Вероника Орлова

ЗА ЗЕРКАЛАМИ

— Ах ты гребаный ублюдок, — сильный удар мокрой, вонючей после мытья общественного туалета тряпкой по лицу, — мелкий сукин сын, — еще один удар, на этот раз огромной лапой с широко расставленными жирными пальцами по щеке, и у мальчика невольно выступают слезы на глазах. Он прикусывает нижнюю губу, чтобы не разрыдаться, как девчонка, и медленно отходит назад.

— Куда это ты намылился? Думаешь, сбежать?

Отец… даже в мыслях Натан поперхнулся этим словом… он надвигается на него, схватив с пола ведро с водой, и мальчик испуганно качает головой, отступая назад.

— Иди сюда, крысеныш, я тебя научу смотреть под ноги.

Мужчина снова размахнулся, и мальчик все же побежал, на ходу глотая слезы. Сзади доносились проклятия вперемешку с бульканием, и Натан представил, как разлетается слюна в стороны, как трясется двойной подбородок его отца. А потом резкая боль в голове, и ребенок поскользнулся и упал, с каким — то облегчением понимая, что исчезают звуки пьяного голоса, перекрываемые звоном разбитого стекла. Ублюдок все же метнул в него уцелевшими остатками бутылки, которую мальчик нечаянно разбил, поскользнувшись на мокром полу.

* * *

Он не хотел просыпаться. Он отчаянно молился одновременно Богу и Санта Клаусу, обещая им вести себя хорошо и ходить по воскресеньям в церковь. Пусть даже она располагалась очень далеко от его дома. Не его. Не так. От дома, в котором он жил. Он отчаянно молился, сложив тонкие ладошки в молитве и глядя глазами, полными надежды на обшарпанную, всю в темных подтеках стену муниципальной больницы, в которую его привезли. О чем? Молился о том, чтобы больше никогда-никогда не увидеть деспота, фамилию которого он носил, и его безликую молчаливую жену, больше походившую на тень, чем на живого человека. Она боялась мужа, как боятся бешеную собаку, у которой в глазах уже появилась жажда плоти, но пока еще не выступила пена на губах. Может быть, поэтому Натан и перестал ощущать ту обиду, которая поначалу сжигала его изнутри, пока смотрел заплывшими от побоев глазами на осунувшуюся сгорбленную фигуру матери, безропотно стоявшую у самой двери, пока отец отвешивал одну за другой пощечины или, матерясь через слово, пинал его, лежащего на полу, носками тяжелых ботинок.

Со временем ребенок перестал вообще воспринимать ее как мать и начал относиться как к чужой женщине. Женщине своего мучителя. Не сразу, нет. Все же детям присуще любить маму особой любовью. Той, которая поглощает все существо ребенка. Той, которая готова оправдать и бутылку в руках самого близкого человека, и использованный шприц, валяющийся возле детской кровати, и частые побои «в воспитательных целях». Детская любовь абсолютна и не признает полутонов… до тех пор, пока ребенок вдруг не начинает сравнивать. И именно тогда его мир начинает рушиться. Оказывается самым обыкновенным мыльным пузырем, который лопается от первого же соприкосновения с реальностью.

Мир Натана, как и его любовь к Джени, обрушился в тот момент, когда он увидел мать своего нового друга. Нет, он не видел, как та пекла вкусные пироги или покупала самые навороченные игрушки своему единственному сыну. Он не слышал, как она пела тому колыбельную на ночь или же обещала заехать за ним после школы. Все то, чего он не знал и до этого дня. Его мир лопнул подобно скользкому мыльному пузырю, когда Джаред рассказал, что мать разошлась с отцом, потому что тот посмел поднять руку на сына. Натан сильно удивился тогда. Удивился этому слову «посмел». Будто кто-то мог помешать взрослому мужчине избивать своего же ребенка. Он даже улыбнулся, но эта улыбка застыла на его губах каменной маской, когда друг, продолжая, добавил, что им пришлось уехать в другой город, только потому что мать боялась за сына. Почему — то именно это сочетание слов заставило Натана ощутить, как в горле ком образовался и пальцы задрожали мелкой дрожью. Непослушные. Он попытался ими ослабить дешевенькую бабочку на своей шее — элемент школьной формы, но так и не смог. Так и шел домой, чувствуя, как задыхается, стараясь глотать воздух короткими неглубокими вздохами.

А когда дошел и увидел пьяного отца, развалившегося на диване с пультом от телевизора в руке… пьяного означало всегда злого… когда тот поманил его указательным пальцем к себе… когда услышал, как закрылась в этот момент дверь на кухню, то впервые испытал нечто темное… нечто такое страшное, чего сам испугался. До холодного пота испугался. Впервые он возненавидел женщину, родившую его. Возненавидел больше ее мужа.

Мать всегда говорила ему, что если прилежно молиться и соблюдать заповеди Господа, то он услышит и обязательно поможет. И Натан верил. Потому что это было единственное, что он мог сделать. Потому что нельзя не верить. Очень страшно не верить вообще никому или ни во что. Тогда мир вокруг поглощает тьма.

«Просто верь, и тебе воздастся за это», — говорила она. И оказалась права. Ему все же воздалось. Странно, Натан думал, что будет радоваться, думал, что будет впервые счастлив в день, когда за ним придут из приюта. Да, с некоторых пор он просил именно этот подарок на каждое Рождество у неба. Он обещал Богу стать самым прилежным христианином, если только тот откликнется на его просьбу. Если только он больше никогда-никогда не увидит своего истязателя. Ему казалось, что лучше быть одним из толпы, лучше быть неприметным и не вызывать вовсе никаких чувств, чем ощущать на себе ненависть близких. А на деле чувствовал лишь безразличие и какое-то опустошение, которого сам себе объяснить не мог.

Он даже не старался запоминать как обычно сгорбленную сухую Джени, молча смотревшую из окна, как сын садится в белый микроавтобус, который увезет его на другой конец города в детский приют. Зато с каким удовольствием слушал всю эту неделю крики и ругательства отца, возмущенного тем, что теперь их семья лишится пособия, которое он пропивал в первую же неделю с момента получения денег. Как они будут жить без средств к существованию? И все из-за грязного тщедушного ублюдка, который, вместо того, чтобы отрицать все обвинения в адрес родителей, подтвердил их. Обвинения в адрес людей, которые забрали никому не нужного оборванца из замшелого детского приюта, и он отплатил им черной неблагодарностью. Потом отец кричал еще, и Натан понимал, что весь тот мир, который он привык считать своим, на самом деле таковым не является. Ни этот обшарпанный старый дом на окраине города. Ни это вечное пьяное чудовище, выплескивавшее свою ярость на слабых. Ни его бесхребетная бесплодная жена. Просто кто-то выбрал его из другого мира, из того, в который он, наконец, вернется, и поместил в этот маленький Ад на земле. Впрочем, теперь Натан хотя бы перестал испытывать постоянное чувство вины за то, что раздражал собственных родителей. И даже побои терпел с какой — то мазохистской улыбкой на лице, представляя, что его жизнь теперь изменится к лучшему. Обязательно к лучшему. По-другому ведь и быть не может. Ведь мать… Джени говорила монотонным голосом, что страдания даются человеку свыше либо за грехи его, либо как испытания, которые он должен пройти, чтобы обрести счастье. Натан никогда не был самовлюблен, он ненавидел чувство жалости к себе… впрочем, он с ним и не сталкивался ни разу, но почему — то представлял в своей голове, что подобное отношение способно только унизить человека… и тем не менее, мальчик позволил себе мечтать о том, что вот теперь — то уж у него закончится та самая пресловутая черная полоса и начнется ослепительно белая, наполненная счастьем и спокойствием.

Наверное, так дети ждут Нового года и появления чуда, как он ждал своего переезда в приют. Туда, где много детей. Туда, где никто не посмеет коснуться его безнаказанно, просто потому что содержит в своем доме. Парадокс, но в его мечтах приют ассоциировался с некоей свободой.

И не перестал с ней ассоциироваться ни в первую неделю, на протяжении которой Натан постоянно получал тумаки от своих сверстников. Но им он мог огрызаться. Им он мог ответить, защищая себя и свое нехитрое имущество, которое притащил в приют — пару книжек, страницы из которых были безжалостно вырваны на следующий же день после приезда местным главарем хулиганов, и маленький деревянный крестик, который дал ему на прощание Джаред. Натан привязал его на белую нитку и носил на шее вместо серебряного, который отец продал за бутылку водки два года назад.

Его свобода длилась ровно две недели. Две недели, пока он был таким же, как все. Только первые несколько дней пробыв «новеньким». Затем интерес к нему у местных детей пропал, да и Натан больше не давал себя в обиду и теперь почти чувствовал себя счастливым. Две недели, пока его не замечали. Вот как выглядела его свобода — абсолютное безразличие к нему.

А затем свобода лопнула как тот самый мыльный пузырь, окрасившись в черный цвет разочарования, ужаса и смерти.

«Знаешь, как переводится твое имя, Натан? Подарок, — мужская рука поднимается все выше, сжимая худое колено, спрятанное под шерстяными штанами. Зимой в приюте было жутко холодно. Но Натан дрожал не от холода, а от страха. Он не знал, почему, но испытывал рядом с этим мужчиной самый настоящий ужас. Глядя в светло-зеленые глаза цвета молодой листвы, он вжимался в спинку потертого кожаного дивана, стараясь как можно дальше отодвинуться от нависшего над ним крепкого тела, — И ты лучший подарок, о котором только можно просить, мой мальчик».

Натан кричал. Ему казалось, что он кричал громко и долго. Горло болело так, словно он порвал голосовые связки в истерическом крике. Диссонанс. Он не услышал ни звука из своего рта. Только шепот. В самом начале. Жалкое «прошу вас, не надо», и кривую усмешку в ответ.

«Не меня проси, а Господа нашего, и он услышит твои молитвы. Я просил. И он подарил мне тебя».

Натан плохо помнил, что произошло дальше. Почему-то в памяти сохранилось, как после всего сжигал деревянный крестик украденной у одного мальчика зажигалкой и долго смотрел, как он догорает, падая на ладонь черным пеплом. Странно. Он не почувствовал боли, даже когда огонь лизнул онемевшие пальцы. Все они врали. Не было никакого Господа. Вокруг была только тьма, и никакие кресты и иконы не могли развеять ее светом. А если и был их Господь, Натан теперь знал — именно он и был тем, кто потушил все свечи и впустил этот мрак. Весь его нехитрый багаж уместился в маленький рюкзак.

Утром мальчика в здании не обнаружили, зато одна из воспитателей нашла благочестивого и всеми любимого директора в его кабинете. Мертвым, с торчащим из горла ножом для фруктов. Это событие на долгие недели взбудоражило всех обитателей приюта.

* * *

Спустя три года.

Он надвинул кепку еще ниже на глаза, придерживая рукой капюшон, скрывавший овал лица. Свободной рукой вцепился в решетку кованого в какие-то причудливые узоры забора, напряженный, даже не замечая, как холод трогает щеки и аккуратный нос. Невольно приоткрыв губы, внимательно следил за пареньком, громко рассмеявшимся в ответ на реплику друга. Натан вздрогнул от звука этого смеха. Он ему показался таким знакомым, но почти безнадежно забытым.

Объект его интереса, активно жестикулируя руками, что — то рассказывал своему собеседнику, не обращая внимания на худощавого мальчишку у ворот своего дома. Одетый в дорогую кожаную куртку поверх модной рубашки, парень спрятал замерзшие руки в карманы темно-синих джинс, Натану почему — то подумалось, что уж у парня-то, наверняка, джинсы потертые понарошку, а не как у него — от времени, да и куртка греет, потому вряд ли такая ж дырявая, как та, которая была не нем.

— Кристофер, — мелодичный женский голос позвал парня, и тот как — то на мгновение словно осунулся и прикрыл глаза, чтобы тут же, встряхнувшись, растянуть губы в улыбке, протягивая ладонь для рукопожатия своему другу. Коротко кивнул ему на прощание, и, снова засунув руки в карманы, побрел домой, пиная носком фирменных кроссовок лежащие на дороге декоративные камешки.

Натан еще долго бы стоял у ворот, сжимая металлические прутья решетки, если бы не садовник, заметивший мальчика.

— Эй, бродяжка, — он угрожающе приподнял лопату, двинувшись к Натану, — чего уставился? Хочешь познакомиться с моей лопатой поближе? Вали отсюда. Здесь нищим не подают.

Мальчик даже внимания не обратил на него, продолжая смотреть в спину удаляющемуся сверстнику.

— Ах ты, ублюдок, — садовник с лопатой наперевес подбежал к воротам, — ты чего ошиваешься здесь каждую неделю? Думаешь, я не замечал тебя? Иди отсюда, или я в полицию позвоню.

— Позвони, — сказал безучастно, не отрывая глаза от Криса, открывающего массивные темные двери, и думая о том, что садовник навряд ли свою угрозу выполнит. А жаль. Сегодня ему снова негде было ночевать.

* * *

Четырнадцать лет спустя.

Трель телефонного звонка безжалостно вспорола тишину, установившуюся в кабинете. Я неспешно подошла к кулеру, подставляя стакан под кипяток. Кофе. Выпить, и, может быть, непрекращающаяся головная боль отступит. Хотя бы ненадолго. Ложку сублимированного кофе и пол-ложки сахара. Распахнуть окно настежь, чтобы не задохнуться от забивающегося в нос запаха свежей краски на стенах. Стойкий и вонючий, он поглощает даже аромат напитка. И, наконец, сделать долгожданный глоток горячей жидкости, облегченно выдыхая, обхватывая кружку пальцами, чтобы согреться. Глядя, как играет пронизывающий холодный ветер с бумажным пакетом, то подбрасывая его вверх, то безжалостно кидая на землю, нетерпеливо треплет, когда тот цепляется за растопыренные щупальца-ветви уже голых деревьев.

И, наконец, благословенная тишина… ненадолго. На несколько секунд, позволяющая спокойно выдохнуть… показалось — впервые с того момента, как мы с Люком поехали на место преступления.

Трудно привыкнуть к смерти как к таковой. А к убийствам — тем более. Когда же смерть после болезни приходит за детьми… за теми, кому точно не настало время умирать, это кажется кощунственным. Кажется верхом несправедливости. Пока, дойдя до этой самой вершины, не понимаешь, что есть еще более высокая, еще более опасная и острая… та, на которой детей убивают. Убивают безжалостно и бесчеловечно.

Иногда я думала о том, что первое дело… первый труп — как первая любовь. Его не забываешь никогда. Не просто лицо, обстоятельства, место, но и свои собственные эмоции от столкновения с ним. Свой страх, омерзение, дрожь в коленях и устойчивое чувство тошноты. А еще чувство вины перед ребенком… всепоглощающее, гнетущее чувство вины за то, что теперь он по ту сторону черты, а ты можешь лишь обещать ему и себе найти ту сволочь, что отправила его туда. Потом их будет много… трупов. Отец всегда говорил, что со временем они могут слиться в какую — то серую массу убитых тел, сухих строк из уголовных дел и приговоров суда, а первое дело о преступлении против жизни — оно так и останется тем самым первым ножом в твою веру в человечность.

Моим первым был Тими. Я «познакомилась» с его телом месяц назад. Познакомилась и дала слово ему и себе, что обязательно найду тварь, которая убила его. Но вот на очереди уже пятый, а единственное, в чем я продвинулась — это связала его смерть со смертями четырех других детей.

— Ева… Ева, спокойнее, — Люк придерживает меня за плечи, стоя сзади, обдавая дыханием с запахом ментола, и меня снова накрывает приступом тошноты.

— Сейчас пройдет, девочка. С непривычки оно всегда так.

Я повела плечами, сбрасывая его ладони. Он, конечно, прав, но я почувствовала раздражение. Неужели можно привыкнуть к трупам детей? Или думал, я не замечу завуалированного под заботу пренебрежения?

Отстранилась от него, прикладывая бутылку с водой к губам, давая себе лишние секунды на то, чтобы собраться с силами.

— Иди в машину, девочка, — я сам там все посмотрю и расскажу тебе. Тем более судмедэксперт тоже на месте.

Улыбнулась, чувствуя, как тошнота отходит вместе с головокружением, уступая место зарождающейся злости, а сердце учащенно забилось будто после инъекции адреналина. Так было последние три месяца. Скрытые уколы, оброненные будто невзначай сомнения в компетентности принятых мной решений и слишком навязчивая забота о моем душевном спокойствии, вызывавшая лишь ярость. Люк служил в полиции больше десяти лет и справедливо полагал, что должность следователя после отставки бывшего начальника достанется ему, а не молодой девчонке, приехавшей из столицы сразу на теплое место.

— Нет, Томпсон, я справлюсь. Это все-таки мое дело, — и злорадное удовольствие видеть, как скривились его губы, но все же мужчина кивнул, резко развернувшись на пятках и следуя к большому особняку.

И перед тем, как заставить себя спуститься с последней ступени в подвал пристройки, глубоко выдохнуть, стараясь не дышать носом, чтобы не задохнуться от вони, поглотившей здесь даже воздух. Шаг. Еще один. Ну, давай, Ева. Это всего лишь ребенок. А ты взрослая женщина. Профессионал своего дела. И тебя не должно рвать от вида его перерезанной шеи с откинутой назад головой и залитой кровью грудью. Ты ДОЛЖНА посмотреть в его изуродованное лицо. О, Господи…

— Ублюдок, — Люк прошипел сквозь стиснутые зубы, склоняясь над лицом мальчика лет восьми, — что он сделал с его лицом?

— Боже, — подошла еще ближе, впиваясь в ладони ногтями, глядя на вертикальные маленькие порезы на правой щеке ребенка.

— Художник хренов, — Люк смачно сплюнул, выругавшись и остолбенев, когда вдруг раздался душераздирающий женский крик.

— Тимиии… мальчик мой, — громкое рыдание и топот ног, сбегающих вниз.

— Люк, лови ее, — и помощник срывается с места, чтобы успеть схватить вбежавшую в помещение женщину.

— Мой сыночек, отпустите… отпустите меня, — она тянет руки в нашу сторону, бьет Люка по груди, сопротивляясь и срываясь на рыдания, пока он подталкивает ее к выходу из подвала, продолжая удерживать, не позволяя приблизиться к трупу, — я его мать… вы не имеете права… отпустите. Я посмотрю. Я только посмотрю.

— Мадам, — заставила отвернуться себя от мальчика, — посмотрите, когда мы здесь закончим, — Люк зашипел, когда она ударила его по колену, — обещаю, у вас будет время попрощаться с мальчиком. Сейчас вы мешаете нам. Прошу вас… сейчас вы мешаете нам найти улики, которые позволят поймать убийцу вашего сына.

Она затихает, бьется в объятиях мужчины, скорее уже по инерции, позволяя ему себя увести.

— Что же он с тобой делал, Тими? Что он рисовал на тебе, малыш? — смотря на потрескавшиеся и побелевшие губы мальчика. Его тело обнаружила прислуга, не нашедшая ребенка ни в одной из комнат и спустившаяся в подвал за ним. Родители были на какой — то вечеринке в честь повышения отца.

Если справиться с тошнотой, которую вызывает запах крови, то, оказывается, я могу долго всматриваться в остекленевшие мертвые глаза цвета осенней листвы. Вглядываться в них бесконечные минуты, пытаясь разглядеть… не знаю что. Но мне кажется, что зрачки — они слишком темные и большие. И если смотреть в них достаточно долго, то начинает мерещиться, что эта тьма в них не статична. Она словно языки пламени медленно раскачивается, затягивая в себя, раскачиваются под мерное шипение… и я его слышу, слышу так, словно этот звук совсем рядом.

— Ты сейчас упадешь прямо ему на лицо, Ева.

Вздрогнула, когда голос Люка раздался над ухом. Отпрянула от ребенка.

— Так что говорит няня?

Люк пожал плечами, присев рядом с мальчиком, привязанным к стулу напротив большого зеркала, и заговорил, вглядываясь в свое отражение:

— Мальчик попрощался с ней, чтобы пойти в гости к соседу поиграть. После звонка от друга семьи, оповестившего, что Тими уже у них, няня спокойно пошла на кухню пообедать. Вплоть до вечера никто ни о чем не подозревал, пока на пороге дома не появился соседский мальчишка с вопросом, можно ли зайти в гости к Тими.

— И соответственно, отец того мальчика тоже не звонил сюда?

— Нет, более того, его даже не было в этот момент дома. Но няня уверена, что голос был мужской, и звонивший представился нужным именем.

— Несколько часов… он мучил его несколько часов, и никто ничего не заподозрил? Никто не зашел в подвал?

— Они утверждают, что редко пользуются подвалом пристройки, так как здесь, как видишь, не все достроено еще.

— На самом деле, — вскинула голову, чтобы встретиться со взглядом умных серьезных глаз судмедэксперта, который снял очки и сейчас тщательно протирал их салфеткой, — пока рано делать какие — то выводы, но думаю, на все про все у убийцы ушло не более пары часов. Ребенку заткнули рот, — он продемонстрировал черную тряпку, бережно им сложенную в прозрачный пакет, — и привязали к стулу. Скорее всего, раны, — указал пальцем на лицо Тими, — были нанесены еще когда ребенок был жив.

— Люк, поговори с отцом мальчика.

Он молча кивнул.

— Они были на вечеринке вместе с матерью. Они могут подтвердить…

— Просто поговори. Сейчас, — кивнул снова и поднялся в дом.

— Как вы считаете, что эта мразь… что убийца хотел сказать этим, — показала на лицо ребенка, испещренное ранками.

— Ну, моя дорогая девочка, — судмедэксперт сухо улыбнулся, — «разговаривать» с преступниками — это ваша работа. Моя — искать темы для разговора. А вообще обратите внимание, как аккуратно срезана кожа. Небольшие надрезы и скрупулезно удаленные участки кожи.

— Рытвины… он словно делал небольшие ямки… или что? Что, черт?

Привстала с колен, снова нависая над ребенком, разглядывая темные маленькие порезы, обнажающие его плоть. Они начинались из внешнего уголка правого глаза и тянулись к уголку губ. Так словно…

— Ева, — тихий голос Люка вырвал из раздумий. Ошарашенно озираться вокруг себя. Я даже не поняла, как ушел эксперт.

— Поговорил?

— Да, есть любопытный факт. Правда, не знаю, даст ли он нам что-либо. Тими — приемный ребенок. Его усыновили пять лет назад, но об этом никто не знал. Фердинанды переехали в наш город лишь три года назад и тщательно скрывали эту информацию от других, даже от прислуги.

Тогда мы с ним не придали этой информации должного значения. Пока не узнали, что и второй, и третий, и четвертый мальчик были не родными детьми в своих семьях.

— Не нагляделась еще? — Люк подошел сзади, — Ты молодец. Я думал, в первый раз хуже будет, но ты держалась неплохо.

— Слезы.

— Что?

— Слезы. Он изобразил на его лице слезы, Люк.

* * *

Четырнадцать лет назад.

— Плачь, мальчик мой, — мужчина рывком дернул за темные волосы, поворачивая к себе заплаканное лицо мальчика, его глаза заблестели лихорадочным возбуждением, и он впился в искусанные от боли губы, с рыком глотая очередной всхлип и тут же отстраняясь — плаааачь. Твои слезы чисты и прекрасны.

И снова развернуть его к себе спиной, продолжая сжимать большими ладонями узкие бедра, чтобы уже в следующую секунду содрогнуться в экстазе под жалобное поскуливание ребенка.

А потом, развалившись на широкой кровати, смотрел пьяными от удовлетворения глазами, как мальчик собирает с пола свою одежду… одежду, которую мальчику купил именно он, и судорожно натягивает ее на себя.

— За все в этой жизни нужно платить, мой милый, — усмехнувшись, когда острые плечи тут же напряглись, и тонкая спина с проступающими позвонками выпрямилась, — а у тебя нет ничего, кроме твоих чистых слез. Тебе было больно?

Он не ждет ответов. Они ему не нужны. Иногда мальчику казалось, что мужчина даже не слушает, когда он ему что-то отвечает.

— Слезы боли — самые искренние. Самые чистые и вкусные. Все остальные отдают лицемерием.

Мужчина говорил что-то еще. Мальчик не слушал. Просто молча стоял спиной к кровати, где тот лежал на животе, подогнув под себя ногу, обессиленный и готовый уснуть. Дождавшись позволения выйти, мальчик едва не выбегает из осточертевшей комнаты со стенами, покрашенными в нежный молочный цвет, и шторами такого же оттенка. Для него эти цвета теперь ассоциировались со страхом. С воплощением всех тех кошмаров, которые он видел в своих беспокойных снах каждую ночь. Все они происходили всегда в одной и той же комнате, и самым жутким для него стало осознание, что они не прекращаются. Никогда. Его сны продолжаются в реальности, а кошмары из реальности плавно переходят в сны.

Спуститься по лестнице, опустив голову вниз, чувствуя себя поломанным, таким поломанным, что кажется, в теле не осталось и одной целой кости, и столкнуться в дверях с матерью, которая отводит взгляд, чтобы не увидеть свежие засосы на шее мальчика и следы невысохших слез на его щеках.

И он больше не ждет ее реакции. Он знает, что она натянуто улыбнется, отступая в сторону и пропуская его, а потом, обхватив изящными наманикюренными пальцами перила, величественно поднимется в свою спальню. В ту, из которой только что вышел он сам. Ляжет на кровать, на которой только что его… ее сына…

Мальчик стиснул зубы, чтобы не заорать, и в горле застряло нечто страшное… нечто чуждое всей этой показной тошнотворной роскоши, которая окружала особняк, нечто темное. Оно клокотало в районе глотки, вызывая желание склониться прямо в гостиной и выблевать на дорогой ковер эту черноту, которая забилась внутри него бешеным зверем.

Выскочил на улицу и бросился к новенькому навороченному велосипеду, обвязанному черной подарочной лентой, сел на него, даже не тратя время на разглядывание и пронесся через автоматически открывавшиеся ворота прочь. Едва не сбил какого-то парнишку в оборванной одежде, он иногда видел его у своего дома, но никогда не обращал особого внимания. Запомнил только, что тот и зимой, и летом ходил в одной и той же драной коричневой курточке и потасканных заляпанных отвратительными пятнами джинсах. Ничего примечательного.

Закричал на придурка, чтобы больше не появлялся возле его дома и уехал. Так мальчик провел свой четырнадцатый день рождения.

* * *

Четырнадцать лет спустя.

Никогда в любовь с первого взгляда не верил. Да и в любовь саму тоже. Сказки, выдуманные для дураков, для малахольных идиотов, оправдывающих самые естественные инстинкты высокопарными словами. В секс верил. В похоть… о, о похоти я знал так много, что мог бы написать о ней целые трактаты… верил в привычку и удобство рядом с женщиной. А вот в такие бредни перестал верить еще в детстве. Тогда и понял, что человеческая жизнь — не сказка, это кошмар, надвигающийся, как только наступают сумерки, а смысл ее состоит в том, чтобы поутру суметь открыть глаза. И желательно, целым и невредимым.

Джони, правда, утверждал, что она существует. Любовь эта. Та, которая сразу дубиной по лбу бьет, тасуя все мысли в голове, как в стеклянной банке. Правда, по его словам, не длилась она и дольше одной ночи. Удобная такая штука, если верить старику.

— Чего развалился? — жирдяй в полицейской форме ощутимо ткнул дубинкой прямо в бок, и я стиснул с силой кулаки, чтобы не ответить ему тем же, — к следователю давай быстро, мразь.

Он даже удосужился встать с кресла, облегченно скрипнувшего, когда огромная туша поднялась на ноги, и подтолкнул меня в спину ладонями. Скорее, ударил по спине.

— Шевелись, ублюдок.

Обошел меня, открывая дверь в кабинет, и тут же падая с грохотом от поставленной подножки. Я склонился над ним, улыбнувшись, когда кретин угрожающе заматерился, и подмигнул, перешагивая через его голову и заходя в небольшое помещение со стенами персикового цвета и белыми жалюзи на узком окне.

— Мэм, — откуда-то сзади наряду с пыхтением и едва сдерживаемыми ругательствами, — Натан Дарк. Ублюдок прятался в Квартале для бездомных.

Так они называли катакомбы, в которых мы жили. Вот только ни черта я не прятался. Я вообще впервые за эти два дня обедал и поэтому охренел, когда сразу две полицейские «коробки» подъехали к моему одиноко стоящему домику, и оттуда выскочили четыре придурка, которые заорали дурными голосами, приставив пистолеты к моему лицу.

Перевел взгляд на стройную темноволосую девушку, стоявшую боком ко мне и смотревшую в окно. За спиной шум раздался — толстяк закрывал за собой дверь.

Девушка по — прежнему игнорировала меня, продолжая смотреть в окно. Странно, когда Ларри рассказывал о новом следователе, который распутывал нашумевшие в городе убийства, я почему-то даже представить не мог, что им может оказаться женщина. Ларри не назвал имени, только фамилию, и я привычно решил, что к нам прислали матерого пса, и сейчас не смог сдержать ухмылки, глядя на хрупкую женщину перед собой.

С другой стороны, кому были интересны грязные оборванцы, оказавшиеся ненужными собственным родителям? Точно не местной власти. Как, впрочем, и их так называемым новым семьям. Да, оказывается, ни одна бумажка не способна заставить полюбить другого человека, если в нем нет твоей крови. Все те, кто утверждает обратное — самые обычные лицемеры. Они поплачут пару месяцев — год, в лучшем случае, и пойдут за другим ребенком в приют. Как завести в старом аквариуме новую рыбку взамен умершей. И я даже не знал, что хуже для этих детей — жалость, которую к ним испытывают, или безразличие.

Сел на стул перед ее столом, готовый получить все ответы на свои вопросы. В частности, какого черта меня вытащили из дома и притащили в полицию.

А потом она повернулась ко мне, посмотрев прямо в глаза своими, ярко-синими, обрамленными длинными черными ресницами, и я впервые понял, что старый маразматик был прав. Дьявол его раздери, но Джони не врал. Эта сука все же существовала. И сейчас с размаху ударила меня прямо в солнечное сплетение. Ударила с такой силой, что я едва не согнулся пополам, неспособный сделать даже вздоха.

* * *

Натан Дарк. Двадцать восемь лет. Высокий брюнет с правильными чертами лица. И безмерной наглостью. Уселся на стул, сложив руки в наручниках на коленях, и смотрел прямо на меня.

Местный король бездомных. Так называли его даже полицейские между собой. Он был коронованным главарем банды бродяг, располагавшейся за городом и обитавшей в катакомбах. Неоднократно привлекался за организацию краж возле торговых центров и на автостоянках, и ограблений домов состоятельных граждан. Однако каждый раз каким-то образом его оправдывали. Каждый раз находились те, кто брал вину на себя, или же потерпевшие отказывались от выдвинутых обвинений.

Правда, сейчас никто и ничто не позволит этому ублюдку уйти от наказания. Даже если за ним будет стоять сам Господь Бог… ДНК мужчины нашли на манжете кофты последней жертвы. Волос… всего лишь один волос, позволивший нам поймать, наконец, этого нелюдя.

И если, изучая его по сухим бумагам, я пыталась понять и не могла, почему самому обыкновенному бездомному удавалось подобное, то сейчас я остолбенела, когда он вдруг резко вперед подался и на меня посмотрел расширенными черными глазами. Такими темными, что нужно приглядеться, чтобы увидеть зрачки. Мрак. Вот что он обрушил на меня своим взглядом. Беспросветный, всепоглощающий мрак. Привстал со стула неожиданно и локтями о стол мой оперся, подавшись вперед к моему лицу. От неожиданности я вскрикнула, откинувшись на спинку кресла и опустив ладонь под стол, где в верхнем ящике пистолет лежал, а мужчина носом повел, прикрыв глаза, словно принюхиваясь.

— Что вы делаете?

Разозлившись на него и на себя за этот страх. Все до предсказуемого просто: увидел молодую женщину и хочет напугать. Любимая уловка мужчин-преступников.

— Всего лишь нюхаю ваш аромат. Это в нашей стране не запрещено.

Ответил нагло, усмехнувшись краем губ и глядя прямо в глаза. А я не могу вот так… в его. Взяла со стола папку с данными на него, давая себе секунды на передышку.

— Вы знаете, почему вас пригласили сюда?

— А меня приглашали? А то мне показалось, что ворвались ко мне домой, волоком протащили к машине, заковали в кандалы и притащили с музыкальным сопровождением полицейской сирены.

Посмотрела в его прищуренные глаза — серьезные. Изучающие. И тьма в них… горячая. Слишком горячая, чтобы можно было выдержать спокойно этот взгляд.

— Так вы знаете, почему вы здесь?

— А вы знаете, что вы вкусно пахнете?

— Что?

Я застыла, не в силах поверить, что правильно услышала.

— Корицей. От вас пахнет корицей. Я люблю этот аромат.

* * *

Десять лет назад.

Мальчик ненавидел запах корицы. Вонь. Да, вонь корицы. Она вызывала у него сильнейшую пульсацию в висках. В такие моменты ему хотелось вонзиться в них ногтями и выдрать эту чертову боль из своей головы. Зато отец любил добавлять ее в кофе, требуя каждое утро на завтрак еще и свежие булочки с корицей.

— Это один из лучших спортивных лагерей в стране. Поездка займет всего лишь четыре недели.

— Об этом и речи быть не может.

— Отец, — парень скривился, будто давясь этим словом, — я все равно уеду.

Он ведь действительно верил, что достаточно взрослый, чтобы принимать решения сам за себя. Да и до сих пор мужчина напротив него не высказывал недовольства увлечением сына велосипедным спортом, регулярно оплачивая тренировки и покупая самое новое оборудование. Именно поэтому парень и предположить не мог, что известие об отъезде вызовет такую реакцию. Хоть и догадывался почему. Догадывался и ощущал, как подкатывает от этой мысли тошнота к горлу. Плевать. За эти годы он научился справляться с ней. С тошнотой и с ненавистью к отцу… и к себе. За собственную слабость. За страх натолкнуться на осуждение и отторжение. Самое настоящее ничтожество. И он так презирал себя за то, что таковым являлся… и ничего не мог сделать. Но рано или поздно всему приходит конец.

— Я уже договорился с куратором и все оплатил. Ты не сможешь удержать меня.

Он не ожидал такой ярости. Не ожидал, что на него набросятся и опрокинут на живот, придавливая голову к мрамору на полу.

— Отец, прошу…

Он почти забыл, каково это… последние годы мужчина не трогал его. И мальчик наконец ощущал себя счастливым. Он старался не думать, почему вдруг обрел эту свободу. Возможно, просто вырос и перестал интересовать извращенца… возможно, в том все-таки взыграли отцовские чувства. Ему было плевать. Он учился наслаждаться своей жизнью без оглядки на кого-либо еще. Без постоянного напряжения и выступающего над верхней губой пота каждый раз, когда в гостиной слышался голос пришедшего с работы отца. И он тщательно гнал от себя мысли, кто плакал для того. Ему было все равно. Как было когда-то все равно всему остальному миру на него. Он свое выплакал сполна.

— Прошу, не надо…

Всхлипывая. Почему он думал, что разучился рыдать, как маленький ребенок? Почему позволил себе забыть, как ужасный сон, что это такое — ощущать себя беспомощным под сильным мужским телом. Дернул головой, пытаясь освободиться, и только сейчас понял, что ему в щеку упиралось лезвие ножа, который отец схватил с барной стойки.

— Ты оплатил? Ты? Да, это я оплачиваю каждую твою шмотку… даже твои трусы куплены на мои деньги. И это я решаю, куда и когда ты уедешь, что будешь есть и что пить.

Толчок, и юноша впивается зубами в собственный кулак, чтобы не взвыть от боли.

— А ты уже забыл, какую оплату я от тебя жду? — еще один толчок, разрывающий внутренности, — Так я напомню. Плачь, мой мальчик. Плачь.

* * *

Десять лет спустя.

Она заправила изящным движением локон длинных темных волос за ухо, и я сквозь сжатые зубы медленно выдохнул. Душно. Как же душно в этом долбаном кабинете. Сколько я здесь сижу? Два часа? Три? Хрен его знает. По фиг. Здесь все равно лучше, чем в камере моей. Потому что здесь она. Потому что здесь даже стены ею пропитаны. Запахом ее, а я себя наркоманом чувствую, зависимым от него.

Который день меня приводят к ней? Уже почти неделю. Задают вопросы, предлагают идти на компромисс или же, наоборот, угрожают большим сроком. А в ответ я смеюсь. И их это раздражает. Мою Еву и пса рядом с ней, который смотрит зло исподлобья, а в глазах у него обещание жуткой смерти. Люк Томпсон. Он словно забыл, что знает меня долгие годы, приветствуя каждый день мощным ударом в солнечное сплетение. Гребаный ублюдок. Он забыл, а я посчитал слишком унизительным пресмыкаться перед этим ничтожеством.

У них есть анализ ДНК, но в противовес ему — показания четырех человек, утверждавших, что в момент убийства ребенка я был вместе с ними и никуда не отлучался. В любой другой ситуации показания жалких бездомных ничего бы не значили, и кто знает, как скоро вынесла бы приговор местная судья, если бы не одно «но»… и это «но» сейчас сидело прямо передо мной. Молодая следователь, которая боится совершить ошибку, боится приговорить не того, и это именно та струна, на которой я должен сыграть, если не хочу отправиться на электрический стул. А я не хотел. Видит Дьявол, мне особо и жить-то было незачем, но я всегда вгрызался в эту жизнь зубами, подобно голодной псине, учуявшей запах крови. По привычке. По инерции. Будто покориться, отступить и сдохнуть было сродни наглядной демонстрации собственной слабости. А я еще четырнадцать лет назад сам себе пообещал, что никогда слабым не буду.

А теперь… теперь я смотрел на Еву и ощущал… впервые ощущал, что пес не разомкнет челюстей теперь и из-за интереса. Дикого интереса к этой женщине с длинными стройными ногами и соблазнительными формами, скрытыми за темным офисным костюмом.

Она нервно кусает губы, постукивая карандашом по стеклянному столу. Ей идет злиться. Определенно идет. Бросать гневные взгляды, и тогда синее море ее глаз вдруг пересекают яркие вспышки ярости. Красивая. Никогда таких красивых не видел. В наших катакомбах девки все в основном грязные, и пахнет от них немытыми телами. А меня от вони этой всегда воротило. А от нее чистотой веет и мылом с ароматом корицы. Кожа загорелая и нежная, какая же нежная… пальцы стиснул, чтобы руки не поднять и скул ее не коснуться. Впервые такое со мной. Дьявол. Чтобы зубы сводило от желания просто дотронуться. Словно идиот последний всю эту неделю. Все мысли о ней только. О том, чтобы скорее оказаться в кабинете и смотреть на нее. До боли в глазах смотреть, пока слепить не начинает от красоты этой… нет, не кукольной, не могу себе объяснить, да и не пытаюсь. Просто жадно поглощаю минуты рядом. Вместо того, чтобы думать о том, как выбраться отсюда, сижу перед ней, словно псих конченный, унизительно смакуя тот же воздух, которым она дышит.

Иногда отвечает на звонки сотового, и меня выворачивать от злости начинает, что тратит МОЕ время на других, что улыбается чужим словам, отворачиваясь к окну и пряча от меня свои сияющие глаза. Челюсти до скрежета зубовного сжимаю, чтобы не выдрать телефон из ладони и не раскрошить его об стену.

* * *

— Ты, — Люк в бешенстве, он склоняется над развалившимся на стуле Дарком, и я вижу, как вздуваются мышцы на его шее от напряжения, — ты думаешь, тебя снова отпустят? Думаешь, сможешь вернуться в свои дерьмовые катакомбы, и мы ничего не сможем сделать? Твой волос сейчас в нашей лаборатории, и только одному Господу сейчас под силу тебя вытащить отсюда.

— Можешь передать ему привет и сказать, что мне его помощь не нужна, Томпсон, — Дарк не успел закончить, согнулся и захрипел, когда Люк, не сдержавшись, ударил его поддых, а потом еще раз, пока я не окрикнула его. А этот придурок улыбнулся какой-то сумасшедшей улыбкой, будто наслаждение получил от удара в грудь, и продолжил, — так как у вас еще показания есть свидетелей, подтверждающих мое алиби. Но зато нет ни орудий убийства, ни мотивов, ничего.

— Скотина, ты думаешь, кого-то волнуют никчемные бродяжки? Ты, гребаный извращенец, если понадобится, я тебя здесь оставлю гнить на долгие месяцы…

Люк уже не говорит — рычит. И я его понимаю. На нас давят родители убитых детей, все они — влиятельные люди в городе, СМИ, несмотря на запрет о разглашении хода следствия, все равно раздувшие панику в городе, и власти… мой собственный отец позвонил накануне и сказал, что не может дать мне больше месяца на расследование. Через месяц, если мы не обнаружим убийцу, он вынужден будет направить на это дело группу из столицы.

— А за это время ублюдок изнасилует и потом прикончит еще парочку детей, да, Томпсон?

— Слышь, ты, прекрати играть, — Люк зло повернулся ко мне. Он злился. Для него картина событий сложилась понятная и четкая — Дарк убил пятерых мальчиков, но с последним прокололся, оставив на его одежде следы. Судмедэкспертиза указала непосредственно на него. Люк не мог понять, почему я сомневалась. Требовал разрешения провести самому допрос с задержанным, обещая, что уже к утру тот расколется. И я и сама не знала, почему. Только чувствовала, что слишком близко подошла к страху ошибиться и наказать не того человека. Дарк, как и двое свидетелей, утверждал, что убитый в тот день сбежал с занятий и приходил в катакомбы, чтобы встретиться с ними. Когда-то он жил в том же приюте, откуда сбежала добрая половина подопечных Дарка.

Люк зло оттолкнулся ладонями от моего стола и повернулся к окну, запуская пальцы в темные волосы.

— Люк, оставь нас.

— Что?

Он обернулся ко мне, слегка склонив голову.

— Оставь, сходи попей кофе. Пожалуйста, — с нажимом, делая большие глаза и видя, как недовольно поджались его губы.

Да, я боялась. Я боялась одновременно ошибиться с подозреваемым и боялась поверить в то, что он невиновен. Я убеждала саму себя в том, что анализ ДНК не мог ошибиться, и тут же вспоминала реакцию Дарка на фотографии жертв. Я ожидала чего угодно: деланного равнодушия, омерзения, возбуждения от вида зверски убитых детей. Я ожидала даже удивления… но не ярости. Не чистейшей ярости, которую он резко выдохнул, слегка оскалившись, и сжав ладони, лежавшие на столе, в кулаки. Сильно сжал. Будто удерживался от того, чтобы не ударить ими по столу. Смотрел долго и неотрывно на фотографии, а потом скрыл эту самую ярость, неоновыми красными вспышками загоревшуюся в глазах, за закрытыми веками.

Люк ко мне склонился через весь стол и прошипел сквозь плотно сжатые зубы:

— Какого черта, Ева?

— Он сказал «изнасилует и прикончит», — также шепотом, глядя, как раздуваются недовольно ноздри помощника.

— И что? — Люк схватил меня за локоть… и мы оба с ним вздрогнули от неожиданности, когда в комнате грохот раздался. Дарк, оскалившись, пнул стул так, что тот упал, и как-то слишком пристально и зло смотрел на ладонь Люка на моей руке.

— Он сказал сначала «изнасилует», а потом «прикончит», понимаешь?

— Арнольд, прекрати играть со мной в шарады. Какая разница, что он сказал сначала, что — потом?

— Разница в том, что детей сначала убивали, потом насиловали.

— Очередность слов? Серьезно? ЭТОМУ ты придаешь значение? Послушай, девочка, это тебе не кражи мелкие расследовать, да редкие убийства пьяных бродяг. Здесь все куда серьезнее, и эта сволочь, — он кивнул головой в сторону Дарка, — переиграет тебя в этой твоей словесной шараде на раз-два, если будешь обращать внимание на такие глупости.

— Уходи, Люк. Мне нужно допросить подозреваемого. Одной.

К окну отвернулась, медленно выдыхая, собираясь с мыслями, ожидая, пока закроется за Томпсоном дверь. Усмехнулась, увидев небольшую толпу людей в грязной, рваной одежде не первой свежести. Они громко о чем-то разговаривали, передавая друг другу одну сигарету и нетерпеливо поглядывая на окна полицейского участка. Как шутил Люк, это была свита нашего короля с катакомб. Дежурили здесь день и ночь с тех пор, как несколько человек буквально ворвались в участок и потребовали допросить их по делу Дарка.

— Они тебя любят.

На этот раз усмехнулся он, и я не смогла сдержать ответной улыбки.

— Им просто больше некого любить.

— А разве человеку обязательно кого-то любить?

Спросила и замерла — его взгляд изменился, потяжелел, став свинцовым.

— Чтобы не скатиться в самую бездну — да. А вы никого не любили, мисс Арнольд?

Пожала плечами, отводя глаза.

— Почему не любила? Маму, папу. Как все.

И снова ухмылка исказила его рот, и я прикусила губу — в черных глазах холод появился, и желваки заходили на скулах. Невольно засмотрелась на его лицо. Запоминающееся, необычное. Хоть черты и правильные, но нет ощущения смазливости, скорее, мужественность в каждой линии. Прямой нос, ровные темные брови, губы… чувственные. Почему-то это слово пришло на ум. И глаза… черные глаза, в которых будто сама бездна затаилась. Он ими насквозь прожигал, казалось, особенно когда заходил в кабинет, хоть и закованный в наручники, но как к себе домой, по — хозяйски и медленно, чертовски медленно разглядывал меня с ног до головы. Молча. Уверенно. Так, будто искал, что во мне изменилось за ночь… или будто имел право так на меня смотреть. Взгляд, от которого в жар бросало, потому что впервые поняла, что взглядом действительно раздевать можно. И от такого взгляда действительно чувствуешь себя обнаженной. Слишком обнаженной.

— А мужчину?

Хриплый голос заставляет закрыть глаза, приходя в себя и возвращаясь в реальность, и сосредоточиться на его словах. И в ту же секунду раздражение испытать от собственной реакции на его голос… и на себя за то, что позволяю подозреваемому задавать подобные вопросы.

— С каких пор здесь вопросы задаете вы, Дарк?

— Мы давно уже перешли на «ты», разве нет? — склонил голову набок, улыбнувшись, а у меня от этой улыбки мурашки по спине пробежали — самоуверенной, наглой. И на ум одно слово пришло — сильный. Силой от него веет мужской. Той самой, настоящей, которую женщина за версту ощущает. От бродяги, живущего за городом в маленькой лачужке на территории катакомб. С другой стороны, кем нужно быть, чтобы стать во главе десятков бездомных, маргиналов, не признающих ни власть, ни законы? Какой мощью нужно обладать, чтобы получить власть над подобными людьми? И да, мы давно перешли на «ты». Перешли, потому что Дарк отказывался отвечать на любой мой вопрос, в котором не будет звучать его имя.

— Не заставляй меня вернуться к началу нашего пути… Натан Дарк.

— Если это подарит мне еще неделю рядом с вами, мисс Арнольд…

Резко встала со своего места, с шумом отодвинув кресло. Иногда его наглость раздражала… чаще всего, да, чаще всего она раздражала.

— Послушай…

— Это вы послушайте, мисс Арнольд… — ударила ладонями по столу, когда он перебил меня, но этот хам даже внимания не обратил, продолжая, — ведь вы же интуитивно чувствуете, поэтому и сомневаетесь. Вы же чувствуете, что мы с вами по одному пути идем. Что мы с вами одного хотим.

— И чего же ты хочешь, Дарк?

— Вас. Я хочу вас, — пауза длиной в бесконечность, в которую я замираю, чувствуя, как словно легкие перехватило колючей проволокой, которая в диафрагму впивается, и больно сделать даже вдох. Не в силах поверить услышанному смотрю в его глаза, затянутые ожиданием… да, он ждет моей реакции на свою наглость. А я… я сама не могу объяснить себе, почему вдруг от этих слов стало жарко. Невыносимо жарко, и вмиг пересохли губы.

— Что. Ты. Себе. Позволяешь?

Срывающимся, таким непослушным голосом.

Пожал плечами, пробежавшись острым пронизывающе темным взглядом по моему лицу, по шее.

— Вы задали вопрос. Я ответил. Ведь именно так проходит допрос. Но я вам солгал.

Дарк приблизил корпус ко мне, и я невольно сглотнула, когда он посмотрел на мои губы.

— Точнее, сказал лишь часть правды. Больше всего на свете я хочу вас, — и снова молчание, заставляющее вцепиться пальцами в край столешницы, чтобы не выцарапать эти наглые черные глаза, — и найти суку, которая убивает детей. — Позволь мне помочь тебе, Ева. Просто поверь.

И на дне тьмы его яркими всполохами ненависть взвилась.

* * *

Двадцать три года назад.

Они всегда боялись его глаз. Все, кроме отца. Того ублюдка это завораживало. Он помнил, как еще маленьким подходил к маме, протягивая ей книжку с любимыми сказками, а она отстранялась от него, не позволяя коснуться себя и стараясь не смотреть в его лицо. Отводила глаза, выдавливая приторную улыбку, и начинала читать монотонным обреченным голосом очередную историю.

Он однажды услышал, как прислуга обсуждала это поведение матери. Тогда маленький еще был. Пробрался на кухню на четвереньках, представляя себя разведчиком, и спрятался, когда раздался голос его няни, пухленькой Бетти.

— Я так скажу, не готова — нечего ребенка брать. Дети тебе не игрушки. Сегодня взял, завтра отдал. Дите к ней ручки тянет, на колени просится, а она его из залы выпроваживает, говорит, чтобы из комнаты не выпускала, пока она не ляжет в своей спальне.

— Мне вообще кажется, что боится она его. Ты глаза его не видела, можно подумать. Как ими зыркнет на меня, так я то соль просыплю, то воду пролью, то тарелку уроню. Нехороший взгляд у него. Словно и не ребенок смотрит, а взрослый… или того хуже.

Мальчик шею вытянул из-за угла шкафа и увидел, как молоденькая Хельга перекрестилась поспешно.

— Что? Да что за бред ты говоришь, дуреха? — Бетти всплеснула руками — Ребенок он и есть ребенок. И глаза у него нормальные. Темные очень. Ну подумаешь.

— А ты вглядись, я тебе говорю. Не темные они, а тьму в себе прячут. Словно само зло на тебя уставилось и прямо в душу смотрит. А хозяйку не осуждай. Она никогда его не хотела. Хозяин сам решил, сам привел, а ей, что теперь, насильно любить его?

Мальчик тогда мало что понял из этого разговора, но запомнил каждое услышанное слово. Он вообще тот день запомнил в мельчайших подробностях. Каждую минуту каждого часа. В эту ночь он впервые плакал для своего папы.

А еще у мальчика были воспоминания, которые приходили к нему после таких ночей. Когда клубочком сворачивался в своей кроватке и смотрел в темное окно. Иногда ему казалось, что кто-то там, за ним, шипит, зовет к себе мальчика. Но этот кто-то не знает, что мальчик сейчас не то, что ходить не мог, а и дышать. Что ему не просто было больно, он превратился в комок пульсирующей боли. Словно кто-то вспорол тонкие голубые вены на маленьких ручках и наполнил кровь сплошной агонией.

Нет, мальчик не боялся ни шепота за окном, ни яростно бивших по стеклу веток деревьев… а если вдруг ему и становилось страшно, то он всегда подходил к зеркалу шкафа и начинал играть. Со своим отражением. Почему-то только рядом с зеркалом и чувствовал себя в безопасности. Будто только оно его и может защитить. Будто это самое естественное — смотреться в зеркало и улыбаться отражению себя самого.

* * *

Сейчас.

— Сукин сыыын.

Люк зло пнул ногой комод в детской, взревев от злости.

— Что ж за тварь способна на это?

Вопрос, не требующий ответа. Особенно когда задают его рядом с телом двенадцатилетнего мальчика с перерезанной шеей и вырезанными слезами на лицах.

Обхватила себя руками, согнувшись от холода. И все же не сдержалась.

— Теперь мы, по крайней мере, знаем, что это не та тварь, которая у нас в камере сидит.

— Проклятье. Что?

Томпсон шагнул ко мне и, дернув за плечи, резко к себе развернул, отворачивая от зеркала, напротив которого был убит мальчик.

— Какая-то дрянь убивает в нашем городе детей, а ты радуешься тому, что это не твой бездомный?

Поморщилась, когда он больно сжал плечи, и обхватив его запястья, стряхнула с себя мужские руки.

— Я не радуюсь. Я констатирую факт.

И отмечаю про себя, что нет никакой радости. Зато есть облегчение. Потому что это не Натан. Потому что я не ошиблась… не ошиблась, когда в ответ на его просьбу, сказанную надтреснутым хриплым голосом, кивнула. Доверяя не себе, а ему.

«Позволь мне помочь тебе, Ева. Просто поверь. Вы ищите его своими методами, а я — своими. Эта мразь убивает не просто детей богатеньких родителей. Он убивает наших… тех, кому удалось вырваться из одного Ада, он отправляет их в другой. Только приемные дети, обрати внимание. Только мальчики. Некоторые приехали издалека. Откуда он знает, что они неродные? Убийца связан с приютами, Ева. Не отпускай меня, но позволь мне своими способами добывать информацию».

* * *

Я набрала номер Натана, привычно считая про себя гудки. Один, второй, пятый, восьмой. На четырнадцатом, разозлившись, выключила телефон и кинула его на диван, впиваясь ногтями в собственные запястья.

Он игнорировал мои звонки. Второй день я понятия не имела, где находился Натан Дарк, выпущенный нами из-под стражи. Под мою ответственность и благодаря решению, которое я приняла на свой страх и риск. Потому что, идиотка наивная, поверила этому мраку в глазах. Люк был прав — чтобы спасти свою шкуру, самые отъявленные преступники готовы были часами петь о невиновности… и словно разрядом молнии озарение — а ведь он ни разу не сказал, что невиновен. Ни разу за те десять дней, что провел под арестом. Он не признал своей вины, но и не отрицал ее. И холодный пот градом по спине вместе с вернувшейся головной болью. Сжала пальцами виски, пытаясь унять ее, закрывая глаза и выдыхая через рот.

Это я дала ему телефон для связи со мной. Дала, когда он сказал, что его ребята исследовали прошлое убитых детей, пытаясь найти связь между ними. Помимо известной и очевидной нам. Они искали там, куда полицейским дорога была однозначно закрыта. В приютах. Но не у сотрудников, а у тех, кто, действительно мог обладать необходимыми сведениями. У детей. Адреса и названия Натану дала я сама из материалов дела. Люк не знал о нашей с Дарком договоренности о сотрудничестве, но то, что задержанного отпустили, все же стерпел. Правда, я не знала, сколько у меня времени есть до того, когда он обратится с жалобой в вышестоящие органы. С жалобой и требованием заменить следователя. В любом случае я готова была рискнуть… и я верила, что поступила правильно.

Верила вплоть до вчерашнего дня, когда стало ясно, что Дарк, обещавший отчитываться о каждом своем шаге, попросту не берет трубку, в то же время не отключая ее полностью. Позволяя отследить по джи пи эс свое место нахождения. И тут же мысленно добавить — место нахождения телефона. Уже завтра я смогу получить точные координаты телефона. Уже завтра я смогу разочароваться в нем… в самой себе.

Подскочила на диване, когда зазвонил сотовый, и бросилась к нему. Черт.

— Да, Люк.

— Почти за городом. Зеленая улица, дом тридцать восемь. Мальчик, десять лет.

— О, Господи…

— Заехать за тобой?

Удивилась и все же согласилась.

— Да.

Всю дорогу в машине молчать, до боли сжимая пальцы и глядя в разукрашенный вызывающе яркими предпраздничными лампами город. Он шумит, он поет и танцует, не обращая внимания на чью-то смерть или рождение. Город ревет автомобильными гудками и громкой музыкой в предвкушении Рождества. Траурная музыка звучит в отдельных домах, теряясь в какофонии праздничных мелодий.

— Послушай, — повернула голову к заговорившему Люку, — не загружайся сейчас этим.

Усмехнулась, отворачиваясь снова к окну.

— А ты знаешь, чем я загрузилась?

— Я догадываюсь. Я думаю, ты была права. Нет, придурка не нужно было упускать…

— Что?

— Да, я же знаю Дарка. И всю шайку его. Он по сути… ну не такой конченый, чтобы детей маленьких… вот так. Не знаю, что на меня нашло. Мальчиков этих увидел… у самого сын растет, как представлю… и мурашки по коже.

Медленно к нему обернулась, не перебивая. Впервые о себе рассказывает. Впервые вообще без намеков, без агрессии, тщательно скрытой, говорит.

— Увидел столько трупов изувеченных и крышу снесло. Не мог он сделать это. Дарк этот… он бездомным как родной. Особенно детям. Подбирал в свои катакомбы всех обездоленных. Они воровали, да… так он и не отрицал никогда. Говорит, есть им что-то надо. Работы на всех нет. Ну, правда, он все же гонял пацанят своих улицы мести или какую работу попроще делать. Всех, кто тринадцати старше. Взрослым разрешает в Квартале своем ютиться, если только каждый из них хотя бы одному ребенку поесть с собой принесут — плата за съем жилья у него такая. Если кто взбрыкнет, получает нещадно. Жесткий он. И избить может. Правда, детей не трогал, а вот взрослых — да.

— И что ж его, жесткого такого, не посадили до сих пор?

— А никто не признается. Знаем ведь, что он зверствовал. И порезать может. Отрубить пальцы, например, за то, что взрослый у девчонки мелкой отобрал кусок хлеба. Отрубил и выкинул на улицу в зиму. А тот притащился в муниципальную больницу, плачет, просит пришить, а кто сделал — не говорит. Знает, что, если выдаст, свои же убьют и глазом не моргнут.

Обхватила плечи руками, чувствуя, как холодно вдруг стало в салоне автомобиля. Краем глаза поймать, как Люк температуру прибавил. А мне все равно холодно. Предчувствие беды приближается. Атакует, долбится в затылке головной болью, дрожью пальцев отдается. Странно. Рассказ Люка не успокоил все равно. Возможно, потому что все, что он поведал — я знала и так. Нет, не подробности. Но чувствовала инстинктивно, сидя напротив него в своем кабинете. Силу его чувствовала. И жестокость. Она в глазах его то загоралась, то потухала, вызывая желание убежать, спрятаться как от опасного хищника… и так же неумолимо заставляя тянуться к нему в попытках разгадать, в попытках для себя раскрыть, почему в глазах его наравне с ненавистью боль выступает. Не сострадание. Не жалость. А боль. Будто не жалеет он убитых мальчиков, а ощущают их агонию своей кожей.

— Приехали.

Люк вышел, ожидая, когда я покину машину и подойду к нему.

— Бобби Доусон, десять лет, блондин. Обнаружен в сарае отцом, из сбивчивого рассказа которого поняли, что мальчик убит и привязан к стулу.

Пройти мимо нескольких полицейских, оцепивших сарай специальной лентой, стараясь не вслушиваться в истерические крики родных мальчика, прерываемые громкими рыданиями. Пригнувшись вошли в небольшую постройку. У дальней стены — сено, сваленное в маленькие стога.

— Оп-па, — Люк шагнул вперед, остановившись напротив стула с привязанным к нему веревками телом ребенка, — та же картина, — тыкая пальцем в воздухе, — горло, слезы, стул, веревка. Ничего не меняется. Помимо зеркала.

— Решил не тащить в сарай, или это не наш клиент? Говорил с экспертом?

— Да, он скоро подъедет. Все равно установит, что был контакт.

Ублюдок насиловал детей после смерти. Больное ничтожество убивало мальчиков, а после того, как надругался над телами, одевал их и усаживал на стуле перед зеркалом.

— Целый ритуал. Если бы нам узнать, что он означает… почему эта тварь так скрупулезно соблюдает его…

Люк говорит хрипло, его пальцы дрожат. Нелегко смотреть на изуродованное тело ребенка, даже когда оно у тебя далеко не первое.

Присела на корточки рядом со стулом, глядя в сторону, в которую было направлено его лицо. Что он хочет сказать этим, Бобби? Почему говорит с этим миром посредством твоей жизни? И вдруг в ушах шипение раздается. Резкое. Будто кричат. Только шепотом. И от этого шепота по спине мурашки ядовитыми лапами перебирают.

Показалось, что в тусклом свете фонаря что-то блеснуло на полу у стены. Бросилась туда и рухнула на колени, увидев небольшое зеркало размером с две моих ладони.

— Люк…

Он молча подошел и тяжело выдохнул, глядя на мою находку.

— Наверное, свалилось со стены, когда отец дверь распахнул. Нехорошо прикреплено было.

Взял у меня его пальцами в резиновых перчатках.

— Подожди. Дай мне его.

Молча обратно протянул, а я в лицо его даже не смотрю. Вернулась к Бобби и на колени рядом с ним присела.

— Ну что, мальчик, зачем тебе это зеркало? Помоги мне, Бобби.

Смотреть в зеркало, лежащее в вытянутой руке, стиснув челюсти, чтобы не закричать от шипения, снова ворвавшегося в уши. И головная боль возвращается. В такт шипению пульсирует. Смотреть в зеркало в мертвые глаза ребенка.

— Покажи мне, Бобби. Покажи мне хоть что-то.

— Еваааа…

Настороженный знакомый голос на фоне змеиного шипения откуда-то сзади меня. Но я не оборачиваюсь. Я не могу обернуться. Не могу пошевелиться, только смотреть, как светло-голубые глаза мальчика начинают темнеть. Сначала зрачки — все темнее и шире, и тьма эта все больше и чернее… покрывает даже белый цвет глазного яблока. Удерживает. Не позволяет отвернуться или просто глаза закрыть. Только смотреть, как чернеет по краям зеркало, словно от копоти, вот только пальцы обжигает не огонь, а холод. Лютый холод, впивается в меня тысячами жадных острых клыков. Зеркало трясется в дрожащих руках, ходуном идет, наше отражение в нем исчезает, уступая тьме, и тут же вспыхивает снова. Стиснуть зубы, чтобы не закричать от раздирающей голову боли, чтобы в следующее мгновение отбросить от себя проклятое зеркало, сталкиваясь лицом к лицу с мертвецом, и истошно закричать. Потому что там, в его глазах застыло другое лицо… со страшными черными глазами и жуткой улыбкой, похожей больше на оскал. Оскал Натана Дарка.

Content

Вероника Орлова
ЗА ЗЕРКАЛАМИ