ли это, что она происходила из тех, которому принадлежало это созвездие? Может быть, ей удастся обнаружить свои корни, если она узнает его значение?

Он нашел ее в созвездии.

У Эмити перехватило дыхание. Она обхватила Фарена за шею. Он обнял ее, запустил руку в волосы и прижался губами к шее.

– Я вернусь, – прошептала она. – Я вернусь, обещаю.

Глава 43

Я гуляю с Дэйви каждый день. Сижу на скамейках в парке и слушаю пение птиц. Хожу смотреть, как тренируются братья в игре в соккер. Помогаю родителям по дому, потому что, как выясняется, мамина йога, совмещенная со складыванием одежды, действительно расслабляет. Особенно в сочетании с новым лекарством от тревоги.

Мой доктор называет это лето летом открытий, и первое, что я обнаружила, – мне нравится проводить время вне дома. В парках, в лесах, у озер, за городом у кукурузных полей. Уоллис берет меня туда, где его папа играл в футбол, – это большое открытое поле посреди ничего, окруженное деревьями. Поблизости нет дорог или магистралей и нет линий электропередач. Тишина здесь такая, что кажется неестественной. Я мгновенно влюбляюсь в это место.

Прошло два месяца, и я думаю об Уэллхаусском повороте ну, может, раз в два дня. Эта мысль по-прежнему присутствует, но она уже далеко не так серьезна – серьезность то появляется, то исчезает.

Я езжу туда только по несерьезным дням и только с Уоллисом. Мы стоим на вершине холма рядом с крестом и «подношениями». Я убрала камень, который положила среди них несколько месяцев назад; а Уоллис взамен оставил футболку, когда-то висевшую на его стене. «УОРЛЭНД 73» трепещется на кресте на легком летнем ветру.

Уоллис начинает ходить к своему доктору. Он мало что рассказывает мне о визитах к нему, только об упражнениях, которые должен делать, чтобы научиться разговаривать в присутствии незнакомых людей. Он должен выкладывать доктору о своем папе и обо всем, что поведал мне в своем письме, но мы с ним об этом не разговариваем, и я думаю, так оно нормально. А говорим мы о том, что осенью он поедет в колледж, где его основной специализацией будет бизнес, а дополнительной – писательство. Говорим о том, как будем видеться с ним, когда он уедет. А также о новых главах, которые он дает мне, о его собственной книге, которую он потихоньку обдумывает.

Идем повидаться с его друзьями. Он много говорил с ними с тех пор, как правда вышла наружу, а я нет. Меган, как я и подозревала, самая понимающая из всех. Лис просто крайне взволнованна тем, что знакома со мной. Чандре потребовалось некоторое время, чтобы потеплеть ко мне, а потом она разволновалась по поводу того, что я видела ее рисунки. Коул отходил дольше всех. Мы сидим за нашим столиком в «У Мерфи», и он почти целый час наблюдает за Уоллисом. Поняв, что тот не собирается вышвыривать меня пинками из магазина, Коул смотрит на меня и говорит:

– Ну. Да. Думаю, это очень прикольно.

Не знаю, могут ли они быть моими друзьями после всего этого, но, надеюсь, могут.

Уоллис уговорил моих братьев начать играть в футбол. Мама с папой присоединились к ним, потому что любой вид физической нагрузки для них – маленькое счастье. Поначалу было немного странно смотреть, как они играют, и впервые в жизни понять, что они делают это забавы ради. Для них это не наказание и не способ убить время. Это делает их счастливыми, так же как меня делает счастливой рисование.

Еще более странно дело обстоит с Уоллисом, потому что слышать, что он любит играть в футбол, – это одно, и совсем другое – видеть, как он играет. У него это здорово получается, что кажется несправедливым. Как один и тот же человек может быть так талантлив в двух совершенно разных областях? Как так получается, что он одинаково любит футбол и писательство? Но для него это не вопрос предпочтений и выбора, он не проводит границы между спортом и творчеством.

Они подговорили еще несколько соседских ребят, и через какое-то время стали играть каждую неделю. Однажды в августе я гуляю с Дэйви рядом с площадкой, где это происходит, и слышу, как Уоллис кричит на все поле.

Я не сразу поняла, что это он, потому что никогда не слышала, чтобы его голос был таким громким и был слышен издалека. Но он приложил одну руку ко рту, а другой указывает направление для нескольких игроков, среди которых присутствует и Люси – она убедила ребят принять ее в команду и переплюнула всех их.

Останавливаюсь, чтобы посмотреть. Мимо пробегает Черч и видит меня. Подбежав к Салли на другом конце поля, толкает его локтем в ребра и показывает головой в мою сторону. Я вежливо притворяюсь, что ничего такого не замечаю. Затем Салли получает мяч, они передают его друг другу и бегут по полю, огибая других игроков – я даже не знала, что правилами такое разрешено, – пока не достигают изображающих ворота мусорных баков на другом конце площадки. Уоллис что-то кричит им, а они, празднуя заработанное очко, неистово отплясывают какой-то дикий танец.

Он ставит их в линию. Мяч теперь у другой команды, у квортербека. Уоллис прорывается через линию соперников и бросается на парня.

– ВАЛИ ЕГО! – кричу я.

И мой парень, и квортербек в шоке оборачиваются в мою сторону, но Уоллис не успевает затормозить и врезается в игрока. Оба падают на землю.

– Простите, – кричу я.

Кто-то требует тайм-аут. Уоллис встает, помогает другим, а затем трусцой бежит ко мне. Его майка прилипла к груди, я протягиваю ему свою бутылку с лимонадом, и он улыбается. А потом выпивает половину ее содержимого. Дэйви тычется носом в ногу Уоллиса, пока тот не начинает гладить его.

– У нас бесконтактный футбол, чтоб ты знала, – говорит Уоллис. – Мне следует удалить тебя с поля за то, что ты мешаешь играть.

– Неа, тогда будет не так весело. – Я тянусь к нему и беру его за рукав: – Ты чертовски воняешь.

– Тебе надо играть с нами, – заверяет он. Он не отодвигался от меня уже несколько раз, когда я касалась его вот так на этой неделе, но при этом замирал, и ежу понятно, что ему это небезразлично. Сам он не предпринимает никаких шагов. Думаю, на это может быть множество причин, но пока я позволяю ему держать их при себе.

– Вряд ли у меня получится. – Если я попытаюсь играть, то меня затопчут. «Надо знать предел своих возможностей», – говорит мой доктор. Футбол – это не мое. Но Люси разделывает их под орех.

– Да.

– Ты кричишь.

– Ты тоже.

На краю поля появляется Люси:

– Эй, тупица. Мы готовы.

– Иду. – Он возвращает мне бутылку с лимонадом. В ней остался только осадок. Наверное, надо пойти что-то приготовить, раз Уоллис и остальная часть моей семьи возвращаются домой. Уоллис какое-то время смотрит на поле, а затем поворачивается и прежде, чем я успеваю что-либо понять, целует меня. У его поцелуя вкус пота и лимонада. Он быстрый. Легкий. Уоллис подается назад, глаза вниз, голос тихий.

– Сюрприз, – говорит он.

Я чувствую радостное облегчение. Морщу нос и смеюсь:

– Чертовски воняешь.

– Да ладно, уверен, тебе это нравится. – Он машет своей пропотевшей майкой в мою сторону, а затем поворачивается и бежит на поле.

– Я люблю тебя, – шепчу я, но он слишком далеко, чтобы слышать.

Все о'кей. Он знает об этом.

Прихожу с Дэйви домой и спускаю его с поводка, так что он может пробраться за мной в мою комнату и рухнуть на постель, чтобы поспать. Плед уже давно покрыт его белой шерстью, так что с того, если ее станет немного больше? Распахиваю окно и включаю вентилятор, чтобы свежий воздух циркулировал по комнате, затем задвигаю в угол компьютерное кресло и десять минут делаю растяжку. Мое тело начинает чувствовать себя куда лучше. Шея, спина, ноги. Все, что скорчивается и скрючивается, когда я подолгу сижу за столом.

Родители присматриваются к эргономическим стульям. Мама хочет купить мне фитбол, чтобы я сидела на нем. Я не устаю повторять, что буду пользоваться всем, что мама с папой купят или придумают, потому что они ужасно стараются помочь. Они знают, что в свое время поступили неправильно, это написано на их лицах каждый раз, когда они разговаривают со мной. Я не хочу, чтобы они и дальше переживали по этому поводу. Вероятно, пройдет немало времени, прежде чем мое желание сбудется, но дело того стоит.

Когда с растяжкой покончено, мне начинает казаться, будто мой мозг дышит. Сажусь на стул и включаю компьютер.

Дальнейшее стало ежедневным ритуалом неделю или около того назад. Сажусь. Смотрю на компьютер. Включаю его. Каждый день пытаюсь продвинуться немного дальше, но сразу останавливаюсь, как только начинаю чувствовать хоть малейший стресс. Включив компьютер, несколько минут смотрю на десктоп или играю в какие-нибудь игры. В один из дней ищу в гугле более удобные шлейки для собак. Я снова общаюсь с Максом и Эмми, но ни с кем больше. Ни с кем с форума «Моря чудовищ».

Я не вернулась на форум. Сегодня я запускаю браузер и заношу курсор над закладкой форумов, но не кликаю ее. Я по-прежнему чувствую, что если сделаю это, то только расстроюсь.

Но я хочу куда-то пойти. И не на поисковик или справочный сайт. Мой взгляд отрывается от экрана компьютера и скользит по книгам, стоящим рядом с ним. Я поставила их сюда, устав от вида пустого стола. «Дети Гипноса».

Туда. Я пойду туда.

Мои пальцы помнят адрес, словно мне снова тринадцать и я захожу на форум фанатов «Детей Гипноса» каждый день. Страница моментально загружается. Она по-прежнему здесь, после стольких лет. Все темы, все посты. Фанаты, может, и сбежали, но сердце по-прежнему живо, как в капсуле времени.

Я всего лишь бросаю взгляд на пост с приветствием, и во мне оживают все прежние эмоции. Я жила этим несколько лет. Я была частью фанатского сообщества «Детей Гипноса» и просыпалась каждое утро взволнованная предстоящими разговорами с друзьями. Прокручиваю несколько старых ролевых тем, где я когда-то притворялась охотником за ночными кошмарами в мире «Детей Гипноса», орудующим огромным боевым топором, как один из моих любимых персонажей, Марсиа. Затем набредаю на дискуссию о значении символов и отдельных частей текста. Увлекаюсь разговором о любимых цитатах. Читаю спекуляции на тему призрачной пятой книги и о том, что сталось с Оливией Кэйн – эти спекуляции некогда раскололи фэндом на несколько частей и навеки погубили форум.

Я не хочу, чтобы фэндом «Моря чудовищ» ожидала та же участь. Не хочу, чтобы мои фанаты отбыли восвояси, как это сделала я. Не все они найдут убежище в творчестве; не все смогут создать собственные миры, где будут теми, кем хотят быть, и любить то, что хотят любить, не страшась, что кто-то осудит их. Я не хочу, чтобы они лишились этой истории и сообщества. Я не знаю их, но знаю себя, знаю, что бы значила для меня такая потеря.

Да, это недостаточная причина для того, чтобы заставить себя закончить комикс. Если у меня не будет мотивации для этого, все равно ничего хорошего не получится, и никто не будет доволен результатом.

Но мотивация не появляется из ниоткуда. Ее нужно вскармливать, как и всякое хорошее чудовище.

Беру первую книгу «Детей Гипноса» и провожу рукой по боевому молоту, рельефно выступающему на обложке. Имя Оливии Кэйн на обложках никогда не значится. На них только оружие. Пальцы пробегают по корешку и проходятся по имени Кэйн и написанному буквами побольше названию «ОХОТНИК ЗА СНАМИ».

Открываю книгу. Читаю аннотацию на переднем клапане суперобложки. «Ночные кошмары Эмери Эшворт постоянно пытаются убить ее…» Затем листаю страницы до первой главы. Как это всегда случается, первая страница побуждает меня прочитать следующую, и следующую, и следующую – до тех пор, пока входная дверь с грохотом не открывается и в нее не вваливаются мои братья и Уоллис, а я обнаруживаю, что добралась до последней главы, и мне осталось всего несколько страниц до конца книги.

Уоллис просовывает голову в дверь:

– Привет. Подумал, что ты можешь быть здесь.

Поднимаю глаза:

– Который час?

– Около половины пятого. Твои родители готовят обед.

– О.

– Перечитываешь «Детей Гипноса»?

– Я… да, похоже на то. – Я не собиралась делать этого, но теперь мне и в самом деле хочется приняться за вторую книгу. – Я почти дочитала первую книгу.

Уоллис садится на пол у кровати и играет с Дэйви, пока я заканчиваю читать.

Вечером после ужина поднимаюсь к себе за второй книгой и снова читаю. Затем третью. Я читала их столько раз, что проглатываю страницы с огромной скоростью, и к пяти утра нахожусь на середине четвертой книги. Когда родители встают, я уже все прочитала, и чувствую себя очистившейся. Словно кто-то разрезал меня, выдраил внутренности жесткой щеткой и зашил.

Мой мозг работает на полную мощность, кровь быстро бежит по венам, пальцы подергиваются, и мне нужно что-то. Мне нужно это, мне нужно это, мне нужно это. Мне нужно это прямо сейчас. Это нужно мне больше, чем когда-либо было нужно что-то еще.

Мне нужен карандаш.

Глава 44

Море чудовищ – мое творение.

Это я создала его, а не наоборот.

Оно не паразит, не обязанность и не судьба.

Оно чудовище.

Оно мое.

Я иду ему навстречу с боевым топором наготове.

ФОРУМ МОРЯ ЧУДОВИЩ

_______________________________________________

ПРОФИЛЬ ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ

ЛедиСозвездие **

Администратор

ВОЗРАСТ: 18

АДРЕС: Индиана

УВЛЕЧЕНИЯ: Рисовать. Гулять с собакой. Яйца. (И по-прежнему кататься на морских чудовищах.)

Подписчики 6 340 228 | Читает 0 | Посты 6 979

_______________________________________________

ОБНОВЛЕНИЯ

Показать еще

25 августа 2017

Идите туда. Читайте. И потом благодарите меня.

monstroussea.com

Эпилог

Прежде чем выложить страницы, я, конечно же, показала их Максу и Эмми. Я не такой уж ужасный друг. Макс требует выложить их немедленно. Эмми же страшно расчувствовалась и сказала только, чтобы я тут же летела в Калифорнию с ведерком мороженого и обняла ее.

Я не читаю комментарии, не захожу на форум. Не хочу знать, что люди думают обо мне и моей истории. Я еще не готова к этому, но готова к тому, чтобы все закончилось.

Макс и Эмми наблюдают за форумом, Уоллис тоже сообщает мне о настроениях фанатов.

– Они просто с ума посходили, – говорит он в тот вечер, когда страницы появляются в Интернете. В одном окне у меня открыт видеочат с ним, а в другом «сапер». Уоллис смотрит в сторону – прокручивает страницы форума «Моря чудовищ». Позади него маленькая комната в общежитии – кровать и стол соседа, заваленный пачками лапши рамен и открытыми коробками с хлопьями. Мне хочется думать, что беспорядок – дело рук этого самого соседа, но еда скорее всего принадлежит Уоллису.

– С каждым днем его читают все больше людей. Больше, чем когда-либо. Говорят, что комикс возвращается, что он подходит к концу. Эта вещь оставит след, Элиза. Люди читают и будут читать «Море чудовищ». Не только те, кто любит комиксы, но – все. Твоя история заполонила Интернет.

Я расчищаю угол поля «сапера»:

– Представь, что с ними будет, когда они узнают о прозаическом варианте.

Уоллис сияет.

– Издатель говорит, что дела обстоят настолько хорошо, что первые экземпляры книги будут готовы еще до Комиккона. – Он начинает что-то кликать на экране. – Вот что она сказала дословно: «Текст настолько чистый, что редактировать его будет легко». И еще она все время спрашивает, хватит ли моего времени для работы над книгой, ведь у меня столько домашних заданий. – Его улыбка становится шире. – Как будто мои профессора способны завалить меня домашней работой до такой степени, чтобы удержать от творчества.

– Если им это удастся, то я знаю нескольких человек, которые с удовольствием помогут тебе.

– Надеюсь, ты не хочешь сказать, что привлечешь к выполнению моих домашних заданий каких-то третьих лиц?

– Ты разве не слышал? Я знаменитость. И могу делать все, что пожелаю.

Уоллис смеется.

– Кто тут у нас знаменитость? – Сосед Уоллиса, Тайлер, входит в комнату с корзиной белья из стирки. Уоллис быстро объясняет суть дела; когда он упоминает «Море чудовищ», Тайлер наклоняется так, чтобы его лицо попало в кадр веб-камеры.

– Ты нарисовала «Море чудовищ»? – Он переводит взгляд на Уоллиса. – Твоя девушка нарисовала «Море чудовищ»?

– Ее зовут Элиза.

– Да ты шутишь. – Тайлер роняет корзину и выбегает из комнаты. Минутой позже он возвращается со стайкой студентов колледжа, тараторящих о «Море чудовищ».

Уоллис хорошо с ними управляется. Первым делом закрывает им доступ к компьютеру, позволяет задать несколько вопросов, а потом – увидеть меня. А мне их.

Они не чудовища. Они люди. Мы приветствуем друг друга, они очень вежливы и хотят знать, каково это чувствовать, что я – это я.

– Гораздо лучше, чем я привыкла считать.

Думаю, все будет о'кей. Думаю, это будет странно и, возможно, страшно, и что иногда я по-прежнему буду чувствовать себя самым никчемным человеком на планете. Но я также буду любить себя и то, что делаю, и, вне всякого сомнения, буду понимать, что это две разные вещи.

Я Элиза Мерк – дочь, и сестра, и друг.

Я Элиза Мерк – мать фэндома.

Я Элиза Мерк.

Content

Франческа Заппиа
Элиза и ее монстры

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Эпилог