Морган Мэтсон

Лето второго шанса

Morgan Matson

SECOND CHANCE SUMMER

Copyright © 2012 by Morgan Matson

© А. Авербух, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2018

Глава 1

Я приоткрыла дверь спальни и, убедившись, что в коридоре никого нет, перекинула через плечо ремень сумки. Затем тихо закрыла за собой дверь и, шагая по лестнице через ступеньку, спустилась в кухню. Было девять утра, через три часа запланирован выезд к дому у озера, а я собралась убежать из дому.

Стол в кухне был завален пакетами с продуктами и списками маминых планов. Тут же стояла коробка с отцовскими флаконами оранжевого цвета для хранения лекарств. Стараясь не обращать на внимания на беспорядок, я направилась прямиком к черному ходу. Вот уже несколько лет я не удирала из дому, но была уверена, что это умение сродни навыку езды на велосипеде: учишься раз и навсегда. Правда, не помню, когда я садилась на него в последний раз. В то утро я проснулась в холодном поту, с колотящимся сердцем и могла думать лишь о том, что в любом другом месте мне будет лучше чем дома.

– Тейлор!

Я замерла, обернулась и в противоположном конце кухни увидела Джелси, мою двенадцатилетнюю сестру. На ней были старая пижама и блестящие балетки, но волосы она уже успела собрать в безупречный узел на макушке.

– Чего тебе? – Я шагнула от двери, стараясь принять непринужденный вид.

Она нахмурилась, уставилась на сумку, висевшую у меня на плече, и посмотрела мне в лицо.

– Что ты делаешь?

– Ничего. – Я прислонилась к стене, что, вероятно, должно было подчеркнуть мою непринужденность, хотя, кажется, никогда в жизни не принимала такой позы. – Чего тебе?

– Не могу найти свой айпод. Ты не брала?

– Нет, – отрезала я, еле удержавшись от того, чтобы сказать, что и пальцем не тронула бы ее айпод с балетной музыкой и записями кошмарной группы «Бентли Бойз», состоящей из трех братьев с идеально зачесанными на бок челками и сомнительными музыкальными талантами, которой она была одержима. – Спроси у мамы.

– Ладно, – медленно произнесла она, продолжая с подозрением глядеть на меня, затем сделала разворот на цыпочках. – Мам!

Едва оказавшись возле двери черного хода, я тут же отпрянула назад. Дверь распахнулась, и в нее попытался протиснуться мой старший брат Уоррен, неся в руках коробку наподобие тех, в какие фасуют товар в булочной, и лоток с кофейными стаканчиками.

– Доброе утро! – поздоровался он.

– Привет, – пробормотала я, с тоской глядя мимо него на улицу. Надо было улизнуть из дома на пять минут раньше и лучше через парадную дверь.

– Мама посылала меня за кофе и бубликами. – Брат поставил все принесенное на стол. – Ты ведь с кунжутом любишь?

Я терпеть не могла бублики с кунжутом, которые из всех нас только Уоррену и нравились, но сейчас не собиралась с ним спорить.

– Ну да, – быстро сказала я, – спасибо.

Уоррен взял стакан и отхлебнул кофе. Ему девятнадцать (он на два года старше меня), и он обычно носит брюки цвета хаки и спортивную рубашку с короткими рукавами, будто в любой момент его могут позвать председательствовать на каком-нибудь совете или сыграть партию в гольф.

– Где все? – чуть помедлив, спросил он.

– Понятия не имею, – ответила я, надеясь, что он пойдет разыскивать остальных. Брат кивнул и снова отпил кофе. По-видимому, он никуда не спешил.

– Я, кажется, слышала маму наверху, – сказала я, поняв, что Уоррен намеревается коротать утро, потягивая кофе и глядя в пространство.

– Скажу ей, что вернулся. – Поставив наконец стакан, он направился к двери, но остановился и, стоя ко мне спиной, спросил: – А он уже встал?

– Не знаю, – ответила я небрежно, пожав плечами, будто это был самый обычный вопрос, хотя еще несколько недель назад сама мысль, что отец в такой час мог спать или просто быть дома, показалась бы нелепой.

Уоррен снова кивнул и вышел из кухни. Я бросилась к двери.

Поспешно миновав подъездную дорожку от дома до Гринлиф-роуд, я глубоко вздохнула и самым быстрым спортивным шагом двинулась по тротуару. Может быть, стоило взять машину, но ведь некоторые вещи делаешь по привычке, а последний раз я тайком выбиралась из дому задолго до получения водительских прав.

Я заметила, что по мере удаления от дома постепенно успокаиваюсь. Здравый смысл подсказывал – рано или поздно все-таки придется возвращаться, но сейчас я старалась не прислушиваться к себе, а просто представлять, что этот день, да и все это лето, просто никогда не наступит. И чем дальше я уходила от дома, тем проще мне было в это поверить. Спустя какое-то время, я уже рылась в сумке в поисках солнцезащитных очков, когда услышала металлическое позвякивание и оглянулась.

Сердце у меня слегка екнуло: Конни из белого дома напротив, ровесница моих родителей, выгуливала собаку и приветливо махала мне рукой. Раньше я даже знала ее фамилию, но сейчас не могла вспомнить. Засовывая футляр от очков в сумку, я нащупала что-то, что на поверку оказалось айподом Джелси (ой!), который я, должно быть, схватила, приняв за свой. Избежать встречи с Конни можно было двумя способами – либо, нарушая все мыслимые правила приличия, не обратить на нее внимания, либо отвернуться и бежать в лес. Но что-то мне подсказывало, что и в том, и в другом случае об этом будет незамедлительно доложено маме. Я вздохнула и, когда Конни подошла ближе, заставила себя улыбнуться.

– Привет, Тейлор! – женщина широко улыбнулась. Ее пес, туповатый золотистый ретривер, рвался ко мне, натягивая поводок, шумно дышал и вилял хвостом. Я посмотрела на него и попятилась. Мы никогда не держали собак, так что я любила их лишь в теории и достаточного опыта общения с ними не имела. Передачу для собаководов «Победитель» я смотрела гораздо чаще, чем следовало бы человеку, не имеющему пса, но это мне не помогало при столкновениях с собаками в реальной жизни.

– Здравствуйте, Конни, – ответила я, сразу начав разворачиваться в надежде, что она поймет, как я спешу. – Рада вас видеть.

– И я тоже, – машинально проговорила Конни, но я заметила, что, по мере того как она разглядывала меня, ее улыбка исчезала. – Сегодня ты какая-то необычная, – отметила она. – Такая умиротворенная, спокойная…

Поскольку Конни видела меня главным образом в форме Стэнвического колледжа – в белой блузке и колючей юбке-шотландке, – естественно, мой вид показался ей необычным, потому что, проснувшись утром, я не удосужилась даже причесаться. На мне были шлепанцы, обрезанные джинсы и застиранная белая футболка с надписью «Команда по плаванию города Лейк-Финикс». Признаться, футболка принадлежала не мне, но я присвоила ее так давно, что уже считала своей.

– Наверно, – сказала я, не переставая улыбаться. – Ну…

– Великие планы на лето? – лучезарно улыбаясь, спросила Конни, по-видимому, не подозревая, что я хочу поскорей закончить наш разговор. Собака, похоже, сообразила, что беседа будет долгой, повалилась к ногам Конни и положила голову на передние лапы.

– Да нет. – Я понадеялась, что на этом мы и разойдемся. Но Конни продолжала вопросительно на меня смотреть, и я, подавив вздох, произнесла: – Сегодня уезжаем в дом у озера на все лето.

– О, замечательно, – выдохнула Конни, – просто чудесно. А где он?

– В Поконах, – ответила я, и она нахмурилась, видимо, пытаясь сообразить, где это, а я добавила: – В горах Поконо, в Пенсильвании!

– А, точно, – она кивнула, но, судя по выражению ее лица, по-прежнему не представляла, где это, что вовсе не удивительно. Семьи некоторых моих друзей тоже владели домами, в которые выезжали на лето, но все они располагались в таких известных местах, как Нантакет или Кейп-Код, а не в горах северо-восточной Пенсильвании.

– Что ж, – Конни продолжала улыбаться, – дом у озера! Это здо́рово.

Я лишь кивнула, не решаясь ответить, поскольку не хотела возвращаться в Лейк-Финикс. Мое нежелание было настолько сильным, что я сбежала из дома, не имея, по сути, ни плана, ни снаряжения, если не считать айпода сестры.

– Так, – Конни потянула за поводок, отчего ее пес неуклюже поднялся на ноги, – обязательно передавай от меня привет маме и папе. Надеюсь, у них все благополучно, и… – она вдруг умолкла, ее глаза расширились, а щеки слегка порозовели. Я сразу распознала эти признаки, хотя и наблюдала их лишь последние три недели: Конни вспомнила.

Произошедшее не укладывалось у меня в голове, но последствия этого были мне на руку. На следующий же день каким-то образом узнала вся школа, включая учителей, но я так и не поняла, кто и зачем им сообщил. Однако только этой переменой и можно было объяснить тот факт, что я сдала на пятерки выпускные экзамены, в том числе тригонометрию, по которой мне реально грозила отметка «удовлетворительно». И если этого недостаточно, то вот другой пример: учительница английского, раздавая проверенные экзаменационные работы, положила мою на парту, задержав на ней руку, и мне пришлось посмотреть ей в глаза.

– Тебе сейчас, должно быть, тяжело учиться, – негромко проговорила она, как будто мы были наедине, хотя весь класс ловил каждое слово. – Просто старайся насколько сможешь, хорошо, Тейлор?

Я прикусила губу и самоотверженно кивнула, сознавая, что притворяюсь, делая то, чего она от меня ожидает. Разумеется, за экзаменационную работу я получила «отлично», хотя из «Великого Гэтсби» прочитала только самый конец, да и то по диагонали.

Все изменилось или, вернее, вот-вот должно было измениться. Но пока этого не случилось, и потому слова сочувствия производили странное впечатление, как будто мне говорили: «Как жаль, что у вас сгорел дом», – хотя он стоял невредимый, но рядом, ожидая своего часа, курился уголек.

– Передам, – быстро проговорила я, стремясь избавить себя от необходимости выслушивать очередной монолог о каком-то знакомом знакомых, который чудесным образом исцелился благодаря акупунктуре/медитации/тофу (не стоит ли и нам попробовать что-нибудь такое?). – Спасибо.

Эти речи произносили благожелательно, с частыми паузами, и я их уже слышать не могла без тошноты.

– Береги себя, – заключила Конни, вкладывая в эти слова особый смысл, и похлопала меня по плечу. В ее взгляде читались жалость, страх и желание держаться от меня подальше – раз это случилось у нас в семье, то может произойти и с ней.

– Вы тоже берегите себя, – я старалась сохранять на лице улыбку.

Она снова махнула мне рукой, и собака потащила ее дальше по улице. Только тогда, перестав улыбаться, я пошла в противоположном направлении, но теперь мне стало казаться, что бегством ситуацию не исправить. Что толку бежать, если тебе упорно будут напоминать о том, от чего ты убегаешь?

Последнее время я не испытывала необходимости удирать из дому, но еще несколько лет назад предпринимала такие попытки довольно часто.

Началось это с пяти лет. Меня раздражало, что мама все внимание уделяла малышке Джелси, а Уоррен не играл со мной. Я ушла, и с тех пор большой мир за подъездной дорожкой манил меня. Я уходила по нашей улице, просто желая узнать, сколько пройдет времени, прежде чем родители заметят мое отсутствие. Меня, разумеется, быстро находили и возвращали домой, но начало было положено и побег стал моим излюбленным ответом на любое огорчение. Эти уходы стали настолько обычным делом, что когда я, обливаясь слезами, объявляла с порога, что ухожу навсегда, мама, едва взглянув на меня, лишь кивала и просила не опаздывать к ужину.

Готовая пострадать, я бы послушала и «Бентли Бойз», лишь бы отвлечься от мрачных мыслей. Я достала айпод сестры и вдруг позади услышала тихое урчание спортивного автомобиля.

Оборачиваясь, я уже знала, что увижу. Тут мне пришло в голову, что с момента ухода из дому, должно быть, прошло больше времени, чем мне казалось. За рулем серебристой машины с низкой посадкой, улыбаясь, сидел отец.

– Привет, малыш, – помахал он в открытое окно. – Хочешь, прокачу?

Понимая, что разыгрывать бегство из дома теперь просто бессмысленно, я открыла дверь и села рядом с ним. Он посмотрел на меня и приподнял брови.

– Что нового? – задал он свой обычный вопрос.

Я пожала плечами и уставилась в пол, на серые коврики под ногами, все еще как новенькие, хотя отец ездил на этой машине уже год.

– Знаешь, просто захотелось прогуляться.

Отец кивнул.

– Само собой, – сказал он совершенно серьезно, как будто поверил мне. Но мы оба знали, что́ это было на самом деле – обычно в подобных случаях меня отыскивал именно отец. Казалось, он всегда знал, куда я отправлюсь, а найдя, не сразу вез меня домой, а сначала кормил мороженым, предварительно взяв обещание не рассказывать об этом маме.

Я пристегнула ремень безопасности. К моему удивлению, отец не развернулся, а поехал в прежнем направлении и затем свернул в центр.

– Куда едем? – спросила я.

– Нам, наверно, не помешает позавтракать, – ответил он и, останавливаясь на красный свет, мельком взглянул на меня. – Почему-то все бублики в доме – с кунжутом.

Я только усмехнулась, и когда мы подъехали к кафе «Стэнвич-Дели», вошла следом за отцом. Народу было много. Отец встал в очередь, а я ждала в сторонке, пока он закажет и расплатится. Блуждая взглядом по залу, я заметила Эми Карри, стоявшую ближе к началу очереди и державшую за руку высокого симпатичного парня в футболке с надписью «Колледж Колорадо». Я не очень хорошо знала Эми, которая только прошлым летом вместе с мамой и братом переехала в дом на нашей улице, но она улыбнулась и помахала мне, а я в ответ – ей.

Подошла наша очередь. Отец, расплачиваясь, что-то сказал, и кассир, молодой парень, рассмеялся. При взгляде на отца нельзя было представить, что с ним что-то всерьез неладно. Я посмотрела, как он бросил сдачу в банку для чаевых, стараясь не замечать ни худобы, ни слегка желтоватого оттенка кожи, ни утомленного вида, и глубоко вздохнула, изо всех сил стараясь не думать о том, что, по прогнозам врачей, жить ему осталось примерно три месяца.

Глава 2

– Нам обязательно это слушать? – в третий раз за последние десять минут простонала Джелси с переднего пассажирского сиденья.

– Можешь узнать что-нибудь новое, – сказал Уоррен с водительского сиденья. – Верно, Тейлор?

Я вытянулась на заднем сиденье и после этих слов опустила на глаза солнцезащитные очки и прибавила громкость айпода. От нашего дома в Стэнвиче (штат Коннектикут) до Лейк-Финикса всего три часа езды, но мне казалось, что более долгой поездки у меня в жизни не бывало. И поскольку брат вел машину как пенсионер (однажды ему выписали штраф за слишком медленную езду), мы тащились более четырех часов.

В старом, отделанном деревянными панелями «ленд крузере», который обычно водили мы с Уорреном, нас сидело всего трое. Родители поехали впереди на маминой машине, набив ее запасами на все лето. Большую часть пути я старалась не обращать внимания на пререкания брата и сестры из-за того, что именно слушать. Джелси не желала ничего, кроме «Бентли Бойз», а Уоррен требовал, чтобы поставили его компакт-диск с «Великими лекциями». Брат победил в последнем раунде, и лектор стал монотонно, с британским акцентом рассказывать о квантовой механике – я узнала о ней больше, чем хотела.

По этой дороге я не ездила уже пять лет, но все равно помнила каждый поворот. Родители купили дом в Лейк-Финиксе еще до моего рождения, и одно время мы проводили в нем каждое лето. Уезжали туда в начале июня, а возвращались в Стэнвич в конце августа. По будням отец оставался в Коннектикуте, а в выходные приезжал к нам. Лето для меня было главным временем года, и в школе я считала дни до начала каникул, мечтая о Лейк-Финиксе.

Но мое двенадцатое лето закончилось печально, и я испытала облегчение, когда было решено, что на следующий год мы не поедем в дом у озера. Тем летом Уоррен решил, что ему надо максимально улучшить аттестат, и записался на интенсивную программу подготовки в колледж при Йельском университете. Джелси недавно начала заниматься балетом с учителями и не хотела на лето прерывать занятия. А я, не желая возвращаться в Лейк-Финикс к той каше, которую там заварила, нашла себе летний океанографический лагерь (одно время я хотела стать морским биологом) и уговорила родителей отправить меня туда. И с тех пор каждый год случалось что-нибудь, что мешало нам провести лето в Лейк-Финиксе.

Джелси стала ездить в балетные «спящие лагеря»[1]. Мы с Уорреном участвовали в летних программах (он строил игровую площадку в Греции, а я провела лето, безуспешно пытаясь освоить китайский методом погружения в Вермонте). Мама стала сдавать наш дом у озера: было ясно, что мы слишком заняты, чтобы всем вместе проводить там лето.

Нынешний год обещал быть таким же, как и предыдущие: Джелси планировала снова поехать в балетный лагерь, где теперь считалась восходящей звездой, Уоррену предстояла стажировка в отцовской юридической фирме, а я собиралась просто позагорать. На самом деле я с огромным нетерпением ожидала конца учебного года. Мой друг Эван порвал со мной за месяц до окончания занятий, а все наши общие друзья, чтобы не раскалывать компанию, приняли его сторону. Внезапная потеря друзей и хоть какого-то общения при обычных обстоятельствах сделала бы перспективу отъезда из города на лето очень привлекательной. Но я не хотела возвращаться в Лейк-Финикс. Пять лет не ступала моя нога на землю Пенсильвании. Еще три недели назад мысль провести лето всей семьей никому и в голову не приходила, но теперь мы ехали в Лейк-Финикс.

– Прибыли! – радостно провозгласил Уоррен, притормаживая.

Я открыла глаза, села и огляделась по сторонам. В глаза бросилось обилие зелени – ярко-зеленые деревья и трава по обе стороны дороги. Деревья росли очень густо, лишь кое-где за ними угадывались подъездные дорожки и дома. Я взглянула на термометр: здесь было на десять градусов меньше, чем в Коннектикуте. Хотелось мне того или нет, но я снова вернулась в горы.

– Наконец-то! – проворчала с переднего сиденья Джелси.

Я вытянула шею, затекшую ото сна в неудобном положении. Впервые я была полностью согласна с сестрой. Уоррен поехал еще медленнее, посигналил и свернул на посыпанную гравием дорожку, ведущую к нашему дому. Все подъездные дорожки в Лейк-Финиксе имеют такое покрытие. По нашей я определяла, много ли прошло времени с начала каникул. В июне мне с трудом удавалось пройти босиком от машины до крыльца, я морщилась на каждом шагу – камни больно впивались ступни. А к августу кожа грубела, и на темно-коричневой предплюсне резко выделялись белые полосы от шлепанцев – и я уже с легкостью бегала по подъездной дорожке туда-сюда.

Я отстегнула ремень безопасности и подалась вперед, насколько позволяли передние сиденья, чтобы лучше видеть через лобовое стекло. Прямо передо мной расположился летний дом. Я сразу обратила внимание, что он точно такой же, как и прежде: темная древесина, остроконечный фасад, окна от пола до потолка и опоясывающая его со всех сторон терраса.

Потом я заметила собаку.

Она сидела на крыльце рядом с дверью и при приближении машины не поднялась, не убежала, а завиляла хвостом, как будто все это время только и делала, что ждала нас.

Уоррен заглушил мотор.

– Это что такое? – спросила Джелси.

– Где? – уточнил Уоррен. Джелси указала, и он прищурился, глядя через окно. – О, – сказал брат, и я обратила внимание, что Уоррен не собирается вылезать из машины. Он боялся собак, хоть и отрицал это, с тех пор, как няня-идиотка позволила ему в семилетнем возрасте посмотреть «Куджо»[2].

Я открыла дверь и ступила на дорожку, желая рассмотреть собаку получше. Вид у нее был не самый привлекательный. Не крупная, но такую в сумку не положишь и случайно на нее не наступишь. Темно-рыжая шерсть торчала во все стороны, придавая ей какой-то игрушечный вид. Это была дворняга с непропорционально большими, стоячими, как у немецкой овчарки, ушами, короткой мордой и длинным, как у колли, хвостом. На шее собаки я обнаружила ошейник и прикрепленную к нему бирку с именем – псина была явно не бродячая.

Джелси тоже вышла из машины, но Уоррен оставался за рулем и, когда я подошла к нему, открыл окно.

– Я тут посижу… гм, займусь сумками, – пробормотал он, передавая мне ключи.

– Серьезно? – я с удивлением взглянула на него. Брат залился краской и быстро поднял стекло, будто эта собачонка могла броситься через окно на переднее сиденье «ленд крузера».

Я перешла через подъездную дорожку и, поднявшись на три ступеньки, оказалась на крыльце. Я думала, при моем приближении собака убежит, но она только сильнее завиляла хвостом, стуча им по доскам.

– Пошла, пошла отсюда! – сказала я, подходя к двери.

Однако собака и не думала уходить. Напротив, она тоже подошла к двери, всем своим видом показывая, что собирается войти в дом вместе со мной.

– Нет, – твердо сказала я, подражая Рэндольфу Джорджу, очкастому британцу, ведущему программы «Победитель». – Пошла! – Кажется, собака наконец поняла меня и отскочила, затем спустилась по ступенькам крыльца и с чрезвычайно недовольным видом пошла по гравию.

Убедившись, что опасность от норовистого представителя семейство псовых миновала, Уоррен открыл дверь, осторожно выбрался из машины и осмотрел подъездную дорожку. Других машин на ней не было.

– Мама с папой должны были уже доехать, – предположил он.

Я вытащила из кармана шортов телефон и, взглянув на часы, решила, что брат прав. Родители отправились на несколько часов раньше нас и, скорее всего, ехали все время со скоростью 60 миль в час.

– Джелси, можешь позвонить… – Я повернулась к сестре, согнувшейся так, что едва не касалась носом коленей. – Все нормально? – спросила я, наклонившись, чтобы увидеть ее лицо.

– Нормально, – ответила Джелси сдавленным голосом, – просто растягиваюсь. – Она медленно выпрямилась. Ее ярко-красное лицо на моих глазах приобретало свой обычный вид – становилось бледным, с веснушками, к концу лета более заметными. Джелси вскинула руки, образовав ими над головой безупречную окружность, потом опустила их и развернула плечи. На случай если ее пучок и грациозная походка недостаточно ясно указывали окружающим, что она занимается балетом, сестра имела обыкновение растягиваться на людях с завидной регулярностью.

– Как покончишь с этим, – спросила я, когда угол ее наклона назад меня всерьез встревожил, – сможешь позвонить маме?

Не дожидаясь ответа в духе «а ты сама не можешь?», я выбрала из связки нужный ключ, вставила его в замочную скважину и впервые за последние пять лет вошла в летний дом.

Осмотревшись по сторонам, я вздохнула, ожидая, что за несколько лет, пока дом сдавали посторонним, он сильно изменился – мебель передвинута, появились новые вещи – или возникнет едва уловимое чувство, что в вашем доме кто-то побывал. Мне, как трем медведям из сказки, это ощущение было хорошо знакомо. Например, вернувшись из океанографического лагеря, я сразу поняла, что, пока меня не было, мама мою комнату сдавала.

Но сейчас, внимательно все осмотрев, я этого чувства не испытала. Летний дом был именно таким, каким я его помнила. Как будто все это время он ждал моего возвращения.

Планировка первого этажа позволяла видеть все помещения разом, кроме спален и ванных комнат. Высокий потолок под двухскатной крышей пропускал сквозь окна солнечные лучи, освещавшие потертые половички на деревянном полу. Тут же находился и выскобленный обеденный стол, за которым мы никогда не ели и который давно служил местом для сушки мокрых полотенец и складывания почты. Справа располагалась кухня – крошечная по сравнению с нашей огромной, оборудованной по последнему слову техники кухней в Коннектикуте. Дверь из нее вела на застекленную террасу с видом на озеро. Тут мы обычно ели, за исключением редких случаев, когда шли проливные дожди. Сразу за террасой – спуск к нашему причалу на озере Финикс, а из кухонных окон можно наблюдать, как отражается в воде послеполуденное солнце.

Рядом с кухней, перед камином, – два дивана. Тут после обеда родители проводили время за чтением или работой. Далее находилась гостиная с диваном, обтянутым вытертым вельветом, на котором мы с Уорреном и Джелси любили посидеть вечерами. В одной из секций встроенных шкафов хранились настольные игры и пазлы, и обычно мы все лето посвящали какой-то определенной забаве. На самой верхней полке (чтобы труднее было достать) игра «Риск» – ее убрали подальше после того лета, когда мы так ею увлеклись, что проводили за игрой все свободное время, заключая тайные союзы, и вообще перестали выходить из дома.

Двери всех спален, кроме родительской, расположенной наверху, выходят в один и тот же коридор. Уоррену, Джелси и мне придется пользоваться единственной ванной на первом этаже, и не могу сказать, что я от этого в восторге, поскольку в Коннектикуте у меня собственная ванная комната.

Я прошла по коридору в спальню, заглянув по дороге в ванную. Она оказалась гораздо меньше, чем в моих воспоминаниях, совсем крошечной, чтобы одновременно в ней находились сразу трое.

Дойдя до своей комнаты со старинной табличкой «Поместье Тейлоров» на двери, о которой уже успела позабыть, я рывком отворила дверь и занервничала в ожидании воспоминаний пятилетней давности. Но оказавшись в комнате, я ничего подобного не испытала, зато ощутила уют знакомой обстановки. Все было на своих местах: кровать со старым железным каркасом, красно-белым одеялом и низенькой выдвижной секцией на колесиках, деревянный комод с зеркалом в деревянной раме, старый сундук в ногах кровати, где хранились запасные одеяла на случай обычных в горах даже летом холодных ночей. Но ничего в комнате не напоминало обо мне. Дурацкие афиши с изображениями юного актера, кумира прошлых лет (с тех пор он прошел несколько курсов реабилитации, о которых много писали), висевшие над кроватью, сняли еще раньше. Награды, завоеванные нашей командой по плаванию, исчезли вместе с коллекцией блеска для губ, которую я собирала несколько лет. Мне подумалось, что так даже хорошо, ведь за прошедшее время срок годности косметики наверняка истек, но это все равно расстроило. Бросив на пол сумку, я села на кровать и обвела взглядом комнату в надежде найти хоть какие-то признаки того, что проводила здесь лето двенадцать лет подряд, но не заметила ни одного.

– Джелси, что ты делаешь?

Вопрос брата заставил меня отвлечься от своих мыслей и посмотреть, что происходит. Выйдя из комнаты, я увидела сестру, выкидывающую из комнаты в коридор игрушечных животных. Я уклонилась от летящего слона и встала рядом с Уорреном, с тревогой наблюдавшим за неуклонно растущей горой игрушек перед дверью его спальни.

– Что тут происходит? – спросила я.

– Мою комнату превратили в детскую, – ответила Джелси с презрительной гримасой и швырнула за дверь очередную игрушку – на этот раз пурпурную лошадку, которую показалась мне знакомой.

В спальне Джелси, конечно, сделали ремонт. Теперь в углу стояли колыбель, рядом столик для пеленания, а на кровати высилась целая гора мягких игрушек, присутствие которых так оскорбило сестру.

– У жильцов, вероятно, был малыш, – сказала я, уклоняясь, чтобы не получить по голове мохнатой желтой уткой. – Может, подождешь, пока приедет мама?

Джелси закатила глаза. Подобные ужимки у сестры появились в этом году, и она использовала их, чтобы выражать самые разные эмоции. Сейчас она давала мне понять, насколько я отстала от жизни.

– Мама не появится еще час, – сказала Джелси, взглянула на очередную игрушку – маленького кенгуру – и повертела ее в руках. – Только что говорила с ней. Им с папой пришлось поехать в Страудсберг, знакомиться с новым онкологом. – Последнее слово Джелси выговорила старательно, как произносили его все мы, хотя несколько недель назад я вообще не знала о существовании такого врача. Тогда я думала, что у отца пустяковые, легко поддающиеся лечению боли в спине. В то время я даже не имела понятия, что такое поджелудочная железа, что рак ее почти всегда смертелен и что четвертая стадия – это приговор, которого боятся и стремятся избежать любой ценой.

Доктора, лечившие отца в Коннектикуте, разрешили ему провести лето в Лейк-Финиксе, но при условии, что он дважды в месяц будет показываться онкологу, а когда придет время, если не захочет ложиться в хоспис, пригласит на дом сиделку. Болезнь у него обнаружили довольно поздно, так что, судя по всему, сделать уже ничего нельзя. Поначалу у меня это в голове не укладывалось. В фильмах с подобным сюжетом всегда в последний момент находится какое-то лекарство, чудом обнаруживается нужное средство и никто не отказывается от борьбы за жизнь пациента. Но в реальности, как оказалось, все обстоит иначе.

Мы на мгновение встретились с Джелси взглядами, и я сразу перевела свой на кучу игрушек на полу. Никто из нас не сказал ничего о больнице или о том, что она означает для отца, но этого я и не ждала. Мы вообще не говорили о его болезни и старались избегать обсуждения тем, которые могли бы вызвать проявления чувств. Видя, как мои друзья ведут себя со своими близкими – обнимаются, делятся впечатлениями – я иногда испытывала не столько зависть, сколько неловкость.

Уоррен, Джелси и я никогда не были близки. То, что мы такие разные, нашему сближению, видимо, не способствовало. Уоррен с дошкольного возраста проявлял недюжинные способности, так что ни для кого не стало сюрпризом, что прощальную речь по окончании старшей школы от имени класса произносил именно он. Наша с Джелси пятилетняя разница в возрасте не способствовала установлению теплых сестринских отношений, не говоря уже о том, что она, как никто на свете, умела вывести человека из себя. К тому же сестра увлекалась балетом, а мне это было совсем не интересно. Между Уорреном и Джелси тоже не было доверительных отношений. Мы никогда не были друзьями. Раньше мне хотелось, чтобы все было по-другому, особенно в младшем возрасте, когда я читала «Хроники Нарнии» или «Дети из товарного вагона»[3], где рассказывалось о том, как братья и сестры заботятся друг о друге. Но вскоре стало понятно, что такая дружба между нами невозможна. Это не плохо – просто так сложилось, и никаких перемен я не ждала.

Меня в семье всегда считали обычной: Уоррен умный, Джелси талантливая, а я – просто Тейлор без каких бы то ни было выдающихся способностей.

Джелси снова принялась выкидывать игрушки из комнаты в коридор, а я поспешила вернуться к себе, решив, что и так чересчур много времени провела сегодня с братом и сестрой. Тут на глаза мне попалось что-то оранжевое.

– Эй, – я наклонилась и подняла с полу игрушку, показавшуюся мне знакомой, – кажется, это моя. – Небольшого плюшевого пингвина в полосатом оранжево-белом галстуке я помнила хорошо. Он заметно поистрепался: плюш, из которого он сшит, довольно дешевый, да и набивка повылезала сразу в нескольких местах. Но в тот вечер, когда я впервые поцеловалась с мальчиком, который выиграл для меня эту игрушку, она казалась мне лучшей на свете.

– Эту я помню, – в глазах Уоррена появился блеск, который мне сразу не понравился. – Та, что досталась тебе на карнавале? – У брата была фотографическая память, благодаря чему он запоминал даже самые незначительные факты, чтобы потом ими меня мучить.

– Ага, – пробормотала я, попятившись.

– Не некий ли Генри выиграл ее для тебя? – имя брат произнес с особой интонацией. Похоже, он мстил мне за то, что я высмеяла его страх перед безобидными собачками. Я грозно взглянула на него. Джелси с интересом наблюдала за нами.

– Какой еще Генри? – спросила она.

– Ну, знаешь, – на лице Уоррена расплылась улыбочка, – Генри Кроссби. У него еще есть младший брат Дерек, или как-то так. Генри был дружком Тейлор.

«Дэви», – мысленно поправила я Уоррена и почувствовала, как покраснели щеки. Хоть это и было смешно, но я поймала себя на том, что лихорадочно пытаюсь уйти от этой темы. Если бы был способ закончить этот разговор и при этом скрыть свою неловкость, я бы им воспользовалась.

– А, да, – медленно проговорила Джелси. – Кажется, помню. Он был так мил со мной. И знал названия всех деревьев.

– И… – хотел продолжить Уоррен, но я прервала его. Мне казалось, я больше этого не вынесу.

– Делай что хочешь, но это надо убрать до возвращения мамы, – сказала я громко, прекрасно понимая, что вряд ли мама станет кричать на Джелси, что бы та ни натворила. Но я хотела припугнуть ее перспективой нагоняя и ушла на кухню с таким гордым видом, с каким это только возможно с игрушечным пингвином в руках.

Положив пингвина на кухонный стол, я открыла и тут же закрыла дверцу шкафа, то и дело мысленно возвращаясь к имени Генри Кроссби, парня, о котором пять лет старалась не думать. В конце концов воспоминания о нем стали отрывочными, сократились до ответа на неизбежный вопрос типа: «кто был твоей первой любовью?», когда гости, пришедшие на вечеринку и оставшиеся ночевать, уже улеглись. На этот случай у меня всегда была готова история.

– А, это Генри. Мы подружились во время летних каникул, которые я проводила в летнем доме. И встречались в то лето, когда нам было по двенадцать. С ним я впервые поцеловалась на летнем карнавале… – Тут все вздыхали, но если кто-либо спрашивал, что было дальше, я просто улыбалась, пожимала плечами и говорила что-нибудь вроде: – Мы же были детьми, так что, понятно, что ни о каких долговременных отношениях и речи быть не могло. – Все смеялись, а я кивала и улыбалась.

Но в действительности это объяснение не было истинным. Я же гнала из головы воспоминания о том лете, отрицая все, что тогда случилось с Генри, Люси, со мной, и снова и снова выдавала вымысел за правду, потому что мне самой хотелось думать, что больше ничего и не было.

Вслед за мной на кухню зашел Уоррен и прямиком направился к большой картонной коробке на кухонном столе.

– Извини, – сказал он, открывая ее, – я пошутил.

Я пожала плечами, показывая свое безразличие.

– Не стоит извиняться, – ответила я, – дело прошлое.

И это было правдой. Но с того момента, когда мы пересекли линию, отделявшую Лейк-Финикс от остального мира, мысли о Генри крутились у меня в голове, даже если я делала в своем айподе музыку громче, надеясь, что это поможет от них избавиться. Я поймала себя на том, что поглядываю в сторону его дома. Некогда почти белый, теперь он стал ярко-голубым. Вывеску на фасаде с надписью «Лагерь Кроссби» заменили на другую – «Счастливые часы Мэриэн» с изображением бокала для мартини. Все это свидетельствовало, что в доме новые хозяева и Генри там больше не живет. Я продолжала думать о доме, понимая, что больше никогда не увижу Генри, а присутствие Мэриэн, кем бы она ни была, только подтверждало мое предположение. Пришедшее осознание вызвало противоречивые чувства тоски по прошлому и одновременно разочарования. Но верх взяло чувство облегчения, которое испытываешь, когда знаешь, что за твой проступок тебе ничего не будет.

Уоррен стал разбирать содержимое коробки, выставляя на стол аккуратными рядами пластиковые бутылки с кетчупом, как будто у нас намечалась грандиозная томатная битва.

Понаблюдав какое-то время за этой картиной, я не выдержала:

– Что, в Пенсильвании дефицит кетчупа, а я об этом не знала?

Уоррен, не отрываясь от своего занятия, покачал головой.

– Ты же помнишь, как было в прошлый раз.

Да, я помнила. Джелси ела исключительно макароны с кетчупом, отказываясь от любой другой пищи. В отличие от нее Уоррен вовсе не привередлив в еде, но не может обходиться без соуса, которым, и желательно в охлажденном виде, приправляет буквально все. Он признает только «хайнц», утверждая при этом, что способен отличить любой сорт кетчупа по вкусу, что и доказал несколько лет назад в кафе при большом супермаркете, когда нам было особенно скучно. Пять лет назад, вскоре после нашего приезда в Лейк-Финикс, Уоррен испытал шок: оказалось, что в местном магазине закончился «хайнц», остались только другие марки… Так он отказался их даже пробовать и, воспользовавшись корпоративной карточкой отца, заказал себе целую коробку «хайнца», которую доставили на следующее утро. Отец, не говоря уже о бухгалтере его компании, узнав об этом, был, мягко говоря, не в восторге.

Теперь, чтобы не допустить повторения трагедии, Уоррен поставил две бутылки кетчупа в почти пустой холодильник, остальные же поместил в буфет.

– Рассказать, как изобрели кетчуп? – спросил он с тем выражением лица, которое мне, к сожалению, было хорошо знакомо.

Уоррен с самого детства хранит в памяти огромное количество информации. Когда-то один ныне потерявший всякое наше уважение родственник подарил брату книжку о знаменитых изобретениях «Открытия, сделанные случайно». С тех пор с Уорреном стало невозможно разговаривать без того, чтобы он не упомянул о том или ином любопытно случае. Это стремление накапливать бесполезные знания (благодаря его любви к словам с малоизвестными значениями) с годами только усиливалось. Наконец вняв просьбам не мучить нас своей эрудицией, Уоррен просто сообщал, что мог бы рассказать о том или ином факте, что, на мой взгляд, было не многим лучше.

– Давай как-нибудь потом? – ответила я. Хотя, признаюсь, меня слегка заинтриговала история случайного создания кетчупа, я надеялась, в ней не будет ничего странного, как, например, в случае с кока-колой, изобретенной якобы в результате неудачной попытки получить аспирин. Я оглянулась в поисках убежища, где можно было бы укрыться от назойливого общества брата, увидела за окном озеро и вдруг поняла, что это единственное место, где мне хотелось бы сейчас оказаться.

Пробравшись к застекленной террасе и прошмыгнув через боковую дверь, я направилась к водоему. Выйдя из дома, я подставила лицо солнцу. Пять деревянных ступенек вниз ведут к небольшому, поросшему травой склону холма, у основания которого и расположен причал. Кроме нас, им пользуются и соседи. Не сказать, что сооружение представляло собой что-то грандиозное, но мне всегда казалось, что его длина как раз достаточна, чтобы хорошенько разбежаться и бомбочкой плюхнуться в воду на глубине, где не достать до дна.

На траве возле причала друг на друге лежали несколько байдарок и каноэ, но я на них едва взглянула. На озере не разрешено пользоваться моторными лодками, так что шум двигателей не нарушает послеполуденной тишины. Неподалеку сверкали весла одинокого байдарочника. Озеро Финикс – большое, с тремя разбросанными по нему островами – со всех сторон окружено соснами. Наш причал на берегу довольно широкого залива, а на противоположном видны другие причалы и люди на них.

Я стала рассматривать причал семьи Марино. Люси Марино двенадцать лет была моей лучшей подругой в Лейк-Финиксе, и когда-то я знала ее дом так же хорошо, как и свой. Мы часто ночевали друг у друга, и наши родители к этому так привыкли, что мама даже покупала для Люси ее любимые хлопья. Я старалась не вспоминать о ней, но не могла не признавать, особенно в последнее время, что Люси была единственной подругой, которой я могла рассказать все без утайки. В школе, когда стало известно о болезни отца, никто не знал как вести себя со мной, а я – как разговаривать об этом с одноклассниками. И поскольку меня изгнали из нашей прежней компании, по окончании учебного года и с началом приготовлений к отъезду в Лейк-Финикс я оказалась в таком одиночестве, что буквально не с кем было и словом обмолвиться. Но пока мы не прекратили всякое общение после того лета, я делилась с Люси абсолютно всем.

Я по привычке осмотрела сваи ее причала. За годы, проведенные в Лейк-Финиксе, мы с Люси разработали сложную систему условных знаков для передачи сообщений с помощью сигналов фонариками в темное время суток (нашу версию азбуки Морзе) и не имеющих определенных значений сигналов флажками – в светлое. Если одной из нас срочно требовалось поговорить с другой, на сваю причала повязывалась розовая косынка – у нас были одинаковые. Справедливости ради надо признать, что такая сигнальная система была не самым удобным средством связи: чтобы косынка или сигналы флажками либо фонариком были замечены, приходилось сначала звонить по телефону. Разумеется, на причале Люси косынки сейчас не было.

Я сбросила шлепанцы и пошла босиком по нагретым доскам, за долгие годы отполированным таким количеством босых ног, что о занозах можно не беспокоиться, не то что у нас на террасе. Я прибавила шаг, почти побежала, желая поскорее оказаться на дальнем конце пристани, вдохнуть запах воды и сосен.

Почти у самого края я остановилась. За спиной послышалось какое-то движение. Байдарка, которую я видела раньше, сейчас, привязанная к причалу, покачивалась на воде, а сидевший в ней парень поднимался по лесенке на пристань, одной рукой хватаясь за перекладины, а другой держа весло. Солнечные блики на воде слепили глаза, поэтому я не могла рассмотреть его лица, когда он ступил на настил, и решила, что, вероятно, это кто-то из соседей. Сделав несколько шагов, он внезапно остановился и посмотрел на меня. Я заморгала от удивления, когда поняла, кто передо мной.

Это был повзрослевший на пять лет и еще более привлекательный, чем в моей памяти, Генри Кроссби.

Глава 3

Я смотрела на него в изумлении, не понимая, откуда передо мной взялся взрослый Генри.

Он бросил весло на настил, сделал маленький шаг вперед и сложил руки на груди.

– Тейлор Эдвардс, – сказал он. И это был не вопрос.

– Генри? – спросила я довольно слабым голосом, хотя, конечно, это был он. Во-первых, в отличие от любого другого байдарочника на этом озере, он знал меня. Во-вторых, был похож на себя прежнего, только гораздо, гораздо лучше.

Высокий, широкоплечий, с коротко остриженными каштановыми волосами, он был до неприличия хорош собой. Веснушки, покрывавшие раньше его щеки, куда-то исчезли, а глаза, прежде карие, я назвала бы, скорее, зелеными. В нашу последнюю встречу он выглядел абсолютно по-другому – ниже меня ростом, худощавый, с расцарапанными локтями и коленками. Должна отметить, Генри вырос очень привлекательным юношей, правда, мне показалось, что он не особенно рад нашей встрече.

– Привет, – сказала я, чтобы заполнить дурацкую паузу и скрыть, что не могу отвести от него глаз.

– Привет, – ответил он довольно холодно.

Голос у него стал низкий, и теперь он не давал петуха на каждом втором слове, как прежде. Мы встретились глазами, и я вдруг представила, какие перемены он может заметить во мне, и какое впечатление в целом я произвожу. К сожалению, с детства я мало изменилась: голубые глаза, тонкие прямые волосы. Среднего роста, худощавая, я так и не обрела приятных глазу округлых форм, о которых так отчаянно мечтала в двенадцатилетнем возрасте. Как я сейчас жалела, что утром не привела себя в порядок. Генри окинул меня взглядом, и я чертыхнулась про себя, вспомнив, во что одета. Я не только встретила человека, который меня явно недолюбливал, но и была в украденной у него футболке.

– Итак… – продолжил он, после чего сразу же замолчал. Мое сердце так сильно стучало, что хотелось повернуться и уйти, сесть в машину и ехать, не останавливаясь, до самого Коннектикута. – Что ты тут делаешь? – наконец спросил Генри, и голос его звучал жестко.

– То же я могла бы спросить у тебя, – ответила я, вспоминая, как буквально несколько минут назад говорила Уоррену, что Генри – дело прошлое. Я была уверена, что никогда больше не встречу его. – Я думала, вы отсюда уехали.

– Ты думала, мы уехали? – переспросил он с коротким невеселым смешком. – Да уж.

– Да, – подтвердила я раздраженно, – мы сегодня проезжали мимо вашего дома: там все поменялось, теперь он принадлежит какой-то сексапильной Мэриэн.

– За пять лет многое изменилось, Тейлор. – Я отметила, что он второй раз произнес мое имя. Прежде это случалось, когда он злился на меня, а обычно называл Эдвардс или Тей. – Во-первых, мы переехали, – он показал на дом, стоявший так близко к нашему, что я могла рассмотреть ряды горшков на подоконниках. – Вот сюда.

Какое-то время я просто смотрела на дом, принадлежавший ранее супругам Моррисон, и я предполагала, что они и их отвратительный пудель живут в нем по-прежнему.

– Так мы соседи?

– Уже несколько лет. Но ваш дом все время арендовали. Я решил, что вы больше не будете приезжать.

– Я тоже так думала, – ответила я, – если хочешь знать правду.

– И что случилось? – спросил он, пронзительно глядя прямо на меня красивыми зелеными глазами. – Почему вдруг вернулись?

От этого вопроса у меня перехватило дыхание, ведь Генри затронул тему, которую я старательно всячески гнала от себя проч.

– Ну… – медленно протянула я, глядя мимо Генри на поверхность воды и стараясь придумать, как бы это объяснить. Казалось, ничего сложного. Всего-то и требовалось сказать что-нибудь насчет того, что отец болен, и потому мы проведем лето здесь. Трудность была не в этом, а в вопросах, которые могли за этим последовать: как сильно болен, чем, насколько серьезно. И далее – неизбежная реакция людей, узнавших, что это на самом деле серьезно. Было и еще кое-что, что я понимала, но боялась произносить вслух: мы проводим с отцом последнее лето.

Поскольку я старательно избегала подобных разговоров, у меня не было заготовлено отработанного объяснения. Слух о болезни отца распространился по школе довольно быстро, что избавило меня от необходимости объяснять ситуацию. А если в бакалейном магазине нам с мамой встречался кто-нибудь из знакомых и спрашивал о папе, я уступала возможность объясняться ей, а сама отворачивалась или отходила в сторону, делая вид, что трудный разговор, который ведет мама, не имеет ко мне ни малейшего отношения. Сейчас я сомневалась, смогу ли справится с эмоциями, отвечая на возможные вопросы Генри. Узнав о болезни отца, я еще ни разу не плакала, и мне не хотелось бы расплакаться перед ним.

– Долгая история, – наконец выговорила я, не сводя глаз со спокойной глади озера.

– Да уж, – саркастически сказал Генри, – наверняка.

Я вздохнула. Генри никогда не говорил со мной таким тоном. Если мы ссорились, то, как дети, били друг друга ладошками по рукам, обзывались, дразнились, одним словом, – делали все что угодно, лишь бы покончить со ссорой и снова стать друзьями. Но сейчас его тон и язвительные реплики создавали впечатление, что я разговариваю с кем-то с другой планеты.

– Так почему вы переехали? – спросила я чуть более агрессивно, чем хотелось бы, и повернулась лицом к нему, сложив руки на груди. Переезды в Лейк-Финиксе случались довольно редко: по дороге сюда мы проезжали дом за домом со знакомыми вывесками на фасадах – все владельцы были прежние.

Ожидая немедленного ответа, я с удивлением заметила, что Генри слегка покраснел, засунул руки в карманы шортов, как всегда бывало, когда он не знал, что сказать.

– Долгая история, – сказал он, подражая мне и глядя на причал. Некоторое время было слышно только постукивание пластиковой байдарки о деревянную сваю причала. – Как бы там ни было, – продолжил Генри, немного помолчав, – теперь мы живем тут.

– Так, – сказала я, чувствуя, что этот факт мы наконец установили. – Это я поняла.

– Я хочу сказать, мы тут круглый год, – пояснил он и посмотрел на меня, а я постаралась скрыть удивление. Можно, конечно, жить в Лейк-Финиксе постоянно, но так делают очень немногие и в поселке становилось людно лишь с наступлением лета. Пять лет назад все время, кроме лета, Генри жил в Мэриленде. Его отец занимался финансами в округе Колумбия, как и другие отцы, возвращался в Лейк-Финикс с наступлением выходных.

– О, – воскликнула я так, будто все поняла, хотя не имела ни малейшего представления, что означает для семьи Кроссби постоянное проживание в Лейк-Финиксе и как это может сказаться на дальнейшей судьбе Генри. Но он, похоже, не собирался вдаваться в подробности, а я не чувствовала себя вправе требовать новых признаний. И мне вдруг показалось, что нас разделяют не только несколько метров причала…

– Да, – вздохнул Генри, а я подумала, что, возможно, у него возникло то же чувство, что и у меня, будто на пристани с ним рядом незнакомый человек. – Мне пора, – он повернулся, собираясь уходить.

Я подумала, что не следует так заканчивать разговор, поэтому, когда он проходил мимо, вежливо произнесла:

– Рада была тебя видеть.

Он остановился всего в нескольких шагах от меня, так близко, что я могла рассмотреть россыпь еле заметных веснушек у него на щеках. Я почувствовала, как сердце учащенно забилось оттого, что вспомнила одну из наших первых робких попыток обняться на этом самом причале. Я целовала тебя, мелькнула у меня мысль, прежде чем я успела ее остановить.

Я посмотрела на Генри – он по-прежнему стоял так близко! – и подумала, что, возможно, он вспоминает о том же. Но он хмуро и недоверчиво посмотрел на меня и снова собрался уходить, и я поняла, что он сознательно не отреагировал на мои последние слова.

Может быть, в какой-то другой день я бы вот так все и оставила. Но сейчас я была раздражена, устала – четыре часа слушала мальчишеские группы, лекцию об энергии света, – и почувствовала, что теряю самообладание.

– Слушай, не думай, будто я хотела сюда возвращаться, – я заметила, что говорю все громче, а голос делается все пронзительней.

– Тогда почему ты здесь? – Генри тоже повысил голос.

– У меня не было выбора, – отрезала я, сознавая, что способна зайти слишком далеко и не смогу остановиться. – Я никогда не хотела сюда возвращаться.

Мне показалось, он покраснел от досады, но вскоре его лицо обрело прежнее каменное выражение.

– Что ж, – парировал он, – может, не только тебе этого не хотелось.

Я заслужила этот удар, но приняла его не дрогнув. Мы смотрели друг на друга, как соперники, силы которых оказались равны, и я поняла, что препираться на причале неудобно, ведь в случае экстренной необходимости не так-то просто убежать, когда противник перекрыл тебе путь для отступления на сушу.

Мы не отрываясь смотрели друг другу в глаза.

– Ладно, – я наконец решилась прекратить этот поединок и сложила руки на груди. Мой тон должен был дать понять Генри, как мало меня заботят его слова. – До скорого свидания!

Генри закинул весло на плечо как топор.

– Боюсь, Тейлор, оно неизбежно, – проговорил он с сочувствием, посмотрел на меня еще немного, отвернулся и пошел прочь, а я, не желая провожать его взглядом, направилась в противоположный конец причала.

Я посмотрела на воду, на солнце, которое будто не могло решить, не пора ли ему садиться, и глубоко вздохнула. Итак, Генри живет по соседству. И пускай. Я с этим справлюсь. Можно провести все лето, не выходя из дома. Устав от подобных мыслей, я уселась на настил, свесив ноги так, чтобы ступни касались воды, и тут заметила изображение сердечка с вписанными в него словами: «ГЕНРИ + ТЕЙЛОР НАВЕКИ».

Мы вместе вырезали это пять лет назад, и трудно было поверить, что это свидетельство нашей любви оставалось здесь все это время. Я провела кончиками пальцев по знаку плюса. Почему человеку в двенадцать лет кажется, что у него может быть какое-то представление о вечности?

За спиной послышалось шуршание шин по гравию, затем хлопнула дверца машины – наконец приехали родители. Я поднялась и поплелась вдоль причала, размышляя, как меня сюда занесло.

Глава 4

Три недели назад

Тот день рождения, по общему мнению, получился самым неудачным.

Мы с Уорреном сидели на диване, перед нами на полу на животе, поджав ноги, лежала Джелси, а позади нее на ковре лежало кое-что, на что я не могла взирать, не морщась. Мы смотрели совсем не смешную комедию, и у меня было такое чувство, что брат и сестра остаются со мной лишь из чувства долга. Я видела, как Уоррен украдкой поглядывает на свой ноутбук, и догадывалась, что Джелси хочет подняться к себе в комнату, больше напоминавшую импровизированную танцевальную студию, чтобы поработать над фуэте или чем-нибудь еще.

Они изо всех сил старались создать, насколько возможно в наших обстоятельствах, атмосферу праздника: заказали ананас и мою любимую пиццу пеперони, поставили в центр свечку и хлопали в ладоши, пока я ее задувала. Я крепко закрыла глаза в нужный момент, хотя не помню, когда на день рождения в последний раз загадывала желание и всерьез рассчитывала, что из этого что-нибудь выйдет. Больше всего на свете мне хотелось, чтобы все происходящее с отцом вдруг оказалось ошибкой, ложной тревогой, и чтобы снова, как в детстве, для счастья мне недоставало лишь настоящего пони.

В комнате раздавался обычный для ситкома закадровый смех, а я то и дело поглядывала на часы DVD-плеера.

– Во сколько они вернутся? – спросила я.

– Мама сказала, что не знает, удастся ли им вообще сегодня вернуться, – ответил Уоррен. Он на мгновение встретился со мной взглядом и снова уставился в телевизор. – Она обещала позвонить.

Я кивнула и постаралась сосредоточиться на сюжете комедии, хоть это и давалось мне с трудом. Родители отправились в «Слоун-Кеттеринг», онкологическую больницу в Манхэттене, где отец сдавал анализы. Родители находились там уже три дня, поскольку выяснилось, что боли, беспокоящие отца последние несколько месяцев, не имеют отношения к спине. Мы трое были предоставлены самим себе, выполняли свои обязанности без жалоб, ладили между собой лучше, чем обычно, и никто из нас не говорил о том, чего все боялись, как будто, высказав опасения, мы помогли бы им сбыться.

Мама звонила утром, извинялась, что им с отцом придется пропустить мой день рождения. И, уверяя ее, что в этом нет ничего страшного, я почувствовала, как живот точно узлом скрутило, потому что в глубине души винила себя. Мы с отцом были дружны: именно я всегда ездила с ним за покупками, помогала выбирать подарки маме на Рождество и ко дню рождения, и только я понимала его юмор. Так что могла бы заметить, что его состояние ухудшилось. Признаки болезни были налицо: отец морщился, опускаясь на сиденье низкой спортивной машины, с бóльшим усилием, чем обычно, поднимал тяжести, ступал более осторожно. Но я не хотела их замечать, надеясь, что все пройдет само собой, поэтому молчала. Отец терпеть не мог врачей, и хотя мама, вероятно, видела все то же, что и я, она не настаивала, чтобы он им показался. Я же зациклилась на разрыве со соей школьной тусовкой, наивно полагая, что это самое худшее, что со мной может случиться.

Я как раз размышляла о том, как глупо себя вела, когда свет фар прорезал тьму, осветив подъездную дорожку, и через секунду послышалось гудение открывающейся двери гаража. Джелси села, а Уоррен выключил звук телевизора. Мы молча уставились друг на друга.

– Вернулись, это хороший знак, верно? – спросила Джелси. Почему-то она ждала ответа от меня, и я просто посмотрела на экран телевизора, где очередная веселая сцена обещала счастливый финал.

Послышался щелчок входной двери, потом в дверях гостиной появилась мама. Выглядела она измотанной.

– Не могли бы мы все собраться в столовой? – спросила она и, не дожидаясь ответа, вышла из комнаты.

Я поднялась с дивана, чувствуя, как нарастает беспокойство. Вряд ли приглашение в столовую было хорошим знаком, о котором говорила Джелси и которого я так ждала, потому что хорошие новости мама, конечно, сразу бы нам выложила. Идея собраться всей семьей в столовой ничего хорошего не предвещала, если мы, конечно, не собирались устроить торжественный ужин. Эта комната служила местом для серьезных семейных советов.

Вслед за Уорреном и Джелси я пошла через кухню к столовой и увидела отца. Он сидел на своем обычном месте, во главе стола, но выглядел каким-то маленьким. Мама стояла возле кухонного островка, держа в руках белую прямоугольную коробку из булочной. Она притянула меня к себе, неловко обняла одной рукой и сразу отпустила. Мы обычно обходились без нежностей, так что это я тоже восприняла как недобрый знак, вроде необходимости идти в столовую, чтобы там выслушать новости.

– Так нехорошо получилось с твоим днем рождения, Тейлор, – обратилась ко мне мама и жестом указала на белую коробку. Крышка была заклеена стикером с надписью «ДЛЯ БИЛЛИ». Мои любимые кексы. – Принесла тебе, но, может быть… – мама посмотрела в столовую и прикусила губу. – Может быть, оставим их на потом.

«Почему?», чуть было не спросила я, но ответ казался очевидным. Мама глубоко вздохнула, собираясь присоединиться к остальным в столовой, а я посмотрела на входную дверь. Единственное, чего мне хотелось сейчас, – взять кекс и уйти куда-нибудь отсюда.

Разумеется, я осталась и проследовала за мамой в столовую, где она взяла отца за руку, обвела всех нас взглядом, вздохнула и подтвердила то, чего мы все так боялись. Пока она говорила, мне казалось, что я слушаю ее откуда-то из глубины. В ушах звенело, а я смотрела на сидящую за столом Джелси, всю в слезах, на отца, которого таким бледным никогда не видела, на Уоррена, хмурящего лоб, как он обычно делал, когда хотел скрыть свои чувства. Я посильнее ущипнула себя за руку в надежде, что это поможет прогнать прочь кошмар, в котором мы все внезапно оказались. Но уловка не сработала и я по-прежнему сидела за столом, а мама продолжала выдавать информацию: рак поджелудочной железы, четвертая стадия. Четыре месяца, может быть, больше. Может быть, меньше.

Когда она закончила, Джелси начала икать, а Уоррен продолжал смотреть в потолок, моргая чаще обычного. И тут впервые за вечер заговорил отец.

– Мне кажется, надо обсудить наши планы на лето, – хриплым голосом проговорил он. Я посмотрела на него, наши взгляды встретились, и мне вдруг стало стыдно, что я не расплакалась, как Джелси, что я ничего не чувствую. Как будто этим я предавала отца.

– Я бы хотел провести это лето с вами в доме у озера, – сказал отец и оглядел всех собравшихся за столом. – Что скажете?

Глава 5

– Да вы, наверно, меня разыгрываете, – мама захлопнула дверцу кухонного шкафа чуть громче, чем следовало, повернулась ко мне и покачала головой. – Они забрали все мои специи. Можешь себе представить?

– Хм, – пробормотала я, помогая разбирать продукты на кухне.

По правде говоря, я занималась тем, что перекладывала с места на место содержимое ящика с серебром, предпочитая это занятие разбору привезенных коробок с продуктами. Мама пока этого не заметила, поскольку сосредоточилась на инвентаризации того, что осталось на кухне после жильцов. Похоже, наши прошлогодние арендаторы решили забрать с собой все, что не прибито гвоздями, включая моющие средства и приправы, притом что оставили много своих вещей, вроде колыбели, чем так оскорбили Джелси.

– Не знаю, как буду готовить без приправ, – пробормотала мама, открыв одно из верхних отделений шкафа, и привстала на цыпочки, чтобы рассмотреть его содержимое, после чего вернулась в идеальную первую позицию. Мама прежде была профессиональной балериной, и хотя после двадцати лет из-за повреждения какого-то сухожилия ее исключили из основного состава труппы, она по-прежнему выглядела так, будто в любой момент может вернуться в балет.

– Тейлор, – сказала она несколько резче, чем следовало, привлекая мое внимание.

– Что? – ответила я, вертя в руках чайную ложку, с интонацией, в которой слышалась готовность обороняться.

Мама вздохнула.

– Может, перестанешь дуться? Пожалуйста.

Сложно было подобрать фразу, способную заставить меня дуться еще сильнее, чем эта. Я против собственной воли нахмурилась.

– Я не дуюсь.

Мама посмотрела через застекленную террасу на озеро, потом снова на меня.

– Это лето будет довольно тяжелым для всех нас и без такого… поведения.

Я с силой закрыла ящик с приборами, чувствуя одновременно и вину, и раздражение. Я никогда не была любимицей мамы. Любимицей была Джелси – но мы всегда неплохо ладили.

– Знаю, ты не хотела сюда ехать, – сказала она уже мягче. – Но надо постараться, чтобы все получилось как можно лучше. Договорились?

Я выдвинула ящик и задвинула обратно. Мы провели в этом доме всего несколько часов, а у меня уже было такое чувство, будто я в тюрьме. И присутствие по соседству бывшего друга, который меня ненавидит и имеет на то все основания, только усиливало это ощущение.

– Я просто… – я запнулась, – не знаю, что тут буду делать все лето. И…

– Мам! – в кухню вошла Джелси. – Колыбелька по-прежнему у меня в комнате. И свет не включается.

– Наверно, Мерфи выкрутили лампочки тоже, – пробормотала мама, качая головой. – Пойду посмотрю. – Она направилась вслед за Джелси, положив руку ей на плечо, но на пороге кухни остановилась и обернулась ко мне: – Тейлор, об этом мы еще поговорим. А сейчас почему бы вам с Уорреном не съездить в город за пиццей? Боюсь, сегодня я вам ничего приготовить не смогу.

Мама и Джелси ушли, а я осталась на кухне еще на несколько минут, блуждая взглядом по выстроившимся на столе оранжевым флаконам с лекарствами. Потом пошла искать отца, ведь где бы он ни находился, Уоррен должен быть рядом с ним.

Я нашла обоих – в таком небольшом доме это оказалось делом нетрудным – за обеденным столом. Отец сидел в очках перед стопкой бумаг и ноутбуком, а Уоррен – с огромной книгой, глядя в которую он важно хмурился и делал заметки в блокноте с отрывными страницами из желтой линованной бумаги. Брат очень рано принял решение поступать в университет штата Пенсильвания и заниматься юриспруденцией, но, глядя на него, можно было подумать, что он уже партнер фирмы, получающий долю от ее дохода, и что учеба на юридическом факультете университета, не говоря уже о колледже, – для него не более чем пустая формальность.

– Эй, – сказала я, тыкая брата в спину, и села рядом с отцом, – мама велела съездить за пиццей.

Уоррен нахмурился.

– Мне? – Отец выразительно посмотрел на брата, и тот встал со стула. – Я хотел сказать, конечно. Как называется этот ресторан в центре?

Я повернулась к отцу, Уоррен тоже. У брата была фотографическая память, но именно отец всегда помнил важные вещи – события, даты, названия ресторанов, где подают вкусную пиццу.

– «Скромный пирог», – сказал отец, – если он не закрылся или не переехал.

– Я выясню, – сказал Уоррен, расправил рубашку и направился к двери. Сделав несколько шагов, он остановился и повернулся к нам. – Вы знаете, что пиццу придумали в Италии в пятнадцатом веке, чтобы не выбрасывать залежавшиеся продукты…

– Сынок, – прервал его отец, – может быть, после ужина?

– Верно говоришь! – ответил Уоррен и, слегка покраснев, вышел из комнаты. Через минуту хлопнула парадная дверь и послышалось урчание включенного двигателя.

Отец посмотрел на меня поверх экрана компьютера и поднял одну бровь.

– Итак, малыш, мама действительно велела твоему брату съездить за пиццей?

Отрывая торчащую из подола футболки нитку, я попробовала скрыть улыбку и пожала плечами.

– Она имела в виду кого-нибудь из нас. Я перепоручила Уоррену.

Отец покачал головой, чуть улыбнулся и снова погрузился в бумаги. Узнав свой диагноз, он продолжал работать, уверяя, что ему надо довести до конца несколько незаконченных дел, но я знала, что он просто не может без работы. Он был партнером в юридической фирме, специализировался на апелляциях, ходил на работу каждую субботу и даже часто по воскресеньям. Никто из нас не удивлялся, что он появляется дома к ужину лишь раз-два в неделю, а в остальные дни в это время еще работает. Я привыкла к тому, что телефон у нас может зазвонить поздно ночью или рано утром, привыкла слышать тихое гудение двери гаража в четыре утра, когда он рано уезжал на работу.

Отец несколько минут молча печатал.

– Над чем работаешь? – спросила я.

– Над кратким изложением дела, – ответил он, взглянув на меня. – Работаю над ним уже несколько недель. Закончил бы раньше, да… – он не договорил, но я знала, что он имеет в виду: несколько недель назад – три, если точнее, – отцу поставили диагноз и это на некоторое время выбило его из колеи.

– Не очень-то это изложение краткое, – сказала я, стараясь рассеять мрачное впечатление от его слов, и была вознаграждена улыбкой.

– Здóрово, – одобрительно отметил отец. Он любил каламбуры, а я была единственной, кто терпел их и пытался отвечать ему в том же духе.

– Просто… – он взглянул на экран и покачал головой, – хочу разобраться. Похоже, это может стать моим наследием.

Я кивнула, разглядывая царапины на деревянном столе и совершенно не понимая, как на это реагировать. Все мы знали, что происходит с отцом, но со дня моего рождения ни разу не говорили об этом, и я понятия не имела, что сказать.

– Да, – тихо сказал отец, помолчав, – но вернемся к делу, – и снова стал печатать. Я собиралась уйти и заняться распаковыванием продуктов, но мне вдруг показалось неправильным оставить его работать в одиночестве над последним делом. И потому в тишине, нарушаемой только щелчками по клавиатуре, я осталась сидеть рядом с ним до тех пор, пока не послышалось шуршание шин по гравию и мама не позвала нас ужинать.

Ванная комната действительно оказалась маленькой для троих.

Это стало вполне очевидно, когда мы все одновременно начали готовиться ко сну – Уоррен называл это вечерними омовениями.

– Ты не оставила мне места, – отодвинув локтем Джелси, я протиснулась к навесному шкафчику. Сестра чистила зубы настолько медленно, что это довело бы до белого каления кого угодно. В шкафу лежали средства для ухода за контактными линзами Уоррена, коробочки для зубных скобок Джелси, бальзамы для губ и много тюбиков зубной пасты.

– Раньше надо было прийти, – заметил Уоррен, заслоняя собой весь дверной проем, отчего и так тесное помещение ванной выглядело еще меньше. – Побыстрей можно? – спросил он Джелси, которая в ответ лишь улыбнулась ему перепачканными пастой губами и продолжила водить по зубам щеткой еще медленней.

– Не думала, что придется отвоевывать себе место в шкафчике, – я сердито отодвинула коробки с контактными линзами брата в сторону, чтобы поставить лосьон для лица и жидкость для снятия макияжа.

Джелси наконец закончила чистить зубы, сполоснула зубную щетку и аккуратно положила ее на место.

– Можешь держать свое барахло здесь, если хочешь, – она пожала плечами и отодвинула полосатую зеленую занавеску для душа, которая висела здесь с незапамятных времен, и указала на угловую полку. – Места тут точно… – Джелси умолкла и вдруг завизжала.

Через секунду я поняла, почему: в углу сидел огромный паук, похожий на сенокосца, который на самом деле был довольно безобидным. Но обнаружить в ванной паука размером с мою голову все равно было неприятно. Я сделала шаг назад и столкнулась с Уорреном, который тоже отступал, пытаясь освободить мне дорогу.

– Папа! – завизжала Джелси, бросаясь к двери.

Через некоторое время пришел отец, а за ним – мама, и мы втроем столпились у двери. Я не спускала глаз с паука на случай, если бы он решил удрать.

– Паук, – Уоррен указал на поддон для душа, – Pholcidae[4]. – Отец кивнул и шагнул в ванную.

– Ты его убьешь? – спросила Джелси, прятавшаяся за мамой, что, на мой взгляд, выглядело несколько театрально.

– Нет, – ответил папа, – но мне потребуются кусок бумаги и стакан.

– Я принесу, – Уоррен убежал и вскоре вернулся с одним из моих журналов и со стаканом, которые вручил отцу через порог, после чего мама, Джелси, Уоррен и я отпрянули назад. Дело было не только в арахнофобии – отец занял почти все пространство маленькой ванной. В колледже он учился на спортивную стипендию и играл на позиции полузащитника в футбольной команде, поэтому, несмотря на потерю веса в последнее время, оставался достаточно крупным.

Мгновение спустя он появился из-за шторы для душа, прижимая к журналу перевернутый стакан. Паук бегал по изображению восходящей звезды экрана на обложке. Отец, выпрямляясь, скривился от боли, и мама сразу забрала у него журнал и стакан, сунув их мне.

– Тейлор, выпусти его на улице, ладно? – Мама шагнула к отцу и уже более тихим голосом спросила: – Все нормально, Робин?

Полное имя отца было Робин, но обычно его звали Роб, а когда мама сердилась на него, или волновалась, или в гости приезжал дедушка, она звала папу Робином.

Отец все еще морщился, и я не могла спокойно на это смотреть на это, так что обрадовалась, что у меня появился повод уйти.

Я направилась к парадной двери, спустилась по ступенькам крыльца, вышла на подъездную дорожку и подняла стакан, рассчитывая, что паук сразу уползет, но удивилась, когда он остался сидеть на заголовке «Десять лучших советов, как быть прекрасной этим летом».

– Шевелись, – я стала потряхивать журнал. Паук наконец понял, чего я от него хочу, и соскользнул с обложки. Я отряхнула журнал и уже собиралась идти в дом, но вспомнила выражение страдания на лице отца, оставила стакан и журнал на крыльце и пошла в направлении главной дороги.

Я была босиком, и каждый шаг давался мне с трудом, напоминая, как много времени прошло с тех пор, когда я была здесь в последний раз и могла спокойно ходить по камням без обуви. Пройдя полпути, я остановилась у большого деревянного ящика, используемого как контейнер для мусора и не дававшего медведям добраться до пищевых отходов. Я остановилась и подождала, пока боль в ступнях утихнет, а затем разом преодолела оставшуюся часть пути и оказалась на асфальтированной дороге.

Вопреки моему желанию ноги сами понесли меня в сторону дома, в котором теперь жила семья Генри. Горящие окна отбрасывали прямоугольники света на гравий. Глядя на них, я размышляла, дома ли он и если да, то где окно его комнаты, пока не спохватилась, что выгляжу просто смешно.

И тут я заметила разбитую рядом с домом походную палатку. Вдруг она осветилась изнутри и стал виден чей-то силуэт. Я повернулась и быстро прошла прочь, делая вид, что просто вышла полюбоваться звездами.

А любоваться было чем: в свете огромной луны деревья отбрасывали на дорогу причудливые тени. Запрокинув голову, я стала искать знакомые созвездия.

Звездное небо увлекало меня с самого детства, и дедушка, в прошлом военно-морской офицер, прислал мне как-то книжку о звездах. Так и не научившись узнавать созвездия, связанные с ними легенды я все же помнила. Любовники, изгнанные в разные концы вселенной, богини, наказанные за тщеславие и висящие вниз головами… В ясную погоду в темное время суток я смотрела на небо, пытаясь узнать очертания созвездий и понять, что заставляло древних придумывать истории о том, что они видели в небе.

Звезды особенно хорошо видны в Лейк-Финиксе, и сейчас все небо было сплошь ими усыпано. Я смотрела вверх, пока не почувствовала, что могу дышать свободно, может быть, впервые в этот день или даже за последние три недели.

Я действительно не знала, как прожить здесь это лето. Мы приехали всего несколько часов назад, а мне уже казалось, что я тут долго не выдержу. Выходит, что все мы стараемся делать вид, будто ничего особенного не происходит. Даже не говорим о причине, заставившей нас перебраться сюда из Коннектикута. Вместо этого за ужином слушаем монолог Уоррена об изобретении пиццы.

Я повернулась и замерла. На повороте с улицы на нашу подъездную дорожку, в том месте, где гравий сменяет асфальт, сидела та самая собака. Я оглянулась в надежде увидеть приближающегося хозяина с поводком и пластиковым пакетом в руках. Улицы Лейк-Финикса, обычно пустынные, довольно безопасны, так что собак здесь выгуливают чаще без поводков. Единственный известный мне случай, когда это могло закончиться плохо, произошел как-то вечером, когда Моррисоны вывели своего отвратительного пуделя и встретили медведя, которому все-таки удалось забраться в помойку. Супруги поспешно ретировались, но пес, который был, кроме прочего, еще и глуповат, видимо, принял медведя за крупную собаку и побежал поздороваться. Однако он почти сразу понял, что ошибся, и бросился наутек, оставшись целым и невредимым. После этого я постоянно наблюдала, как Моррисоны выгуливали собаку на коротком поводке.

Но сейчас на тихой улице никаких поздних прохожих, ищущих своего мохнатого друга, не было. Я сделала шаг навстречу псу, но собака не шевельнулась, а только застучала по асфальту хвостом, будто только меня и ждала. На ней был ошейник бледно-голубого цвета – скорее всего, это был кобель. Кроме того, на именной бирке виднелась надпись, так что дом у этой собаки, скорее всего, был и она просто предпочла сбежать. Во всяком случае, сейчас.

Где бы этот пес ни жил и что бы ни думал о своих хозяевах, ему точно не место на нашей подъездной дорожке. Я собралась пройти мимо, не обращая на собаку никакого внимания, но не сделав и нескольких шагов, услышала за спиной негромкое позвякивание. Обернувшись, я увидела пса – он шел за мной. Заметив, что я остановилась, он замер, потом быстро сел, словно делая вид, что вовсе не преследует меня. Почувствовав себя участницей странной игры «красный свет – зеленый свет», я указала ему на дорогу.

– Нет, – мой голос звучал твердо, – уходи.

Пес опустил одно ухо, наклонил голову, посмотрел на меня с надеждой, не переставая стучать хвостом по земле, и не двинулся с места.

Присмотревшись внимательнее, я заметила, что он довольно грязный, а шерсть местами свалялась. Но я решила, что это в порядке вещей: заботливые хозяева не отпустили бы собаку бродить по ночам без присмотра.

– Уходи, – повторила я еще тверже. – Ну! – И продолжала смотреть ему в глаза, как это советовали в одной передаче про собак. Пес посмотрел на меня, потом опустил второе ухо и, как мне показалось, вздохнул, но так и остался на месте. Он еще какое-то время смотрел на меня, но, видимо, не заметив и тени сомнения в моем решении, повернулся и медленно побрел прочь.

Дойдя до асфальтированной дороги, пес остановился, повернул налево и направился по улице. Я не сразу вошла в дом, а стояла и смотрела, как силуэт собаки становился все меньше, а позвякивание именной бирки все тише, пока совсем не стихло, когда пес скрылся за поворотом.

Глава 6

Утром я внезапно проснулась, как будто от толчка, и не сразу сообразила, где нахожусь. Оглядев комнату, заметила на комоде пингвина, и на меня нахлынули воспоминания о вчерашнем дне. Я застонала, повернулась на другой бок, но почувствовала, что больше уже не усну.

Сев на кровати, я сощурилась от яркого солнечного света, лившегося в окно. День обещал быть чудесным, хотя мне он едва ли принесет что-то хорошее. Я встала с кровати и, взглянув на пингвина, положила его на верхнюю полку встроенного шкафа и закрыла дверцу, чтобы он каждое утро не мозолил мне глаза.

Собрав на ходу волосы в конский хвост, я вышла в коридор. В доме стояла необычная тишина. Придя в кухню, я взглянула на часы микроволновки и поняла, отчего так тихо: было только восемь часов. Еще не так давно отец к этому времени уже несколько часов работал и, заварив себе кофе, успевал ответить на половину утренних электронных сообщений. Вид кофе-машины без кофейника напомнил мне, что теперь все иначе, прошлого не вернуть, хоть я продолжаю почему-то на это надеяться. Можно было и самой заварить кофе, но я понятия не имела, как это делается. Кофе всегда готовил отец, это было его святой обязанностью, так же как и запоминание различных важных мелочей.

Тишина действовала на меня угнетающе, и чтобы не впасть в уныние, я вышла из дома. Прежде я бы отправилась на пристань, но после вчерашнего столкновения с Генри не знала, пойду ли вообще туда когда-нибудь снова, поэтому надела шлепанцы и зашагала по подъездной дорожке, рассчитывая, что ко времени возвращения с прогулки домашние уже проснутся и тогда мы вместе…

Я остановилась, спохватившись, что не представляю, как закончить это предложение, поскольку понятия не имела, что буду делать этим летом, разве что стану свидетелем того, как рушится привычный порядок вещей. Эта мысль подтолкнула меня вперед, будто я каким-то образом могла оставить ее позади себя вместе с домом и бездействующей кофеваркой.

Я сознательно повернула в противоположную от дома Генри сторону и с удивлением обнаружила, что и с этой стороны у нас появились новые соседи. Во всяком случае, на подъездной дорожке стояла «тойота приус», а незнакомая мне вывеска гласила: «Настроимся на лето».

В этот ранний час улица была пуста, если не считать полусонного человека, выгуливающего энергичного золотистого ретривера. Я поймала себя на том, что по пути разглядываю вывески на фасадах, обращая внимание на незнакомые. В Лейк-Финиксе почти все дома имеют не таблички с номерами, а вывески с именами хозяев, но на нашем доме вывески нет, поскольку мы никак не можем прийти к соглашению относительно имени: каждое лето голосовали, но так и не выбрали подходящее.

Минут через двадцать я надумала повернуть обратно к дому. Начинало припекать, и чем больше попадалось мне людей, совершающих утреннюю пробежку или выгуливающих собак (все мне приветливо махали), тем больше меня беспокоило, что я даже не умылась и не надела лифчик. Я уже хотела повернуть обратно, когда заметила в лесу, тянущемся вдоль дороги, что-то вроде просеки. Я не очень хорошо запоминаю мелкие детали, но тут, я почти не сомневалась, должна была начинаться тропинка, ведущая прямо к нашему дому.

Постояв немного в нерешительности в начале тропинки, я зашагала по ней, и едва войдя в лес, оказалась как будто в другом мире. Тут было тише и темнее, солнечные лучи едва пробивались сквозь кроны деревьев. Я несколько лет не бывала в лесу и теперь, шагая по тропинке, с удовольствием отмечала, как сильно мне знакомы и капли росы на мху, и запах сосен, и хруст веточек и листьев под ногами. Это было такое же чувство, как при возвращении в наш летний дом – понимание, что оставленное в прошлом вовсе не утеряно. Идя по лесу, я к своему удивлению обнаружила, что скучала по нему.

Через полчаса я уже не испытывала такого умиления, потому что потеряла всякие следы тропинки, по которой шла, ветки расцарапали мне ноги, на шее пировали москиты и мне даже думать не хотелось о том, что с моими волосами. Но больше всего я сердилась на себя и мне трудно было поверить, что, находясь совсем рядом с домом, я заблудилась.

У меня не было с собой телефона со встроенным GPS-навигатором, что было бы сейчас очень кстати. Вокруг я не видела ни одного дома, ничего, что позволило бы сориентироваться на местности, но пока не паниковала и еще надеялась найти потерянную тропинку.

Где-то вдалеке послышалось подобие птичьего крика, и через секунду он повторился, но не точно так же: по-видимому, его все же издавала не птица. Крик раздался снова, на этот раз он больше походил на птичий, и я быстро пошла на него, рассчитывая, что если в лесу кто-то наблюдает за птицами, мне, возможно, подскажут, как выбраться на дорогу.

Крики, подобные птичьим, часто повторялись, и благодаря этому я довольно быстро нашла двух ребят. Один из них был примерно ростом с Джелси, другой – высокий. Оба стояли ко мне спиной, не сводя глаз с кроны дерева.

– Привет! – сказала я, нисколько не заботясь о том, как выгляжу. Мне просто хотелось вернуться домой, позавтракать и смазать лосьоном зудящие следы от укусов москитов. – Простите, что отрываю, но…

– Тсс! – громким шепотом произнес высокий, по-прежнему глядя на крону. – Мы пытаемся увидеть… – Он обернулся и вдруг замолчал. Это был Генри, и нашей встрече он изумился не меньше меня.

Удивлению моему не было предела. Я покраснела, и это наверняка было заметно, ведь я еще не успела загореть.

– Привет, – пробормотала я, поспешно складывая руки на груди, и подумала, что при встречах с ним я почему-то всякий раз выгляжу все более и более неподобающе.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он все тем же громким шепотом.

– А что, мне теперь уже и в лес ходить нельзя? – в полный голос ответила я, что заставило мальчишку, бывшего с Генри, тоже повернуться.

– Ш-ш-ш! – произнес он и поднял к глазам бинокль. Когда он опустил его, до меня дошло, что это младший брат Генри, Дэви. Теперь его было почти не узнать, так он изменился за то время, что мы не виделись. Дэви был очень похож на брата в том же возрасте, если не считать того, что для начала лета выглядел очень загорелым и был обут в мокасины. – Мы пытаемся проследить за индиговым овсянковым кардиналом.

– Дэви, – сказал Генри, тыкая брата в спину, – не будь грубияном. – Он снова посмотрел на меня и сказал: – Ты же помнишь Тейлор Эдвардс?

– Тейлор? – спросил Дэви, выпучив глаза и с тревогой глядя на брата. – Ты серьезно?

– Привет, – сказала я, помахала ему и сразу же снова скрестила руки на груди.

– А что она здесь делает? – полушепотом спросил Дэви у брата.

– Потом скажу, – ответил Генри, хмуро глядя на Дэви.

– Но зачем ты с ней разговариваешь? – продолжал Дэви уже не шепотом.

– Слушайте, – громко сказала я, – не могли бы вы…

В это время в кроне дерева, куда прежде смотрели Генри и Дэви, послышался шорох крыльев и в воздух взлетели две птицы – одна коричневая, а другая голубая. Дэви схватился за бинокль, но даже я видела, что слишком поздно – птицы улетели. Дэви, понурившись, выпустил бинокль, который повис на ремешке.

– Вернемся сюда завтра, идет? – негромко спросил Генри, положив руку брату на плечо. Дэви лишь пожал плечами, глядя в землю. – Нам пора, – Генри мельком взглянул на меня, кивнул, и братья пошли.

– Гм, – начала я, понимая, что лучше уж спросить дорогу, чем следить за ними в лесу в надежде, что они в конце концов выведут меня к Лейк-Финиксу. А что если они идут не домой и мне придется тащиться за ними все время, пока они наблюдают за какой-нибудь птицей? – Вы домой? Дело в том, что я тут немного заблудилась, так что если вы… – Увидев появившееся на лице Генри выражение недоверия и досады, я замолчала.

Он шумно вздохнул и слегка наклонился к брату.

– Встретимся дома, ладно?

Дэви сердито посмотрел на меня и побежал в лес.

– Он дорогу-то знает? – спросила я, глядя парню вслед. Судя по тому, как Дэви уверенно направился к дому, дорогу он знал, но ведь то же думала и я, входя в лес.

Почему-то этот мой вопрос показался Генри смешным.

– Дэви знает этот лес как свои пять пальцев, – ответил он, слегка улыбнувшись. – Он побежал короткой дорогой. Не знаю, откуда она ему известна. Я ее никогда не видел, но она приведет его домой в два раза быстрее, чем обычная. – Тут Генри, видимо, вспомнил, с кем разговаривает, и его улыбка исчезла. – Идем, – коротко сказал он и направился в сторону, противоположную той, куда прежде шла я.

Несколько минут мы шли молча. Генри смотрел не на меня, а вперед. Мне хотелось оказаться дома, чтобы все это поскорее закончилось.

– Спасибо, – сказала я, не в силах больше выносить молчание.

– Не за что, – коротко сказал Генри, по-прежнему не глядя на меня.

– Я просто… – начала я, не зная, куда меня это заведет, но чувствуя потребность объясниться. – Я это не специально. Просто пыталась отыскать дорогу домой.

– Ничего, – сказал Генри чуть менее сурово, чем прежде. – В конце концов нам же по пути. И кроме того, – продолжал он, в упор посмотрев на меня, и подобие улыбки показалось на его лице, – я же тебе говорил, что встреча неизбежна.

Я хотела ответить, но заметила, что дорогу нам преграждают два огромных упавших дерева со стволами, поросшими мхом. Тут же валялись разного размера доски. Завал был высотой по пояс.

– Что это? – спросила я.

– В прошлом месяце был ураган, – сказал Генри, приступив к преодолению препятствия, – деревья повалились вместе с домом, который был наверху.

Так вот откуда эти доски с гвоздями! И тут воспоминание о другом доме на деревьях заставило меня остановиться.

– А ваш до сих пор цел? – спросила я и только через секунду сообразила, что Генри теперь живет в другом месте. – Я хочу сказать, он все еще цел? Тот дом на деревьях? – Дом, о котором я говорила, построили Генри с отцом, и мы, объявив его запретной зоной для младших братьев и сестер, сидели в нем по несколько часов кряду, особенно в плохую погоду, когда нельзя было весь день проводить у озера.

– Цел, – ответил Генри, – насколько я знаю. Его видно с подъездной дорожки.

– Это хорошо, – сказала я и только тут поняла, как дорог мне тот дом.

– Да, – подтвердил Генри, – хорошо.

Обходя поваленные деревья, я смотрела на них, и в голове не укладывалось, что они, такие огромные и казавшиеся вечными, лежат на земле, что их смогли повалить ветер и дождь.

Генри уже ушел далеко вперед, и торопясь догнать его, я попробовала перелезть через поваленные деревья. Я взобралась на лежащий ствол – дальнейшее казалось лишь делом техники, – но вдруг оцарапала себе ногу сломанной веткой.

– Ай… – пробормотала я сквозь зубы.

Генри обернулся и прищурился.

– Что ты делаешь? – воскликнул он, возвращаясь ко мне.

– Ничего, – ответила я с досадой, что было не вполне справедливо по отношению к нему, ведь он любезно согласился помочь мне выйти из леса, а я сейчас дела все, чтобы усложнить ему задачу.

– Стой, – сказал он, и по его голосу я поняла, что он раздосадован не меньше моего. – Древесина гнилая, может…

Ствол, на котором я стояла, с треском проломился, я качнулась вперед и уже приготовилась к неизбежному падению, но Генри мгновенно оказался рядом и подхватил меня.

– Извини, – выдохнула я, чувствуя, как колотится у меня сердце, разгоняя по телу адреналин.

Я стала спускаться со ствола.

– Осторожно, – сказал он, – месяц назад Дэви вот так же вывихнул себе лодыжку.

– Спасибо, – я оперлась на Генри и, стараясь не думать о ползучих тварях, вероятно, живущих в гнилой древесине, вытащила ступню из пролома в стволе, в который она провалилась. И только оказавшись обеими ногами на твердой земле, заметила, что Генри крепко обнимает меня обеими руками. Через тонкую ткань футболки я чувствовала тепло его ладоней на спине. Я взглянула ему в глаза – было по-прежнему очень странно смотреть на Генри снизу вверх – и поняла, как мы близки: наши лица находились всего в нескольких сантиметрах друг от друга. Он, видимо, тоже заметил это, потому что сразу отпустил меня и отступил назад.

– Все нормально? – деловито спросил он.

– Да, – ответила я, стряхивая с себя прилипшие мокрые листья, чтобы он не видел, как я покраснела.

– Хорошо. – И он пошел вперед, а я за ним, стараясь ступать след в след, чтобы больше никуда не провалиться. Через несколько секунд мы вышли из лесу и я, щурясь от яркого солнца, поняла, что нахожусь всего в двух кварталах от нашего дома.

– Отсюда найдешь дорогу? – спросил Генри.

– Конечно, – ответила я, слегка оскорбленная его вопросом.

Он покачал головой и усмехнулся, и впервые с момента нашей встречи в этом году я увидела на его лице просто улыбку.

– Не сказать, чтобы ты хорошо ориентировалась, – сказал он. Я открыла рот, чтобы возразить, но он опередил меня: – Я просто помог тебе выйти из леса. – Он пристально посмотрел на меня и добавил: – И не первый раз. – Затем повернулся и ушел, оставив меня раздумывать о том, что хотел этим сказать.

И только когда Генри скрылся из виду, до меня дошло: первая наша встреча с Генри произошла в этом самом лесу.

Я шла домой, прикрывая глаза ладонью от солнца, казавшегося слишком ярким после лесного сумрака, и так погрузилась в мысли о том, как закончились наши отношения с Генри, что почти забыла, как они начались.

– Тейлор, где ты была? – спросила мама, когда я вернулась. При виде царапин у меня на ногах она только ахнула. Я пыталась тихонько проскользнуть к себе в комнату, надеясь, что все еще спят, но мне не повезло: мама распаковывала заполонившие всю кухню бумажные пакеты из местного магазинчика, более-менее напоминающего супермаркет. До более крупных магазинов было добрых получаса езды.

– Просто гуляла, – рассеянно ответила я, оглядывая кухню и стараясь не встречаться с ней взглядом. Кофе-машина, как я заметила, по-прежнему стояла без кофейника – мама предпочитала чай. Это означало, кроме всего прочего, что спустя два часа после моего ухода отец еще спал.

– Встретила Пола Кроссби в магазине, – сообщила мама, говоря об отце Генри, и я почувствовала, что начинаю краснеть. Хорошо, что мама встретилась с ним до того, как он успел узнать от своих сыновей, что я заблудилась в лесу. – В молочном отделе. Говорит, они теперь наши соседи.

– Ну надо же! – отреагировала я. Мои щеки пылали, поэтому я открыла холодильник и сунула туда голову, делая вид, что что-то ищу.

– Тебе надо бы сходить поздороваться с Генри, – продолжила мама, пока я переставляла пакеты с молоком так, чтобы срок годности сразу был заметен.

– М-м-м, – я закрыла дверцу холодильника и прислонилась к ней спиной.

– А мне, наверно, стоит сходить поздороваться с Эллен, – заключила мама. Такая перспектива, судя по тону, которым это было сказано, казалась ей не слишком привлекательной, и я не виню ее. Мать Генри мирилась с нашим присутствием только при условии, что мы вели себя тихо и не попадались ей под ноги. Когда мы были детьми, то могли ворваться к нам в дом, не прерывая перестрелки из водяных пистолетов, но перед дверью в дом Генри игры сразу прекращались и все затихали, и об этом не было нужды просить или напоминать. У них дома нельзя было строить крепости из стульев одеял. Я всегда подозревала, что мама недолюбливает миссис Кроссби, хотя прямо она никогда мне об этом не говорила.

Я вытащила из стоявшего на столе пакета яблоко, но мама выхватила его у меня, быстро вымыла, обтерла ладонями воду и вернула.

– Вы с Генри раньше так дружили, – сказала она.

Я повернулась к окну и посмотрела на дом Кроссби, главным образом для того, чтобы мама не могла видеть выражения моего лица.

– Ну да, – подтвердила я. – Но, мам, ведь это было давно.

Она стала складывать пакеты. Я могла помочь, но вместо этого прислонилась к кухонному столу и стала есть яблоко.

– Ты уже звонила Люси? – спросила мама.

Я откусила большой кусок, думая о том, почему маме кажется, что она знает, что и когда мне надо делать. Почему бы ей не спросить, например, не хочу ли я позвонить Люси? Потому что я-то совершенно этого не хотела.

– Нет, – ответила я, удержавшись от того, чтобы закатить глаза, хотя мне очень хотелось. – И, наверное, не позвоню.

Мама посмотрела на меня взглядом, который ясно давал понять, что она считает это ошибкой, и убрала бумажные пакеты под раковину.

– Друзьями детства надо дорожить. Они знают тебя как никто другой.

После встречи с Генри, произошедшей сегодня утром, я вовсе не была уверена, что друзья детства так уж хороши. Мама прошла к холодильнику, на котором висел летний календарь. Ассоциация Лейк-Финикса изготавливала такие календари каждый год, и каждое лето один из них висел у нас на холодильнике. Предполагалось, что он должен висеть в вертикальном положении, так, чтобы были видны все три летних месяца сразу. Календарь был украшен фотографиями улыбающихся детей на яхтах, счастливых супружеских пар, отдыхающих у озера, и пожилых людей, наблюдающих восход солнца. Мама прикрепляла эти календари с помощью магнитов, разных по форме и размеру.

Календарь в самом начале летнего сезона доставлял особое удовольствие, наглядно демонстрируя, как долго еще продлятся каникулы. В прежние годы лето казалось бесконечным, так что к августу я уже до отвала наедалась шоколадными батончиками и мороженым и, искусанная москитами, уже с нетерпением ждала, когда настанет осень, принося с собой прохладу и Хэллоуин, а там и до Рождества было рукой подать.

Сейчас, глядя в календарь, я стала считать дни и запаниковала так, что стало тяжело дышать. В мой день рождения три недели назад отцу, по словам врачей, оставалось жить четыре месяца. Может быть, больше, но возможно, и меньше. И три недели уже прошли, что означало…

Я уставилась в календарь так пристально, что сетка, разделяющая месяц на квадратики дней, поплыла перед глазами. Была середина мая, впереди еще весь июнь. И затем июль. Но что потом? Я посмотрела на август, на фотографию пожилой четы: супруги держались за руки, наблюдая восход над озером Финикс. Я понятия не имела, что произойдет в августе, во что превратится моя жизнь, если отец еще будет жив.

– Тейлор, – послышался озабоченный голос мамы, – у тебя все в порядке?

У меня все было далеко не в порядке, и обычно именно в таком состоянии я сбегала – садилась в машину и ехала куда-нибудь, уходила на долгую прогулку, стараясь забыть о проблемах. Но сегодня утром я поняла, что уход из дома в таких случаях нисколько не помогает, а только ухудшает положение.

– Все нормально, – сердито сказала я в ответ, хоть мама этого и не заслуживала. Но мне хотелось, чтобы она не задавала неуместных вопросов. Более того, я несправедливо требовала от нее невозможного – чтобы она вернула все на свои места. Но она ничего не исправила раньше и не сможет исправить теперь. Выбросив недоеденное яблоко, я вышла из кухни.

В чудом оказавшейся пустой ванной я долго стояла под душем, смывая грязь с царапин на ногах, до тех пор пока горячая вода в крошечном водонагревательном баке не кончилась.

Когда я вернулась в кухню, там пахло кофе. В кофе-машине бурлило и шипело, и кофейник наполовину был полон. На застекленной террасе перед ноутбуком с кружкой горячего кофе в руках сидел отец и смеялся над чем-то, что говорила мама. Он выглядел таким живым, что казалось, этот календарь на стене не имеет к нему никакого отношения, ведь увидев отца сейчас в свете яркого солнца, его вполне можно было принять за здорового человека, если не знать, что на самом деле дни его сочтены. Я подошла к двери на застекленную террасу и прислонилась к косяку. Отец повернулся и посмотрел на меня.

– Привет, малыш, – сказал он. – Что нового?

И прежде чем я успела хоть что-то ответить, он посмотрел на пейзаж за окном и улыбнулся.

– Славный денек выдался, а?

Глава 7

Перемена. Слово из одиннадцати букв. Я взглянула на кроссворд в газете, постучала карандашом по незаполненным пока клеткам девятнадцатого номера по вертикали и, пытаясь сосредоточиться, стала смотреть через окна террасы на озеро. Я не любила разгадывать кроссворды, но хотелось хоть как-то себя развлечь. На шестой день пребывания в Лейк-Финиксе я уже на стену лезла от скуки. Хуже всего было то, что в этой ситуации, в отличие от, например, сольных выступлений Джелси, на которых обычно Уоррен тоже скучал, я никому не могла пожаловаться на тоску, потому что никто и не обещал, что меня здесь будут развлекать. Никакого веселья вовсе не предполагалось. Тем не менее мне было невыносимо скучно и я очень страдала от собственной раздражительности, вызванной как раз одиночеством.

Я услышала знакомое шуршание шин грузовичка «ФедЭкс»[5] по гравию подъездной дорожки и вскочила, чтобы получить почту, – надо же было хоть чем-то себя занять, – но выйдя из дома, обнаружила, что отец уже принял белую коробку и держит ее в руках, кивая знакомому водителю.

– Не даете мне скучать, – водитель опустил очки со лба на глаза. – Только вам во всей округе и доставляю.

– Охотно верю. – Отец развернул квитанцию на коробке.

– А если бы вы привязывали пса, я бы вам спасибо сказал, – добавил водитель, усаживаясь в кабину. – Едва не сбил его сегодня. – Он завел двигатель, сдал назад по подъездной дорожке и, выехав на улицу, посигналил.

Отец повернулся ко мне и приподнял брови.

– Собака?

– Бог ты мой! – Я прислонилась к перилам крыльца и, разумеется, увидела уже знакомого пса у поворота на улицу. – Пошел отсюда! – закричала я. – Убирайся! – Пес посмотрела на меня, затрусил по улице и скрылся из виду, но что-то мне подсказывало, что он вскоре вернется. – Собака эта… – сказала я, когда позвякивание бирки на ошейнике затихло, – считает, что здесь ее дом.

– Вот как, – сказал отец. Он по-прежнему выглядел несколько озадаченным, и я понимала, что от моих слов яснее не стало. Отец прошуршал по гравию, поднялся на крыльцо и слегка облокотился о перила. – Сделай так, чтобы твой брат ее не видел.

– Ладно, – ответила я и пошла следом за отцом на террасу, где тот уже распаковывал посылку. Внутри оказались многочисленные документы, многие из которых были помечены разноцветными стикерами. Подобного рода материалы отец получал из своей юридической фирмы каждый день, все бумаги относились, по-видимому, к делу, над которым он работал. Однажды я спросила его, почему компания не может присылать эти документы электронной почтой вместо того, чтобы гонять каждый день грузовичок «ФедЭкс» по горам Пенсильвании, и он ответил, что того требуют соображения секретности.

Я плюхнулась в кресло напротив отца и вздохнула, вспомнив, что не выполняю его единственную просьбу – не торчать дома.

В первый же день по приезде в Лейк-Финикс стало очевидно, что Уоррен, Джелси и я понятия не имеем, чем заняться. По этой причине следующие два дня мы просто слонялись за отцом из комнаты в комнату на случай, если ему вдруг захочется с нами поговорить по душам. И вот теперь мы сидели за столом на веранде, где он обычно работал. У Джелси была потрепанная автобиография балерины Сюзанны Фаррел «Держась за воздух», у меня – журнал, обложку которого я оторвала из-за того, что по ней побегал паук, у Уоррена – учебник. Мы вроде бы читали, правда, всякий раз как отец отрывался от бумаг, мы делали то же, и Уоррен неестественно улыбался – все мы ждали, чтобы кто-нибудь сказал нам, чем себя занять.

В прежние годы мы сидели дома только когда лил дождь. Как видно из названия, Лейк-Финикс – курортный городок, который оживает летом. Публика любит его за озеро с пляжем. Есть тут и бассейн с водной горкой, с которой я раньше часто каталась, а еще теннисные корты и поле для гольфа. Так что местечко напоминало нечто среднее между загородным клубом и туристическим лагерем, правда, отнюдь не роскошными. Тут не было миллионных владений, но за вход на пляж и посещение бассейна следовало платить. Небольшой, расположенный на удалении от других городов, Лейк-Финикс вполне безопасен, и меня отпускали гулять без присмотра с семилетнего возраста. Тут курсировал детский автобус и имелся постоянный маршрут до бассейна и пляжа, но им я пользовалась редко, разъезжая в основном на велосипеде.

Раньше мама часто проводила время на пляже и играла в теннис, а отец работал на открытом воздухе или играл в гольф. Мы же по настоянию родителей брали уроки тенниса и гольфа, ходили на пляж и в бассейн. Все возвращались домой к ужину, собирались на веранде и каждый выглядел более загорелым, чем утром. В хорошую погоду мы никогда не сидели дома.

Отец оторвался от бумаг, заметив, что мы на него смотрим, а Уоррен еще и улыбается.

– Ну хватит, – сказал отец. – Вы меня с ума сведете.

Я взглянула на брата, который посмотрел на меня в недоумении. Я не совсем понимала, что отец имеет в виду, тем более что очень старалась не делать ничего, что могло бы его раздражать.

– А, – спросила я, когда стало ясно, что брат и сестра решили промолчать, – что мы такого делаем?

– Ничего не делаете, – сердито ответил отец. – В том-то и беда. Нечего целый день на меня таращиться, как будто на мне ставят какой-то медицинский эксперимент или, что еще хуже, снимают реалити-шоу.

Я заметила, как Уоррен открыл рот, чтобы что-то возразить, но тут же передумал – лишнее доказательство того, что мы ведем себя неестественно: не было случая, чтобы Уоррен не воспользовался готовым аргументом.

– Слушайте, – отец немного смягчился, – я благодарен вам за то, чтó вы пытаетесь делать. Но я бы хотел, чтобы у нас, насколько это возможно, было нормальное лето. Договорились?

Я кивнула, хоть и не совсем понимала, что он подразумевает под «нормальным летом», ведь в последние годы мы проводили лето не вместе.

– Тогда, – продолжила Джелси, и ее карие глаза заблестели и стало заметно, что она сидит как-то особенно прямо, – как нам проводить время?

– Как хотите, – отец развел руками. – Делайте что угодно, только не торчите целый день дома. Сейчас же каникулы. Найдите себе какое-нибудь развлечение.

Только этого, по-видимому, сестре и не хватало. Она выскочила из-за стола и побежала в дом с криком: «Мама, давай растягиваться у станка!». Отец, улыбаясь, проводил ее глазами, потом повернулся ко мне и Уоррену – мы по-прежнему сидели за столом.

– Я серьезно, – отец махнул, чтобы мы уходили. – Помимо этого дела мне вскоре придется начать работу над еще одним очень важным проектом, и для этого мне нужен покой.

– Проектом? – переспросил Уоррен. – Что за проект?

– Просто проект, – ответил отец, по-видимому, поглощенный документом, который был у него в руках.

– Итак… – продолжил Уоррен, и я заметила, что брат чересчур старается говорить небрежно, как всегда бывало, когда, он не хотел показывать, что обижен. – Ты не хочешь проводить с нами время?

– Не в этом дело, – мне показалось, что отец сморщился, словно от боли. – Разумеется, мне хочется быть с вами. Но это просто странно: вы сидите дома, в то время как на дворе лето! – Уоррен вздохнул, видимо, собираясь попросить отца уточнить, что, собственно, он имеет в виду. Вероятно, предвидя это, отец продолжил: – Можете делать что угодно. Я просто хочу, чтобы вы чем-нибудь занялись. Найдите себе работу. Читайте полное собрание сочинений Диккенса. Научитесь жонглировать. Мне все равно. Просто перестаньте ходить за мной по пятам, ладно?

Я кивнула, хотя и не собиралась занимать себя перечисленными способами. У меня никогда не было работы, меня нисколько не привлекало жонглирование, а о Диккенсе я написала довольно много в первый год изучения английского в старшей школе. Он потерял меня как читателя с первых страниц «Повести о двух городах» – я не могла понять, как время может быть одновременно и самым лучшим, и самым худшим.

Уоррен и Джелси, в отличие от меня, без труда придумали, чем заняться. Сестра собиралась каждый день вместе с мамой заниматься у станка, работать над техникой, с тем чтобы не отстать в балетной подготовке. Мама заехала в клуб Лейк-Финикса и каким-то образом сумела убедить тамошнее начальство позволить Джелси пользоваться одним из его помещений несколько раз в неделю, когда там нет занятий по йоге для пожилых. Пойдя навстречу пожеланиям мамы, Джелси согласилась также брать уроки тенниса. Уоррен, блаженствуя, погрузился в чтение учебников для первокурсников, и обычно его можно было застать на террасе или на пристани с маркером в руках, которым он вдохновенно что-то помечал. Вся ситуация лишний раз подчеркивала исключительность брата и сестры, которые, казалось, с самого рождения знали, чем будут заниматься, и успешно шли намеченной дорогой к славе, оставляя меня далеко позади.

Последние пять дней я слонялась без дела и только путалась у всех под ногами. Еще никогда в жизни дом не казался мне таким маленьким и никогда в нем не было так мало мест, где можно спрятаться. Со времени встреч с Генри, о которых я не могла вспоминать без стыда, я не ходила ни на пристань, ни в лес. Я вообще перестала выходить на улицу, если не считать ежевечернего променада к помойке, чтобы выкинуть мусор и прогнать пса, который, по-видимому, не хотел от нас уходить по собственной воле.

Как я узнала, мама зашла к миссис Кроссби за горшком с геранью, но не застала ее дома, зато дверь ей открыла какая-то девушка-блондинка примерно моего возраста.

Я изо всех сил старалась не думать об этом и не позволяла мыслям об этом себя тревожить. В конце концов какая мне разница, есть у Генри подружка или нет? Но это обстоятельство каким-то образом делало последние две встречи с ним еще более унизительными и я старалась не смотреть на дом Кроссби и не задумываться, дома ли Генри.

Сейчас, сидя за столом и наблюдая, как отец листает бумаги, я – в последнее время это повторялось все чаще – испытала что-то вроде приступа клаустрофобии. Мне казалось, что надо выбраться из замкнутого пространства, но идти было совершенно некуда.

– Получается? – спросил отец, и я заметила, что он пытается прочесть вверх ногами слова в моем кроссворде.

– Вот на этом застряла, – ответила я, постукивая пальцем по пустым клеткам. – Перемена, слово из тринадцати букв.

– Хм, – сказал он, откинулся на спинку стула, нахмурился и покачал головой. – Не знаю. Но, может, само придет. Буду держать тебя в курсе, – он отодвинул стул и встал. – Мне надо съездить в город за покупками. Хочешь со мной?

– Конечно, – не задумываясь, ответила я. Это казалось более увлекательным занятием, нежели бесцельное блуждание по Интернету, чем я в основном занималась после полудня, поскольку хождение по дому за отцом теперь исключалось. Я пошла в дом, чтобы обуться.

Мы встретились на подъездной дорожке. Отец стоял у «ленд крузера» и поигрывал ключами. Я прошла по гравию, чувствуя каждый камешек под тонкими резиновыми подошвами, и остановилась перед машиной.

– Готова?

– Конечно, – медленно выговорила я, поправляя холщевую сумку на плече. Я не могла не думать о флаконах с таблетками, выстроившихся в ряд на столе в кухне, и понятия не имела, каково их действие, прямое и побочное. Отец не водил машину с того дня, когда я ушла из дому, а он меня нашел и повез завтракать.

– Хочешь, я поведу? – спросила я. Но отец только отмахнулся и стал открывать дверь со стороны водительского сиденья.

– Я хочу сказать… – начала я и почувствовала, что сердце забилось быстрее. Критиковать отца или оспаривать его решения я не умела, у меня просто не было такого опыта. – Тебе-то вести… ничего? – быстро проговорила я, с трудом выталкивая из себя слова.

Эта фраза повисла в воздухе. Отец посмотрел на меня через капот, и по выражению его лица я поняла, что переступила черту дозволенного.

– Со мной все нормально, – коротко ответил он и открыл дверь, а я, обойдя машину спереди, села рядом с ним, чувствуя, как краснею.

Несколько минут мы ехали молча по нашей улице, потом я спросила:

– Что надо купить? – и услышав неестественную бодрость собственного голоса, который даже не походил на мой, подумала, что такой тон вероятно сродни натянутой улыбке Уоррена.

– Твоя мама, – начал отец, останавливаясь перед знаком «стоп», и по его взгляду и улыбке я поняла, что он не сердится из-за моего вопроса и готов поддержать разговор на другую тему, – попросила купить кукурузу к ужину. Потом мне надо забрать почту. И… – он помолчал и посмотрел на дорогу позади нас, – я подумал, может, ты захочешь зайти в клуб, написать заявление о приеме на работу?

– О, на работу. – Я выглянула из окна, испытывая неловкость. Отец, конечно, понимает, что, в отличие от Уоррена и Джелси, у меня нет призвания, которое помогло бы мне занять свободное время. К сожалению, опыта работы у меня тоже не было. В прежние годы летом я изучала иностранные языки методом погружения или ездила в естественнонаучный лагерь, где приходилось препарировать животных.

– Я, конечно, не настаиваю на этом, – закончил отец, когда мы подъезжали к главной улице Лейк-Финикса, Мейн-стрит. – Просто предлагаю.

Я кивнула и, пока он поворачивал на Мейн-стрит и искал место на стоянке, обдумывала его слова. Я понимала, что нельзя все лето просто болтаться дома, ничего не делая, но не могла придумать альтернативы этому.

Мы вышли из машины.

– Ладно. – Я закинула сумку на плечо, закрыла дверь и указала головой в сторону здания клуба, где также находилась и администрация Лейк-Финикса. – Я попробую.

Отец улыбнулся мне:

– Вот и умница.

Я улыбнулась в ответ, но тотчас запаниковала. Мне хотелось остановить время, не дать ему идти вперед, а то и вовсе повернуть вспять. Но отец уже отвернулся и пошел по улице.

– Встречаемся через тридцать минут, – крикнул он.

Я взглянула на часы. В Коннектикуте я их не носила, ведь со мной всегда был сотовый, который молчал, если не считать единичных неуклюжих текстовых сообщений от знакомых, продолжавших поддерживать со мной отношения. Чтобы лишний раз не огорчаться, что мне никто не звонит, я стала оставлять телефон в комнате, тогда и возникла потребность в часах.

– Тридцать, – эхом отозвалась я, – договорились.

Отец кивнул мне и пошел в магазин, чтобы купить кукурузу по просьбе мамы.

Я повернулась и, жалея, что этим утром не достаточно хорошо привела себя в порядок, направилась к клубу. На мне было то, что, возможно, через несколько дней станет моей униформой – шорты из обрезанных джинсов и майка на лямках. Меня смущало, что такая одежда наряду с отсутствием опыта работы может серьезно уменьшить мои шансы заполучить место. Но я уже стояла перед зданием, отделанным деревянными панелями, с гербом Лейк-Финикса в окне (вода капает с крыльев поднимающегося из озера феникса, а за ним восходит или заходит солнце), и понимала, что ничего не остается, как попробовать, поэтому расправила плечи и потянула на себя входную дверь.

Через пятнадцать минут у меня была работа. В изумлении я вышла из здания на солнечный свет и моргала, пока не опустила на глаза солнцезащитные очки. Теперь у меня были три белые футболки (стоившие больше, чем моя зарплата за первую неделю), блокнот и указание явиться на пляж в течение трех дней. Джиллиан, ответственная за наем работников, просмотрев мое заявление и полистав список вакансий в компьютере, несколько раз повторила мне, что я обратилась очень поздно, поэтому ожидать чего-то приличного, да и вообще чего-либо, мне не стоит.

Административные помещения Лейк-Финикса оказались больше, чем я ожидала: мне никогда не приходилась подолгу находиться в этом здании, не считая тех случаев, когда по воскресеньям родители приходили сюда на поздний завтрак и мы с Уорреном томились в ожидании разрешения бежать на пляж. Я нашла отдел кадров, который в летнее время трудоустраивал подростков на свободные вакансии в Лейк-Финиксе: спасателями, рабочими в закусочную при бассейне или на пляже, преподавателями йоги в группе для пожилых. Большинство моих знакомых сверстников первую работу получило в четырнадцать лет – обычно черную, что почти всегда означало уборку туалетов, – но чем старше становился соискатель, тем более привлекательную должность ему предлагали. Если бы я продолжала приезжать в Лейк-Финикс на лето, свою первую работу я, вероятно, получила бы еще несколько лет назад. Но пока графа заявления «опыт работы» оставалась, к моему стыду, пустой.

Джиллиан в конце концов нашла для меня вакансию на пляже. Описание обязанностей было очень расплывчатым, что меня несколько беспокоило. Так как я не посещала курсов для подготовки спасателей, мне, по видимому, предстояло работать в закусочной. Но Джиллиан не упомянула о том, что в мои обязанности входит и уборка туалетов, поэтому я согласилась.

Теперь, стоя на послеполуденном пекле посреди Мейн-стрит, я сообразила, что до встречи с отцом осталось еще время, которое надо чем-то занять, и зашла в крошечную библиотеку Лейк-Финикса, где продлила свой читательский билет и взяла три детектива в мягких обложках. В прохладном кондиционированном здании библиотеки я бы осталась и подольше, но не хотелось упускать возможности пройтись по Мейн-стрит.

Торговый район Лейк-Финикса довольно мал и протянулся вдоль одной улицы. Нет даже кинотеатра, и, чтобы посмотреть фильм, надо ехать минут двадцать в соседний городок, Маунтинвью, где есть кинотеатр, поле для гольфа и галерея игровых автоматов. Мы ездили туда в дождивую погоду. В Лейк-Финиксе всего один светофор, бензоколонка и несколько магазинов. Один из них – «Скромный пирог», рядом с ним – «Хенсонз Продьюс». Есть еще кафе-мороженое «У милой малышки Джейн», где Джелси не берет ничего, кроме клубничного коктейля, хозяйственный магазин, «Поконо-кофе-шоп», который все называют просто закусочной, и магазин «Дай мне знак», специализирующийся на вывесках для домов.

Идя по улице, я отмечала для себя все новые магазины, но иногда не могла вспомнить, что находилось в некоторых домах раньше. Магазин кормов для домашних животных вместе с парикмахерской для собак «Купи слона», похоже, открылся недавно, но в нем было пусто, если не считать листавшей журнал рыжеволосой девушки за прилавком. Почти в самом конце Мейн-стрит я оказалась перед еще одним новым магазином, который назывался «Время взаймы». Выглядел он как булочная – в одной из витрин были выложены буханки хлеба, а в другой выставлен великолепный многослойный торт, при виде которого в животе у меня заурчало. Я не стала смотреть на торт, а начала разглядывать через витрину магазин, и тут только обратила внимание, что рядом со мной кто-то деликатно покашливает. Я обернулась и увидела недовольного старичка в огромной бейсбольной кепке болельщика с надписью «Филадельфия».

– Захо́дите? – сердито спросил он, кивая на дверь, которую загородила.

– Извините, – сказала я, открыла дверь и придержала ее, пропуская старичка в магазин. Он пробурчал что-то и вошел. Я уже собиралась закрыть дверь и пойти к нашей машине, но меня одолело любопытство. Кроме того, из магазина на меня повеяло кондиционированной прохладой и восхитительным запахом свежего хлеба. Я вошла внутрь, и дверь за мной закрылась.

Внутри действительно было прохладно. Некоторое время глаза привыкали к полумраку после залитой солнцем улицы. Наконец взгляд обрел резкость, и у окон я увидела два небольших деревянных стола со стульями и стеклянную витрину, тянущуюся параллельно фасаду от одной стены магазина до другой, с выставленными выпечкой и печеньем, а за ней – стеллажи с хлебом, запах которого привлек меня на улице. В животе у меня снова заурчало, и я подумала, что, наверное, стоит купить что-нибудь, чтобы заморить червячка до ланча.

За прилавком никого не было, и старичку в кепке с надписью «Филадельфия» это, по-видимому, совсем не нравилось – он громко звонил в установленный на прилавке серебряный колокольчик, бормоча между звонками что-то о безобразном обслуживании. Я сделала шаг вперед, желая рассмотреть, что же все-таки приняла за малиновый торт к кофе, и тут заметила на прилавке раскрытую на кроссворде газету и лежавший на ней карандаш. Я подошла еще ближе, желая выяснить, удалось ли тому, кто разгадывал кроссворд, заполнить девятнадцатый номер по вертикали, и наклонилась над газетой. В это время старичок позвонил в колокольчик еще раз, и из глубины магазина послышался голос:

– Минуточку! Сейчас подойду.

– Ждем не дождемся, – негромко проговорил старичок, поворачиваясь ко мне за одобрением. Но я замерла. Голос был знакомый. Я взглянула на входную дверь, прикидывая, успею ли выскочить из магазина, прежде чем меня заметят, и уже окончательно решила бежать, как металлическая дверь за прилавком открылась, и в зал вошел Генри.

Глава 8

Он стоял и смотрел на меня, а я не могла оторвать взгляд от его зеленых глаз. Мне хотелось расхохотаться – куда в Лейк-Финиксе ни пойди, обязательно наткнешься на Генри. Старичок посмотрел сперва на меня, затем на него, опять нахмурился и позвонил в колокольчик.

Это вернуло Генри к действительности.

– Простите, – быстро проговорил он.

Старичок недовольно хмыкнул.

– Что вам угодно?

– Ждешь, ждешь, – ворчал старичок, которому с появлением продавца не столько захотелось что-либо купить, сколько пожаловаться на плохое обслуживание.

– Простите, – повторил Генри с той же интонацией, что и прежде, и я не смогла сдержать улыбку.

Чтобы скрыть ее, я наклонилась к витрине, где рядами были выложены несколько видов глазированного печенья, каннолли и шоколадные пирожные с орехами. Разглядывая эти лакомства, я украдкой бросила взгляд на Генри, который кивал, слушая претензии старичка. Он был в джинсах и светло-зеленой футболке с черной надписью на груди «Время взаймы». Одно его плечо было испачкано мукой. Я очень удивилась тому, что он здесь работает. Выходило, что о его теперешней жизни я совсем ничего не знаю.

В прежнее время Генри вполне уверенно чувствовал себя вне дома, и наша встреча в лесу это подтверждала. В тех редких случаях, когда я думала о Лейк-Финиксе и своих знакомых, то всегда представляла себе Генри, занятого какой-то работой.

Звон кассового аппарата вернул меня к действительности. Генри дал старичку сдачу и придвинул к нему по прилавку зеленую коробку с покупками.

– Спасибо, – вежливо, как и полагается продавцу, сказал Генри. – Всего доброго.

– Да уж, – проворчал старичок, забрал коробку и вышел из магазина. Мы с Генри остались наедине.

Я посмотрела на него, на свою одежду и во второй раз за сегодня пожалела, что не оделась во что-то приличное, но сразу отбросила эту мысль. Генри уже видел меня неумытой и исцарапанной в лесу. Кроме того, какое ему до меня дело, если у него есть какая-то блондинка. Впрочем, какая мне разница?

– Итак, – Генри покачал головой, – по-моему, хватит нам таких встреч.

– Работаешь здесь? – спросила я и сразу поняла, что задала глупый вопрос. Разумеется, работает, иначе с какой бы стати ему стоять за прилавком, обслуживая брюзгливых болельщиков команды «Филадельфия»? – Я хотела сказать, – сразу поправилась я, стараясь, чтобы сказанное как можно меньше походило на вопрос, – ты здесь работаешь.

– Работаю, – в уголках его губ заиграла усмешка. Стало ясно, что моя попытка превратить нелепый вопрос в утверждение тоже провалилась. – Это булочная-пекарня моего отца.

– А… – я не в силах была скрыть удивление. Папа Генри, как и мой, в деловом костюме, с портфелем в руках, в пятницу вечером выходил из автобуса вместе с остальными отцами. Я обвела взглядом магазин, пытаясь понять смысл услышанного, но не смогла. – Разве, – продолжила я после недолгого молчания, – он раньше не в банковской сфере работал?

– Раньше – да, – резко ответил Генри. Мне показалось, что он не хочет развивать эту тему, и я тут же пожалела, что спросила. Мистер Кроссби, вероятно, потерял работу, и Генри не было нужды мне это объяснять. – Он говорит, что принцип здесь тот же, – добавил Генри чуть мягче. – Там стоимость активов, здесь – тесто, но и здесь, и там надо, чтобы они поднимались. – Услышав такой каламбур, я охнула, ведь шутка была вполне в духе моего отца, и Генри слегка улыбнулся.

Наступило молчание. Он засунул руки в карманы и прочистил горло.

– Так что вам угодно? – отстраненно спросил он, снова входя в роль продавца.

– Так, – быстро проговорила я, сообразив, что покупатель, находясь в магазине, должен знать, чего хочет, и подобный вопрос не должен застать его врасплох. – Хм… – Я заметила поднос с небольшими кексами, покрытыми разноцветной глазурью пастельных цветов, но сразу от них отвернулась, поскольку они напомнили о последнем моем дне рождения, о праздновании на скорую руку, о диагнозе отца. Поискав еще, я ткнула пальцем в первое попавшееся лакомство в витрине. – Дюжину вот этих. – Потом рассмотрела и поняла, что указала на овсяное печенье с изюмом. Я ненавижу овсянку во всех видах, особенно когда ее пытаются представить в виде десерта. Джелси не любит изюм, так же как и все остальные в нашей семье. Получалось, я выбрала то, что никто из домашних, скорее всего, есть не станет.

– В самом деле? – Генри произнес это скорее не как вопрос и удивленно поднял брови. – Овсяное?

Я молча смотрела на него. Он не мог помнить, что пять лет назад я терпеть не могла овсянку. Это невозможно.

– Ага, – медленно проговорила я, – овсяное. А что?

– Да нет, ничего, – сказал он, достал с полки позади прилавка еще одну зеленую коробку и стал перекладывать в нее по два овсяных печенья сразу. – Просто думал, что ты его не любишь.

– Не могу поверить, что ты это помнишь, – сказала я, наблюдая, как коробка постепенно заполняется самым невкусным печеньем в мире.

– Отец зовет меня слоном. – Я посмотрела на него, не зная, как на это реагировать, но он объяснил. – Говорят, они очень долго все помнят. – Генри наклонился, чтобы достать с подноса два последних печенья. – Я действительно мало что забываю, – спокойно добавил он.

Я уже собиралась кивнуть, когда до меня дошло, что сказанное имеет второй смысл. Генри не забыл, какое печенье я не любила пять лет назад, но это также означало – он помнит, что я сделала.

Генри переложил печенье в коробку, выпрямился и посмотрел на меня.

– Тут одиннадцать, больше нет. Можно добавить еще одно шоколадное?

– Да! – ответила я, вероятно, с чрезмерной готовностью.

Мне показалось, что, наклоняясь, Генри улыбнулся. Он переложил одинокое шоколадное печенье в коробку, закрыл крышку, придвинул по прилавку ко мне, пробил чек, а когда давал сдачу, я заметила, что он держит купюры за самые края и кладет монеты мне в ладонь так, будто хочет избежать случайного прикосновения.

– Ладно, – сказала я, поняв, что не остается ничего другого, как только забрать коробку и уйти, – спасибо.

– На здоровье, – пожелал он. Тут его взгляд остановился на моем плече, и Генри слегка нахмурился. – Что у тебя с рубашкой? – спросил он, и я поняла, что он смотрит на одну из моих новых футболок, которая выглядывала из холщовой сумки.

– Ой… – Я запихнула ее поглубже. – Только что нашла работу. В баре-закусочной на пляже.

– Правда? – удивленно спросил он. На этот раз это был, несомненно, вопрос.

– Да, – сказала я с решимостью отстаивать правильность своего поступка, а про себя подумала: он не знает, что это моя первая работа и на ней мне придется заниматься неквалифицированным трудом. – А что?

Генри набрал воздуха, собираясь ответить, но в это время дверь открылась, и в магазин вошли две женщины примерно маминого возраста, обе одетые во что-то наподобие восточных халатов с поясом и в сандалиях.

– Ничего. – Генри покачал головой, – Неважно.

Женщины встали за мной, разглядывая пирожные в витрине, и я поняла, что пора уходить.

– Пока, – сказала я, забирая зеленую коробку.

– Держись подальше от леса, – ответил он с ироничной улыбкой.

Мы встретились взглядами, и я подумала: это ли не возможность извиниться за то, что я сделала? Вряд ли мы снова станем друзьями, но мы же соседи и мои извинения могли бы разрядить ситуацию, по крайней мере, позволили бы мне снова появляться на пристани.

– Что-нибудь еще? – спросил Генри вполне доброжелательно. Я чувствовала на себе взгляды женщин, ожидавших моего ответа. Но я пять лет назад струсила – от этого-то, кажется, вся каша и заварилась – и по-прежнему оставалась трусихой.

– Нет, – ответила я и отошла, позволив женщинам купить пирожные к кофе. – Больше ничего, – я повернулась и вышла из магазинной прохлады в послеполуденное пекло.

Отец ждал меня, прислонившись к «ленд крузеру». У его ног стоял бумажный пакет с рекламой «Хенсонз Продьюс», а в руке он держал пластиковую коробочку с палочками лакрицы. Такие коробочки лежали в магазине возле кассы, и всякий раз, когда отцу поручали что-то купить – или когда он мог перехватить в «Хенсонз Продьюс» возле кассы кого-то из нас, – он брал лакрицу, и обязательно черную. Уоррен сказал, что красная лакрица вовсе не настоящая, изготавливается не из солодки, и с тех пор черную лакрицу отец полюбил еще сильней.

– Эй, малыш, – улыбаясь, сказал отец, когда я подошла, – что нового? – Он посмотрел на зеленую коробку из булочной, и его улыбка стала еще шире. – Что это?

Я вздохнула и открыла коробку.

– Овсяное печенье, – мрачно сказала я.

– О, – отец заглянул в коробку. – Зачем же овсяное?

– Долгая история, – сказала я, не желая признавать, что купила его, разволновавшись из-за встречи с бывшим другом. – Есть новость: я нашла себе работу. Начинаю завтра в закусочной на пляже.

Отец искренне и радостно улыбнулся.

– Отлично, малыш, – сказал он. – Первая твоя работа. Это важная веха. Помню… – он умолк и закрыл глаза от боли.

– Пап, – испуганно сказала я, подходя ближе. – Папа!

Его лицо снова исказилось, он схватился за спину, сумка упала, лакричные палочки рассыпались по земле.

– Все нормально, – проговорил он сквозь стиснутые зубы, но я ему не поверила. Он стоял с плотно закрытыми глазами, на лбу выступили капли пота. – Вот только… еще секунду.

– Ладно, – сказала я, сжимая зеленую коробку, и осмотрелась в надежде увидеть кого-нибудь из знакомых, кто мог бы нам как-то помочь или хотя бы сказал мне, что делать. Сердце у меня колотилось. Будь с нами мама, мне бы не пришлось принимать решение самостоятельно.

– У вас все нормально? – Рыжеволосая девушка, которую я видела в окне «Купи слона», с озабоченным видом смотрела на отца. В руке она держала трубку беспроводного телефона. – Может быть, куда-нибудь позвонить?

– Нет, – ответил отец несколько сдавленным голосом, открыл глаза, достал из заднего кармана белый носовой платок и провел им по лбу. Платки у него были всегда под рукой, и, не зная, что подарить ему на День отца, я покупала их. Отец положил платок в карман и попытался улыбнуться рыжеволосой девушке. – Все в порядке.

– Хорошо, – сказала она, кивнула, но не ушла, а осталась стоять на месте, не сводя глаз с отца.

Он повернулся ко мне, и я заметила, что он бледен и тяжело дышит.

– Не хотел пугать тебя, малыш, – сказал он.

Я не без усилия кивнула, не понимая до конца, что случилось и что с этим делать.

– Ты… – начала я, но голос у меня сорвался. – Я хочу сказать…

– Со мной все нормально, – повторил отец. Он нагнулся поднять пакет, и я заметила, что у него трясутся руки.

Отец взял связку ключей и пошел к машине, собираясь сесть за руль. Ключи позвякивали в трясущейся руке. Еще не понимая, что собираюсь делать, я шагнула к нему и протянула руку за ключами. Он посмотрел на меня, и я увидела трогательное выражение покорности на его лице.

Он позволил мне забрать ключи и, не говоря ни слова, обошел машину. Открывая дверь со стороны водителя, я увидела под ногами разбросанные палочки лакрицы. Пластиковый пакет застрял под колесом микроавтобуса, стоявшего через два парковочных места от нас. Я села в машину и потянулась к пассажирской двери, чтобы ее открыть, и тут увидела рыжеволосую девушку, все еще стоявшую в дверях магазина. Она помахала мне рукой, и я кивнула в ответ, стараясь не обращать внимания на ее встревоженный вид.

Отец осторожно сел на пассажирское сидение. Я положила зеленую коробку и сумку на заднее сиденье и отрегулировала положение водительского кресла. Отец был высокий, поэтому, когда я садилась на место водителя после него, у меня ноги не доставали до педалей.

Бо льшую часть дороги до дома мы проехали в молчании. Отец отвернулся и смотрел в окно, и я не могла определить, по-прежнему ли он испытывает боль или приступ прошел, но не знала, как спросить его об этом. После того разговора в столовой в день моего рождения мы очень мало обсуждали его болезнь. Я даже и не пыталась заговаривать с ним на эту тему. Он делал вид, что все нормально, и эта недосказанность между нами не позволяла мне поднимать вопрос о его здоровье.

Я больше не могла выносить молчание.

– Ты заметил название зоомагазина? – краем глаза посмотрев на отца, я увидела, что он улыбнулся.

– Заметил, – ответил он и повернулся ко мне: – И решил, что название громоздкое.

Я хихикнула, услышав такой каламбур, но, по-моему, он как раз этого и ожидал. Я немного успокоилась, напряжение в машине как будто спало, и стало чуть легче дышать.

– Ого, – сказала я, повернув на Причальную улицу, – ты это выдал прямо без паузы[6]. – Отец захохотал.

– Мило, – подтвердил он, что было его высшей похвалой моему экспромту.

Припарковав машину рядом с маминой, я заглушила двигатель, но мы не двинулись с мест.

– Нашла работу – это действительно хорошая новость, – устало произнес отец. – Жаль, если она потеряется в…

Я кивнула и провела пальцем по трещине на кожаной оплетке руля. Если приложить усилие, ее, вероятно, можно сорвать.

– Итак, – нерешительно начала я, – может, стоит… ну, знаешь… поговорить об этом?

Отец кивнул и слегка поморщился:

– Разумеется, если хочешь.

Меня охватила злость.

– Я хочу?! – резко сказала я, жалея о каждом сказанном слове. – Мы все здесь и только делаем вид, что ничего не происходит… – Приступ злости прошел очень быстро, и я оборвала себя на полуслове. Мне вдруг стало стыдно. Я понимала, что кричать на отца – последнее дело, и начала извиняться. Отец кивнул.

– Поговорим, – сказал он и отвернулся к застекленной террасе. – Выскажем все недомолвки. – Вдруг я почувствовала, как слезы наворачиваются на глаза, и изо всех сил постаралась не расплакаться. – Все, чего бы мне сейчас хотелось, это нормально провести со всеми вами оставшуюся часть лета. Что ты об этом думаешь? – Я кивнула. – Защита выступление закончила.

Я улыбнулась – это выражение из судебной практики он использовал всякий раз, когда хотел показать, что тема закрыта, – но не могла избавиться от желания получить ответ на вопрос, который мучил меня с тех пор, как ему поставили диагноз.

– Я просто…

Отец приподнял брови, было заметно, что он выглядит бодрее, чем несколько минут назад. И если бы я не знала о недавнем приступе, не видела его своими глазами, то могла бы поверить, что отец здоров.

– Что, малыш?

Его вопрос заставил меня улыбнуться, хотя по-прежнему казалось, что я вот-вот заплачу. Так звал меня отец. Только меня. Джелси была «принцесса», Уоррен – «сынок». Я – всегда его «малыш».

Глядя на него, я размышляла, хватит ли у меня смелости спросить о том, о чем думала чаще всего с тех пор, как он объявил нам о своем диагнозе. И не знала, потому что этот вопрос шел вразрез со всем, что я думала об отце. Это он всегда шел смотреть, не забрались ли в дом воры, когда маме казалось, будто она слышала подозрительный шум. Это его мы звали, обнаружив в ванной паука. Это он в детстве брал меня на руки и нес, когда я уставала. Это он, как я верила, мог победить обитающих в шкафу чудовищ. И я не была уверена, будет ли у меня еще возможность спросить.

– Тебе страшно? – почти прошептала я, но по тому, как он поморщился, поняла, что он меня слышит.

Он ничего не сказал, только утвердительно кивнул.

Я тоже кивнула.

– Мне тоже.

Он грустно улыбнулся, и мы еще некоторое время посидели в молчании.

По нашей улице проехал рейсовый автобус и остановился напротив соседнего дома, того самого, на котором была вывеска «Настроимся на лето». Из автобуса вышла темноволосая девочка в белом теннисном костюме. Пока она шла по подъезной дорожке к своему дому, я успела заметить, что она явно чем-то недовольна. Вскоре девочка скрылась за деревьями.

– Ты это хотела узнать? – спросил отец, когда девочка скрылась из виду, а рейсовый автобус поехал дальше.

– Да, – ответила я.

Он взъерошил мне волосы. И хоть между нами не приняты проявления нежности, я, сама того не замечая, придвинулась к отцу, а он обнял меня за плечи и прижал к себе. Так мы сидели некоторое время, потом одновременно отпрянули друг от друга, как будто заранее об этом договорились.

Я вышла из машины, открыла заднюю дверь, достала сумку, коробку из булочной со злополучным печеньем и пакет из «Хенсонз Продьюс», который отец позволил мне нести.

Мы поднимались на крыльцо, отец держался за перила, и вдруг он остановился и повернулся ко мне. Он улыбался и поэтому выглядел менее усталым.

– Метаморфоза, – сказал он.

Я нахмурилась, пытаясь понять, что он имеет в виду.

– Слово из одиннадцати букв, означающее «перемена», – продолжил он и, довольный собой, повел бровями.

– Может быть, – сказала я. При виде лежащей на столе газеты с кроссвордом мне захотелось подбежать к ней и выяснить, подойдет ли слово «метаморфоза». – Сейчас узнаем.

Глава 9

– Джелси, поехали! – Я уже десять минут стояла на подъездной дорожке с ключами в руке. Мне давно надо было выезжать. Хоть у меня и не было опыта работы, мне казалось, что опоздание в первый же рабочий день начальство вряд ли одобрит. На первое в этом году занятие по теннису Джелси собиралась поехать на велосипеде (моем старом велосипеде, для которого я выросла), но у него спустила шина, а Джелси раскапризничалась, так что мне предстояло ее подвезти.

Парадная дверь громко хлопнула, и на крыльцо вышли Джелси и мама. Я обратила внимание, что мама стоит перед дверью так, что можно подумать, будто она ее загораживает, не давая Джелси вернуться в дом.

– Ну наконец-то, – вздохнула я. – Я опаздываю.

– Успеешь, – сказала мама, а Джелси только сердито посмотрела на меня, как будто я во всем виновата. Мама пригладила ей волосы и одернула рукава белого теннисного костюма, который носила я, когда мне было двенадцать.

– Ты готова? – спросила Джелси, как будто это я ее задерживала, вырвалась из маминых рук и спустилась к машине.

Отец, прикрывая ладонью глаза от солнца, сделал к нам несколько шагов из гаража, где чинил велосипеды.

– Желаю удачи в первый день, – крикнул он. – К вашему возвращению велосипеды будут готовы. Так что завтра поедете на них.

– Отлично, – я постаралась, чтобы мой голос звучал бодро, одновременно пытаясь прикинуть, сколько лет прошло с тех пор, как я последний раз каталась на велосипеде.

– Желаю интересно провести время, – крикнул отец. – Великих свершений!

Я обернулась, чтобы помахать, но отец уже подошел к верстаку и, напевая что-то себе под нос, взялся за насос.

– Ну, теперь мы можем ехать? – высокомерно спросила Джелси.

Я собралась ответить ей в той же манере и, может быть, даже прочитать нотацию о том, что это из-за нее мы до сих пор не выехали, но поняла, что на ссору у нас нет времени.

– Счастливо, – крикнула с крыльца мама, улыбаясь мне.

Я не была уверена, имеет ли она в виду мой первый рабочий день или доставку Джелси на теннис в целости и сохранности, но вяло улыбнулась в ответ, открыла дверь и села за руль.

Я завела мотор, стараясь не думать, что у меня есть всего лишь семь минут, чтобы подбросить сестру в пункт назначения и доехать до пляжа; не говоря уже о том, что Джиллиан дала мне самые расплывчатые указания насчет того, к кому обратиться, явившись на работу. Оказавшись вне поля зрения родителей, я прибавила ходу и поехала с гораздо большей скоростью, чем рекомендуемая. «Пожалуйста, не гоните!» – просили щиты с социальной рекламой, часто попадавшиеся по дороге.

Джелси мельком взглянула на спидометр.

– Куда-то торопишься? – спросила она, подняв брови.

– Не пришлось бы, если бы ты не копалась так долго, – ответила я, на большой скорости вписываясь в поворот на Причальную. – Уже собиралась без тебя уехать.

– Жаль, что не уехала, – сказала Джелси и откинулась на спинку сиденья.

Я резко затормозила, и нас обеих бросило вперед. Затем снова набрала скорость, направляясь к Дьявольской впадине, где крутой спуск с одного высокого холма плавно переходит в не менее крутой подъем на соседний. Эта впадина стала моим Ватерлоо, когда я училась кататься на велосипеде, и с тех пор подъем не стал более пологим.

– Я думала, мама блефует. Не могу поверить, что она заставляет меня этим заниматься, – призналась Джелси.

– Теннис не так уж плох, – возразила я на спуске. На подъеме я вспоминала, как много лет назад сама брала уроки тенниса. В отличие от отца и Уоррена, я не любила теннис и никогда не торчала в теннисном клубе, отрабатывая у стенки удар, как это делали другие дети.

– Да уж, – уныло подтвердила Джелси.

– Да уж, – повторила я, вспомнив, как мы с Люси не столько играли в теннис, сколько болтали. – В основном тусуешься с друзьями и чуть-чуть играешь.

– Друзья, – тихо произнесла Джелси, снова глядя в окно. – Верно.

Я мельком взглянула на сестру, потом перевела взгляд на дорогу, сожалея, что упомянула о друзьях – Джелси заводила их с трудом, у нее никогда не было лучшей подруги, во всяком случае, такой, о которой я бы слышала. И то, что до сих пор она проводит все свободное время в балетной студии, вероятно, нисколько не помогает ей научиться общению со сверстниками. Трудности коммуникации усугублялись еще и тем, что Джелси, когда нервничала, начинала вести себя по отношению к окружающим высокомерно и пренебрежительно.

– Слушай, – начала я не очень уверенно, – я понимаю, сначала может показаться тяжеловато, но…

– Тейлор! – вскрикнула вдруг Джелси. Я посмотрела на дорогу и так резко ударила по тормозам, что они завизжали.

Прямо посередине дороги на велосипеде быстро ехала девушка в красной футболке, держа руль одной рукой, а другой прижимая к уху сотовый телефон.

– Господи, – пробормотала я. Сердце колотилось. Я посмотрела, нет ли машин на другой полосе, перестроилась и объехала велосипедистку так, что между нами оставалось большое расстояние. Когда мы проезжали мимо, Джелси дотянулась до руля и посигналила.

– Эй! – Я оттолкнула ее руку.

Велосипедистка повернула в сторону, руль вильнул, но она выправила его, посмотрела на нашу машину, прижала телефон к уху плечом, перехватила руль другой рукой, а освободившейся показала нам средний палец. Выражения лица не было видно за темными волосами, но ее красноречивый жест не оставил никаких сомнений в том, как она к нам относится. Мы проехали мимо, и я посмотрела на нее в зеркало заднего вида.

– Не делай так больше, – сказала я сестре, сворачивая к стоянке клуба.

– Она заняла всю дорогу, – возразила Джелси, но в ее голосе уже не было прежней уверенности.

Я остановила машину перед главным входом, над которым на деревянном щите было вырезано «Клуб Лейк-Финикса». Здание выглядело так же, как и прежде. На входе надо было показать администратору значок, который давал право посещения бассейна и теннисных кортов.

Я взглянула на сестру – она так вцепилась в ручки большой сумки, что у нее побелели костяшки пальцев. По ее взгляду я поняла, что Джелси боится. Я понимала, что как старшая сестра, вероятно, должна сказать что-то ободряющее, но понятия не имела, что говорить в такой ситуации.

Джелси помолчала, потом глубоко вздохнула и, открывая дверцу машины, сказала:

– Ну, я пойду. Позвоню маме, чтобы она меня забрала, или сама доберусь пешком. В общем, посмотрим.

– Давай, желаю приятно провести время.

На это Джелси закатила глаза, вышла из машины и направилась на урок по теннису с таким видом, точно шла не на занятие, а на расстрел. Посмотрев на часы и чертыхнувшись, я выжала сцепление и выехала со стоянки – я опаздывала уже на пять минут.

В этом году я еще не бывала на пляже, но, выйдя из машины, увидела, что и тут ничего существенно не изменилось. На траве поблизости от автостоянки стояли столы для пикников и скамейки. Пологий склон спускался к воде и заканчивался песчаным пляжем. Тут же для желающих была сделана лестница – когда я была маленькой, то предпочитала пользоваться ею. Народу на пляже было мало, на нескольких расстеленных полотенцах и покрывалах расположились семьи и одиночки – немногочисленные любители солнечных ванн. Дети строили крепости из песка, но никто не купался. Увидев у воды пустующий высокий белый стул спасателя, я поняла, почему – он пока не заступил на дежурство. В дальнем конце пляжа располагалась пристань для яхт, которые пока стояли на специальных подставках на суше, а также для каноэ и байдарок, уложенных на деревянные стеллажи. На километры вперед простиралась голубая гладь озера. Сразу за территорией, огороженной дял купания детей, на якоре стоял большой деревянный плот с лесенкой в воду. Здесь же болтались желтые буйки, обозначающие границу купания для взрослых.

Озеро со всех сторон окружено соснами, ими же поросли и три разбросанных по нему островка. Небо над водой было ярко-голубое, с перистыми облаками. Иногда мне казалось, что на этом пляже я в детстве провела все летние каникулы. Бассейн с этим вечным запахом хлорки никогда не казался мне привлекательным, но на пляже я всегда чувствовала себя как дома.

– Ты не Тейлор?

Я повернулась и увидела невысокого человека за сорок с очень красным лицом, одетого в рубашку-поло с надписью «Лейк-Финикс», который с прищуром смотрел на меня.

– Здравствуйте, – сказала я и пошла к нему, пытаясь одновременно пригладить волосы и придумать оправдание для опоздания в свой первый рабочий день. – То есть да, – и я протянула руку для рукопожатия. Накануне Уоррен консультировал меня, как произвести на окружающих хорошее первое впечатление. Брат, по-видимому, придавал большое значение крепкому рукопожатию. Но краснолицый человек уже отвернулся от меня и спускался по лестнице к бару-закусочной, жестами показывая, чтобы я следовала за ним.

– Фред Лефевр, – сказал он через плечо. – Сюда.

Закусочная располагалась в примыкающем к клубу здании, там же находились туалеты, комнаты со снаряжением и административные помещения. Мы с Фредом вошли в открытую дверь здания и вскоре оказались возле кабинета с табличкой «Директор пляжа». Он распахнул ее, жестом приглашая меня войти. Я переступила порог и остановилась как вкопанная.

Повсюду здесь были рыбы. Большую часть стен занимали чучела разных видов рыб. За письменным столом висел календарь рыболова. Весь стол занимали фотографии в рамках с изображениями Фреда, держащего огромные трофеи. Тут же были разложены коробки с рыболовными снастями и удилища. Фред сел за стол напротив меня, и я заметила, что кожа у него на лице обгоревшая, как бывает у людей, проводящих большую часть времени на солнце. Он откинулся на спинку скрипучего кожаного кресла на колесиках и посмотрел на меня через стол. Сев на металлический складной стул, довольно холодный – я почувствовала даже через ткань шортов, – я сразу выпрямилась.

– Итак, – спросил он, – это тебя недавно наняли?

Я не поняла, имеет ли он в виду, что меня наняли слишком поздно или что я опоздала сегодня на работу, но все равно кивнула. Фред взял ближайшую к нему рамку с фотографией, посмотрел на нее и повернул ко мне.

– Знаешь, что это? – спросил он.

Мои познания в ихтиологии ограничивались, главным образом, ресторанными меню морепродуктов, поэтому я только покачала головой.

– Это трехиглая колюшка, – мечтательно произнес Фред. – Ну разве не красавица?

– М-м, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал очень бодро.

– Это два года назад, – сказал Фред, поставив фотографию на стол, но все еще не отрывая от нее взгляда. – С тех пор мне такие крупные больше не попадались. Потому-то ты и здесь.

Я смотрела на него в недоумении, затем взглянула на фотографию крупной сердитой на вид рыбы, как будто она могла каким-то образом сейчас мне помочь.

– Гм, что? – спросила я.

– Люблю рыбалку, – сказал Фред, переводя взгляд с колюшки на меня. – Июнь и июль – самые подходящие месяцы. Не могу спокойно удить рыбу на озерах, когда должен руководить здесь всякими пустяками.

– Так, – сказала я, ожидая объяснения, какое все это имеет ко мне отношение.

– Вот я и попросил Джиллиан нанять еще кого-нибудь, – сказал Фред, – человека, который будет делать все, что потребуется, в первую очередь в закусочной. Также нужен тот, кто подумал бы о кино на пляже. В прошлом году сеансы… – Фред немного помолчал, – не пользовались успехом, – наконец договорил он. – В общем, мне надо, чтобы я мог уехать отсюда и знать, что все будет в порядке. И это будешь ты. Как тебе такая работа?

– Что ж… – сказала я, раздумывая над таким описанием своих должностных обязанностей. На первый взгляд работа казалась неплохой, но я не была уверена, что справлюсь хотя бы с одним из ее направлений, – просто…

– Хорошо! – Фред встал. По-видимому, на этом наша встреча, во всяком случае, с его точки зрения, должна была закончиться. – Скажем, четыре дня в неделю. Остальное время можешь работать в других местах. Не возражаю. В зависимости от того, где потребуется.

Я тоже встала, поскольку он всем своим видом показывал, чтобы я покинула его украшенный рыбами кабинет.

– Но…

– Работа очень простая, Тейлор, – сказал Фред, обходя стол. Он подошел ко мне и открыл дверь, намекая, что пора уходить. – Упрости мне жизнь. Я хочу ловить рыбу и чтобы меня не тревожили. Так что, если поможешь мне этого добиться, сделаешь важное дело. Идет?

– Идет, – сказала я и сделала шаг из кабинета, поскольку Фред уже закрывал дверь. – Но где мне…

– Начни в закусочной, – сказал он. – Посмотри, что там надо сделать. Добро пожаловать на борт! – И с этими словами Фред закрыл дверь перед самым моим носом.

Я посмотрела по сторонам и направилась в закусочную. Раньше я всегда заходила в нее с другой стороны, предварительно выпросив у родителей мелочь или обнаружив в пляжной сумке смятую, всю в песчинках долларовую купюру. Мой обычный заказ – стакан вишневой кока-колы или замороженный «милки вэй», которым я делилась с Люси. Поблизости от кабинета Фреда была комната с табличкой «Только для персонала закусочной». Я вздохнула и толкнула дверь в надежде, что за ней окажется кто-то, способный мне объяснить, в чем именно заключаются мои обязанности, и желательно без рассказов о рыбалке.

Подсобное помещение закусочной оказалось маленьким и тесным. Вдоль одной стены располагались аппараты с газировкой, большой серебристый холодильник и две морозильные камеры. За ними были гриль и жаровня, полки с ассортиментом чипсов, плакаты с изображениями имеющегося в продаже мороженого, а на прилавке – леденцы в обертках, по двадцать пять центов за штуку.

– Стой, – сказал голос позади меня. Я обернулась и увидела парня, неподвижно сидящего на прилавке и держащего над головой свернутую в трубку газету.

Мне казалось, что я здесь одна, и теперь, когда выяснилось, что это не так, сердце у меня от неожиданности быстро забилось.

– Привет, – запинаясь, сказала я, немного придя в себя. – Я…

– Ш-ш, – прошипел парень, не глядя на меня. – Не спугни.

Я замерла и попыталась разглядеть, что он там обнаружил, но увидела только пустой прилавок. Вдруг меня охватил страх, от которого мне захотелось побежать и запрыгнуть к парню на прилавок.

– Это мышь? – прошептала я, покрываясь мурашками. Если бы это оказалось так, мне было бы все равно, что он скажет и я бы мигом выскочила из помещения.

– Нет, – пробормотал парень, по-прежнему сосредоточенно глядя на прилавок. – Муха. Издевается надо мной все утро. Но я ей покажу.

– Ой, – вздохнула я, успокоившись, и стала переминаться с ноги на ногу, прикидывая, сколько может продолжаться эта охота и что нам делать, если появятся покупатели. В наступившей тишине я воспользовалась возможностью рассмотреть парня, который полностью сосредоточился на мухе. Что-то в нем показалось мне знакомым. Что именно, я бы не смогла сказать, поскольку он сидел, но мне показалось, что он невысокого роста, коренастый. Парень был в очках, с коротко стриженными каштановыми волосами.

– Почти готово, – вдруг прошептал парень, наклоняясь вперед с занесенной над головой газетой. – Только не шевелись, и…

– Боже мой! – Дверь служебного входа со стуком распахнулась, отчего мы с парнем вздрогнули, а муха улетела. Мимо нас пронеслась девушка, она повесила сумку на крючок в углу и быстро заговорила. Я обратила внимание, что у нее длинные темные волосы и она в красной футболке. Мне стало не по себе.

– Вы не поверите, что сегодня со мной было. Еду на работу, никого не трогаю, и вдруг эта полная идиотка… – Девушка вышла из угла, повернулась к нам лицом и, увидев меня, замерла.

Передо мной стояла та самая велосипедистка, которую я чуть не сбила этим утром и которая показала мне средний палец. И это была моя бывшая лучшая подруга Люси Марино.

Глава 10

Я уставилась на Люси. Как и в случае с Генри, мне потребовалось некоторое время, чтобы сопоставить воспоминания о том, как она выглядела в двенадцать лет, с нынешним ее видом. В детстве мы с Люси были примерно одного роста, но она, видимо, росла медленней, так как теперь оказалась заметно ниже меня, но имела округлости, о которых мы когда-то так мечтали. Волосы у нее были по-прежнему темно-каштановые и блестящие. Но непослушные и вьющиеся в детстве, теперь они стали прямыми. Люси уже успела загореть. На лицо опытной рукой был нанесен макияж, не имевший ничего общего с нашими первым попыткам подводить глаза.

Люси в изумлении смотрела на меня, потом прищурилась и сложила руки на груди.

– Какого черта? Что ты тут делаешь? – спросила она растерянно и одновременно враждебно. Парень, сидевший на прилавке, посмотрел на меня и приподнял брови от удивления.

– Я… хм… – начала я и махнула рукой в сторону кабинета директора. – Фред сказал мне идти сюда. Я теперь тут работаю.

– Действительно? – Люси произнесла это не как вопрос.

– В самом деле? – спросил парень и соскочил на пол, бросив газету.

– Да, – ответила я не так твердо, как хотелось бы, начиная подозревать, что устроиться на работу в клуб было не очень хорошей идеей. И тут до меня дошло, почему Генри, узнав, что я буду здесь работать, так растерялся. Он знал, что здесь же работает Люси.

– Отлично, – сказал парень, – подкрепление. – Он протянул руку и пожал мою, пожалуй, слишком крепко, вероятно, прочитав ту же книжку, что и Уоррен. – Элиот, – представился он.

Теперь все встало на свои места. Я вспомнила его в десять лет – он был еще круглей и ниже ростом, и в очках, но не таких модных, как сейчас. Элиот околачивался возле бара-закусочной при бассейне, у него при себе всегда была колода карт, и он с готовностью играл с любым желающим. Сначала он дружил только с Генри, но потом, чаще всего в дождливую погоду, мы стали проводить время втроем.

– Тейлор, – сказала я, – ты… – я не закончила, решив, что буду выглядеть очень глупо, спросив, помнит ли он меня.

– Ой, – сказал Элиот, и удивленно повел бровями, – Тейлор. – Он взглянул на Люси, потом перевел взгляд на меня. Она грозно смотрела прямо перед собой, как будто смотреть на меня было ниже ее достоинства. – Прости, не узнал. Давно не виделись, а?

Я кивнула.

– Давно.

Повисло молчание.

– Ну что ж, добро пожаловать, – сказал Элиот. – Собираешься работать в закусочной?

– Типа того, – ответила я, посмотрев на Люси. Встретившись со мной взглядом, она сразу отвернулась. – Еще с кино надо что-то делать, – я умолкла, поняв, насколько слабо представляю себе свои обязанности.

– Кажется, Фред нашел наконец сотрудника, который позволит ему отлучаться на рыбалку, – сказал Элиот и повернулся ко мне. Люси пожала плечами. – Он уже несколько лет пытается. Но ходят слухи, что у них с Джиллиан амуры в кабинете, и это заставило его искать интенсивнее.

– Не опоздаешь на урок? – спросила Люси, взглянув на круглые часы, криво висевшие над микроволновкой.

Элиот взглянул на свои наручные пластиковые, которые, как я заметила, были для его руки слишком большими – циферблат закрывал почти все запястье. По виду они напоминали водонепроницаемые, наверняка, в них можно погружаться на гораздо большую глубину, чем в нашем озере.

– В десять, – сказал Элиот со вздохом. – К сожалению.

– Урок? – спросила я и краем глаза заметила, что Люси закатила глаза. Но, поскольку никто пока толком не объяснил моих обязанностей, мне отчаянно требовалось расспросить о закусочной единственного человека, готового со мной разговаривать.

– Даю уроки гребли и работаю здесь, – сказал Элиот, обращаясь ко мне. – Мы тут все как бы совместители. Сегодня у меня занятия с продвинутыми начинающими, а у них, кажется, аллергия на любые знания, – сказав это, он направился к двери, но остановился и повернулся к нам. – Увидите муху, – добавил он серьезно, – отомстите за меня. Договорились?

Люси рассеянно кивнула, а я подумала, что подобные вещи он повторяет часто. Когда Элиот вышел и дверь за ним закрылась, Люси повернулась ко мне – непроницаемое лицо, руки по-прежнему сложены на груди. Некоторое время она молчала.

– Итак, – сказала она, прислонившись к прилавку и молча меня разглядывая, – ты вернулась.

– Да, – мой голос дрожал. Я чувствовала себя не в своей тарелке и понимала, что, как бы ни изменилась за эти пять лет, кое-что оставалось прежним. Я все так же ненавидела противостояние, а Люси оно было необходимо как воздух. – Недавно… приехала.

– Слышала, – сказала Люси. Я поморгала и уже хотела спросить, от кого она это слышала, но что-то в выражении ее лица меня остановило. Источники могли быть разные, в том числе Джиллиан. Лейк-Финикс – городок небольшой, поэтому новости распространяются здесь быстро. – Просто думала, что уже не увижу тебя, – продолжала она, пристально глядя на меня и изогнув одну бровь. Она всегда умела это делать, а я так и не научилась и потому страшно ей завидовала. Всякий раз, как только я пыталась ей подражать, у меня получалась странная гримаса. – И уж, конечно, не ожидала встретить тебя здесь.

Я сунула руки в карманы шортов и взглянула на исцарапанный пол. Тело начинало зудеть – сигнал убираться из закусочной. Я посмотрела на дверь, думая, как быть.

– Если дело только в этом, – сказала я после недолгого молчания, – я могу уйти. Может, удастся найти место где-нибудь еще.

Я посмотрела на Люси. На ее лице возникло выражение досады, которое довольно быстро сменилось прежним выражением безразличия. Она пожала плечами и посмотрела на темно-красные ногти и я подумала, что лак для них она подобрала в тон футболке. Во всяком случае, Люси, которую я знала раньше, обязательно позаботилась бы о таком соответствии.

– Из-за меня не стоит, – равнодушно сказала она. – Мне, в общем, все равно.

– Хорошо, – спокойно сказала я, набрала воздуха и хотела сказать то, что должна была сказать еще в самом начале, с чего надо было начать при встрече с Генри. – Люси, я на самом деле…

– Что вам угодно? – Люси соскочила с прилавка.

Обернувшись, я увидела покупательницу, мамашу с ребенком на руках. Его голова находилась на уровне витрины, и он не отводил глаз от вазы с конфетами в ярких обертках.

– Два стакана воды, – сказала женщина, – порцию жареной картошки и «спрайт» безо льда.

Люси пробила чек и повернулась ко мне. Я нерешительно двинулась к стаканам, занесла над ними руку, но совершенно не знала, что делать.

– Иди, позови Элиота, – сказала Люси, качая головой. – Сама не понимаешь, что делаешь. – Она снова отвернулась к женщине и проворно отодвинула вазу с леденцами в тот самый момент, когда ребенок попытался схватить ее. – Девять двадцать девять, – сказала Люси.

Я толкнула дверь и, выйдя в коридор, сразу плотно закрыла ее за собой. Общение с Люси потрясло меня. Почему-то мне казалось, что я вот-вот расплачусь, и я была рада возможности выйти на минуту, чтобы успокоиться. До начала урока у Элиота оставалось еще десять минут, так что он должен был быть где-то рядом. Я заглянула в несколько комнат, но нашла только склад с буйками и высокими стопками спасательных кругов и кладовую с тарелками, стаканами и пакетами сиропа для газированной воды. На двери директорского кабинета висела табличка «Ушел на рыбалку», так что на помощь Фреда рассчитывать не стоило. Я уже начала паниковать, понимая, что чем дольше меня не будет, тем сильнее разозлится Люси, когда заметила Элиота. Он сидел на траве перед входом в здание возле металлической рамы для парковки велосипедов рядом с кудрявым парнем, игравшим на гитаре. Вокруг них лежало около десяти спасательных кругов, но ученики пока не собрались. Испытав большое облегчение, я поспешила к Элиоту и, еще не успев подойти к нему, заговорила.

– Люси требуется твоя помощь на кухне, – сказала я, едва он взглянул на меня. Игравший на гитаре парень остановился. – Я, по ее словам, пока сама не понимаю, что делаю.

Элиот удивился.

– Но она же может тебе объяснить, – сказал он. – Люси это делает великолепно. Всему, что я умею, меня научила она.

– О, – сказала я, глядя на песок и вспоминая, как она выставила меня, явно желая поскорее избавиться. – Ну, мне кажется, ей не так уж… хм… этого хочется.

– Верно, – кивнув, Элиот сочувственно улыбнулся и поднялся на ноги. – Что ж, пожалуй, ты не вправе ее винить. – И, прежде чем я успела сообразить, что ответить, он направился к закусочной. – Ой, – Элиот обернулся ко мне и указал на кудрявого парня, – Тейлор, это Лиланд. Лиланд, это Тейлор. Она новенькая. – Сказав это, он поспешил к зданию, и через мгновение я услышала, как хлопнула входная дверь.

Лиланд был высокий, весь в веснушках и с выгоревшими на солнце волосами, которые последний раз расчесывал, вероятно, довольно давно. Он побренчал на гитаре, потом взглянул на меня и сонно улыбнулся.

– Эй, – спросил он, – ты тоже спасатель?

– Нет, – ответила я, – я в закусочной.

– Круто, – сказал Лиланд и взял еще несколько аккордов. Я слушала его игру, и мне казалось странным, что парень с таким отрешенным видом работает спасателем – во всяком случае я бы ни за что не подумала.

– Кстати, – Лиланд встал, – пойду-ка и я поработаю. Еще увидимся. – И он неспешно направился на свое рабочее место.

Я посмотрела на торговый киоск, потом на свою криво припаркованную машину. Что-то мне подсказывало забраться в нее и ехать, не останавливаясь, пока не окажусь за несколько штатов отсюда. Но было и что-то постыдное в том, чтобы бросить работу в первый же день, проработав всего двадцать минут. И я понимала, что если сейчас уеду, то Люси окажется абсолютно права во всем, что думает обо мне. Поэтому я заставила себя вернуться в закусочную и посочувствовала сестре, вспомнив ее этим утром. Я глубоко вздохнула и потянула дверь закусочной, ощущая себя так, будто за ней меня ждет расстрел.

Остаток рабочего дня прошел ужасно. Люси едва со мной разговаривала и либо обращалась ко мне через Элиота, когда он появлялся в закусочной в перерывах между уроками, либо просто не замечала и несколько раз выходила позвонить по мобильному. После наплыва посетителей во время ланча она отправила меня проводить учет в складских помещениях. Это была монотонная работа – пересчитывать запасы, – но там, по крайней мере, я была одна и не испытывала ни неловкости от молчания Люси, ни исходящего от нее раздражения. Обеденный перерыв я провела в одиночестве, расположившись в тени сосны на краю пляжа. В воде одна группа детей пыталась отвоевать у другой надувной плот – подобные игры я хорошо помнила. Элиот, сидя в байдарке, руководил учениками, змейкой проплывающими между буйками, и однажды вернул лодку, которая хотела направиться в сторону Делавэра. После перерыва я вернулась на склад и стала снова считать стаканы. Время тянулось невыносимо медленно. Наконец в пять часов я закрыла подсобное помещение.

Я была вымотана. От меня пахло жиром для жарки и майонезом, который я случайно пролила на себя, ноги болели. Хотелось забраться в постель и больше никогда не возвращаться на эту работу.

Я встретила Люси и Элиота на улице. Она опустила металлическое жалюзи киоска и заперла его. Потом на пляже я заметила Лиланда с гитарой на плече и с удивлением увидела на озере несколько пловцов и людей, покачивающихся на надувных матрасах.

Люси, проверяя, дважды дернула запертый замок. Элиот подошел ко мне.

– Что будет, – спросила я у него, – если спасателя нет на месте?

– Об этом сказано в объявлении, – ответил Элиот и кивнул на бегущего к нам Лиланда. – Спасатели дежурят с девяти до пяти. Другая вывеска, на стуле, гласит, что в остальное время купальщики всю ответственность берут на себя.

К нам подошла Люси с сотовым телефоном в руке. Я кивнула. Она улыбнулась, глядя на Лиланда, затем посмотрела на меня – и от дружелюбного выражения на ее лице не осталось и следа.

– Надо подумать о расписании, – строго сказала она. – Я поговорю с Фредом и тогда позвоню. Скажи номер. – Я продиктовала, и она внесла его в список контактов, нажимая на экран сильнее, чем требовалось. – Хорошо, – сказала Люси, сохранив мой номер, и внимательно посмотрела на меня. Она, Элиот и Лиланд стояли рядом, и я подумала, что сейчас они станут обсуждать планы на вечер, которые меня, естественно, не касались.

– О, – я почувствовала, что краснею. – Так. Отлично. Так что… позвони мне насчет расписания, и я… приеду, когда надо. – Все это выглядело по-идиотски, но слова срывались с языка раньше, чем я успевала подумать. Я кивнула каждому и как можно скорее пошла к машине.

Открывая дверь, я оглянулась. Люси посмотрела на меня и не сразу отвернулась, как делала весь день. И выражение ее лица показалось мне скорее печальным, чем сердитым. Потом она все же отвернулась, и я вспомнила сказанное Элиотом. Он был прав – я не имела права винить Люси, потому что такое отношение к себе я заслужила.

Глава 11

Пять лет тому назад

Мы стояли на пристани. Я мрачно смотрела на Люси.

– Вот черт.

Я выбрала из кучки драже «скитлс» пурпурные и протянула их лучшей подруге. Люси, глядя на свою кучку, нахмурилась, выбрала из нее все зеленые и вернула их мне. Каждая предпочитала драже определенного цвета, и лишний раз уточнять, какого, не имело смысла. Особенно нам нравились замороженные «сникерс» и «милки вэй» из закусочной на пляже. Мы покупали один батончик на двоих и Люси пластиковым ножом делила его с точностью хирурга. Да мы все делили пополам.

– Да, – согласилась Люси. – Вот дерьмо. – Я кивнула и втайне ужаснулась тому, что она сказала, хотя немного завидовала подруге. Мама всякий раз кричала на меня за употребление этого слова. Мама Люси тоже кричала на нее за это до недавних пор. Но, как любила повторять подруга, развод родителей позволяет делать тысячи вещей, прежде бывших под запретом.

К сожалению, из-за развода родителей Люси также предстояло провести бо льшую часть лета не в Лейк-Финиксе – факт, с которым мне трудно было свыкнуться. Лето мы всегда проводили вместе, и я понятия не имела, что буду делать без нее. Мы даже пробовали обратиться за помощью к моим родителям, собрали их как-то вечером на застекленной террасе и изложили им суть дела – Люси могла бы пожить с нами этим летом, пока ее родители в Нью-Джерси встречаются с адвокатами и прибегают к помощи посредников, что бы это ни означало. Люси могла бы воспользоваться преимуществами жизни в Лейк-Финиксе, подышать свежим воздухом и не путаться у родителей под ногами. Она жила бы в моей комнате, и мы даже договорились, что будем по очереди спать на моей кровати и на раскладушке.

Но родители не разрешили, и теперь, пробыв в Лейк-Финиксе лишь две недели, Люси уезжала. Мы должны были попрощаться, и хоть расставались в конце каждого лета, сейчас все было не так, как прежде.

– Слушай, – сказала Люси, тщательно приглаживая челку. Мне нравилась ее челка, и поэтому я ужасно ей завидовала. Меня даже постригли прошлой осенью, но получилось совсем не как у Люси – у нее волосы лежали ровно, мои же, пушистые и непослушные, всегда были в беспорядке, из-за чего маме приходилось покупать мне повязки для волос. К началу лета я снова обросла, и мне не пришлось признаться Люси, что я пыталась ей подражать.

– Мама говорит, что если ей достанется дом и все получится, я смогу скоро сюда вернуться, может быть, через месяц. – Люси попыталась произнести последнее слово с оптимизмом, но вышло довольно безнадежно. Что мне делать целый месяц без Люси?

– Да, – я изобразила бодрость, хотя на душе было тоскливо. – Это было бы здорово. – Я широко и фальшиво улыбнулась, Люси внимательно посмотрела на меня, и мы обе расхохотались.

– Таких вруш, как ты, свет не видывал, – сказала Люси.

– Знаю, – подтвердила я, хоть и не могла вспомнить ни одного случая, когда по желанию или необходимости соврала ей.

– Но ты, по крайней мере, будешь не одна-одинешенька, как я, – Люси театрально вздохнула. – Мне будет так скучно.

– Мне тоже будет скучно, – заверила я ее. – С кем мне здесь дружить?

Люси пожала плечами и почему-то, избегая моего взгляда, предположила:

– С твоим другом Генри, может быть.

– Это совсем другое, – ответила я. И хоть и знала, что несправедлива к Генри, продолжила: – Ему бы только ходить в лес да рассматривать камни. Он ужасный зануда. – На самом деле это было не совсем так и, сказав это, я почувствовала угрызения совести. Но ведь я старалась ободрить Люси.

– Люси, – позвала со стороны дома миссис Марино. Я обернулась и увидела ее на подъездной дорожке, рядом с готовой к отъезду нагруженной машиной.

Люси тяжело вздохнула. Мы обе понимали, что пришло время расставаться, поэтому собрали «скитлс» и пошли к дому. На подъездной дорожке мы хлопнули друг друга по поднятым ладоням – большую часть прошлого лета отрабатывали этот ритуал, включавший двукратный оборот каждой участницы вокруг себя, – потом попрощались и торопливо обнялись. Мама Люси сказала, что если они сейчас же не выедут, то попадут в пробку.

Я стояла рядом со своим велосипедом на подъездной дорожке к их дому и смотрела, как машина выезжает на улицу. Люси, высунувшись из окна, махала мне рукой, пока я не потеряла ее из виду. Только тогда я села на велосипед и медленно покатила домой. Мне вовсе не хотелось туда, но ничего другого не оставалось. Идти одной на пристань или в бассейн теперь казалось просто невозможным.

– Эй, Эдвардс! – Я оглянулась, хотя знала, что это Генри. Он затормозил рядом со мной. С недавних пор он всех звал по фамилиям и хоть требовал того же и от меня, я отказывалась называть его Кроссби.

– Привет, Генри, – я слезла с велосипеда и ударила ногой по педали, заставив ее крутиться. Генри тем временем кружил возле меня.

– Где Марино? – спросил он.

У меня уже голова шла кругом о того, что приходилось следить за ним.

– Люси уехала на лето, – сказала я, вникая в смысл каждого сказанного слова. – На бóльшую часть лета, по крайней мере.

Генри остановился и поставил одну босую ступню на землю.

– Вот облом, – сказал он. – Печальная новость.

Я кивнула, хоть и не была уверена, что он говорит искренне. Они с Люси никогда особо не ладили – он находил ее излишне изнеженной, а она обзывала его всезнайкой. В тех редких случаях, когда мы пробовали проводить время вместе, я чувствовала себя судьей на ринге, которому все время приходится разнимать бойцов, и это было очень утомительно. Поэтому я старалась встречаться с Люси и Генри порознь, так было лучше для всех.

– Итак, – сказал Генри, продолжая кружить, – я собираюсь на пристань. Поехали?

Я взглянула на него и задумалась. С ним было гораздо лучше, чем сидеть дома, несмотря на то, что он зовет меня Эдвардс и все время пытается устроить гонки или соревнование, кто съест больше хот-догов.

– Давай, – сказала я, прокрутив цепь назад и поставив ногу на педаль. – Предложение заманчивое.

– Потрясающе, – Генри улыбнулся мне, и я заметила, что передние зубы у него уже не кривые, как было при нашей первой встрече, а улыбка очень обаятельная. Почему я прежде этого не замечала?

– Давай наперегонки до пристани? – предложил он, держа руки на руле в ожидании состязания.

– Не знаю, – сказала я, делая вид, что у меня что-то с переключением скоростей, но между тем незаметно готовясь к старту. – А вообще-то… давай! – выкрикнула я последнее слово и изо всех сил закрутила педали. Генри пришлось меня догонять. Я со смехом понеслась по нашей улице; волосы, собранные в конский хвост развевались на ветру. – Проигравший покупает кока-колу!

Потерянная и обретенная

Глава 12

Приемный покой в онкологическом отделении страудсбергской больницы выглядел так, будто здесь оставили последние попытки бороться с унынием. В отличие от приемной моего врача, на стенах, выкрашенных в темно-персиковый цвет, не было ни единого ободряющего плаката о том, как следует мыть руки или что делать при первых признаках простуды. Единственный плохо написанный пейзаж изображал холм – я так и не поняла, не то с овцами, не то с облаками. Сиденья кресел были так промяты, что мне казалось, будто я в них утопаю, самый свежий журнал – месячной давности. Браки, заключенные двумя парами знаменитостей, о которых трубили глянцевые обложки, уже успели закончиться скандальными разводами. Я полистала ближайший номер, с грустью отметив, что статьи о союзах, которым, казалось бы, суждено безоблачное будущее, воспринимаются совсем иначе, если уже знаешь финал. Через несколько минут я отбросила журнал в сторону, посмотрела на часы, затем на дверь, в которую вошел отец на прием к врачу. Вообще говоря, я собиралась провести свой выходной совсем иначе.

После первого и такого ужасного рабочего дня я не собиралась появляться в закусочной, поскольку не видела смысла проводить лето в компании людей, которым не нравлюсь и которые даже не пытаются это скрывать. Но за ужином в тот вечер, состоящим из отварных початков кукурузы, жареной картошки и гамбургеров, приготовленных на гриле, – наш первый по-настоящему летний ужин – мой план столкнулся с непредвиденными препятствиями.

Джелси ненавидела теннис. Пока она жаловалась на его глупые правила и на то, какие недалекие все в ее теннисной группе, а Уоррен пытался ввернуть в рассказ, что теннис придумали во Франции в двенадцатом веке и что потом он приобрел популярность при дворе Генриха Восьмого, я тихо ела кукурузу и выжидала момент, чтобы вмешаться в разговор и объяснить, что преимущества работы в закусочной несомненны, но все же летнее время можно провести и получше, занявшись чем-то более интересным. Я пыталась сформулировать свою точку зрения, поэтому потеряла нить разговора, происходившего за столом. И только услышав свое имя, отвлеклась от собственных мыслей.

– Что? – переспросила я, глядя на отца. – Что ты сказал, пап?

– Я говорю, – отец обращался главным образом к Джелси, сердито глядевшей в тарелку, – что сегодня ты столкнулась с новыми сложными задачами. Но, в отличие от сестры, не пасуешь перед трудностями.

Черт!

– Хм, – я посмотрела на Уоррена в надежде, что он поймет меня без слов и отвлечет всех очередной историей возникновения чего-нибудь. Но Уоррен только зевнул и подложил себе жареной картошки. – Да, так насчет…

– Тейлор не бросает работу, – сказал отец. Я набрала в грудь побольше воздуха, собираясь прервать его монолог и надеясь, что при этом не буду выглядеть полной дурой. – И день у нее, конечно, выдался непростой. Ведь верно?

Он обернулся ко мне, и все посмотрели на меня. Уоррен застыл с картошкой на вилке, так и не донеся ее до рта.

– Да, – честно призналась я.

– Ну вот, – подтвердил отец, чуть подмигивая мне и заставляя ужаснуться тому, что я хотела сделать. И тут я вспомнила, какую рожу скорчила Люси, узнав, что я работаю в закусочной, и как тоскливо мне было есть ланч в полном одиночестве.

– Послушайте, – сказала я, предположив, что это, может быть, лучшая возможность выпутаться из ситуации, обещавшей со временем только ухудшиться, – дело не в том, что я не хочу работать. Но закусочная – не совсем… хм… то, чего я ожидала. – Мама посмотрела на меня так, точно знала, что я собираюсь сказать. Я отвернулась от нее и продолжила: – Поэтому, учитывая высокую академическую нагрузку в будущем году, считаю, что это лето следует использовать для…

– А мне все равно, – завыла Джелси, и было похоже, что она вот-вот зальется слезами. – Я не хочу играть в теннис, да мне и не надо. Так… нечестно.

Уоррен, глядя на меня через стол, закатил глаза, а я покачала головой. Вот что бывает с младшим ребенком в семье – он закатывает истерики, уже давно выйдя из того возраста, когда это вообще допустимо. Джелси стала всхлипывать, уткнувшись в салфетку, и я поняла, что момент объявить о моем уходе с работы упущен.

Поэтому я вынесла еще две смены в закусочной, рассчитывая, что после них уволюсь, но хотя бы сохраню лицо перед отцом. Обстановка на работе в эти дни была примерно такая же, как и в первый: Люси со мной едва разговаривала, и весь день я только тем и занималась, что считала минуты до момента, когда можно будет пойти домой, с каждым прошедшим часом все более убеждаясь, что мое время стоит дороже тех жалких грошей, которые мне здесь платят по минимальной ставке. Я собиралась в выходной зайти в клуб и через Джиллиан сообщить о своем уходе Фреду (который, несомненно, будет на рыбалке), а затем поставить родителей перед уже свершившимся фактом. Но в тот день, когда отец намеревался отложить работу и поехать в Страудсберг, на прием к врачу, мама позвала меня на крыльцо.

Она сидела на верхней ступеньке, расчесывая сестре волосы. Джелси расположилась ступенькой ниже, прикрыв плечи полотенцем и слегка запрокинув назад голову. Гребнем с редкими зубьями мама проводила по влажным золотым кудрям Джелси. Это был ритуал, привычный для них обеих, но его исполняли, когда у сестры выдавался неудачный день или она была чем-то огорчена. Глядя, как мама расчесывает сестре волосы, я подумала, что сегодня это происходит, вероятно, из-за переживаний Джелси по поводу уроков тенниса, который ей не разрешили бросить. Несколько лет назад, когда я была значительно младше, мне тоже хотелось, чтобы мама расчесывала мои волосы. А потом я решила, что в этом нет необходимости: у мамы и Джелси волосы похожие – рыжие, длинные, густые и кудрявые, а у меня – тонкие и прямые, и они не запутывались, поэтому мне почти не требовалось их расчесывать. Но все равно…

– Что? – спросила я. Джелси скорчила мне рожу, но, прежде чем я успела ответить ей тем же, мама повернула голову, и я увидела ее в профиль.

– Не съездишь сегодня с отцом в Страудсберг? – спросила она.

– О, – сказала я, ожидая услышать совсем другое. – А что такое?

– Он должен показаться врачу, и я надеялась, что ты сможешь с ним съездить, – спокойно сказала мама и провела гребнем от макушки Джелси к кончикам волос, которые сразу же снова сложились в завитки. Я внимательно посмотрела на маму. Что она имеет в виду? И не случилось ли с отцом чего-нибудь еще? Но мама, когда хочет, делает так, что по выражению ее лица ни о чем невозможно догадаться. И я ничего не поняла. – Готово, – сказала она, пригладив рукой волосы Джелси и снимая с ее плеч полотенце.

Джелси встала и пошла в дом, сделав на площадке крыльца несколько быстрых пируэтов. Я нисколько этому не удивилась – последние годы сестра, пребывая в хорошем настроении, танцевала при каждом удобном случае. Я отошла в сторону и повернулась к маме.

– Итак? – спросила она, выбирая волосы из гребня. – Поедешь с отцом?

– Конечно, – ответила я, по-прежнему чувствуя, что она чего-то не договаривает. Я уже набрала воздуха, чтобы расспросить ее, и тут заметила, как волосы, брошенные мамой на землю, подхватил ветерок, шелестевший в кронах деревьев.

– Вот почему надо всегда расчесывать волосы вне дома. Тогда птицы-матери могут вплетать волоски в свои гнезда. – Она посмотрела на расческу и, складывая полотенце, направилась в дом.

– Мам, – позвала я ее прежде, чем она вошла внутрь. Приподняв брови, мама вопросительно посмотрела на меня, и мне вдруг захотелось поговорить с ней так, как это могла делать Джелси, рассказать ей, чего я действительно боюсь. – Как у него дела?

Мама грустно улыбнулась.

– Я просто хотела найти ему компанию, понимаешь?

Разумеется, я согласилась и мы с отцом поехали в Страудсберг вместе, он сидел за рулем – никаких вопросов по этому поводу я ему не задавала, хорошо усвоив предыдущий урок. Отец относился к этой короткой поездке как к настоящему путешествию. Он зашел в магазин, купил нам жаренный в меду арахис и содовую, и когда мы выезжали из городка, назначил меня ответственной за выбор радиостанции. Последнее было самым неожиданным, потому что прежде, всякий раз, как мы оказывались вдвоем в машине, он либо по «блютусу» общался с кем-то с работы, либо слушал финансовые новости.

Мы приехали в больницу и прошли в онкологическое отделение. Перед кабинетом врача отец сказал, что прием не займет много времени, но прошло уже двадцать минут, а он все не выходил, и я стала волноваться.

Сидеть надоело, и я, пройдя мимо лифта, по лестнице спустилась в вестибюль. Ничего интересного там не оказалось – только написанные маслом портреты основателей и мемориальные таблички в честь крупных пожертвований. Меня поразило, как много людей курило на улице, у входа в здание. Я зашла в магазин подарков и пошла по проходам между стеллажами, рассматривая букеты цветов и радостных плюшевых медведей с надписью поперек живота «Скорее выздоравливай!», и вертушки, на которых стояли открытки с надписями «Думаю о тебе». Прошла мимо отдела, где была выставлена продукция, которая должна была помочь высказать соболезнования, не желая знать, что написано внутри сложенных вдвое открыток с одиноким цветком, птицей в полете или закатом.

Я взяла пачку жевательной резинки, а когда стала искать в сумке деньги, на прилавке заметила большую пурпурно-оранжевую композицию из летних цветов. Она, казалось, излучала здоровье и энергию, от нее так и веяло солнцем в этом безжизненном помещении, освещенном люминесцентными лампами. Любуясь цветами, я впервые поняла, почему люди приносят их пациентам, лишенным возможности выходить из больницы. Как напоминание о том прекрасном мире, который продолжается там, за стенами больницы.

– Это все? – спросила продавщица.

Я хотела ответить, но тут среди цветов мне на глаза попалась отпечатанная карточка, которая держалась в композиции на длинной пластиковой подставке. «ПРОСТО ХОЧУ СКАЗАТЬ, ЧТО ЛЮБЛЮ ТЕБЯ» – было написано на ней.

– Что-то еще? – спросила продавщица.

Я отвела взгляд от карточки и, смутившись, протянула доллар: – Все.

Забрав жвачку и опустив несколько центов сдачи в копилку для чаевых, я собиралась выйти.

– Удачного дня, – пожелала мне продавщица. – Надеюсь, все будет хорошо.

Тогда я посмотрела на нее. Она была примерно возраста моей бабушки, на груди бейдж с именем, а на лице – сочувствие, но не то преждевременное сострадание, так раздражавшее меня в Коннектикуте. Ее участие я готова была принять. Мне пришла в голову мысль, что весь день к ней в магазин приходят люди и думают, чего бы купить, – дешевого плюшевого мишку или цветочную композицию, – в надежде, что благодаря этому символическому жесту больному покажется, что действительность чуть лучше, чем есть на самом деле.

– Спасибо, – сказала я, посмотрела напоследок на карточку в букете и вышла в вестибюль. Перепрыгивая через ступеньки, я подошла к лифту и поднялась в онкологическое отделение. Карточка заставила меня задуматься о том, как давно я не говорила отцу, что люблю его. Я помнила, что часто повторяла ему эти слова, когда была младше, – это запечатлено на хранившихся у нас видеозаписях. Каждую открытку, подаренную на день рождения или на День отца, я подписывала «С любовью, Тейлор». Но говорила ли я ему это вслух в последнее время?

Я силилась вспомнить, но не могла, из чего делала логический вывод, что нет. Эта мысль настолько огорчила меня, что, вернувшись в больничное отделение, я не стала листать старые журналы. Наконец отец вышел от врача и спросил, готова ли я ехать домой. Я с готовностью ответила, что да.

Почти всю дорогу мы молчали. Отец после приема выглядел таким измотанным, что даже не попытался сесть за руль, а просто, когда мы оказались на автостоянке, кинул мне ключи. Первые несколько минут пути мы переговаривались, но потом я заметила, что паузы перед репликами отца становятся все длиннее. Он запрокинул голову на подголовник и закрыл глаза, но довольно быстро снова открыл. Когда мы выехали на шоссе, ведущее к Лейк-Финиксу, я посмотрела, можно ли перестроиться в другой ряд, и заметила, что отец спит – глаза закрыты, голова запрокинулась, рот приоткрыт. Это было настолько необычно, что просто потрясло меня: он никогда не дремал днем. Я знала, что в последнее время он спит больше обычного, но не могла вспомнить, чтобы он заснул вот так, во время разговора. Меня охватила паника. Хотелось послушать музыку, чтобы отогнать тревогу. Но, не желая будить его, я не включила радио и в машине было слышно лишь ровное дыхание отца.

Мы уже ехали по Лейк-Финиксу, когда у отца зазвонил сотовый, и мы оба вздрогнули – таким громким показался звонок в тишине салона машины. Отец проснулся и рывком поднял голову.

– Что? – спросил он, и мне неприятно было слышать смятение в его голосе. – Что это?

Я потянулась к телефону в подстаканнике, но отец опередил меня. Отвечая на звонок, он проводил рукой по своим почти всегда аккуратно причесанным волосам, как бы желая убедиться, что они не взъерошились во время сна. Я сразу поняла, что звонит мама, и после их короткого разговора отец, как мне показалось, успокоился и вполне пришел в себя. Он закончил разговор и повернулся ко мне.

– Мама просит купить кое-что к ужину, – сказал он, – а я вдруг вспомнил, что в этом году мы еще не заезжали в «Джейн». Я бы сказал, мы экономим на сладком. – В холодильнике по-прежнему оставалось одиннадцать овсяных печений, но я о них не упоминала. Единственное шоколадное было разделено между нами на пять равных частей, а остальные остались нетронутыми.

Было почти четыре часа – время, когда, по словам мамы, можно испортить аппетит перед ужином. Но мы с отцом по традиции ели мороженое и никому об этом не рассказывали – так бывало, когда в прежние годы я сбегала из дома, а он меня находил.

– Правда? – сказала я, и он кивнул.

– Только не говори маме, – сказал он. – Или мне придется несладко.

Я не смогла не засмеяться в ответ.

– Не знаю, – ответила я, поворачивая к стоянке на Мейн-стрит. – Может, она и разрешила бы.

Отец одобрительно улыбнулся.

– Мило, – сказал он.

Мы разошлись – он пошел в «ПокоМарт» и «Хенсонз Продьюс», а я в «Джейн». Это был крошечный магазинчик с небесно-голубым навесом, на котором белыми буквами с завитками было выведено название. Под навесом по обе стороны от входа стояло по скамье – необходимость, связанная с тем, что, помимо них, места хватало только для прилавка и единственного стола. Может быть, из-за того что я зашла между обедом и ужином, здесь было малолюдно, всего двое мальчишек примерно возраста Джелси. Сидя на одной из скамей, они ели вафельные рожки, а слева от них друг на друге лежали их велосипеды. Здесь редко бывало так пусто, а вечерами, после ужина, на скамьях не оставалось свободных мест и очередь выстраивалась на Мейн-стрит.

Я открыла дверь, вошла в помещение, и на меня повеяло кондиционированной прохладой и воспоминаниями. Магазин почти не изменился с тех пор как я была здесь в последний раз: тот же одинокий стол, те же написанные маслом плакаты с перечислением наполнителей к мороженому. Но, по-видимому, модные веяния не обошли стороной и «Джейн», так как я заметила список замороженных йогуртов и многочисленных не содержащих сахара добавок, которых я не помнила здесь прежде.

Не было надобности спрашивать, чего хочет отец. Его заказ всегда был одинаковым – пралине со сливками и ромовым изюмом. Себе я выбрала мороженое с кокосовым и малиновым наполнителем в вафельном рожке. То же самое я заказывала, когда была здесь в последний раз. Расплатившись, я попробовала открыть дверь ногой, так как руки у меня были заняты стаканчиком и рожком. Я уже собиралась откусить от своего рожка, как вдруг услышала:

– Подожди, все понял.

Кто-то открыл и придержал для меня дверь, и обернувшись, я увидела зеленые глаза Генри Кроссби.

Меня не удивила очередная неожиданная встреча – к этому времени я уже успела к ним привыкнуть. Гораздо удивительнее было бы, если бы мы не встретились. Я улыбнулась и, прежде чем успела остановить себя, уже цитировала фразу из фильма, не раз слышанную от отца: «Из всех таверн мира ты выбрал мою». Генри нахмурился: стало ясно, что он меня не понимает. Да я и сама едва ли понимала себя.

– Извини, – торопливо объяснила я, – это цитата из фильма. И, наверно, надо было мне сказать не «таверна», а «кафе-мороженое»… – Я замялась и замолчала, не зная в точности, что такое вообще «таверна». И зачем надо было что-то говорить?

– Все нормально, – сказал Генри. – Я понял, что ты имела в виду. – Его темные волосы торчали сзади хохолком, он был в выцветшей голубой футболке, которая казалась до того мягкой, что я испытала внезапное желание дотянуться и помять хлопковую ткань между пальцами. Этого я, разумеется, не сделала и, чтобы избавиться от такого искушения, отступила на шаг назад.

– Итак… – продолжила я, стремясь заполнить неловкую паузу, но вышло плоховато. – Мороженое, а? – Едва проговорив это, я почувствовала, как щеки у меня заалели. Я посмотрела в сторону нашей машины, надеясь, что отец уже сделал покупки в «Хенсонз» и я смогу воспользоваться этим предлогом, чтобы уйти.

– Не рассказывай, – Генри указал на мой стремительно таявший рожок. – Малиновое с кокосом? По-прежнему?

Я уставилась на него.

– Не могу поверить, что ты и это помнишь.

– Слон, – сказал он. – Я же тебе говорил.

– Ай, – я почувствовала, как первая холодная капля упала мне на пальцы, сжимавшие рожок. Мороженое таяло быстро, и, поскольку в другой руке я держала отцовский стаканчик, то не могла ничего сделать, чтобы это остановить. Мне неловко было лизнуть рожок при Генри, учитывая, что у него мороженого не было. – Итак, – продолжила я, не обращая внимания на вторую и третью капли, – как это началось? Кто первый подумал, что слоны годятся для запоминания всякой всячины?

– Не знаю, – улыбнулся Генри, пожав плечами. – А кто решил, что совы мудрые?

– Мой брат мог бы на это ответить, – сказала я. – Спрошу его.

– Отлично, – поддержал Генри с улыбкой. – Похоже на план. – Он засунул руки в карманы, и мне неудержимо захотелось взглянуть на его предплечье. Разумеется, я увидела то, что хотела – едва заметный белый шрам у запястья. Я хорошо знала его. Он был на месте раны, которую Генри получил, задев рукой подобие киля, когда нырнул под мою лодку, чтобы перевернуть, во время войны, разразившейся между мальчишками и девчонками в то лето, когда мне было одиннадцать. Впервые я потрогала этот шрам, когда он держал меня за руку в темноте кинотеатра «Аутпост».

Вспомнив это, я посмотрела на него и уже собралась с духом, чтобы сказать то, с чего следовало начать – что я виновата, что я никогда не хотела причинить ему боль, что мне не следовало уезжать, не объяснившись.

– Итак, – сердце забилось чаще, и я еще крепче стиснула рожок липкой рукой, – Генри, я…

– Извини, что так долго. Пока припаркуешься… – К Генри шла очень красивая блондинка примерно моего возраста. Ее волосы были собраны на макушке в неряшливый пучок, и она уже успела сильно загореть. Я поняла, что это, должно быть, та самая девушка, о которой говорила мама, – подружка Генри. Я понимала, что никаких прав на парня, с которым встречалась в двенадцать лет, у меня сейчас нет. Но несмотря на это, когда она отдала Генри ключи от машины и их пальцы на мгновение соприкоснулись, я испытала укол ревности.

– Я хочу лосиные следы! – К нам подбежал Дэви Кроссби, в тех же мокасинах, на которые я обратила внимание еще в лесу. Он заметил меня, и радостное выражение его лица сменилось кислым, видимо, он имел на меня зуб за то, что я тогда в лесу спугнула им птиц.

Девушка улыбнулась Дэви и положила руку ему на плечо, но он сразу из-под нее вывернулся. Я наблюдала за этой сценой с деланным безразличием. Так она и с братом Генри достаточно близка! Впрочем, меня это не беспокоило. С какой стати?

– Ты знаешь, что у тебя мороженое течет? – спросил меня Дэви. Я посмотрела на свой рожок и поняла, что дело принимает ужасный оборот, потому что растаявшая малина – разумеется, это не мог быть кокос – залила всю ладонь.

– Верно, – сказала я, поднимая рожок, но это привело лишь к тому, что мороженое потекло у меня по запястью. – Поняла.

– Извини, Тейлор, – сказал Генри, – ты что-то говорила.

Я посмотрела на него и уже хотела сказать, что ужасно сожалею. С момента приезда сюда я как никогда чувствовала свою вину за события того лета. Мне даже пришлось повернуть игрушечного пингвина в комоде – казалось, что он смотрит на меня с осуждением.

– Я только хотела сказать, что… я действительно… – я замялась, отдавая себе отчет, что меня слушает не только Генри, но еще двое. Тем не менее, я собралась продолжить, но совсем потеряла самообладание. – Ничего, – наконец сказала я. – Неважно. – Я чувствовала на себе пристальный взгляд блондинки, видела, как он скользит по мне, задерживается там, где мороженое растекается, по руке, перед тем как сорваться каплями вниз. – Мне надо идти, – сказала я, не ожидая, а может быть, и не желая, чтобы меня представили этой девушке, которая явно была вместе с Генри и, вероятно, недоумевала, почему я отнимаю у них время.

Генри вдохнул, как бы собираясь что-то сказать, но взглянул на девушку и промолчал.

– Увидимся, – быстро сказала я, не обращаясь ни к кому конкретно и, избегая взгляда Генри, вышла на тротуар и направилась к машине. Не успела я пройти и десяти шагов, как из «Хенсонз» вышел отец и направился по улице ко мне, держа под мышкой бумажный пакет.

– Эй, – сказал он, приблизившись и указывая на «Джейн». – Я думал, мы там встретимся.

– Нет, – быстро сказала я, поскольку последнее, чего бы мне хотелось, – это есть мороженое рядом с Генри, его подружкой и братом, особенно после того, как я перед ними опозорилась. – Там сейчас полно народу. Может, поедим мороженое в машине?

Отец взглянул в сторону «Джейн» – там не могло быть много людей, – потом на меня и не мог не заметить, что мороженое стекает у меня по руке.

– У меня есть идея получше, – сказал он.

Так мы оказались на пляже, который был всего в нескольких минутах езды от Мейн-стрит, за столом для пикника с видом на озеро. На заднем сиденье машины я обтерла руки бумажным полотенцем и каким-то дезинфицирующим средством, которое оказалось в бардачке, и теперь уже не боялась перепачкать мороженым все, к чему прикасаюсь. Несмотря на позднее время, на пляже было многолюдно, и в закусочной стояла очередь.

«Интересно, сейчас работает только Люси или ей помогает и Элиот?» – подумала я.

Как будто прочитав мои мысли, отец повертел в руках стаканчик, выбирая с какой стороны откусить, и спросил:

– Тебе нравится работа?

Я поняла, что открывается замечательная возможность сказать ему, что я попробовала, но работа мне не совсем подходит. Может быть, после такого разговора с ним я могла бы снова зайти в административное помещение, уволиться и решить проблему еще до ужина.

– В том-то и штука, – сказала я. Отец поднял брови и откусил от своего почти уже съеденного мороженого. – Нисколько не сомневаюсь, что работа на пляже – ценнейший опыт. Но я считаю, что сейчас она мне не вполне подходит. И может быть, подобно Уоррену, мне надо сосредоточиться на академических… – Исчерпав доводы, я умолкла, хотя ничто меня не отвлекало и говорить не мешало. Отец не отрываясь смотрел на меня и, вероятно, видел насквозь.

– Скажи-ка, малыш, – спросил он, доев мороженое, – я тебе когда-нибудь рассказывал, как я ненавидел юридический факультет, когда только поступил?

– Нет, – ответила я. Мне это никогда и в голову не приходило. Отец редко говорил о себе, так что большинство историй о нем я слышала либо от мамы, либо от дедушки, когда он к нам приезжал.

– Ненавидел, – сказал он, потянулся со своей ложкой к тому, что оставалось от моего мороженого, и наклонил мой рожок к себе. – Я не то что твой брат. Учеба давалась мне нелегко. Чтобы успевать на юридическом факультете, я света белого не видел. Поступив туда, решил, что совершил величайшую в жизни ошибку. Хотел уйти.

– Но ты выдержал, – продолжила я, чувствуя, к чему он клонит.

– Выдержал, – подтвердил он. – И как только перестал бояться, полюбил право. А если бы не остался, то никогда не встретил бы твою маму.

Эту историю – о том, как мои родители познакомились во время какого-то ужина на Манхэттене, – я уже слышала. Отец в то время учился на третьем курсе юридического факультета Колумбийского университета, а мама только что станцевала в «Щелкунчике».

– Да, – сказала я, чувствуя, что не так-то просто будет расстаться с работой, – но в этом случае…

– Что тебя не устраивает в этой работе? В чем, собственно, ее главный недостаток? – Отец снова потянулся ложкой к рожку, который я ему отдала, потеряв интерес к мороженому. Я не могла сказать, что работа мне не нравится только потому, что моя бывшая лучшая подруга жестко со мной обходится.

– Все устраивает, – ответила я наконец.

Отец улыбнулся, и я заметила морщинки вокруг его голубых глаз (кстати, цвет своих я унаследовала от него).

– Значит, ты выдержишь. И, возможно, из этого выйдет что-нибудь путное.

В этом я сильно сомневалась, но понимала, что от работы избавиться не удастся. Я посмотрела на закусочную, с ужасом представляя, как вернусь туда завтра.

– Может быть. – Я старалась, чтобы в моих словах было как можно больше энтузиазма, но – даже я это понимала – получилось довольно вяло.

Отец посмеялся, взъерошил мне волосы, как бывало, когда я была маленькая.

– Пошли, – он встал, слегка поморщившись от боли, и отбросил стаканчик в сторону. – Поехали домой.

После ужина откуда ни возьмись небо закрыли тучи, и пошел дождь. Он застал меня врасплох. Поразительно, как быстро теплая солнечная погода вдруг сменилась грозой, – прекрасный пример того, как в нашем мире все быстротечно.

Я укрылась на террасе и, утирая с лица капли дождя, сбросила шлепанцы в кучу обуви возле двери. Выходя из дома, чтобы вынести мусор, я думала, что под зонтом не промокну, но едва оказалась на улице, как ветер усилился и дождь полил как из ведра.

– Все нормально? – не отрываясь от книги, поинтересовался Уоррен.

– Вымокла наполовину, – сказала я, садясь напротив него.

На террасе, кроме нас, никого не было. Родители читали в доме, а Джелси, всегда уверявшая, что не боится грозы, при первых же раскатах грома ушла к себе и уже, по-видимому, легла спать в шумопоглощающих наушниках отца, которые ей были велики.

Уоррен снова погрузился в чтение, а я подтянула колени к груди, обхватила их руками и смотрела на пелену дождя. Меня нисколько не пугали грозы, и я всегда с удовольствием наблюдала их с застекленной террасы – тут я была в безопасности, но в то же время как будто не дома, и могла наблюдать за вспышками молний, слышать раскаты грома, но не мокнуть под дождем. Слушая стук ливня по крыше, я вдруг забеспокоилась о псе, которого не видела уже несколько дней. Я надеялась, что он вернулся к своим хозяевам, а если нет, то ему хватит ума укрыться от непогоды. Хотя в этом я сомневалась. Я привыкла к нему, и мне было неприятно думать, что он вымокнет.

– Мама говорит, Кроссби теперь наши соседи. – Уоррен выделил маркером абзац в книге и взглянул на меня. – Генри и Дерек.

– Дэви, – поправила я.

– Ты об этом не упоминала, – продолжил Уоррен нараспев, желая вовлечь меня в разговор. Я пожалела, что у меня нет шумопоглощающих наушников.

– И что? – Я скрестила ноги, потом вернула их в исходное положение и подумала: почему мы вообще говорим об этом?

– Ты его уже видела? – Уоррен продолжал выделять что-то маркером. Не зная его, можно было подумать, что он не понимает, что мучит меня своими расспросами, но он мало того, что понимал, так еще и получал от этого удовольствие.

– Пару раз, – ответила я, перебирая пальцами мокрые волосы. – Не знаю, было так странно. – Я вспоминала наши встречи с Генри этим летом, и ни одна из них не подходила для серьезного разговора или извинений.

– Странно? – повторил Уоррен. – Потому что вы встречались, когда тебе было… двенадцать! – Он ухмыльнулся и покачал головой.

– Потому что… – начала я, но тут раздался сильный удар грома, заставивший нас обоих вздрогнуть. Уоррен выронил маркер, и тот покатился по столу. Схватив его и зажав между пальцами, я стала им играть.

– Что потому что?.. – Уоррен взглянул на меня и жестом попросил вернуть маркер, но я сделала вид, что этого не заметила.

– Не знаю, – огрызнулась я. Мне не хотелось говорить об этом и тем более обсуждать с братом. – Тебе-то какое дело? – наконец спросила я. – И с каких это пор мы обсуждаем с тобой подобные вещи?

– Не обсуждаем, – Уоррен пожал плечами и покровительственным тоном продолжил, – тебя это явно беспокоит, и я дал тебе возможность выговориться, только и всего.

Я понимала, что дальше развивать эту тему бессмысленно, надо просто уйти и закончить разговор. Но что-то в его выражении лица подсказывало мне, что он знает гораздо больше меня. В отношении некоторых – если не большинства – вещей так оно и было. Но не всех. Уоррен был не особо общителен, выходные проводил с учебниками или работая над своими проектами. У него никогда не было подружки, во всяком случае я об этом ничего не слышала. На выпускной бал он пошел со своей напарницей по учебе, таким же Уорреном, только в юбке. Оба они говорили, что хотят исследовать эту традицию как культурный эксперимент, и после бала вместе написали о нем статью для продвинутой группы по психологии, получившую национальную премию.

– Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, – сказала я. Возможно, оттого что брат не привык слышать такое, он повернулся ко мне. Я понимала, что надо остановиться, но продолжала иронизировать, и сама себе была противна. – Чтобы разорвать отношения, надо сначала их завести.

Даже в полумраке застекленной террасы было видно, как Уоррен слегка покраснел. Я же знала, что пожалею о сказанном.

– Да будет тебе известно, – сказал он сухо, листая страницы учебника слишком быстро для того, чтобы разобрать написанное, – я решил сосредоточиться на учебе.

– Знаю, – быстро ответила я, пытаясь сгладить свою резкость.

– Нет смысла заводить отношения с людьми, с которыми все равно ничего не выйдет, – продолжал он тем же тоном.

Я уже собралась уйти в дом, но чем-то сказанное братом меня задело.

– Ну откуда ты знаешь? – спросила я.

Он посмотрел на меня и нахмурился.

– Знаю что?

– Ты сказал, что не хочешь тратить время на людей, с которыми все равно ничего не выйдет, – напомнила я, и он кивнул. – Но как ты можешь знать, что с ними ничего не выйдет, пока не попробуешь?

Уоррен открыл рот, но промолчал. Я представляла себе, с какой бешеной скоростью его мозг будущего юриста выстраивает логическую цепочку доказательств, продумывает ответы на возможные вопросы. Брат вздохнул, собираясь что-то сказать, но передумал.

– Не знаю, – сказал он наконец.

Я хотела уйти в дом, но, глядя на брата, сидящего в полумраке с книжкой, знания из которой не понадобятся ему еще несколько месяцев, а то и лет, раздумала и подтолкнула к нему маркер. Он улыбнулся мне и схватил его. Я снова села, брат стал просматривать книжку, выделяя абзацы и проверяя, не упустил ли чего-нибудь важного. За окном уютно шумел дождь.

Глава 13

Пять лет назад

Это было не свидание, но то, что с тех пор я для себя называла днем, когда мы с велосипедами шли домой из бассейна с накинутыми на плечи мокрыми полотенцами. Мы просто вместе смотрели кино, и в этом не было чего-то особенного. Тогда почему я так нервничаю, сидя рядом с ним в темноте кинотеатра «Аутпост»? Сюжет фильма едва занимал меня, потому что я всецело была поглощена мыслью, что рядом со мной сидит Генри, внимательно наблюдала за каждым его движением, прислушивалась к ровному дыханию. Между нами был только подлокотник кресла, и я размышляла, положить ли на него руку. Положит ли он поверх свою? Мне так хотелось, чтобы он взял меня за руку.

Лето без Люси на деле оказалось не таким уж невыносимым, как я ожидала, главным образом благодаря Генри. Первые несколько недель мы провели вместе – долгие дни на пляже, в бассейне или в лесу, куда Генри таскал меня, чтобы показать камень или насекомое, от которых, по его заверению, у меня «снесет крышу». Во время дождя, когда взрослые не хотели везти нас в «Страуд-молл» или в боулинг на Поконо-лейнс, мы проводили время в доме на дереве. Иногда заходил Элиот, и мы втроем играли во что-то вроде покера. Эту игру Элиот изобрел сам. У меня получалось не так хорошо, как в другие карточные игры, потому что Генри всегда понимал, когда я блефую, но так и не раскрыл секрета, каким образом.

С Люси мы обычно обменивались косметикой, смотрели фильмы о танцевальных группах поддержки, угощали друг друга конфетами. Генри же утверждал, что неспособен различить по вкусу драже «скитлс» разных цветов. Теперь мне не с кем было обсуждать статьи из старых номеров журнала «Семнадцать», в которых я тщательно изучала каждую страницу. Несмотря на все это, с Генри было интересно.

Но на прошлой неделе что-то стало меняться. Началось все на плоту. Деревянный плот, стоявший напротив пляжа, был довольно большой, на нем одновременно могло поместиться человек десять, хотя спасатели принимались дуть в свои свистки, если там набиралось больше пяти или собравшиеся начинали сталкивать друг друга в воду. Мы с Генри устраивали гонки, которые ближе к вечеру становились все сложнее. Последнее состязание – кто быстрее доплывет от плота до берега, пробежит по берегу до киоска, обогнет его, добежит обратно до воды и вернется на плот – довело нас обоих до изнеможения. Мы лежали, отдыхая, на плоту, и мне показалось, что Генри заснул.

Чтобы его разбудить, я выжала на него несколько капель воды из косы. То ли Генри действительно заснул, то ли умело притворялся, но он не шевельнулся. Больше мне выжать не удалось, и я обмакнула кончик косы в воду и стала на него брызгать, но он по-прежнему не реагировал. Решив, что он спит и нехорошо над ним издеваться, я стала смахивать капли с его лица, и тут он открыл глаза и посмотрел на меня. Так, глядя друг на друга, мы замерли на мгновение, и тогда я впервые заметила, какие у него красивые глаза. Вдруг мне захотелось, чтобы он меня поцеловал.

Эта мысль была так неожиданна, что я отпрянула от него, и мы стали говорить – причем оба довольно громко – о разных посторонних вещах. Но что-то произошло, и мне кажется, мы оба это почувствовали, потому что через несколько дней, когда мы с Генри шли с велосипедами домой, он спросил меня, не соглашусь ли я сходить вместе с ним в кино.

Теперь, сидя в темноте кинотеатра, я старалась смотреть вперед, глубоко дышать и успокоить бешеный стук сердца. Я нисколько не следила за происходящим на экране, но чувствовала, что дело там идет к развязке. Мне стало грустно, что я попусту разволновалась, как вдруг Генри протянул руку над разделявшим нас подлокотником, взял меня за руку, и наши пальцы переплелись.

Тут я поняла, что все изменилось. Мы с Генри оказались на первом свидании. И мы уже были не просто друзья.

Глава 14

– Мне… – Женщина в ярко-розовом велюровом капюшоне замолчала и, прищурившись в раздумье стала разглядывать меню, барабаня пальцами по прилавку закусочной. – Диетическую пепси, маленькую коробку жареной картошки и стакан с кубиком льда, – сказала она наконец.

Элиот стоял у меня за спиной. Кухонная лопатка свисала у него сбоку, он всецело погрузился в сюжет толстой книжки в бумажной обложке, которую держал в руках.

– Жареная картошка! – крикнула я ему. Он кивнул и отложил книжку. Пробивая чек, я объяснила женщине:

– У нас только диетическая пепси. И пятнадцать центов за лед.

– Прекрасно, – пожала плечами она.

Я убедилась, что не забыла добавить налог, чего не делала в три первых дня работы. Фред, узнав об этом, покраснел сильнее обычного, и ему пришлось провести день без рыбалки, весь день сидя в кабинете, проверяя выручку и вполголоса ругаясь.

– Пять девяносто пять. – Женщина дала мне шесть долларов, я положила купюры в кассу и подтолкнула к ней по прилавку монету в десять центов, которую она опустила в почти пустую копилку для чаевых.

– Спасибо, – сказала я. – Будет готово через пять минут.

Я повернулась к стоявшему за спиной аппарату с газировкой и стала наполнять стакан. Подождала, пока осядет пена, и снова нажала на кнопку. Я работала здесь всего неделю, но азы уже освоила.

Я решила, что уж лучше гнев Люси, чем разочарование отца, и старалась извлечь из этой работы как можно больше пользы для себя. Научилась пользоваться внушавшей мне страх профессиональной кофеваркой, обслуживая пожилых клиентов, заходивших в закусочную ровно в полдесятого выпить кофе без кофеина после «тренировки» – прогулки с утяжелителями. Методом проб и ошибок научилась обращаться с жаровней, получив при этом несколько мелких ожогов на предплечье, но зато поняв, как уберечься от летящих во все стороны капель горячего масла.

– Это пляж, – сказал мне Элиот на третий день, когда поток посетителей иссяк и он стал учить меня, как обращаться с грилем. – Главное – тут повсюду попадает песок. А кому нужен песок в чизбургере?

Я подумала и скорчила рожу.

– Мне точно не нужен.

– Никому не нужен, – сказал он, – уж поверь.

Проработав с Элиотом несколько дней, я, к своему удивлению, обнаружила, что он мне нравится. Я опасалась, что парень примет сторону Люси и станет шпынять меня, чтобы сделать ей приятное. Но он держался в строне от конфликта, за что я ему была благодарна. Элиот терпеливо объяснял мне, что к чему, с ним было легко говорить, хотя иногда он горячился, особенно если дело касалось, как он это называл, «жесткой научной фантастики».

– Видишь? – спрашивал Элиот, виртуозно переворачивая бургер большой металлической лопаткой, словно недавно пересмотрел фильм «Коктейль»[7]. Я одобрительно улыбалась, пытаясь показать, какое сильное впечатление это на меня производит.

– Люди заказывают картошку, потому что она в индивидуальной упаковке. Но бургеры мы подаем на тарелках. И если ты собираешься поставить тарелку на полотенце, в нее неизбежно попадет песок. Это данность.

Я научилась готовить бургеры, хотя едва ли собираюсь готовить их самостоятельно дома. Узнала, сколько льда класть в содовую, как обращаться с кассовым аппаратом, как открывать закусочную утром и закрывать вечером. Но самое главное – я еще больше убедилась, что Люси до сих пор точит на меня зуб.

Поняла я это, разумеется, давно, еще когда мы дружили. Все знали, что она несколько лет находилась в натянутых отношениях с Мишель Хофман, и кто-то спросил их напрямую, из-за чего они ссорятся. Оказалось, что ни одна не может вспомнить, с чего все началось. Люси всегда четко разделяла, что хорошо, а что плохо, и вот я оказалась «плохой». Она почти не замечала меня, а когда приходилось давать мне указания, делала это через Элиота.

Кроме того, после нескольких смен я поняла, что она ужасно хочет завести с кем-нибудь роман, поэтому изо всех сил флиртует с каждым более-менее привлекательным покупателем мужского пола и уже успела собрать целую коллекцию телефонных номеров. Я бы не поверила, если бы сама не была тому свидетельницей. В пору нашей дружбы мы обе в присутствии ребят были стеснительны и немногословны. И, несмотря на то, что у меня несколько раз бывали отношения с парнями, я такой и осталась. Но Люси за эти пять лет избавилась от всяких следов застенчивости. Ее товарищеские отношения с Элиотом и дружелюбие к посетителям, особенно мужчинам, делали нашу с ней молчаливую отчужденность особенно заметной. Она заговаривала со мной только в случае крайней необходимости, так что, когда мы оставались наедине, в помещении стояла полная тишина. Она либо уходила говорить по телефону, либо читала, причем держала журнал так, чтобы я не могла заглянуть ей через плечо и увидеть ее ответы на вопросы в анкетах «Космополитена».

Я протирала и без того чистые столы и смотрела на часы, стараясь прикинуть, сколько осталось до конца смены. Но было что-то грустное в этом молчании, особенно если учесть, что раньше, когда мы дружили, нам всегда было о чем поговорить. Мама частенько упрекала нас в том, что мы болтушки, но Люси неизменно отвечала одно и то же – что мы не видим друг друга бóльшую часть года и нам надо обсудить новости, накопившиеся за девять месяцев. А теперь мы молчали. И молчание грозовым облаком висело в воздухе. Мне так отчаянно хотелось поговорить хоть с кем-нибудь, что я пробовала говорить с сидевшим на высоком стуле спасателем Лиландом, далеко не самым приятным собеседником, поскольку основная часть его ответов – независимо от того, что говорила я, – представляла собой вариации вроде «совершенно», «ни в коем случае» и «этот шум я слышал».

Спасателей было трое – Лиланд, Рейчел и Айви – и все они работали по одному. Рейчел и Айви знали друг друга по колледжу, старались держаться вместе и в свободное время заходили в закусочную за бутылкой воды или диетической кока-колой. Со мной они были не слишком любезны, но все же в их дежурство мне было спокойней, так как я по-прежнему сомневалась, что Лиланду, парню не от мира сего, можно доверять спасение людей.

Я поставила на прилавок бутылку диетической содовой и повернула пластиковую крышечку. Рядом с бутылкой поставила стаканчик со льдом и подтолкнула и то, и другое по прилавку к покупательнице как раз в тот момент, когда Элиот позвонил в колокольчик, оповещая, что картошка готова. Я взяла теплую коробочку. От запаха жареного у меня заурчало в животе. Я щедро посолила картошку и поставила рядом с бутылкой. Покупательница, заказавшая все это, говорила по телефону, но взяла заказ, беззвучно сказала губами «спасибо» и направилась обратно к своему полотенцу. Я посмотрела на почти пустой пляж и стала переминаться с ноги на ногу, чтобы согреться. Утро выдалось пасмурное, со времени открытия у нас было всего три покупателя. Люси тоже работала в эту смену, но примерно полчаса назад ушла разговаривать по мобильному и пока не вернулась. Я растерла ладонями предплечья, пожалев, что, в отличие от Люси, Элиота и Лиланда, не надела этим утром поверх форменной футболки свитер с длинными рукавами.

Если бы на работу я приезжала на велосипеде, как остальные, я бы, конечно, оделась потеплее. Но я по-прежнему ездила на машине, несмотря на то что мама уже несколько раз повторила мне, что это нехорошо, когда одна машина стоит на автостоянке пляжа целый день. И хотя отец починил старый мамин велосипед и я теперь могла на нем ездить, он пока стоял в гараже. Вряд ли можно совсем разучиться ездить на велосипеде, но я не торопилась это проверять.

– Холодно? – рядом со мной на прилавок уселся Элиот.

– Немного, – сказала я и сделала глоток шоколада, который приготовила для себя. Оказалось, что он уже остыл, и теплее от него мне не стало.

– Может, там что-нибудь найдется, – сказал Элиот, указывая под прилавок.

– Не знаю, – сказала я с сомнением и вытащила оттуда коробку с забытыми вещами, куда уже не раз залезала за неделю работы в закусочной. Лето еще только начиналось, а коробка уже была полна до краев. Я покопалась в ней, удивляясь, что только люди не ухитряются забывать. Я хочу сказать, как можно уйти с пляжа, оставив лифчик от купального костюма? Единственная теплая вещь, оказавшаяся в коробке, – страшный белый свитер с надписью на груди зелеными буквами: «Учителя, делайте это вместе с классом!».

Элиот одобрительно кивнул.

– Чудесно, – сказал он.

По правде сказать, выглядела я ужасно, но тут подул ветер и последние отдыхающие, остававшиеся на пляже, поднялись и стали складывать покрывала. Я снова поежилась и начала натягивать свитер.

– Говорят, вы с Генри встретились, – сказал Элиот.

Я замерла, размышляя, нельзя ли оставаться с головой в свитере до тех пор, пока не придумаю, что ответить. Вряд ли можно было спрятаться в нем и при этом не показаться странной. Я просунула голову в ворот и пригладила волосы, боясь покраснеть, но чувствовала, что это все-таки происходит. Как это я упустила из виду, что Элиот и Генри – по-прежнему друзья?! Интересно, о какой из наших встреч Генри рассказал Элиоту? Или, может быть, обо всех?

– Гм, да, – сказала я, задвигая коробку с забытыми вещами снова под прилавок. – Пару раз.

Я посмотрела на Элиота в надежде, что он без моей просьбы сообщит, что именно Генри сказал о наших встречах.

– Так… – начала я, но остановилась. Я не знала, как спросить об этом и не поставить себя в дурацкое положение. К тому же об этом нашем разговоре могло стать известно Генри. – Неважно, – пробормотала я, прислонилась спиной к прилавку и сделала большой глоток остывшего шоколада.

– Кажется, ты застала его врасплох, – сказал Элиот, качая головой. – А он плохо переносит подобные ситуации, такой уж характер.

Я кивнула, как будто вполне поняла, хотя недоумевала, что бы это могло значить, и пожалела, что нельзя спросить об этом напрямик. Но прежде чем я успела что-то сказать, в дверь служебного входа влетела Люси и почти одновременно в окне показалось красное лицо Фреда.

– Боже мой, – сказала Люси, – я замерзаю! – Она взглянула на меня, потом на мой свитер и подняла брови. Фред в это время уронил коробку с рыболовными снастями на прилавок с таким грохотом, что мы все вздрогнули.

– Здравствуйте, Фред. – Элиот спрыгнул с прилавка (сидеть на котором не разрешалось) и, вероятно, желая произвести на Фреда благоприятное впечатление, стал поправлять пакеты с чипсами.

– Здравствуйте! – Люси засунула телефон в задний карман джинсов и небрежно прислонилась к прилавку, как будто никуда не уходила. – Как рыбалка?

– Не очень, – сказал Фред со вздохом. – Кажется, рыбы про меня все поняли. – Он указал на меня. – Ты готова к пятнице?

Я недоуменно посмотрела на него, надеясь, что вот-вот пойму, о чем он спрашивает.

– К пятнице? – переспросила я наконец.

– «Кино под звездами», – Фред произнес это так, что стало ясно: каждое слово должно начинаться с большой буквы. – Я тебе в первый твой рабочий день говорил, что ты будешь проводить первый сеанс в эту пятницу. – И он уронил на прилавок стопку объявлений.

Раз в месяц на большом экране, установленном на песке у воды, показывали «кино под звездами». Люди приносили покрывала, стулья и, как следует из названия, смотрели фильм прямо под открытым небом. Я и сама ходила на эти сеансы раньше, но на них обычно крутили старые фильмы, которые мне были не интересны.

Я посмотрела на афишу, прочла название фильма «А что же Боб?», дату и время. Фред говорил, что я должна что-то с этим делать, но я рассчитывала, что у меня будет больше трех дней на подготовку.

– Ладно, – медленно продолжила я, – так что конкретно надо сделать?

– В конце прошлого лета мы тут попали в трудное положение, – сказал Фред, и они с Люси посмотрели на Элиота, который побагровел.

– Вы сами позволили мне выбирать фильмы, – парировал он. – Если хотели чего-то особенного, так бы и сказали.

– Посещаемость под конец лета была очень, очень низкая, – продолжал Фред. – Так что мы ищем фильмы, которые собрали бы нам публику. Кино для семейного просмотра. – Он сердито взглянул на Элиота. – Насчет первого фильма уже решено, но тебе предстоит выбрать два следующих. И помоги распространить по городку листовки. Остальные тоже могут подключиться, – с этими словами он и подтолкнул к нам по прилавку стопку афиш.

– О, – сказала я. Задание показалось мне не таким уж ужасным. – Ладно.

– Хорошо, – сказал Фред, забирая коробку со снастями, посмотрел на почти пустой пляж и покачал головой. – Когда нет покупателей, втроем здесь делать нечего. Двое из вас могут идти домой, если хотите. Сами решайте, кто останется. – Он кивнул и направился к автостоянке.

Едва он отошел, Люси повернулась ко мне и Элиоту.

– Только не я, – быстро проговорила она.

Я и вздохнуть не успела.

– Только не я, – эхом отозвался Элиот.

Я пожала плечами.

– Наверно, это значит, что остаюсь я, – у меня не было возражений, поскольку работа здесь в одиночку, в сущности, была тем же самым, что и с Люси: разговаривать не с кем, а нервотрепки меньше.

– Не слишком напрягайся с этими фильмами, – сказал Элиот, когда Люси мимо него прошла к крючкам с одеждой. – Это не бог весть какое событие.

– Не буду, – ответила я. – Кажется, это выполнимо. Но что все-таки случилось в прошлом году?

Элиот снова покраснел, а Люси вернулась к нам и, посмотрев на экран мобильного, сказала:

– Фред назначил Элиота ответственным за выбор фильмов. – Она впервые обратилась ко мне напрямую с нашей первой встречи в этом году, поэтому я только кивнула, боясь нарушить хрупкое равновесие, побудившее Люси к такому поступку.

– Он сказал «летние фильмы», – стал оправдываться Элиот. – Он сказал «что-нибудь о пляже». Ну я и…

– Элиот выбрал «Челюсти», – сказала Люси, по-прежнему глядя в телефон, а не на меня, и покачала головой. – Чтобы показывать на пляже, прямо у воды. Одного ребенка пришлось вывести, так он кричал.

Элиот закашлялся.

– Как бы то ни было, – громко произнес он, – дело в том, что…

– А затем, – продолжала Люси, взглянув на меня и снова уткнувшись в телефон, – он выбрал какие-то ужасные научно-фантастические фильмы, о которых никто не слышал.

– «Дюна» – это классика, – горячо запротестовал Элиот, хотя я заметила, что он стал краснее обычного. – И там, как и просил Фред, акул не было.

– Там песчаные чудовища, – устало сказала Люси. – И снова… мы были на пляже. Снова выводили плачущих детей.

– Но из этого мы должны вынести урок, – начал Элиот, – что…

– А третий фильм… – Люси покачала головой, – показывать такое детям с родителями!

– Послушайте, – Элиот повернулся ко мне, как будто представлял дело в суде, – два первых фильма оказались неподходящими, тогда я стал искать в интернете самый популярный фильм о лете. И все равно выбрал неудачно.

Я обернулась к Люси, которая снова качала головой.

– «Грязные танцы», – пояснила она, – матери шестилетних детей посмотрели без всякого восторга.

– Поэтому, – Элиот принял вид человека, которому очень хочется сменить тему разговора, – когда будешь выбирать, спроси сначала Фреда. Вступительная речь должна быть краткой, и все будет хорошо.

– Вступительная речь? – переспросила я, чувствуя, как вспотели ладони. – Что ты хочешь этим сказать?

– Ну, пока, – крикнула Люси, помахав на прощание, закинула сумку на плечо и вышла. Элиот проводил ее взглядом и еще некоторое время смотрел на дверь.

– Элиот, – напомнила я ему о себе. Он быстро повернулся ко мне и поправил очки – я заметила, он так делал, когда был смущен или взволнован. – Какая еще вступительная речь?

– Да, – сказал он, – не бог весть что. Просто перед началом встаешь, говоришь о фильме несколько слов и сообщаешь зрителям, до которого часа работает закусочная. Ничего сложного, – закончил он, уходя.

Я кивнула и попыталась улыбнуться. Сердце колотилось. Не станет ли это выступление перед фильмом поводом расстаться, наконец, с этой работой? Выступать перед публикой я не умела, сколько себя помнила. С одним или двумя людьми я общалась прекрасно, но когда их становилось много, на меня было просто жалко смотреть – я запиналась, потела и тряслась, и поэтому всеми силами старалась избегать подобных ситуаций. Я просто не представляла себе, как встану и выступлю перед зрителями.

Остаток дня тянулся долго, в закусочную зашли всего два покупателя, оба заказали горячие напитки. Стрелка часов приблизилась к пяти, и я стала готовиться к закрытию: протерла прилавки, посчитала выручку, собрала кассовые чеки, почистила и выключила кофеварку. Я уже была готова опустить и запереть решетку, как вдруг услышала:

– Подождите! Вы еще работаете?

В следующий момент краснолицый (но не чета Фреду) человек среднего возраста подбежал к прилавку, неся на спине маленького мальчика.

– Извините, – хрипло выдохнул он, поставил сына на землю и, тяжело дыша, облокотился о прилавок. – Мы старались успеть до пяти. – Ребенок, ростом чуть выше прилавка, внимательно смотрел на меня. – Кертис потерял лопатку. Ведь потерянные и найденные вещи здесь хранятся?

– О, – сказала я, радуясь тому, что из-за них не придется включать оборудование и готовить молочный коктейль или жареную картошку. – Конечно, сейчас посмотрим, – я вытащила коробку потерянных вещей и поставила ее на прилавок.

Отец и сын стали в ней рыться. Наконец лицо ребенка расплылось в широкой улыбке и он ликующе поднял над собой красную пластиковую лопатку.

– Огромное вам спасибо, – сказал отец и легко усадил ребенка на спину. – Прямо не знаю, что бы он без нее делал.

Я кивнула, улыбнулась и, убирая коробку на место, заглянула в нее еще раз. Мне пришло в голову, что каждая из этих забытых вещей когда-то была важна и дорога для своего хозяина. И для их воссоединения всего-то и надо, чтобы ее кто-то нашел и вернул владельцу. Я сняла свитер с надписью «Учителя, делайте это вместе с классом», тщательно сложила, положила обратно в коробку и закрыла закусочную.

Глава 15

– Не могу я это сделать. – Я стояла перед закусочной рядом с Элиотом, глядя на людей, собравшихся в сумерках на пляже перед экраном и расстилавших покрывала и полотенца. В небе начинали появляться звезды. Почти полная луна висела над озером и как будто с сомнением смотрела на свое отражение в воде. Вечер для кино под открытым небом выдался идеальный, но мне казалось, что у меня сейчас разрыв сердца случится.

– Все будет хорошо, – успокаивал Элиот. Он обернулся к Люси, которая хмурилась, глядя на машину для попкорна, которую мы использовали в тот вечер. – Правда же?

– Так, я понятия не имею, как с этим обращаться. – Люси тыкала в металлическое приспособление на верхушке машины. Она посмотрела на Элиота. – А ты?

– Серьезно, – продолжала я, заметив, что говорю странным сдавленным голосом. Я прислонилась к прилавку, догадываясь, что Люси закатывает глаза, но мне было все равно. Я не сомневалась, что вот-вот упаду в обморок, что само по себе, с учетом сложившихся обстоятельств было совсем неплохо. Если это со мной произойдет, мне не придется выступать перед фильмом со вступительной речью.

– Все нормально? – спросил Элиот, внимательно глядя на меня. – Ты что-то немного позеленела.

– Тейлор! – на песке стояла мама, махая мне рукой. Родители расположились в самой середине пляжа. На нашем огромном белом покрывале прямо посередине болтали Джелси с отцом, считавшим, что шезлонги – для слабаков и пожилых. Рядом с ними Уоррен, светя себе фонариком, читал книжку. Все они настояли на том, чтобы прийти, хоть я и пыталась их отговорить. Мне было неловко слушать мамины рассуждения о моей роли на этом сеансе, которые лишний раз показывали, как мало поводов гордиться собой я даю родителям. Мы всегда ходили на выступления Джелси, на имитацию судебных прений, в которых Уоррен выигрывал призы за мастерство. Но помимо обязательных мероприятий, связанных с переходом из средней школы в старшую, мне никогда не приходилось выступать перед публикой.

Я помахала маме в ответ, прикидывая, чего бы стоило уломать Уоррена выступить вместо меня. Он без труда говорил перед публикой и свою прощальную речь перед учителями произнес без сучка и задоринки.

– Инструкция к нему есть? – спросил Элиот, наклоняясь к попкорн-машине, на которую по-прежнему беспомощно смотрела Люси.

– А можешь ты это сделать вместо меня? – в отчаянии спросила я у Элиота. – Потому что, мне кажется, я упаду в обморок.

– Нет, – быстро сказала Люси, качая головой. – Фред не хочет выпускать Элиота к публике, так как люди могут вспомнить его выступления прошлым летом и уйти.

Фред уехал на рыбалку, и я подумала, что вряд ли он об этом узнает, но промолчала. Просить Люси я не хотела, заранее зная, что она откажет, поэтому только кивнула и поежилась, глядя на заготовку речи, написанную на листочке. Я собрала о фильме всю имеющуюся в сети информацию, но все равно не надеялась на помощь подсказок.

Лиланд, ставший на этот вечер киномехаником, неторопливо прохаживался мимо.

– Так каков план? – спросил он. – Мы ко всему готовы?

Я в ужасе посмотрела на часы в закусочной – казалось, у меня будет больше времени на подготовку – и вспоминала, как следует дышать. Часы показывали почти полдевятого. Мы встретились взглядами с Люси, и она, с интересом посмотрев на меня, изогнула бровь.

– Хорошо, – сказала я, удивляясь, почему говорю это, поскольку чувствовала, что меня в любой момент меня может стошнить.

– Ну, желаю тебе, – сказал Лиланд и побежал в импровизированную кинобудку на другом конце пляжа.

– Удачи, – напутствовал Элиот и медленно пошел со мной к экрану. – Не забудь сказать про следующий сеанс и что закусочная будет открыта еще полчаса. Да, и чтобы они мобильники отключили.

– Ага, – пробормотала я.

Голова кружилась, сердце билось так сильно, что люди в переднем ряду должны были слышать его стук.

– Ну, вперед, – сказал Элиот.

Я не двинулась с места, и тогда он слегка подтолкнул меня локтем.

– Ага, – повторила я, набрала воздуха, заставила себя сделать шаг, потом другой и так дошла до середины экрана.

– Здравствуйте, – начала я, но мало кто повернулся на мое приветствие. Можно было подумать, что это сыграет мне на руку, но нет, нисколько, потому что я поняла, что мне придется говорить громче. – Здравствуйте, – повторила я, на этот раз громче, и увидела, что люди с интересом поворачиваются ко мне. Среди собравшихся я увидела брата, выключившего свой фонарик. – Меня зовут Тейлор Эдвардс, я работаю в закусочной. – Я взглянула на листок в руках, который слегка дрожал. Молчание затягивалось, меня охватывала паника. – Добро пожаловать в «Кино под звездами», – наконец выговорила я, посмотрела на зрителей, увидела множество обращенных на себя глаз и запаниковала еще сильней. На лбу выступили капли пота, я их чувствовала. – Сегодня мы показываем фильм «А что же Боб?», который… Билл Мюррей, – я судорожно вспомнила факты из сети. – 1991 год, старая школа, комедия, классика. – Захотелось убежать, но я будто приросла к месту. Со стороны закусочной послышалось тихое тарахтение, и я поняла, что она еще работает – вероятно, Люси удалось запустить машину для изготовления попкорна.

– Итак… – я снова посмотрела на зрителей, многие из которых теперь глядели на меня скептически, а мои домашние – с тревогой. И тут возле кинобудки ясно, будто в свете софитов, я увидела Генри и Дэви. В глазах Генри я заметила жалость, что для меня было даже хуже, чем ужас в глазах Уоррена. Я снова посмотрела в листок, но текст расплывался перед глазами. Я не могла прочесть ни слова и чувствовала, что молчание угнетает, а паника охватывает меня все сильней и я вот-вот заплáчу.

– Так что спасибо, что пришли, – каким-то чудом рядом со мной оказался Элиот, улыбаясь собравшимся, как будто ничего не случилось. – Закусочная будет открыта еще полчаса, так что не забудьте зайти за попкорном. И пожалуйста, выключите мобильники. Приятного просмотра!

Послышались жидкие аплодисменты, и через мгновение на экране появился текст предупреждения ФБР. Элиот подтолкнул меня в сторону закусочной. Коленки у меня дрожали так, что, казалось, я упаду.

– Наверное, надо было тебя предварительно послушать. Я не поверил, что ты не можешь говорить перед публикой. – Элиот глядел на меня с сочувствием. По-видимому, он хотел меня приободрить, но мне стало только еще хуже. Я понимала, что надо посмеяться над всем этим и по крайней мере поблагодарить Элиота за то, что выручил. Но мне стало стыдно и его признание того, что я выступила ужасно, не помогало.

– Спасибо, – пробормотала я, стараясь не встречаться с ним взглядом и понимая, что надо убираться отсюда как можно скорее. – Я только должна… Сейчас вернусь.

– Тейлор! – Я услышала за спиной крик Элиота, но мне было все равно. Быстро пройдя мимо людей, смеявшихся шуткам Билла Мюррея, я направилась прямо к автостоянке, чтобы уехать домой, а утром позвонить Джиллиан и уволиться.

– Едешь куда-то? – Я резко обернулась и увидела возле мусорного контейнера Люси с мешком в руке. Она забросила его в контейнер и, сложив руки на груди, повернулась ко мне.

– Нет, – запинаясь, проговорила я и подумала, что мне нечего пугаться, все равно завтра же уволюсь. – Я только…

– Потому что это было бы действительно погано, если бы ты вот так бросила нас с Элиотом. Кстати, не твои ли родители там? – Люси смотрела мне прямо в глаза, как бы ожидая, что я буду отрицать это. Я не могла не заметить, что всякий раз, как она затевала разговор со мной, он был о том, какой я ужасный человек. – Ты, конечно, хотела что-то взять в машине, – продолжала она, с грохотом захлопнув крышку контейнера. – Иначе было бы ужасно, если бы ты уехала, не объяснившись, когда люди тебя ждут. – Даже в царившем на стоянке полумраке – к тому времени уже совсем стемнело – я видела ее сердитое лицо и понимала, что́ она имеет в виду и что речь шла вовсе не о том, что происходило в данный момент.

– Я… – Каждое слово давалось с трудом. – Я действительно напортачила, – наконец сумела сказать я. – И не знаю, как туда вернуться.

Люси вздохнула и покачала головой.

– Тейлор, это ерунда, – сказала она. Этим летом она еще ни разу так мягко со мной не разговаривала. – До этого никому нет дела. Никто даже и не вспомнит. – Она улыбнулась и пошла к закусочной. Я посмотрела на машину и поняла, что если теперь уеду, то лучше мне не станет. Более того, у меня было ощущение, что станет только хуже.

Вернувшись к закусочной, я вошла через служебный вход. Элиот пробивал кому-то две содовые и попкорн и, увидев меня, улыбнулся. Я занялась подравниванием стопок стаканов, но, казалось, покупатели вообще меня не замечают и не узнают во мне девушку, которая только что провалила вводную речь.

Я встретилась взглядом с Люси, управлявшей машиной для попкорна, и она мне слегка кивнула, но этот кивок мог заметить только тот, кто его ждал.

* * *

Через полчаса мы запирали закусочную. Киносеанс на пляже, судя по всему, проходил успешно. Резкость изображения на экране пропадала пока всего два раза, что, по заверению Элиота, указывало на то, что Лиланд по сравнению с прошлым летом превзошел себя.

Люси, уходившая на несколько минут, вернулась из туалета в джинсовой мини-юбке и необычно накрашенная.

– Ого, – отреагировал Элиот, а я дернула за висячий замок, чтобы убедиться, что он защелкнулся. – Я хотел сказать… ну, знаешь… Куда это ты собралась?

– На свидание, – ответила Люси, и тут зазвонил ее мобильный. Она вытащила телефон и так широко улыбнулась, что на ее щеке появилась ямочка. – Ну, пока, ребята, – попрощалась она, посмотрела мне в глаза и направилась к автостоянке, а я отметила, что она впервые простилась и со мной тоже.

Элиот все с той же тоской смотрел вслед Люси, а я дернула замок еще раз, хотя он явно защелкнулся.

– Будешь смотреть фильм? – спросила я. Элиот отвернулся от меня и поспешно надел очки.

– Нет, – ответил он. – Я люблю смотреть с самого начала. Кажется, уже много пропустил.

Я взяла листочек с заготовленным выступлением.

– У меня тут есть содержание, если хочешь. Прямо из «Википедии».

Элиот слабо улыбнулся.

– Спасибо. Увидимся завтра, Тейлор.

Я кивнула и, глядя ему вслед, поняла, что это правда – я остаюсь и, может быть, впервые в жизни, столкнувшись с трудностями, не сбегаю.

Держа в руках шлепанцы и пригибаясь, чтобы не мешать зрителям, я пошла по пляжу к покрывалу, на котором расположилась семья, и села рядом с отцом. Мама сидела ближе к экрану спиной к нам, рядом с Джелси, которая во время сеанса не переставала растягиваться. Книжка Уоррена лежала рядом с ним. Казалось, он был совершенно поглощен фильмом – рот приоткрыт, глаза прикованы к экрану. Я бросила шлепанцы и смахнула рукой с одеяла песок. Исчерпав способы отвлекать себя от мыслей о своем провальном выступлении, я посмотрела на отца, на его освещенное луной и мерцанием экрана лицо. Но на нем не было осуждения, разочарования или других эмоций, которые я боялась увидеть.

– В другой раз получится, малыш, – сказал он, взъерошил мне волосы, кивнул на экран и улыбнулся. – Видела этот фильм? Довольно смешной, – он повернулся к экрану и засмеялся. – Билла Мюррея привязали к корабельной мачте.

Я вытянула ноги, оперлась на руки, постаралась сосредоточиться на фильме, и вскоре смеялась со всеми остальными.

Глава 16

– Тейлор! Проснись и пой. Петушок пропел давно.

Когда я была маленькая, я не понимала, при чем тут петушок, и этим очень веселила отца. Но сегодня было воскресенье, мой выходной, и я хотела поспать.

– Нет, – простонала я в подушку.

– Вставай, – сказал отец и открыл шторы. Звякнули кольца, скользя по металлической штанге, и в комнате стало светло. – Пора вставать.

– Что? – спросила я, крепко закрыв глаза, не понимая, что происходит. – Нет. Почему?

– Сюрприз. – Отец пощекотал мои пятки, торчавшие из-под одеяла. Я против собственной воли захихикала: место было самое чувствительное к щекотке. Я подергала ногами под одеялом и услышала, как отец выходит из комнаты. – Жду тебя на улице, – сказал он, – через пять минут.

Я попробовала закрыть глаза и снова заснуть, но поняла, что ничего не выйдет. Щекотка и яркий свет в комнате пробудили меня окончательно. Я открыла глаза, села и посмотрела на часы. Было девять утра. Называется, поспала в выходной день.

Вчера после фиаско со вступительной речью я снова вышла на работу и день прошел хорошо: Люси относилась ко мне чуть дружелюбней, чем прежде, и никто не напоминал, как я опозорилась. Но сегодня я была рада провести день вдали от места своего последнего унижения и планировала поспать до полудня, а потом, может быть, почитать журнал, позагорать на причале. Но у вселенной были на меня другие планы.

Через десять минут я прошла через кухню и по дороге мельком взглянула на календарь. Не верилось, что уже наступил июнь. Отец расхаживал по крыльцу и выглядел вполне бодрым, несмотря на то что в последнее время вставал поздно и, когда я уходила на работу, еще спал.

– Так что за сюрприз? – спросила я, выходя на террасу и оглядываясь. Все было как обычно, на подъездной дорожке стояли машины. Я стала подозревать, что отец выманил меня из постели хитростью.

– Так… – Он потер руки и улыбнулся. На нем были майка-поло, а не строгая сорочка, как обычно в Коннектикуте, брюки цвета хаки и старые легкие ботинки. – Честно говоря, не такой уж это сюрприз. Скорее, прогулка.

Я посмотрела на него.

– Прогулка?

– Да, – сказал он, – поедем, позавтракаем. – Он посмотрел на меня, явно ожидая реакции, но я думала только о том, что еще очень рано, что меня разбудили, когда я хотела поспать, и что мне обещали сюрприз. – Тебе нужен хороший завтрак, – сказал отец, видимо, таким тоном, каким убеждал присяжных в суде. – День может оказаться богатым событиями. – Я по-прежнему не двигалась, и он добавил, улыбнувшись: – Я угощаю.

Через двадцать минут я сидела за столиком у окна, напротив отца, в «Поконо-кофе-шоп», известном также как закусочная. За годы, что меня здесь не было, заведение нисколько не изменилось: стены, отделанные деревянными панелями, красные перегородки с потрескавшейся кожей, на столах бутылки со сливками, из которых нужно было выдавливать содержимое – этим мы без конца развлекались с Уорреном, когда были маленькие. На стенах – фотографии в рамах с видами Лейк-Финикса в разные годы, на ближайшей к нам был изображен какой-то парад красавиц с прическами по моде сороковых годов, с лентами через плечо поверх купальных костюмов и на высоких каблуках. Красотки улыбались в камеру, выстроившись на пляже.

– Что тут вкусненького? – Отец открыл большое меню в пластиковой обложке. Я заглянула в свое и обнаружила, что с тех пор, как я была здесь в последний раз, в нем ничего не изменилось, хотя именно за последние пять лет были сделаны важные открытия, касающиеся холестерина и насыщенных жиров. Возможно, владельцы сочли, что добавление в меню более здоровых блюд повредит репутации заведения – в конце концов, надпись у двери гласила: «Сюда входите. Отсюда выкатывайтесь».

– Все вкусненькое, – честно сказала я, пробегая глазами по списку блюд, приготовленных из мяса с яйцом. Каждый день на этой неделе я выбегала на работу так поздно, что завтракала в машине гранолой.

– Вы уже выбрали? – К нашему столику подошла официантка средних лет, на шее – очки на цепочке, карандаш наготове над блокнотом, на красной форменной футболке наколка с именем Анджела.

Отец заказал черничные оладьи с беконом, а я то же, что и всегда – омлет «Поконо», известный тем, что готовится из яиц и разных видов мяса и сыра, но без овощей.

Анджела кивнула и, уходя, записала наш заказ. Я посмотрела на отца, сидящего напротив, и вдруг поняла, что мы остались с ним один на один.

Не то чтобы мы с ним никогда не ели наедине – мороженое, например, столько раз, что и не сосчитать. Но редко бывало так, что я пользовалась его вниманием безраздельно, чтобы не было ни брата, ни сестры, ни постоянного жужжания телефона. Я подумала, что пора сделать то, о чем размышляла со времени нашей поездки в больницу, – сказать, что люблю его. Но только я собралась это сделать, как снова появилась Анджела с кофейником, налила нам обоим по чашке кофе, и я поняла, что момент упущен.

Отец отпил кофе, поморщился и, глядя на меня, поднял брови.

– Ого, – заметил он серьезно, – всю следующую неделю, наверное, спать не буду.

– Крепкий? – спросила я, добавила в кофе сливки и размешала сахар. Отец, глядя на меня, кивнул. Я любила кофе, если удавалось придать ему вкус, лишь отдаленно напоминающий его истинный. Попробовав, что получилось, я почувствовала, что напиток по-прежнему очень крепкий, несмотря на сливки и сахар.

– Так, вот теперь я проснулась, – заключила я и добавила еще сливок, не столько чтобы сделать кофе менее крепким, сколько потому, что мне нравилось выжимать сливки из бутылки.

Наступило молчание. Пытаясь придумать тему для разговора, я взглянула на подставку под тарелки с рекламой местных фирм и надписью «Восторг гостя» в центре, а еще с размещенным на ней кроссвордом-судоку и несколькими вопросами, которые, вероятно, должны были помочь нерешительным посетителям завести беседу: «Какой ваш любимый фильм?», «Кем вы хотели стать, когда вырастете?», «Ваше любимое блюдо?», «Какое ваше самое приятное воспоминание?», «Где вы любите путешествовать?». Я посмотрела на отца – он тоже разглядывал подставку.

– Что скажешь? – Он кивком указал на нее. – Попробуем?

Когда принесли заказ, мы успели разгадать судоку. Отец набросился на оладьи, а я попробовала омлет. Пытаясь сосредоточиться на сочетании вкуса мяса и сыра, я все время возвращалась к вопросам, напечатанным на подставке и, перечитав их снова, поняла, что не знаю, как бы ответил на них отец. Он сидел напротив меня, добавлял сироп в оладьи, постукивал чашкой, чтобы ему налили еще кофе, и я понимала, – хоть мне и не хотелось об этом думать, – что скоро его уже нельзя будет ни о чем спросить. Поэтому мне казалось чрезвычайно важным сделать это именно сейчас.

– Итак, – сказала я, слегка отодвигая тарелку и глядя на первый вопрос, – ваш любимый фильм? – Едва спросив, я поняла, что знаю ответ, и мы в один голос произнесли: «Касабланка».

– Верно. – Отец покачал головой. – Не могу поверить, что никто из моих детей его не видел. От первого до последнего кадра – бесподобный фильм.

– Я посмотрю, – пообещала я. Потом я часто повторяла эти слова, когда он упрекал меня в том, что я все никак не посмотрю «Касабланку». Но сейчас я точно намеревалась его посмотреть.

– Впрочем, – задумчиво сказал отец, – наверное, лучше смотреть его на большом экране. Все это говорят. У меня никогда не было такой возможности. – Глядя на меня, он приподнял брови. – Ты ведь знаешь содержание?

– Конечно, – поспешно выпалила я, но ему, видимо, показалось, что я слишком долго обдумывала ответ.

– Действие разворачивается в начале Второй мировой войны, – сказал отец и откинулся на спинку стула, – в неоккупированном французском Марокко.

Когда мы вернулись на Причальную, я и наелась досыта, и успела выслушать рассказ отца о «Касабланке». Он пустился в ностальгические воспоминания о музыке, и тут на повороте улицы к нашему дому что-то привлекло мое внимание.

– Пап! – закричала я. Отец резко затормозил, и меня бросило вперед.

– Что? – спросил он, глядя по сторонам. – Что такое?

Прямо посередине нашей подъездной дорожки лежал знакомый пес.

– Это тот самый, – сказала я, выйдя из машины и закрыв дверь. В ярком солнечном свете пес казался особенно грязным, и я впервые усомнилась, что у него есть хозяева, к которым он мог бы вернуться. Я подошла к нему, и он помахал хвостом. Это меня удивило, поскольку до сих пор при наших встречах я вела себя вовсе не дружелюбно. Возможно, у него была удивительная способность прощать или, что более вероятно, короткая память.

Я взяла его за ошейник и оттащила на обочину. Отец проехал мимо нас.

– Это правда тот пес? – поинтересовался он, когда мы шли от машины к дому. Я кивнула. Как я и думала, он пошел за нами. Видимо, подъездная дорожка казалась ему чем-то вроде дороги в светлое будущее.

– Да, – подтвердила я и остановилась. Пес тоже остановился и сел возле меня. Я нагнулась и стала рассматривать именную бирку, надеясь, что на поцарапанном золотистом диске удастся прочесть адрес или телефонный номер хозяина, которому можно было бы вернуть животное. Но на бирке было написано только: «Мерфи». Что-то мне это напоминало, но что именно? – Тот же самый.

– Никаких сведений? – спросил отец, поморщившись, медленно наклонился и присел на корточки перед псом.

– Ни адреса, ни владельца, – сообщила я. – Только кличка – Мерфи. – Услышав ее, пес перестал чесаться и сел, вытянувшись и стуча хвостом по земле.

– Привет, – тихо сказал отец, обратившись к псу, положил руку ему на голову и почесал между ушами, – между нами говоря, пахнешь ты не слишком приятно.

– Так что нам делать? – вслух подумала я, вспоминая телепередачи о приютах для животных и ветеринарных клиниках, ведь сама я с ними никогда не сталкивалась.

– Наверное, – отец не очень уверенно поднялся, – первым делом надо поговорить с соседями, узнать, не их ли это питомец. Ну а если никто его не признает своим… Кажется, в Маунтинвью есть приют для животных.

– Что происходит? – спросила Джелси, выйдя на террасу. На ней были розовый сарафан и сандалии, волосы распущены по плечам. Она увидела пса и выпучила глаза. – Мы что, завели собаку? – Последнее слово она произнесла громче остальных и с неподдельным восторгом, как нормальный ребенок, а не человек, иногда ведущий себя как взрослый.

– Нет, – хором ответили мы с отцом.

– О, – Джелси помрачнела.

– Надо приниматься за работу. – Отец собрался зайти в дом. Он по-прежнему работал над тем делом, и грузовички «ФедЭкс» по-прежнему привозили папки из его фирмы. Теперь это бывало уже не каждый день, а раза два-три в неделю. В последнее время отец закрывал экран ноутбука, если кто-то из нас подходил к нему, и это заставило Уоррена предположить, что отец тратит также немало времени и на другой загадочный проект.

– Разберешься с этим, Тейлор? – спросил отец, кивнув в сторону пса, который чесал за ухом задней лапой, вовсе не подозревая, что решается его судьба.

– Конечно, – ответила я, хотя было бы гораздо лучше, если бы этим вопросом занялся кто-нибудь другой, поскольку мои знания о собаках исчерпывались сведениями, полученными из телешоу про животных. Уходя опрашивать соседей, я увидела стоявшую на террасе сестру. В ее возрасте, находясь в Лейк-Финиксе, бóльшую часть времени я проводила вне дома, с Генри и Люси. Сестра последний раз побывала здесь еще совсем маленькой, к тому же она с трудом заводила друзей. Я взглянула на соседний дом и вспомнила девочку из автобуса.

– Джелси, пойдем со мной, – крикнула я ей. – И захвати печенье.

Глава 17

Еще подходя к крыльцу, мы услышали спор, не услышать который было просто невозможно – так громко звучали голоса участников.

– Ты знал, к чему это приведет! – кричала женщина дрожащим от злости голосом. – Я тебе говорила, еще когда мы находились под прикрытием. Ты убил этим Сашу, бессердечный ублюдок!

Я снова посмотрела на парадную дверь и, сделав шаг, встала между нею и младшей сестрой.

– Под прикрытием? Кто же это поселился с нами по соседству?

– Не знаю, – тихо ответила я, делая шаг назад. – Может быть…

– Ты не можешь винить в этом меня, – послышался мужской голос. – Если бы в Минске ты сделала что требовалось, мы бы не оказались здесь!

Женщина задохнулась от негодования.

– Как ты смеешь приплетать сюда Минск?! – закричала она. – Это просто… – Наступила тишина, и вдруг она продолжила уже совершенно спокойно: – Не знаю. По-моему, это чересчур.

Джелси, глядя на меня, нахмурилась, а я в полной растерянности только покачала головой и подумала, что со своими расспросами к этим соседям лучше зайти в другой раз. У нас с собой даже не было овсяного печенья, чтобы постучаться к ним под предлогом обычного соседского визита вежливости. Мама сказала, что выкинула его, когда оно пролежало неделю, и никто так к нему так и не притронулся.

– Давай зайдем как-нибудь в другой раз, – предложила я, отступая назад. Сестра подергала пса за импровизированный поводок – привязанную к ошейнику розовую атласную ленту.

– Эй, привет! – Я увидела женщину в джинсах и футболке с надписью «Туда и сюда» и с длинными белокурыми волосами, стоявшую в дверях на парадном крыльце. На вид ей было лет тридцать пять, она прикрывала глаза от солнца ладонью. – Вы чего-то хотели, девочки?

– Что тут происходит? – Из дома вышел мужчина-афроамериканец, ровесник женщины, и встал рядом с нею. Увидев нас, он улыбнулся и приветственно поднял руку. Одет он был так же, если не считать надписи на футболке – «Zancou Chiken»[8].

– Мы… гм, – сказала я, сделала шаг вперед и принялась разглядывать пару, все еще пытаясь понять, о чем спорили эти люди, совершенно не похожие на шпионов. Но настоящие шпионы наверняка выглядят как самые рядовые горожане.

– Мы хотели кое о чем спросить. Но если сейчас не самое подходящее вовремя… – Они непонимающе посмотрели на меня. – Вы, наверно, заняты, – попробовала я объясниться. – Мы не хотели бы вас беспокоить. – Они по-прежнему смотрели на меня, и я решила подсказать. – Минск…

– А! – Женщина расхохоталась. – Надеюсь, вы не подумали, что это по-настоящему. Мы просто работали.

– Работали? – удивленно спросила Джелси и сделала крошечный шажок вперед.

– Хуже того, – сказал мужчина, качая головой. – Мы сценаристы. Меня, кстати, зовут Джеф Гарднер.

– Ким, – представилась женщина и помахала левой рукой, на которой блеснуло кольцо.

– Здравствуйте. – Я испытала невероятное облегчение оттого, что наши соседи не служат в разведке. – Меня зовут Тейлор, это моя сестра Джелси. Мы вот тут живем, – я указала на дом за живой изгородью, разделявшей наши участки.

– Соседи! – Джеф широко улыбнулся. – Рад познакомиться, Тейлор и… – Он остановился, глядя на мою сестру. – Как ты сказала, Келси?

Подобная ситуация с именем сестры случалась уже многократно, и я всякий раз радовалась, что ношу имя, которое все знают и которое легко расслышать и запомнить. Мама, назвав сестру именем знаменитой балерины, такого рода трудностей не предусмотрела. Вероятно, она полагала, что это имя имеет гораздо бо льшую известность.

– Джелси, – повторила я громче. – Начинается на «Дж».

– Рада познакомиться с вами обеими, – Ким задержалась взглядом на сестре, улыбнулась и, повернувшись в дом, позвала: – Нора!

Через секунду дверь с сеткой распахнулась и на крыльцо вышла девочка, которую я видела несколько дней назад – черные курчавые волосы, кожа цвета кофе с молоком. Она смотрела сердито, в отличие от своих родителей, которые, по-видимому, были очень рады с нами познакомиться.

– Это наша дочь Нора, – представила Ким, подталкивая девочку вперед, пока та не оказалась рядом с ней. – Это наши соседки, – продолжала она, – Тейлор и Джелси.

Нора, нахмурившись, посмотрела сначала на меня, на Джелси, потом на пса.

– Что с вашей собакой? – спросила она.

Джелси, нахмурившись, посмотрела на Нору, дернула за ленту, подтащив пса чуть ближе к себе.

– Ничего, – ответила Джелси. – А что?

Нора кивнула на него и сморщила нос, как будто все и так было понятно.

– Вся шерсть свалялась, – заметила она.

– Вот поэтому-то мы и пришли, – быстро заговорила я, стараясь опередить Джелси, которая готова была выступить в защиту бездомного животного. – Мы недавно нашли этого пса возле дома. Адреса на бирке нет, мы подумали, может, это кого-то из соседей.

Джеф покачал головой:

– Нет, не наш. А в других домах еще не спрашивали?

– Пока нет, – просияв, сказала я. – Туда сейчас тоже зайдем. – Мы все постояли еще немного, не зная, как продолжить разговор. Ким оглянулась на дверь, и я подумала, что ей, наверное, надо возвращаться к работе.

– Значит, – спросила я, когда затянувшееся молчание стало совсем неловким, – пишете сценарии? Круто! – О сценаристах я знала только по фильмам, в которых они постоянно ходили на деловые обеды со знаменитостями и комкали листы исписанной бумаги, чтобы швырнуть в стену.

– Ну, насчет писать… не знаю, – пошутил Джеф, – но на оплату счетов хватает. Мы бóльшую часть года проводим в Лос-Анджелесе. Первое лето здесь.

Я кивнула и посмотрела на Джелси. Сестра следила за Мерфи, который снова чесал за ухом. Я понятия не имела, как заводят себе друзей двенадцатилетние, и никогда не видела, как это получается у Джелси, но решила, что сделала все возможное, чтобы ей помочь.

– Хорошо. – Глядя на сестру, я приподняла брови. – Нам, пожалуй, пора…

– У него микрочип! – предположила Ким и, глядя на пса, щелкнула пальцами. – Возможно, ему вживили микрочип. Вы проверяли?

– Нет, – ответила я, мне это и в голову не могло прийти. – А вы не знаете, где бы это можно выяснить?

– В приютах для животных, у ветеринаров, – сказал Джеф. – И еще это делают во всех зоомагазинах. Здесь есть «Купи слона» или что-то в этом роде.

Ким повернулась к Джефу и вопросительно посмотрела на него.

– Откуда ты знаешь?

– Заходил туда на днях, когда ездил за пиццей, – ответил он. – Разговаривал с девушкой, которая там работает.

Теперь и Нора тоже посмотрела на отца.

– Зачем? – спросила она.

– Подумал, – продолжал Джеф, воодушевляясь, – что из нее получился бы замечательный персонаж. Может быть, для пилотного телевизионного проекта. Подумать только, с какими разными людьми ей приходится сталкиваться!

Ким радостно покивала и заговорила одновременно с Джефом.

– Мне это нравится, – поддержала его она. – А что если она еще и детектив? Борется со злом, в свободное от работы время раскрывает преступления.

Джеф повернулся к ней, и они заговорили так, будто забыли об остальных.

– И животные тоже помогают, – сказал он. – Помогают раскрывать преступления. – Ким и Джеф посмотрели друг на друга, улыбнулись и обернулись к нам.

– Очень рады с вами познакомиться, – подытожила Ким. – Удачи в поисках. – А Джеф махнул нам рукой, и оба они буквально побежали в дом. Через мгновение я услышала постукивание клавишей на двух клавиатурах.

– Пошли, Джелси. – Я повернулась, чтобы уйти. – Рада была познакомиться, – сказала я неприветливой Норе, которая по-прежнему стояла со сложенными на груди руками. Я знала эту повадку, но сама так стала себя вести, наверно, лет с четырнадцати. Может, когда растешь в Лос-Анджелесе, развиваешься быстрее.

– Ну вот… – обиженно произнесла Нора, когда мы уже прошли несколько шагов по подъездной дорожке. Джелси обернулась, и так же, как Нора, сложила руки на груди. – Вам нравится местный пляж?

– Наверное. – Джелси пожала плечами. – У меня сестра там работает, – к моему удивлению с гордостью сообщила она.

На Нору это не произвело должного впечатления. Она взглянула на меня, потом на Джелси.

– Хочешь, сходим, искупаемся? – спросила Нора. – Мне ужасно скучно.

– Мне тоже. – Джелси, видимо, совсем забыла о поисках хозяина бездомной собаки. – Делать тут совершенно нечего. Мама даже заставляет меня играть в теннис.

Нора выпучила глаза:

– И меня тоже! Дурацкая игра.

– Точно, – подтвердила Джелси.

– Совершенно, – заключила Нора.

Я уже знала, каким будет продолжение этого разговора, поэтому перехватила поводок-ленту у Джелси, и та с легкостью его отдала.

– Пока, – сказала я.

Джелси помахала мне рукой через плечо и, не оборачиваясь, продолжила разговор.

Мерфи было очень важно обнюхать все камни на подъездной дорожке Гарднеров, но я потянула его на улицу, довольная тем, что Джелси, возможно, подружится с Норой и что мой план удался. Я прошла с псом до поворота к дому Кроссби, но, судя по всему, там никого не было – шторы задернуты, ни машин на подъездной дорожке, ни людей в палатке.

Я повела пса к нашему дому, думая о том, что бы я сделала, если бы кто-то все-таки оказался дома у Генри. Хотелось думать, что у меня бы хватило мужества подняться на крыльцо и позвонить в колокольчик. С нашей последней встречи в «Джейн» я думала о нем больше, чем следовало бы, ведь он по-прежнему был ужасно зол на меня (и не зря). К тому же завел подружку. Но я все равно много о нем думала.

Оказавшись на нашей подъездной дорожке, Мерфи побежал вперед, натягивая импровизированный поводок. Я привязала его у крыльца и вошла на террасу, где на своем обычном месте, хмурясь и глядя на экран компьютера, сидел отец. Рядом, положив ноги на стул, читал учебник Уоррен.

– Привет, – брат оторвался от книги, предварительно налепив на страницу закладку. Он привстал и посмотрел на подъездную дорожку. – Что это? – испуганно спросил Уоррен. – Почему там собака?

– Не волнуйся, – успокоила я его. Отец еле заметно мне улыбнулся. – Это самый безобидный пес на свете. Ничего страшного. Серьезно.

– Хорошо, – кивнул Уоррен, будто речь шла о чем-то несущественном, но по-прежнему не сводил глаз с крыльца. Наигранно небрежным движением брат передвинул свой стул подальше от двери. – Конечно.

– Хозяева не нашлись? – спросил отец.

– Во всяком случае, в этом доме их нет, – ответила я. – Но мы познакомились с соседями. Там живет девочка, ровесница Джелси.

– Замечательно, – улыбнулся отец. – Ну а что же пес?

– Собираюсь отвезти его в зоомагазин, – сказала я, – и проверить, нет ли у него микрочипа.

– Хорошая мысль. – Отец одобрительно кивнул. Я подумала, не рассказать ли ему, что идею подкинул сосед-сценарист, но решила, что не стоит. – Сынок, – отец повернулся к Уоррену, – ты, кажется, хотел съездить в библиотеку?

Брат закашлялся и снова посмотрел на крыльцо.

– Да, я упоминал об этом, – подтвердил он. – Но, поразмыслив, думаю, что лучше…

– Да едем же, – предложила я. – Пса к тебе не подпущу, обещаю.

– Дело вовсе не в этом, – пробормотал Уоррен и покраснел так, что цвет лица стал почти таким же, как его рубашка-поло. – Только возьму бумажник. – Он направился в дом, а отец улыбнулся мне.

– Видишь, – заметил он, – намечается экскурсия. Я же говорил тебе, день будет богат событиями. – Он нажал еще несколько клавиш на клавиатуре и откинулся на спинку стула. – Будете рядом с «Хенсонз», купи мне, пожалуйста, лакричных палочек.

* * *

Через десять минут мы с Уорреном и Мерфи приехали в «Купи слона». Брат все время держался шага на три позади нас, по-прежнему опасаясь, что пес может в любой момент превратиться в зверя-убийцу. Отец был прав насчет запаха от Мерфи – нам пришлось ехать с открытыми окнами.

В небольшом магазине стояли клетки с птицами, большой полный рыбок аквариум, в вольере вдоль стены играли котята, а все остальное место занимали аксессуары для ухода за животными. Мне показалось, что позади кассы есть уголок для мытья и стрижки собак. За прилавком никого не оказалось, как не было и звонка, чтобы вызвать продавца. Я посмотрела по сторонам. Громко кричала какая-то птица, по-видимому, подражая автомобильному сигналу.

– Есть кто-нибудь? – позвал Уоррен, и птица закричала еще громче.

– Иду, иду, извините, – послышался голос из глубины магазина. Дверь открылась, и из подсобного помещения в магазин вошла девушка в белой футболке, джинсах и красном фартуке с надписью «Купи слона». Я видела ее раньше – это она предлагала свой телефон, когда отцу стало плохо.

Девушка была примерно моего возраста, с голубыми глазами, миловидным лицом, длинными рыжими волосами, заплетенными в косички. Улыбаясь, она посмотрела на меня, потом на Уоррена.

– Что вам угодно? – Я заметила, что на ее фартуке вышито имя Венди.

– Знаете… – начала я и тут же услышала, как странно закашлялся Уоррен. Он не отрываясь смотрел на Венди и, по-видимому, пытался что-то сказать, но безуспешно. – Мы нашли этого пса, – сказала я и взгромоздила Мерфи на прилавок, где он сразу сел и стал смотреть по сторонам. К моему удивлению, брат не отошел, а продолжал стоять совсем рядом с собакой. – Мы не знаем, откуда он, – продолжала я. – Говорят, вы можете проверить, не вживлен ли ему микрочип.

– Верно, – повторил за мной Уоррен, снова обретя дар речи, – микрочип.

– Ты потерялся, дружище? – Венди обратилась к псу. Не обращая внимания на запах, она почесала ему за ухом. Пес закрыл глаза и застучал хвостом по лежавшей на прилавке стопке буклетов о противоблошиных ошейниках. – Сейчас проверим, это несложно. – Венди достала из-под прилавка устройство, похожее на пульт дистанционного управления, половину одной грани которого занимал экран. Этим устройством она провела вдоль спины Мерфи, другой рукой почесывая ему за ухом. Когда устройство оказалось над лопаткой, раздался звуковой сигнал. – Ну вот, – сказала Венди, улыбаясь нам с Уорреном. Я заметила, как брат улыбнулся в ответ, но поздно – Венди уже успела сесть в кресло на колесиках, на котором подъехала к компьютеру.

– Так мы теперь узнаем, чей он? – спросила я, наклоняясь к сидевшему псу и пытаясь увидеть на экране то, на что смотрела Венди.

– Пока нет, – сказала она. – Сейчас мы знаем лишь номер микрочипа. Теперь проверю по базе данных, в которой указан адрес нашего друга.

– Или подруги, – предположила я, поскольку в пользу того, что это кобель, говорил лишь голубой цвет ошейника Мерфи. Венди полистала страницы базы, встала и подняла передние лапы пса.

– Нет, – заключила она, – это определенно друг. – Она снова села и стала печатать.

– А вы знаете, что имя Венди впервые употребили в 1904 году? – вдруг торопливо спросил Уоррен. – Благодаря пьесе Джеймса Барри «Питер и Венди», которая позже получила название «Питер Пэн».

Мы с Венди с усмешкой посмотрели на Уоррена. Я уже готова была сказать, что брат перегрелся сегодня на солнце, или что-нибудь в этом роде, но Венди ответила с широкой улыбкой:

– Не знала, спасибо.

Уоррен кивнул и, лишь стараясь казаться небрежным, робко спросил:

– А вы давно здесь работаете?

– Около месяца. – Венди, мельком взглянув на него, снова стала смотреть на экран компьютера. – Хочу немного подзаработать, пока осенью не начнутся занятия в университете.

– О! – Лицо Уоррена оказалось практически перед мордой пса, так низко он наклонился над прилавком, желая поддержать разговор. Мерфи, воспользовавшись возможностью, лизнул Уоррена в ухо, и надо отдать должное брату, который лишь слегка отпрянул. – А где вы учитесь?

– В Страудсбергском государственном, – ответила Венди, глядя на экран компьютера. – Там великолепная ветеринарная программа.

– Отлично, – продолжил Уоррен, пытаясь уклониться от пса, который уже энергично лизал ему лицо. – Просто здорово.

Я уставилась на брата, пытаясь скрыть удивление. Уоррен был снобом и свысока смотрел на всех, кто учился в государственных колледжах, и это только усугубилось после его поступления в университет. Я слышала, что он рассматривал Стэнфорд как запасной вариант, если не пройдет по конкурсу в «Лигу плюща»[9]. То, что он так отозвался о колледже, о котором, несомненно, никогда не слышал, было для него в высшей степени нехарактерно. Но, опять-таки, я никогда не видела, как брат общается с девушками.

– Хорошо, – сказала Венди и наклонилась ближе к экрану, – похоже, нашлось.

– Отлично, – подтвердила я и подумала, что на следующем этапе, вероятно, придется поговорить с хозяевами пса, которым я была готова его вернуть.

– Микрочип, – сообщила Венди, листая базу данных, – вживили здесь, так что пес местный. Это хорошо. Адрес хозяев… – Она помолчала. – Лейк-Финикс, Причальная улица, дом 84. – Венди посмотрела на нас и улыбнулась, а я уставилась на нее в полной уверенности, что ослышалась. – Это недалеко отсюда, – добавила она. – Могу распечатать маршрут.

– Я знаю, где это, – вымолвила я, глядя на пса. Теперь я поняла, почему он так стремился на нашу подъездную дорожку. – Это наш дом.

Через два часа мы все трое возвращались домой. Пса основательно почистили, и теперь от него едва уловимо пахло шампунем для собак. Грумер, видимо, не учел, что Мерфи – кобель, и теперь у него между ушами торчал хвостик, собранный розовой резинкой в горошек. Мы накупили целый пакет аксессуаров, в том числе миски для корма и воды, лежак, поводок и корм. Я не предполагала, что мы оставим Мерфи у себя, но когда Венди стала собирать для нас «самое необходимое», Уоррен неотступно следовал за ней по магазину, соглашался со всем, что она выбирала, и даже не советовался со мной. И только в машине по дороге домой, когда Мерфи высовывался в окно и дышал, вывалив язык, я позволила себе заметить:

– Не могу поверить.

– Знаю, – сказал Уоррен и покачал головой. И от меня не укрылось мечтательное выражение его лица. – Видимо, чип вживили жильцы, снимавшие у нас дом прошлым летом, – заключил Уоррен. – Венди говорит, что информацию о чипе внесли именно тогда.

– Мерфи – их фамилия, – вспомнила я. – Довольно убедительное доказательство.

Я остановилась на светофоре и подумала, что имя Венди брат произнес таким тоном, каким обычно говорил об истории возникновения будок для взимания пошлины на дорогах или лампочек накаливания.

– Так что случилось? – спросила я, снова набирая скорость, хоть и знала, что Уоррен, у которого обычно был готов ответ на любой вопрос, на этот ответить не сможет. – Они оставили его в конце лета? – И я почувствовала, как все во мне закипает при мысли о воровавших специи, бессердечных жильцах, которые так обращаются с животными. – Просто бросили его возле дома?

Уоррен пожал плечами.

– Может быть, он убежал, – предположил брат тоном человека, который все тщательно сопоставляет, взвешивая факты. – Мы не знаем, как все было. Скажем маме, а она им позвонит. Может быть, все это просто недоразумение.

– Возможно, – согласилась я, хотя и не верила в это.

Я свернула на нашу улицу, и, когда мы подъезжали к дому, Мерфи сел на консоль между нами, потянулся вперед, глядя на дом, и энергично завилял хвостом. На подъездной дорожке он заволновался еще сильнее. Его поведение гораздо больше, чем информация из базы данных, подтверждало, что дом пса именно здесь. Мерфи понимал, где находится, и отчаянно хотел вернуться. Я заглушила двигатель, и, как только открыла заднюю дверь, пес пулей вылетел из машины и помчался прямо к крыльцу в восторге от того, что наконец нашел дорогу домой.

Истина и дерзновение

Глава 18

Было два часа ночи, но я не спала. Вдруг зазвонил мобильный. Я понятия не имела, почему мне не спится, но подозревала, что отец был не так уж неправ, когда за завтраком говорил, что после такого крепкого кофе неделя бессонницы обеспечена. Я не спала уже несколько часов, потому что человек, у которого нет друзей, рано ложится спать даже в такие насыщенные событиями дни, потому что ему не с кем их обсудить.

Маму огорчило не только то, что Уоррен без разрешения привел в дом Мерфи, но и то, что прошлогодние жильцы бросили собаку. Она не смогла им дозвониться по оставшемуся у нее номеру телефона, но позвонила отцу Генри и выяснила, что Мерфи въехали в дом со щенком и держали собаку все прошлое лето. Мистер Кроссби вспомнил это, потому что песик несколько раз забирался к ним в помойку, и Мерфи по этому поводу не особенно тревожились.

Джелси, узнав, что пес вернулся домой с нами, пришла в восторг, хотя мама не переставала повторять, что собака у нас временно. Отец ничего определенного не сказал, но я заметила, что во время ужина он подкармливал пса, а когда убрали тарелки и Мерфи запрыгнул к отцу на колени, он его не прогнал и стал чесать ему уши, пока тот не заскулил от удовольствия.

К счастью, Мерфи был приучен к жизни в доме, более того – именно в нашем доме. Он знал его та хорошо, что было как-то не по себе, когда он устраивался перед окнами, выходящими на улицу, прижимал нос к стеклу и клал голову на лапы. Джелси умоляла родителей разрешить собаке спать в ее комнате, но мама не позволила и определила место для лежака возле кухни. Когда все уснули, я стала прислушиваться, не скулит ли пес, но было тихо, он спал, вероятно, крепче меня той ночью.

Я повернулась на бок и, глядя в окно на небо, усыпанное звездами, некоторое время решала, попробовать все же заснуть или включить свет и почитать. И тут зазвонил телефон.

Это было так странно, что я не сразу ответила на звонок, а какое-то время смотрела на свечение на комоде и слушала рингтон. Когда телефон заиграл снова, я быстро вскочила с постели и схватила его, пока звонок не перебудил весь дом, а главное, маму, которая спала очень чутко. Номер оказался незнакомый, и я решила, что звонят по ошибке, потому что мне не с кем было разговаривать в два часа ночи, но все-таки ответила.

– Алло, – тихо сказала я и села с телефоном в дальний угол кровати, будто от этого голос звучал тише. Мне довольно долго не отвечали.

– Кто это? – спросил шепелявый девичий голос.

– Тейлор, – медленно проговорила я. – Кто говорит?

– Вот черт, – пробормотала девушка на другом конце линии, и я сразу поняла кто это.

– Люси? – спросила я и услышала, как та глубоко вздохнула.

– Да, – сказала она. – Что?

– Не знаю, – сказала я, не понимая, почему мы ведем этот разговор. – Это ты мне позвонила.

Она снова вздохнула, послышался какой-то шорох, потом она сказала:

– Уронила телефон. В общем, мне надо, чтобы ты приехала на пляж.

– Зачем? – спросила я, испугавшись, что не заперла как следует закусочную или что-нибудь в этом роде. Хотя все равно было не понятно, зачем подвыпившей, судя по голосу, Люси звонить мне ночью, чтобы сообщить об этом. – У тебя все нормально?

– Стала бы я тебе звонить, если бы все было нормально! – сказала она. – Просто приезжай сюда и… – Снова послышался шорох, и связь прервалась.

Некоторое время я держала телефон в руке и размышляла, ехать или нет, но потом решила, что все же поеду, иначе не смогу уснуть, не убедившись, что на пляже все в порядке. Решив ехать, я стала думать, как туда добраться. Если взять одну из машин, мама проснется, не говоря уже об остальных. И хотя этим летом мы не обсуждали время комендантского часа, я понимала, что мой выезд из дома в два часа ночи вряд ли кто-то одобрит. Тут мой взгляд остановился на гараже, и в голову пришла отличная идея…

Я быстро выбралась из постели, натянула джинсовые шорты, сменила огромную застиранную ночную рубашку на топик и на цыпочках вышла в коридор, прислушиваясь, все ли в доме тихо. В щелях под дверями спален брата и сестры было темно, из комнаты родителей не доносилось ни звука – все спали. Даже пес спал, лежа на спине и подергивал задней лапой, будто во сне кого-то преследовал или от кого-то убегал.

Лунный свет лился в высокие окна первого этажа, отбрасывая на пол огромные светлые прямоугольники. Я прошла по одному из них к выходу, тихонько выскользнула на крыльцо, заперла дверь, отыскала в куче обуви свои шлепанцы и спустилась к гаражу, где стоял недавно отремонтированный отцом велосипед.

Глава 19

Пять лет назад

– У меня новости, – сказала Люси по телефону. Это было ее любимое предисловие, даже если оказывалось, что это нечто заурядное, вроде нового вкуса мороженого или удачного эксперимента по смешиванию двух видов лака для ногтей, дававшему необычный цвет.

– У меня тоже, – сказала я, не в силах сдержать улыбку. Зажав беспроводной телефон между ухом и плечом, вышла на застекленную террасу. Я знала, как далеко могу отойти от базы, чтобы сохранялся хороший прием сигнала. Дело было после ужина. Мы с мамой и Уорреном собирались играть в настолки, но я могла бы выкроить несколько минут на разговор с подругой, если бы брат немного отвлек маму.

Я не рассказывала Люси о свидании с Генри в кинотеатре неделю назад, потому что до того момента, как он взял меня за руку, рассказывать было особо нечего. Но до конца фильма мы так и сидели, держа ладонь в ладони, и не разняли рук, когда зажегся свет, и когда пришли уборщики и стали вениками собирать попкорн. И, конечно, я пыталась позвонить Люси сразу после этого, но ее все время не было дома, а сотовый подруга отключила до тех пор, пока родители не решат, кто из них должен его оплачивать. И с тех пор я ждала звонка Люси, чтобы все ей рассказать.

– Я первая, – сказала она, и я засмеялась, чувствуя, как мне все это время ее не хватало.

– Тейлор! – Уоррен открыл дверь и, нахмурившись, посмотрел на меня. Поднятые на лоб очки то и дело сползали на глаза. – Мы готовы играть.

Я прикрыла рукой микрофон.

– Я по телефону говорю, – зашипела я. – Звонок издалека. – На том конце провода Люси захихикала.

– Нью-Джерси недалеко, – насмешливо сказал Уоррен. – На самом деле это совсем рядом. Соседний штат.

– Оставь меня в покое. – Я попыталась вытолкать его за дверь.

Брат только покачал головой и укоризненно посмотрел на меня.

– Начинаем через пять минут, если не придешь, лишишься своей армии. – Наконец он вышел за дверь, и я поднесла телефон к уху.

– Извини, – сказала я. – Уоррен есть Уоррен.

– Все нормально, – заверила Люси. – Вы там в «Риск» играете? Все вместе?

– Да, – ответила я, стараясь не обращать внимания на то, с какой грустью подруга задала последний вопрос. – Как бы то ни было, у меня есть новости, у тебя есть новости…

– Верно! – продолжила Люси, и голос ее снова зазвучал бодро. – В общем, мне нравится один парень.

– Мне тоже! – сказала я, вне себя от радости, что мы влюбились одновременно. Только это и останавливало меня, когда я думала, сообщать ли ей о Генри. Мне не хотелось начинать такой важный этап жизни без нее. Но если у нас обеих появилась симпатия, тогда препятствий нет. Мы договорились, что в будущем все станем делать вместе. Это касалось и влюбленности, и выбора пары для выпускного бала и даже свадеб, которые мы собрались сыграть одновременно.

– Значит так, – сказала она и снова засмеялась, – я первая. Мне ужасно нравится Генри Кроссби.

От удивления я прямо дар речи потеряла. Но Люси продолжала:

– Как только впервые увидела его этим летом – он за прошедший год стал таким симпатичным, – так сразу в него влюбилась! Я не собиралась ничего тебе говорить, но с тех пор как приехала домой, только о нем и думаю. Вы же с ним друзья, вот я и подумала, может, ты аккуратно выведаешь, нравлюсь ли я ему.

Я обдумывала, что ответить – нужно было рассказать подруге о нашем свидании в «Аутпосте» и о том, что мы держались за руки.

– Тейлор! – Я оглянулась. В дверях стоял отец, перекинув через плечо Джелси. Это у нас называлось «мешок картошки»: сестра висела вниз головой, а отец держал ее за щиколотки. Джелси истерически хохотала. – Мы начинаем, малыш. Приготовься к быстрому поражению.

– Сейчас иду, – ответила я. Еще минуту назад я бы стала упрашивать, умолять, сделала бы все возможное, чтобы продолжить разговор с Люси, но теперь была рада поводу его закончить.

– И еще кое-что. – Отец поглядел по сторонам так, будто что-то ищет. Он повернулся в одну сторону, в другую. – Ты свою сестру не видела? Нигде не могу ее найти. – Джелси снова захохотала, а отец перевернул ее, подкинул, поймал, поставил на пол, засмеялся и пошел в дом.

– Мне надо идти, – сказала я в трубку.

– Так ты поговоришь с ним? – настаивала Люси. – Узнаешь, нравлюсь ли я ему? – Я глубоко вздохнула и подумала, хватит ли у меня смелости сказать ей, что Генри мне тоже нравится. Но я боялась, что, как бывало с самого детства, подруга обвинит меня в том, что я ей подражаю. Вспомнив о своей пушистой челке, я должна была признать, что Люси иногда оказывалась недалека от истины.

– Хорошо, – сказала я и сразу пожалела об этом, но уже не могла взять слово обратно. – Скоро снова поговорим.

– Конечно. Скучаю по тебе!

Люси повесила трубку, а я медленно пошла в дом и присоединилась к игре. Уоррен цитировал что-то из произведения под названием «Искусство войны», отец играл в одной команде с Джелси, а я думала о том, как оправдать то, что сделала. Точнее, чего не сделала. Люси застала меня врасплох. Я даже не знала, что ждет нас с Генри. Люси могла и не приехать до конца лета, так что, может быть, не стоило поднимать тревогу и огорчать ее раньше времени.

– Ха-ха! – торжествующе воскликнул Уоррен, а я, посмотрев на доску, обнаружила, что у меня под носом он уничтожил бо́льшую часть моей армии, которая, как я считала, находилась в безопасности.

Глава 20

Пока я ехала по улице на старом мамином велосипеде, пытаясь сохранять равновесие, стало ясно, что разучиться ездить на нем все-таки можно. Справедливости ради стоит сказать, что на этом велике я никогда не ездила и он сильно отличался от моего старого, горного, перешедшего теперь к Джелси. Это был тяжелый пляжный велосипед с дамской рамой и без ручных тормозов. В металлическую корзинку спереди я положила фонарик, хотя, выехав на улицу, поняла, что в нем нет необходимости – ночь была ясная и дорогу было отлично видно в лунном свете.

Я медленно ехала по улице, каждые несколько секунд едва не падая, но потом немного привыкла и стала меньше петлять. Свернув с Причальной, я почувствовала себя более уверенно. Улицы были пусты, и я спокойно перестраивалась из полосы в полосу. Когда дорога спускалась по склонам невысоких холмов, волосы развевались на ветру. Я все больше разгонялась, пока не поняла, что нахожусь перед спуском в Дьявольскую впадину, и стала тормозить, хотя по давнему опыту знала, что надо, наоборот, набирать скорость, чтобы потом было легче выехать на противоположный склон. Очутившись в начале спуска, я поняла, почему в восьмилетнем возрасте этот подъем казался мне непреодолимым. Кстати, я хоть когда-нибудь забиралась на него на велосипеде? Не тот ли это подъем, на котором мы устраивали соревнования с Генри? Я с силой тормозила, но велосипед несся вниз по склону все быстрее. Переднее колесо попало в выбоину, засыпанную гравием, и, не успев понять, что происходит, я потеряла управление, не удержала равновесия и упала вместе с велосипедом.

Хорошо, что было так поздно (или рано) и никто не видел моего падения. Я не столько ушиблась, сколько расстроилась, хотя обе ладони и коленки были разбиты, поэтому отряхнулась, подняла велосипед и остаток спуска и последующий подъем проделала пешком, больше всего злясь на себя за то, что не смогла сделать элементарного. Преодолев подъем, я забралась на велосипед и поехала так быстро, как только могла, будто этим можно было компенсировать потерянное время, все время до пляжа думая о том, что могла бы продолжить подъем на велосипеде, но вместо этого, как обычно, спасовала. Люси ничего толком не объяснила, поэтому, приехав на пляж, я не знала, чего ожидать и где ее искать. Но найти ее оказалось нетрудно, так как, едва подъехав к пляжу, я сразу увидела бывшую подругу у дороги. Люси стояла и кричала в сотовый телефон.

– Все, с этим покончено. И имей в виду, Стивен, что ты потерял лучшее из того… – Она замолчала, и яростное выражение ее лица сменилось недоверием, словно она не желала понимать того, что слышит. – О, вот как? Так почему у тебя не хватило смелости прийти сюда и объясниться?

Я поехала медленнее, чувствуя, что поневоле подслушиваю, хотя она говорила, стоя посреди улицы. Я заметила, что подъездная дорожка ближайшего дома заставлена автомобилями, а из помещения доносятся музыка, крики и смех – верный признак вечеринки.

– Да будет тебе известно… – Люси наконец заметила меня, нахмурилась, отняла телефон от уха и посмотрела на мой велосипед.

– Что это?

– В смысле?

– Где твоя машина? – спросила она, глянула по сторонам и слегка наклонилась в сторону, как будто машина могла быть у меня за спиной.

– Я не поехала на ней, – ответила я.

Люси посмотрела на меня.

– А как же ты меня повезешь? – Тут из телефона до меня донесся громкий и несколько плаксивый голос Стивена. – Разговор окончен, задница, – отрезала Люси, но трубку не положила, ожидая, как мне показалось, реакции Стивена.

Стоя посреди дороги с велосипедом в полтретьего ночи, я чувствовала себя полной идиоткой, и впервые за долгое время разозлилась на Люси. С тех пор как мы встретились этим летом, я постоянно думала о своем проступоке и понимала, почему она на меня сердится. Но сейчас Люси, которая на работе со мной едва разговаривала, вытащила меня из кровати, чтобы я подвезла ее домой, и даже не сказала, чтобы я приехала на машине.

И хоть Люси еще не закончила говорить по телефону, мне захотелось оправдаться.

– Для протокола, – сказала я, повышая голос, чтобы он звучал громче голоса Стивена в трубке, – ты мне не говорила, что тебя надо подвезти, а только попросила приехать на пляж. Вот я и приехала на велосипеде.

– Да, надо было выражаться ясней, но я как раз пытаюсь порвать с этим идиотом. – Три последних слова она прокричала в телефон. Стивену, вероятно, показалось, что с него хватит, потому что Люси опустила сотовый. – Он бросил трубку, – сказала она, словно отказываясь верить в это. – Можешь себе представить?

Я на самом деле могла, но решила, что сейчас не время ей об этом сообщать.

– Он был там? – спросила я, указывая на дом, в котором проходила вечеринка.

– Да, – раздраженно ответила Люси, поднимая с земли сумку. Она бросила в нее телефон, что-то поискала, достала пакетик «скитлс», оторвала верхушку, высыпала несколько конфет себе на ладонь, потом затолкала их обратно, как будто это были таблетки, а не жевательные конфеты. Держа пакетик в руке, она закрыла сумку и резко перебросила ее через плечо.

– Я со скандалом ушла оттуда, а у него не хватило ума пойти за мной. Так и остался там и теперь названивает. Такой неудачник! – С этими словами она посмотрела на подъездную дорожку и закусила губу. – Господи, – пробормотала она дрожащим голосом, – мне он даже нравился. Казалось, мы будем вместе весь июнь. – Люси посмотрела на меня, на велосипед и вздохнула. – Я, наверное, пойду пешком. Спасибо, что приехала, Тейлор. – Она состроила гримасу, которая, несомненно, должна была сойти за улыбку, и слегка пошатываясь, пошла по дороге.

Я развернула велосипед и догнала ее. Как бы ни был безопасен Лейк-Финикс, я не могла позволить подвыпившей Люси идти домой в одиночку, не говоря уже о том, что по дороге она вполне могла прилечь где-нибудь под деревом.

– Я тебя провожу. – Я слезла с велосипеда.

– В этом нет необходимости. – Люси вдруг споткнулась о камень на обочине и чуть не упала на мой велосипед. После этого она уже не возражала, и мы побрели в ногу по разные стороны от велосипеда. Какое-то время мы шли молча. Было тихо, только стрекотали цикады и под шинами хрустел гравий.

– Ну что, – начала я, посмотрев на Люси, – хочешь поговорить об этом?

Она остановилась и повернулась ко мне.

– Поговорить, – повторила она. – С тобой?

Я почувствовала, что краснею, и чтобы скрыть это, покачала головой и снова пошла.

– Неважно, – сказала я, – забудь.

Мы продолжили путь в неловком молчании. Я жалела, что не поехала на машине, в которой всегда есть чем заняться – включил радио, прибавил громкость и вот уже не чувствуешь никакой неловкости.

– Спасибо, что предложила, – сказала Люси с сарказмом, – но, Тейлор, теперь мы вряд ли можем считаться подругами.

– Знаю, – кивнула я, посмотрела на велосипед и повела его строго по прямой линии, стараясь не обращать внимания, что в любой момент могу расплакаться.

– А кто виноват? – спросила Люси. Я знала ответ на этот вопрос, подозреваю, что и она тоже, поэтому промолчала и только сильнее сжала ручки руля.

– Тебе не следовало уезжать без объяснений, – продолжала Люси. – Это было свинством с твоей стороны.

– Думаешь, я не понимаю? – довольно резко ответила я и сама этому удивилась, потому взглянула на Люси и заметила, что она удивлена не меньше моего. – Думаешь, не жалею об этом?

– Ну, не знаю, – сказала Люси с досадой. – Не похоже, знаешь ли, чтобы ты хотела извиниться или что-то в этом духе.

Она была права, я действительно не очень усердствовала в этом вопросе. Так было с Генри. Позже я оправдывала собственную трусость помешавшими обстоятельствами. С того момента, когда я снова оказалась в Лейк-Финиксе, судьба уже не раз давала мне шанс что-то изменить, и вот теперь я была намерена воспользоваться предоставленной возможностью.

– Люси, – глядя посмотрела ей прямо в глаза, – я очень, очень виновата.

Она долго смотрела на меня, потом кивнула.

– Принято. – Сказав так, Люси пошла дальше по дороге, слегка покачиваясь и доставая из сумки новую горсть «скитлс».

– Принято? – переспросила я, стараясь не отставать от нее. – Правда?

– Что ты хочешь от меня услышать? – Люси зевнула. – Я принимаю твои извинения.

– Спасибо, – сказала я, немного удивляясь тому, как все оказалось просто. Но пройдя еще немного, я поняла, что это вовсе не означает, что мы снова подруги. Она могла принять мои запоздалые извинения, но не обязана прощать.

– Я тоже виновата, – добавила Люси после недолгого молчания. Я в смущении повернулась к ней, а она пожала плечами. – На работе я вела себя как последняя стерва.

– Не совсем, – сказала я, но вышло неубедительно. Люси посмотрела на меня, и мы обе рассмеялись, как будто нам снова было по двенадцать лет. Я кивнула на пакетик со «скитлс».

– Больше не выбираешь конфетки определенного цвета?

– Нет, уже несколько лет. – Она посмотрела на меня. – А ты выбираешь?

– Нет, – ответила я, стараясь, чтобы эта ложь прозвучала как можно убедительней. – Я просто… спросила. – Люси посмотрела с недоверием, но промолчала. Я отвернулась, изображая, что сосредоточена на дороге, и поняла, что мы дошли до Дьявольской впадины. Тут мы обычно расходились в разные стороны, предварительно исполнив сложный ритуал прощания. Но на этот раз Люси пошла вниз по склону в другую сторону от своего дома.

– Куда ты? – крикнула я.

Она остановилась и посмотрела на меня.

– К тебе, – это прозвучало так, будто было решено заранее. – Я не могу заявиться к себе в таком виде, мама меня убьет.

Не было гарантии, что реакция моей мамы, узнай она, что я тайком возвращаюсь домой в три часа ночи вместе с подвыпившей Люси, будет более милосердной, но я хотя бы была трезва. Я покатила велосипед вниз по склону, но внезапно остановилась. Сердце забилось быстрее от того, что я задумала сделать.

– Жду тебя на той стороне, – крикнула я и перекинула ногу через раму велосипеда.

– Что? – спросила Люси, поворачиваясь ко мне. Я оттолкнулась и, крутя педали как можно быстрее, понеслась вниз по склону мимо Люси, стараясь не обращать внимания на инстинкт самосохранения, вопивший, что это опасно – я слишком разогналась, и падать будет больно. Я продолжала нестись и оказалась на дне впадины быстрее, чем успела это понять, но продолжала по инерции двигаться дальше в гору. Понимая, что через некоторое время скорость упадет, я еще яростнее стала крутить педали. Вскоре ноги так устали, что мне было уже просто невмоготу катить тяжелый мамин велосипед вверх по склону. Но на этот раз я не собиралась сдаваться, и дело было не только в том, что сейчас на меня смотрела Люси, но и в том, что сегодня я уже раз сдалась без борьбы. Дыхание сбилось, но я волевым усилием заставила себя въехать наверх, слезла с велосипеда и, задыхаясь, повисла на руле.

Я смотрела сверху вниз на шагающую Люси, которая была еще довольно далеко, но даже на большом расстоянии я разглядела, что она мне аплодирует.

– Ш-ш, – погрозив Люси, я скинула шлепанцы на террасе и пошла к двери, доставая из кармана ключи.

– Знаю, – ответила она, подавив зевок, – не волнуйся.

Я медленно повернула ручку замка и стала потихоньку открывать дверь, надеясь, что она не заскрипит. Часы на микроволновке показывали 3:05 – не хватало еще в это время разбудить кого-то из родителей.

– Ух ты, – сказала Люси, оглядываясь по сторонам, вовсе не так тихо, как мне того бы хотелось. – Ничего не изменилось.

Я закрыла дверь.

– Да, – прошептала я, идя за нею, чтобы проводить в свою комнату. – Проходи.

– Нет, я хочу сказать, что все как было, – повторила она, на этот раз еще громче. У окна на лежаке Мерфи повел ухом, и меньше всего мне сейчас хотелось, чтобы он проснулся и начал лаять. – Как странно. – Люси заметила спящего пса. – Когда это вы завели собаку? – спросила она, говоря уже в полный голос.

– Сегодня, – пробормотала я. – Это долгая история. – Я сделала еще шаг в направлении спальни, надеясь, что Люси пойдет за мной. Но она по-прежнему удивленно оглядывалась по сторонам, по-видимому, чувствуя то же, что и я, когда вернулась сюда после долгого отсутствия – как будто благодаря машине времени перенеслась на пять лет назад. Если бы мы ездили сюда каждый год, дом менялся бы вместе с нами, но он сохранился в том же виде, в каком был во время нашего последнего лета здесь, пять лет назад, когда я и Люси были лучшими подругами.

– Люси, – позвала я чуть громче, и это вывело ее из ступора.

Она кивнула и пошла за мной по коридору, но на полпути к моей комнате остановилась.

– Ты разыгрываешь меня, – пробормотала она и указала на одну из фотографий в рамках на стене коридора. На ней были запечатлены мы с Люси в десять лет: обе улыбались в камеру, рот у одной перепачкан красным, у другой – фиолетовым, потому что каждая только что съела мороженое с наполнителем соответсвующего цвета.

– Да, – тихо сказала я, встав рядом с ней, – давно это было.

– Ага, – согласилась она, – обалдеть можно!

Я посмотрела на фотографию, на которой мы стояли очень близко, небрежно обняв друг друга за плечи. А в стекле рамки отражались мы нынешние, повзрослевшие на семь лет, изо всех сил старавшиеся держать дистанцию. Задержав взгляд на фотографии еще минуту, Люси пошла по коридору и открыла дверь моей комнаты. Тут до меня дошло, что нет нужды показывать ей дорогу, ведь когда-то она знала наш дом так же хорошо, как и свой собственный.

Люси переоделась в футболку и шорты, которые я для нее нашла, а я застелила раскладушку простынями, которые обнаружила в бельевом шкафу. Увидев Люси, выходящую из ванной, я испытала чувство дежавю. Люси частенько оставалась ночевать у меня, когда мы дружили. И вот она снова здесь, совершенно та же что и прежде, только наши отношения изменились.

– Так странно, – прошептала я, когда она устроилась на раскладушке и укрылась одеялом.

Люси повернулась на бок ко мне лицом и обняла подушку так же, как делала это в двенадцать лет.

– Да, – подтвердила она.

Я смотрела в потолок – мне было как-то не по себе с ней в одно комнате и я следила за каждым своим движением.

– Спасибо, что выручила сегодня, Тейлор, – сказала Люси и громко зевнула. Глаза у нее слипались, темные волосы разметались по белой наволочке. – Ты спасла мою задницу.

– Верно, – ответила я, выжидая, не захочет ли она поговорить о разочаровавшем ее Стивене или о других событиях вечера. Ее дыхание замедлялось, и я вспомнила, что Люси часто засыпала раньше меня. Я всегда завидовала тому, как легко у нее это получается, тогда как мне иногда требовалось несколько часов. Я легла на спину и закрыла глаза, хоть и не надеялась, что быстро засну.

Когда я проснулась, яркий свет заливал комнату. На раскладушке лежала аккуратно сложенная одежда, которую я выдала Люси прошлой ночью. Поверх одежды лежал надорванный пакетик «скитлс». Открыв его, я обнаружила, что все драже в нем моих любимых цветов.

Глава 21

Пять лет назад

Я проснулась в обнимку с игрушечным пингвином, от которого все еще пахло печеньем и сахарной ватой, поправила ему шарф, провела пальцами по мягкому плюшу и, перебирая в памяти вчерашние впечатления, улыбнулась. Отличный получился вечер, мне хотелось бы запомнить его в мельчайших подробностях.

Я никогда не пропускала карнавал в Лейк-Финиксе. Обычно он проходил в выходные и мы с Генри стремились попасть на него в первый же вечер, когда отдыхающие еще не успевали вытоптать всю траву, нас еще не тошнило от фруктовой воды, в павильонах оставалось достаточно призов, которые можно было выиграть во всевозможных конкурсах, а само действо еще не успело потерять свое очарование.

После свидания в кино мы проводили каждый день вместе, но все решительно изменилось и прежняя детская дружба уступила место чему-то более сложному, но и более интересному. Вернувшись вечером домой, я еле запихивала в себя ужин и перебирала в голове тысячи впечатлений, связанных с Генри: ямочку, появлявшуюся на щеке, когда он улыбался, его якобы случайные прикосновения и многое другое. Он еще ни разу не попытался меня поцеловать, но с каждым днем мы были все ближе к этому, и я думала: когда это случится? Однажды на плоту он притянул меня за руку, а я столкнула его в озеро, так что мы оба оказались в воде так близко друг к другу, что я видела капли воды у него на ресницах. В другой раз Генри провожал меня на велосипеде домой и остановился, закашлявшись и уставившись себе под ноги, будто собираясь с духом. Но нет, он не поцеловал меня ни в первом случае, ни во втором, однако от этого воспоминания не стали менее волнующими. Всю жизнь я считала, что это случается с людьми в семнадцать лет, и вот наконец это стало происходить со мной.

Единственным, что омрачало происходящее, были мысли о Люси, которая не переставала спрашивать, поговорила ли я с Генри, вынуждая меня всякий раз уходить от ответа и побыстрее заканчивать телефонный разговор после таких вопросов.

Сидя в кровати с пингвином на коленях, я старалась не думать о Люси. Мы с Генри провели карнавал вместе, только он и я. Устроить это было нелегко, потому что Джелси, куда бы я ни пошла, ходила за мной по пятам. Но я договорилась с Уорреном, чтобы он последил за ней. Я даже заплатила ему пять долларов, которые отец дал мне на карусели, и обещала в следующий раз угостить мороженым в «Джейн».

Закончив затянувшиеся переговоры с Уорреном, я отправилась искать Генри. Сердце радостно билось в предвкушении встречи. Солнце еще не зашло, и неоновые огни на каруселях и павильонах только зажигались. Лязг механизмов смешивался с визгом катавшихся и криками зазывал, подначивающих публику подойти и испытать судьбу.

Лоток с печеньем стоял почти напротив входа на карнавальную площадку, и рядом с ним вкусно пахло печеным тестом, отчего у меня всегда слюнки текли. Вывеска с рекламой сластей и прохладительных напитков светилась розовым и желтым неоновым светом, и под ней стоял Генри. Огни рекламы бросали отблески на его темные волосы.

– Великолепно выглядишь, – сказал он, когда я наконец пробралась к нему сквозь толпу.

– Спасибо, – я широко улыбнулась, про себя отметив, что и без парикмахера по имени Люси сделала хорошую прическу, и к тому же надела новую футболку. – Ты тоже, – я обратила внимание, что обычно лохматая шевелюра Генри была аккуратно причесана.

Вокруг нас вкусно пахло и Генри взял меня за руку и улыбнулся.

– Куда пойдем? – спросил он.

Мы начали со скремблера, потом пошли на раундап, катались на колесе обозрения и так раскачивали кабинку, что служитель стал кричать нам, чтобы мы успокоились и сели. Покончив с каруселями, принялись за печенье и попкорн, потом вместе съели ярко-голубой моток сахарной ваты, от которой у нас окрасились зубы, а пальцы стали липкими.

Когда мы проходили мимо одного из игровых павильонов, где из водяного пистолета надо сбивать движущиеся фигурки лошадей, служитель закричал:

– Эй, малыш! Выиграй приз для своей подружки! – Последние слова он прокричал с ухмылкой, вероятно, рассчитывая смутить нас, но Генри подошел к павильону, швырнул на прилавок доллар и выиграл с первой попытки (не первый приз, но довольно значительный). Так я получила пингвина.

К концу вечера в темноте ярко горели неоновые вывески. Уоррен, Джелси и я договорились встретиться с мамой у входа половину десятого. Отец, никогда не пропускавший карнавал, в те выходные работал над каким-то срочным делом. Генри должен был встретиться со своей мамой примерно в то же время, поэтому мы ходили вместе у входа. Перед самым отъездом он взял меня за руку и отвел в сторону от толпы, в тень будки, где продавали билеты. Я поняла, что происходит, – Генри наклонил голову, закрыл глаза, и я успела закрыть свои как раз вовремя, – тут он меня поцеловал.

Я прочла миллион статей о том, как правильно целоваться, однако все равно волновалась, что не буду знать, как действовать. Но в ту же секунду, как его губы коснулись моих, я поняла, что читать эти статьи не стоило. Все было просто.

Вспоминая об этом, я крепко обняла пингвина. Мы поцеловались! Я выскочила из постели и, пританцовывая, направилась в кухню. В столовой за кипой бумаг сидел отец. Он говорил по телефону и, хмурясь, глядел на экран ноутбука. Я немного присмирела, но меня так переполняла радость, что, казалось, ей тесно в четырех стенах, поэтому я выбежала из дома через застекленную террасу на пристань. Хотелось полежать на солнце и обдумать события вчерашнего вечера. Добежав до конца пристани, я остановилась как вкопанная.

На другом берегу к свае пристани была привязана розовая косынка. Люси вернулась.

Глава 22

– А ты знаешь, что самая древняя из обнаруженных ветеринарных записей датируется девятым тысячелетием до нашей эры? А первая ветеринарная школа была основана во Франции в 1761 году? – Я посмотрела на брата и пожалела, что не догадалась взять с собой на пристань айпод. – Знаешь? – настаивал Уоррен.

Я только покачала головой, уже не надеясь, что он перестанет сообщать мне факты из истории ветеринарии, о чем я просила его еще двадцать минут назад.

– А я знаю! – с энтузиазмом воскликнул брат, глядя на книжку, лежавшую у него на коленях. – Это потрясающе!

У меня снова был выходной, я наконец выбралась на причал и собиралась загорать здесь весь день. Меньше всего мне хотелось проводить время в компании брата, который появился, едва я открыла журнал. Теперь Уоррен сидел на краю причала, свесив ноги в воду, а я в бикини растянулась на полотенце, надеясь, что смогу, как Люси, моментально заснуть. Со времени нашей поездки в зоомагазин «Купи слона» четыре дня назад брат только и говорил что о ветеринарах и замечательной науке ветеринарии.

Несмотря на попытки мамы связаться с безответственными людьми, снимавшими у нас дом прошлым летом и бросившими собаку на произвол судьбы, уже дня два назад стало понятно, что у нас теперь есть пес – в доме, к восторгу сестры, поселился Мерфи. Как ни удивительно, но наиболее тесные отношения у него установились с отцом. Когда я уезжала на работу – теперь исключительно на велосипеде, если не ожидалось дождя, – Мерфи сидел на коленях у отца, глядя на экран компьютера, как будто умел читать, и это же место обычно занимал после ужина. Как-то на днях мама, думая, что ее никто не видит, ласково потрепала Мерфи по голове. Постороннему же могло показаться, что сильнее остальных любил пса Уоррен, чуть ли не каждый день покупавший ему подарки – то игрушку-пищалку, то «косточки», изготовленные из прессованных мышц и сухожилий. Я-то понимала, что и его внезапно вспыхнувшая страсть к ветеринарии, и не имеющее ничего общего с любовью чувство к псу связаны исключительно с Венди, продавщицей из зоомагазина.

– И… – начал Уоррен. Я приподнялась на локтях и покачала головой.

– Нет, – твердо сказала я, поднимая на макушку солнцезащитные очки. – Довольно с меня сведений о ветеринарии. Я больше не вынесу. Иди донимай Джелси.

Уоррен принял обиженный вид, вздохнул и покачал головой.

– Не могу, – сказал он, шлепая ногами по воде. – Она ушла со своей второй половиной.

Я улыбнулась и легла на спину. Джелси и Нора довольно быстро стали неразлучны, чему родители соседской девочки были очень рады. Когда как-то вечером они зашли к нам забрать дочь, тут же выяснилось, что они много работают, чтобы сдать сценарий к сроку, и у них совсем нет времени развлекать ее. Но теперь это не имело значения, потому что Джелси и Нора со дня знакомства почти все делали вместе. Так совпало, что они оказались в одной теннисной группе, и если не мучили своих преподавателей, то с утра уезжали на велосипеде-тандеме в бассейн или на пляж. Каждый вечер Джелси без устали пересказывала слова Норы, факты из жизни ее семьи в Лос-Анджелесе или описывала их приключения. Слушая сестру за ужином, я поняла, что у нее, наконец, появилась первая подруга.

– Тогда иди и расскажи маме или отцу, – сказала я Уоррену, положив голову на полотенце и закрыв глаза. – Потому что я больше не могу.

Послышался сигнал грузовика, сдающего задним ходом. Я села и посмотрела в сторону подъездной дорожки.

– «ФедЭкс»? – спросила я. Уоррен повернулся и прищурился.

– Единая служба доставки посылок, ЕСДП, – ответил он, качая головой. – Из «ФедЭкса» приезжали утром.

Помимо посылок, приходивших с работы, отец стал заказывать огромное количество всякой всячины. Чуть ли не каждый день доставляли какие-то товары – книги, компакт-диски, бельгийский шоколад, вырезку из Омахи сухой заморозки. Теперь отец вставал рано, и мы с ним два раза завтракали в закусочной, где он с удовольствием отвечал на вопросы на подставках для тарелок. Так я узнала, что в детстве отец мечтал стать космонавтом, больше всего на свете не любит лимскую фасоль и что после знакомства с мамой каждый вечер на протяжении месяца ходил на балет, чтобы ликвидировать пробелы в своих знаниях в этой области. Каждый день после ужина все мы собирались в гостиной и смотрели кино, а когда я уходила спать, отец все еще продолжал читать.

Несколько дней назад я долго не могла заснуть и пошла на кухню, чтобы попить воды. Там на одном из диванов с раскрытой толстой книгой на груди лежал отец. В камине потрескивал угасающий огонь, в ногах у отца спал пес.

– Привет, – прошептала я.

Отец, увидев меня, улыбнулся и снял очки.

– Привет, малыш, – тихо сказал он. – Не спится?

Я покачала головой, села на диван напротив и наклонилась, чтобы рассмотреть название книги.

– Что читаешь?

– Томас Стернз Элиот. – Он протянул мне книгу. На обложке была черно-белая фотография человека с печальным лицом. – Читала его когда-нибудь? – Я покачала головой. Отец снова пристроил книгу себе на грудь. – «Любовная песнь Дж. Альфреда Пруфрока». Помню, в колледже это был мой любимый стих. – Он снова надел очки и, сощурившись, посмотрел в книгу. – Сейчас уже не помню, чем он мне так понравился.

Я улыбнулась и свернулась на диване, прижавшись щекой к шершавой декоративной подушке. Лежать так в присутствии отца было очень спокойно: в камине потрескивал огонь, мерно дышал пес, время от времени посапывая, – мне совершенно не хотелось возвращаться к себе.

– Хочешь послушать? – спросил отец, взглянув на меня поверх книги. Я кивнула, пытаясь сообразить, сколько лет назад мне последний раз читали вслух. В детстве я всегда хотела, чтобы мне читал отец, хотя по вечерам, когда ложилась спать, его, как правило, еще не было дома. Но если он все-таки оказывался рядом, только его я и хотела слушать. В отличие от мамы, он добавлял в истории кое-что от себя. Так, например, Гензель и Гретель были виновны в посягательстве на частную собственность и сознательной порче имущества, а три поросенка могли бы подать коллективный иск на волка за притеснение. – Итак, начнем, – отец откашлялся и стал читать. Голос у него стал слабее, от прежнего привычного баритона уже мало что осталось, но я убеждала себя в том, что он просто старается говорить тише, чтобы не разбудить домашних. Веки будто налились свинцом, и последнее, что я запомнила – как отец укрыл меня одеялом и выключил свет.

– Не знаю, что ему привезли на этот раз. – Уоррен посмотрел на грузовик ЕСДП на подъездной дорожке. – Я бы не возражал против вырезки.

– Надеюсь, что-нибудь не хуже тех шоколадок, – предположила я. – Очень уж были вкусные.

– Действительно, – подтвердил Уоррен, и в его голосе я заметила ту же натужную бодрость, что была и у меня. Мы посмотрели друг на друга, но брат тут же отвел глаза и стал смотреть на воду. Мы не обсуждали причины, по которым отец маниакально заказывал все новые и новые товары, как не говорили и о том, что он не ест и половины из тех деликатесов, что доставляются самолетами в Поконские горы со всего мира, и что он заметно похудел.

Я пролистала еще две-три страницы без особого интереса, и через несколько минут аккуратно отложила журнал в сторону, так как его дала мне почитать Люси. Наши отношения с ней значительно улучшились с тех пор, как она у меня переночевала. Как бы мне того ни хотелось, мы не стали снова лучшими подругами, но обстановка в закусочной стала менее напряженной. Элиот, услышав о разрыве Люси со Стивеном, стал более рассеянным, и это подтверждало мои подозрения, что он тайно влюблен в нее. Правда, он не предпринимал никаких попыток ее завоевать, а только выливал на себя все больше одеколона перед работой и я беспокоилась, что если так пойдет и дальше, то покупатели начнут жаловаться.

– Так что там с Кроссби? – Уоррен заставил меня вздрогнуть.

– Что ты имеешь в виду? – спросила я, удивляясь, отчего настолько простой вопрос заставляет меня так нервничать. Я не видела Генри с тех пор, как опозорилась перед киносеансом под открытым небом, но продолжала думать о нем гораздо больше, чем мне того бы хотелось.

– Палатку возле дома, – ответил Уоррен, глядя на деревья, в просвете которых виднелось пятно ярко-оранжевого цвета. – Похоже, они дают приют бродягам у себя во дворе.

Я покачала головой и легла на спину.

– Это вряд ли.

– Я понимаю, ты так думаешь, но статистика… – Я позволила Уоррену порассуждать о юридическом аспекте незаконного вселения в пустой дом группы бездомных лиц, после чего он зачем-то сообщил мне, что бродяга-хобо – это человек, «направляющийся домой». Я уже почти перестала его слушать, когда прямо над собой услышала знакомый голос.

– Привет! – Я открыла глаза и увидела Генри в выцветшей футболке с надписью «Время взаймы» и шортах, какие носят серфингисты. На руке у него висело полотенце.

– Привет! – пробормотала я, садясь и приглаживая волосы, торчавшие во все стороны.

Уоррен встал и кивнул головой:

– Генри.

Тот кивнул в ответ.

– Привет, Уоррен. Давно не виделись.

– Да уж. Рад снова тебя видеть. – Уоррен прошел по причалу и протянул Генри руку, и тот пожал ее в ответ. – Говорят, мы теперь соседи. Как жизнь?

– Да неплохо. – И Генри посмотрел на меня. Наши взгляды встретились, и мое сердце забилось быстрее. – А у вас?

– Прекрасно, – ответил Уоррен. – Правда хорошо. Осенью отправляюсь в университет Пенсильвании, летом кое-что читаю. – Генри вежливо кивал, по-видимому, не подозревая, что Уоррен только начал свой рассказ. – Сейчас – об истории ветеринарии. Потрясающая штука. Например, знаешь, что…

– Уоррен, – перебила я его. Брат посмотрел на меня, и я улыбнулась, мысленно стараясь внушить ему, чтобы он заткнулся, а еще лучше – оставил нас наедине.

– Что? – спросил Уоррен, не уловивший моего посыла. – Тебе… хм… не приходится помогать отцу в магазине? – Он нахмурился, глядя на меня, а я снова поймала себя на мысли, действительно ли он так умен, как думают все вокруг. – Ах, – продолжил Уоррен после долгого молчания, – да, конечно. – Он повел бровями, глядя на меня (нехарактерная для брата гримаса), и собрался уходить. Сделав несколько шагов, он повернулся лицом к Генри. – Слушай, насчет этой палатки на вашей лужайке, – начал он.

– Уоррен! – сквозь зубы прошипела я.

– Да-да, – быстро проговорил Уоррен, махнул на прощание рукой и пошел к дому.

– Извини, что беспокою, – сказал Генри, подошел ко мне и бросил полотенце рядом с моим, – я не знал, что вы здесь.

– Да ничего, – ответила я и поразилась тому, как неестественно бодро звучит мой голос, потому что вдруг вспомнила, что из одежды на мне только бикини. – Все нормально. Не о чем беспокоиться.

Генри расстелил полотенце и сел, вытянув ноги перед собой. Между нами оставалось много места, и я не могла не вспомнить тот момент в лесу, когда он положил руку мне на спину, и я чувствовала ее тепло через тонкую ткань футболки.

– Твоему брату не нравится палатка? – спросил Генри, возвращая меня к действительности.

– Дело не в этом, он просто не понимает, зачем она вам. Беспокоится, что вы даете приют бродягам.

Генри улыбнулся, и я улыбнулась в ответ.

– Не бродягам, – сообщил он. – Но он не так далек от истины. Там живет Дэви.

– О, – я замолчала, ожидая разъяснений. Генри, лежа на спине, немного приподнялся на локтях и посмотрел на воду. – А зачем он там живет?

– Он уже несколько лет помешан на возвращении к природе. Он бы и спал в лесу, если бы отец разрешил. Палатка – их компромисс. Ему разрешают в ней спать, но только летом.

Я подумала о тех выходных, которые мы когда-то провели в Лейк-Финиксе зимой, о том, как холодно здесь бывает, и кивнула.

– Это у него от тебя?

– Что от меня? – Генри повернулся лицом ко мне.

– Ну, эта любовь к природе, – пояснила я. Генри продолжал смотреть на меня, и я смущенно отвела взгляд. – Ты всегда брал меня в лес, чтобы наблюдать за всякой живностью. Тебе все это нравилось.

Он улыбнулся.

– Наверное, и до сих пор нравится. Мне просто приятно осознавать, что в лесу все упорядочено, есть система, которую только надо суметь увидеть. Когда мне надо что-то решить, я всегда иду в лес.

Мы замолчали, и я подумала, что со времени нашей первой встречи в мае на этом же причале мы впервые остались с глазу на глаз – нет ни братьев, ни покупателей, ни подружки-блондинки. Это молчание не было неловким. Точно так же мы молчали, когда проводили дождливые дни в доме на дереве или часами загорали на плоту. Я посмотрела на Генри и с удивлением обнаружила, что он тоже на меня смотрит. Не отводя взгляд, я попыталась собраться с мыслями, чтобы что-то сказать, но так и не смогла ничего придумать.

– Пойду-ка я, пожалуй, поплаваю, – Генри прервал затянувшуюся паузу.

– Ну, желаю тебе… – но я забыла, что собиралась сказать дальше, потому что в этот момент Генри снял футболку. Боже милосердный! Я обомлела и отвернулась, но вдруг вспомнила, что у меня на макушке солнцезащитные очки, и небрежно опустила их на глаза: теперь можно не беспокоится, что Генри заметит, как я пялюсь на него. Уж не знаю, накачался ли он в пекарне, таская мешки с сахаром и мукой, но его плечи стали широкими, руки и живот – мускулистыми…

Мне стало казаться, что на пристани очень жарко. Генри кивнул мне перед тем, как прыгнуть в воду, и я махнула ему рукой, стараясь, чтоб это выглядело как можно более естественно. Мне нравился стиль его плавания – ему нас когда-то обучал тренер. Когда Генри скрылся из виду, я натянула шорты и футболку, взяла полотенце и пошла домой.

Подходя к дому, я услышала оперную музыку и почувствовала запах попкорна. Певица с голосом сопрано взяла высокую ноту и тянула ее, пока я шла через застекленную террасу в кухню. Запах доносился именно оттуда. На кухне я обнаружила столько попкорна, что хватило бы на целый кинотеатр, – в жестяных банках, пакетах, круглых целлофановых упаковках. Одну из таких Уоррен как раз подбрасывал в воздух. Отец тихо подпевал оперной диве, разглядывая коробочку от компакт-диска. Мерфи дремал, положив голову ему на руку.

– Привет! – сказала я, кладя на кухонный стол солнцезащитные очки и журнал. Я осмотрела кухню и, решила, что попкорн привез грузовичок ЕСДП, ведь когда я уходила на причал, кухня еще не напоминала попкорн-фабрику.

– Тейлор, послушай. – Отец поднял палец. Уоррен поймал шар с попкорном, и все мы стали слушать, как солистка исполняет что-то на итальянском. Ария закончилась, отец улыбнулся, и я впервые обратила внимание, как выделяются его белые зубы на фоне желтоватого оттенка кожи. – Ну разве не прелесть?

– Очень мило.

– Это «Севильский цирюльник», – сообщил отец. – Мы с твоей мамой ходили на него после свадьбы. Я давно собирался посетить спектакль как-нибудь еще раз.

– Невероятно вкусно, – сказала я, попробовав лежавшие на столе хлопья в сахарной пудре, и отец жестом попросил дать попробовать и ему. Взяв целую пригоршню, он съел всего несколько штук, и я заметила, как он поморщился, глотая лакомство.

– Лучший попкорн в стране, – заключил он. – Я подумал, что надо его попробовать, особенно если собираемся сегодня вечером смотреть «Тонкого человека»[10]. – Мы с Уорреном переглянулись. Никто из нас не видел этого фильма, но отец говорил о нем уже несколько лет, утверждая, что это идеальное средство от огорчений, и когда мы бывали в плохом настроении, предлагал (или угрожал, в зависимости от того, как мы относились к такой перспективе) устроить его просмотр. – Вы, ребята, его полюбите, – говорил он. – А Мерфи полюбит Аста. – Отец растолкал пса, тот открыл глаза и, не поднимая головы, зевнул.

По крайней мере, таков был план. Но потом пришла Джелси и с восторгом сообщила новость: Норе позволили у нас переночевать. Оказалось, что Уоррен и я будем при них няньками, так как мама с отцом решили поехать в свой любимый ресторан в Маунтинвью. В доме было шумно – звучала опера, Джелси радовалась по случаю предстоящей ночевки Норы, а Уоррен снова всем рассказывал, до чего интересные ребята ветеринары, – поэтому я взяла журнал и диетическую кока-колу и ушла на переднюю террасу.

Мама позвала меня, когда деревья уже отбрасывали тень на подъездную дорожку:

– Тейлор!

– Да! – Я обернулась и увидела маму в белом летнем платье, с собранными вверх волосами и вечерним макияжем – такой я ее давно не видела. До меня доносился легкий цветочный аромат духов, тех самых, которыми она пользовалась в особенных случаях, например, когда собиралась куда-нибудь с отцом. В такие дни я была убеждена, что мама – самая красивая женщина в мире.

– Отлично выглядишь, – с искренним восхищением отметила я.

Мама улыбнулась и пригладила волосы.

– Не уверена, – сказала она, – но спасибо. Приглядишь за девочками сегодня?

– Конечно, – кивнула я. Уоррен тоже оставался дома, но я подозревала, что при первой же возможности он исчезнет вместе с какой-нибудь книжкой. Мама остановилась на террасе и сложила руки на груди. Наступило молчание. Я думала о том, как бы мне хотелось, чтобы все сейчас было иначе, чтобы можно было поговорить с мамой по душам, сказать, как я боюсь того, что должно произойти, и услышать от нее слова поддержки. Но наши отношения не предполагали откровенности, мешали барьеры, которые я сама же и воздвигла, а теперь не знала, как их разрушить.

– Ты готова? – На террасу вышел отец. На нем был пиджак в стиле casual и галстук, и я старалась не думать о том, как висят на нем вещи, бывшие прежде в пору. Отец и мама помахали мне на прощанье, мама дала последние наставления, я кивнула. В сгущавшихся сумерках родители медленно шли к машине, и можно было подумать, что ничего необычного в этом вечере нет – просто супружеская пара отправляется на ужин, и никто бы не догадался, что один из супругов тяжело болен.

Через два часа я заглянула в комнату Джелси.

– Как вы тут?

Я ожидала увидеть обычную вечеринку, когда гостья остается ночевать: угощение (понятное дело, ведь в доме достаточно попкорна), журналы, косметику, возможно, украденный у старших пошлый роман. Но вместо этого я обнаружила сидящую на ковре Нору, уткнувшуюся в сотовый телефон, и Джелси, лежащую на кровати и листающую биографию балерины.

– У нас все нормально, – сообщила Джелси. Нора, не отрываясь от телефона, только кивнула.

– Хорошо, – я задержалась в дверях. – Если что-нибудь будет нужно, зовите.

– Конечно, – ответила Джелси.

Я закрыла дверь и некоторое время постояла возле нее, предполагая, что такая тишина в комнате наступила из-за меня и вот-вот возобновятся обычные в таких случаях смех и крик. Но в комнате было по-прежнему тихо.

Почти не раздумывая, я вошла в свою комнату, пролистала телефонную книгу, нашла номер Люси и, пока не успела передумать, набрала его. Она ответила после второго гудка.

– Привет, Тейлор, – голос Люси звучал настороженно. – Что слышно?

– Что-то случилось? – Я прошла на кухню, открыла дверцу холодильника и увидела, что помимо огромного количества бутылок с кетчупом у нас есть еще тесто для печенья и «спрайт». Отлично. – Просто в гости к моей сестре пришла подружка, которая останется ночевать.

– Так, – сказала Люси, – и?

У меня перед глазами возникла грустная картина в комнате Джелси.

– По-моему, они все делают неправильно.

Люси помолчала.

– Насколько неправильно?

– Они не разговаривают. Сестра читает, а ее подружка уткнулась в мобильник.

Последовала еще пауза.

– Это нехорошо, – подытожила Люси.

– Да, – подтвердила я. – Ясное дело, они сами не понимают, что делают. А я вспомнила, как бывало, когда мы ночевали друг у друга… – Мне не пришлось продолжать, Люси меня и так поняла. Все остальные совместные ночевки, в которых мне доводилось принимать участие в Коннектикуте, проигрывали тем, что устраивали мы с ней. Я приложила телефон к другому уху.

– Что принести? – деловито заговорила Люси. – Я не знаю, что у нас тут есть.

Содержимое кухонных шкафов заставило меня улыбнуться.

– У нас есть попкорн и шоколад, это кому угодно понравится, – сообщила я. – Может, у вас есть леденцы и чипсы?

– Это я беру на себя, – заявила Люси. – Тесто для печенья?

– Тесто есть.

– Хорошо, – сказала Люси. – Договорились. Увидимся через десять минут.

Закончив разговор, я отыскала в комоде пыльный чемоданчик с косметикой – этим летом я ею не пользовалась. Я думала, что Люси приедет на велосипеде или на машине, и очень удивилась, когда меньше чем через десять минут после нашего разговора получила от нее текстовое сообщение: «Я на причале, нужна помощь с продуктами».

Я поспешила через застекленную террасу на склон, спускающийся к пристани. Было уже начало девятого, но еще достаточно светло – стояли долгие летние сумерки, и все было окутано синими тенями. Из одноместной байдарки Люси вытащила на пристань две набитые полотняные сумки.

– Эй, – крикнула я, выходя босиком на настил. – Я думала, ты на велосипеде поедешь.

– Так быстрее, – сказала она и, вытащив байдарку на траву, сунула в нее весло. – К тому же это без пробок.

– Ты хоть видела, куда гребешь? – спросила я, беря одну из сумок на плечо. Люси взяла из байдарки фонарик, включила его и выключила. – Понятно, – сказала я.

Она подошла ко мне, взяла другую сумку, и мы пошли к дому.

– Тебя не ругали из-за моей ночевки? – спросила Люси, понизив голос, хотя было ясно, что на заднем дворе, кроме нас, никого нет. – Мне казалось, что, уходя, я никого не разбудила, но ведь никогда не знаешь наверняка.

– Все нормально, – заверила я ее. Наутро я сама волновалась, что ночью мы кого-то разбудили и мне придется придумывать правдоподобные объяснения, но все обошлось.

– Хорошо, – сказала Люси и с облегчением улыбнулась.

Мы дошли до парадной двери, и Люси последовала за мной в дом. Уоррен на кухне пытался жонглировать тремя упаковками с попкорном. Увидев Люси, он удивился, и все три упаковки одна за другой упали на пол.

– Не может быть! – сказал он, качая головой. – Люсинда!

Люси тоже покачала головой. Уоррен всегда утверждал, что ее не могут звать просто Люси, что это имя – сокращение какого-то другого, и поэтому называл ее разными похожими именами.

– Привет, кролик Уоррен, – ответила Люси. Уоррен покраснел и стал собирать упавшие упаковки попкорна. Это выражение я встретила, читая в шестом классе книгу «Обитатели холмов»[11], и сообщила о нем Люси, чтобы она могла обращаться так к Уоррену, который звал ее Люцифером. – Давно тебя не видела.

– Я тебя тоже, – сказал Уоррен. – Тейлор говорила, вы работаете вместе, но я не знал, что ты придешь сегодня. – Брат вопросительно посмотрел на меня, поскольку не хотел единолично нести ответственность за Нору и Джелси.

– Люси пришла на вечеринку к Джелси и Норе, – сообщила я и пошла по коридору, а Люси проследовала за мной. – А ты, пожалуйста, не съедай все тесто для печенья, – крикнула я Уоррену.

Через два часа вечеринка двенадцатилетних была спасена. Волосы Джелси начесали так, что они в два раза увеличились в объеме, и украсили сверкающими заколками, а Норе заплели две замысловатые французские косички. Над моей прической одновременно работали Нора и Джелси, так что со стороны Норы у меня появился ряд из трех конских хвостиков, а со стороны сестры – множество мелких косичек. Все мы, благодаря Люси, могли похвастаться поразительным макияжем. Она привезла с собой целый ящик профессиональной косметики, которой позавидовал бы любой визажист. На лицо Джелси Люси нанесла такой слой косметики, что мне стоило бы придумать хорошее объяснение, если бы родители вернулись до того, как она умоется. Глаза Норы мы подвели карандашом и нарисовали стрелки. Нора только пожала плечами и сказала «нормально», но я не могла не заметить, что при всякой возможности она с улыбкой поглядывала на себя в ручное зеркальце Люси.

Комнату Джелси мы превратили в идеальное помещение для вечеринки: одеяла на полу, в центре круга из подушек разложены угощение, журналы и косметика. Мы съели целую жестяную коробку сладкого попкорна и пакет принесенных Люси чипсов, напились «спрайта», наелись ванильного мороженого, которое я нашла в морозилке, почитали раздел советов в журнале «Семнадцать» (заметив, что Нора с особым интересом смотрит на принесенный Люси журнал «Космополитен», я его спрятала) и заполнили все анкеты. Сыграли неудачно один раз в «Легкое как перышко, твердое как доска»[12]. Люси согласилась, что для того, чтобы полноценно играть в такие игры, требуется шесть человек, и мы стали играть в «Правду или действие»[13].

– Ладно, – начала Нора, скрестила ноги, наклонилась вперед и по очереди оглядела каждую из нас. – Люси, – продолжила она после театральной паузы, – правда или действие?

По большей части действия в тот вечер были невинны и преследовали цель позлить Уоррена.

– Правда, – ответила Люси. Я бросила на нее предостерегающий взгляд, но она глазами дала мне понять: «Не волнуйся». Было удивительно, что после стольких лет разлуки мы по-прежнему могли понимать друг друга без слов. Люси поняла, что меня беспокоит, насколько откровенно она собирается отвечать. Джелси любила Люси, потому что та была готова часами играть с сестрой и, кажется, получала от этого удовольствие. Но после того, как Нора и Джелси увидели ее коллекцию косметики и узнали, что в Нью-Джерси Люси – капитан команды по гимнастике, что и для меня оказалось новостью, они стали поклоняться ей как идолу, и я не хотела, чтобы им стала известна вся правда о ее подвигах. Насмотревшись, как Люси флиртует практически с каждым парнем, заходившим в закусочную, я решила, что она успела сменить уже не одного ухажера.

– Хорошо, – сказала Нора.

Джелси жестом подозвала ее к себе, они пошептались, и Нора, вернувшись на свое место, прямо посмотрела на Люси.

– Когда ты впервые поцеловалась? И с кем?

Я сразу подумала, как бы сама ответила на такой вопрос: в двенадцать лет с Генри Кроссби.

– В тринадцать лет, – ответила Люси, – с Генри Кроссби.

Я посмотрела на нее, думая, не шутит ли она. Люси между тем зачерпнула попкорна со жгучим перцем.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросила я, почувствовав укол ревности.

– Извини, Тейлор, но сейчас очередь Джелси, – остановила меня Нора, взявшая на себя обязанность следить за соблюдением правил игры.

Люси посмотрела на меня:

– Что, думала, он больше ни с кем не гулял?

– Нет, – пролепетала я, жалея, что это звучит как оправдание. – Я просто… не знала. – Люси закинула в рот еще пригоршню попкорна. – Вы с ним встречались, что ли?

Нора и Джелси смотрели то на меня, то на Люси, и мне показалось, что эта тема может стать главной на вечеринке.

– Около месяца, – сообщила Люси, пожав плечами. – Нам было по тринадцать, так что это несерьезно.

Я узнала этот тон – тот самый, каким сама говорила, со смехом рассказывая о наших отношениях с Генри. И только услышав эти слова от Люси, я поняла, насколько лживо они звучали, когда их произносила я. Кто бы и что ни говорил, Генри для меня был не просто парнем, с которым я когда-то встречалась. Он был дорог мне и раньше, и сейчас, потому-то общение с ним оказывалось для меня таким волнующим. Вот почему теперь я приревновала его к Люси, которая, сразу забыв о Генри, сосредоточилась на игре.

Я пребывала в этих мыслях, пока не услышала признания Джелси о том, что она уже дошла до первой базы.

– Что? – переспросила я, глядя на сестру. Та молча смотрела на меня, и веснушки проступали под нанесенным на лицо слоем тонального крема. Мы не были особенно дружны, и она никогда не поверяла мне своих тайн, но я все-таки думала, что, если бы нечто подобное случилось, я бы об этом узнала.

– Когда это?

– На танцах в прошлом году, – ответила Джелси, пожав плечами. – С двумя разными парнями.

– Что? – Я услышала, что почти кричу, и Люси посмотрела на меня с тревогой. Я вдруг пожалела, что позволила Джелси накраситься, и стала думать о том, что скажу маме, когда она вернется.

– Для ясности, – вполне серьезно спросила Люси, – напомни-ка мне, что это за первая база?

– Это когда держатся за руки, – хором ответили Нора и Джелси, и я с облегчением подумала, что моя сестра-шестиклассница еще не превратилась в доступную девицу. Люси прикусила губу – я видела, что она едва сдерживается, чтобы не рассмеяться.

Нора, вероятно, тоже это поняла, потому что бросила на Люси испепеляющий взгляд.

– Знаешь, держаться за руки – не пустяки, – сказала Нора, а Джелси кивнула. – Это кое-что да значит. С кем попало за руки держаться не станешь. Это бывает только с теми, кто тебе действительно нравится.

Нора и Джелси продолжали говорить о том, как это важно, когда держишься с кем-нибудь за руки, но я отвлеклась на шелест шин по гравию. В следующую минуту послышались звук открываемой входной двери и голос отца:

– Дети, мы вернулись.

Мама дважды быстро постучала в дверь, не оставляя мне времени, чтобы ответить «входи» или «подожди» – возможно, так и было задумано.

– Привет, – сказала мама и окинула взглядом комнату. Увидев косметику на лице сестры, она широко раскрыла глаза от удивления. Потом ее взгляд остановился на Люси.

– О господи! – сказала мама. – Люси, это ты?

– Здравствуйте, миссис Эдвардс, – ответила Люси, неловко поднимаясь на ноги. Пока мама и Люси вводили друг друга в курс событий последних пяти лет, Джелси и Нора склонились над потрепанным журналом «Семнадцать» и сестра расхохоталась, глядя на то, что ей показывала Нора. Я улыбнулась, поняв, что на этом наша с Люси работа на этой вечеринке закончена.

Мы оставили Норе и Джелси остатки угощения и указания, как следует готовить печенье в полночь. Люси собрала вещи, и мы пошли по коридору. Мама и Люси продолжили разговор.

– Я так рада видеть тебя снова, – сказала мама, когда мы дошли до входной двери. – Не забудь передать от меня привет маме.

– Обязательно, – заверила Люси. Тут из гостиной вышел отец, прижимая к себе пса.

– Неужели это мисс Марино? – спросил отец, широко улыбаясь и делая вид, что поражен. – Совсем взрослая.

– Здравствуйте, мистер Эдвардс, – ответила Люси, и я заметила, как при взгляде на отца ее улыбка померкла. Хоть он и улыбался и тер уши пса, нельзя было не заметить желтоватого оттенка его кожи, признаков преждевременного старения и чрезмерной худобы – верных спутников тяжелой болезни.

Мы с Люси вышли на застекленную террасу, и у каждой в руке было по сумке. Я первая спустилась по ступенькам и почувствовала прохладную траву под босыми ногами. Вечер был ясный, над озером висела огромная луна, небо усыпали звезды. Я едва обратила внимание на все это, пока мы шли к пристани. Мне казалось, что Люси хочет мне что-то сказать. Я повернулась к ней и задала вопрос, который не давал мне покоя.

– Что случилось у вас с Генри?

Люси остановилась и поправила сумку на плече.

– Что ты хочешь услышать? – спросила она. – Мы встречались, но ничего не вышло, поэтому мы расстались и теперь просто дружим. Что-то в этом роде.

– Чья это была идея – встречаться? – спросила я. – Твоя или его?

– Моя, – твердо ответила Люси, глядя мне прямо в глаза. – Он мне нравился, и ты об этом знаешь.

Я почувствовала, что краснею. Эти ее слова позволяли обсудить то, что волновало каждую из нас, но о чем мы не заговаривали все это лето.

– Знаю, – сказала я. – Но все же для протокола: мы с Генри стали встречаться до того, как ты мне сказала, что он тебе нравится. Я не сказала тебе, потому что не хотела…

– Что? – воскликнула Люси.

Я пожала плечами. Теперь это казалось глупым, да и к тому же случилось так давно, однако последствия аукались до сих пор.

– Я не хотела, чтобы это помешало нашей дружбе, – пробормотала я чуть слышно.

– А. – Люси кивнула, а потом серьезно добавила: – Что ж, нашу дружбу ты сохранила. – Я встретила ее взгляд, и мы обе рассмеялись. – Ты ему об этом говорила?

– Нет, – ответила я, глядя на Люси. Она пожала плечами.

– Это могло бы помочь, – легко заметила она и посмотрела на меня так, что я поняла: даже в полумраке и после пятилетней разлуки она читает мои мысли. – Люди обычно не огорчаются, узнав, что те, кого они любили в детстве, встречались с кем-то еще.

Не желая отвечать на это, я пошла к пристани, и Люси зашагала со мной в ногу.

– Послушай… – начала она и умолкла. По ее нерешительности я поняла, что она тщательно подбирает слова. – С твоим отцом все в порядке?

Этого вопроса следовало ожидать, но он все равно выбил меня из равновесия.

– Отец болен, – от произнесенных слов на глаза навернулись слезы, и я ужасно разозлилась на себя, что не смогла сдержать эмоций. Может быть, они и в самом деле ждали своего часа с тех пор, как я узнала.

Люси взглянула на меня, и я ей была невероятно благодарна за то, что она не спросила, чем болен отец. Она как-то сама поняла, что об этом не стоит спрашивать.

– У него рак, – впервые вслух сказала я, глубоко вздохнула и заставила себя произнести слова, которых еще несколько месяцев назад даже не знала, а теперь ненавидела больше всех прочих, – поджелудочной железы.

– Я так тебе сочувствую, – сказала Люси, и по ее голосу я слышала, что она действительно сочувствует. – Он… – начала было подруга, но отвернулась, и я поняла ее нерешительность. – Я хочу сказать, он… – Она снова посмотрела на меня и глубоко вздохнула. – Поправится?

Я покачала головой, еле сдерживаясь, чтобы не расплакаться.

– Нет, – прошептала я хрипло и услышала, как Люси глубоко вздохнула. Я продолжала идти к пристани, глядя на серебрящуюся дорожку ряби на воде, и запрокинула немного голову, чтобы не моргнуть, потому что понимала, что если моргну – разревусь и слезы будет не остановить.

– Господи, – Люси была поражена услышанным, – Тейлор, мне так жаль. Это так… – голос у нее сорвался, как будто словами нельзя было передать то, что она чувствует.

Мы шли рядом, и я старалась не заплакать. Люси взяла меня за руку и крепко сжала. Тут я почувствовала, как первая слеза скатилась по щеке, подбородок задрожал. Я оказалась в ловушке и теперь должна была принять эту ужасную правда. Слезы ручьем полились из глаз, и, наверное, в первый раз за все время отцовской болезни я почувствовала – пора прекратить делать вид, что все в порядке. Я устала избегать разговоров об этом, устала притворяться – все было не в порядке и я еще никогда в жизни не чувствовала себя так паршиво. Я попыталась освободить руку, но Люси сжала ее и не отпускала, пока мы не дошли до конца причала. Может быть, оттого что она дала мне почувствовать свою поддержку, я перестала сдерживать эмоции.

Когда я немного успокоилась, Люси вернулась к байдарке, протащила ее по причалу, поставила на настил и достала из нее весло и фонарик.

– Я могу чем-то помочь? – спросила она.

– Нет, – сказала я и покачала головой. – Но все равно спасибо.

Люси все продолжала стоять и пристально смотрела на меня.

– Дашь мне знать, если тебе что-нибудь понадобится? – спросила она. Я кивнула, но она настаивала: – Обещаешь?

– Обещаю, – ответила я. Она спустила байдарку на воду, забралась в нее, а я подала ей весло и фонарик.

– Слушай, – спросила она, покачиваясь в байдарке на волнах, – помнишь условные знаки, которыми мы раньше пользовались?

Я улыбнулась, вспоминая, как мы придумывали способы передавать сообщения с одного берега на другой.

– Думаю, да.

– Хорошо. – Люси оттолкнулась веслом от пристани и быстрыми умелыми гребками стала поворачивать байдарку. Луч фонарика прыгал по воде. – Подожди, не уходи минутку, ладно?

– Хорошо, – сказала я.

Люси помахала мне веслом, я села на причал и стала смотреть, как она удаляется, а потом отыскала вырезанные на настиле имена, мое и Генри.

Когда я снова посмотрела на озеро, Люси не было видно, и я решила, что она благополучно переправилась на другой берег. И тут же увидела свет фонарика. Он погас, но потом трижды зажегся и исчез. Потом зажегся еще дважды и еще трижды после небольшой паузы.

Я улыбнулась, поняв смысл сообщения: «Спокойной ночи, Тейлор. Увидимся завтра».

Глава 23

Пять лет назад

– Тейлор! – лежа в шезлонге, я опустила на глаза солнцезащитные очки. Передо мной стояла Люси в новом купальнике.

– Привет, Люси, – я встала и мы обнялись.

Правда о наших с Генри отношениях, которую я хранила в тайне от Люси, и связанные с ней недомолвки, омрачили радость от встречи с подругой. Косынку на свае причала я увидела еще полторы недели назад, но всеми способами избегала встречи с Люси, большую часть времени проводя с Генри. Накануне мы вырезали на причале свои имена, и это казалось самым романтичным событием в моей жизни, но я все время смотрела на другой берег залива, опасаясь, что нас может заметить Люси. Она заходила за мной каждый день, но я пообещала целый месяц отдавать свой десерт Уоррену, чтобы он придумывал всякие отговорки, почему у меня опять не получается с ней встретиться. Было очевидно, что когда мы увидимся, я не смогу ничего рассказать о наших отношениях с Генри. Более того, она поймет, что я так и не поговорила с ним по ее просьбе, хотя прошел уже почти месяц.

Отец постоянно работал и ему была необходима тишина, поэтому мама при первом удобном случае выставляла меня из дому. Тогда, не желая светиться на озере, я надевала ее старые солнцезащитные очки, шла в бассейн и занимала шезлонг в самом дальнем углу в надежде остаться незамеченной.

– Вот ты где! А я везде тебя ищу! – Люси притянула меня к себе, чтобы еще раз обнять. Я почувствовала, как мне ее не хватало. Только ей я бы и рассказала о Генри, ведь даже мой первый поцелуй казался мне незавершенным, потому что я не могла обсудить его с ней. – Столько всего надо тебе рассказать. – Она схватила меня за руку и потащила к киоску со снэками.

– Куда это мы?

– В закусочную, – Люси достала из кармана десятидолларовую купюру и помахала ею у меня перед лицом. – Родители стараются меня задобрить. Я угощаю.

В очереди Люси тараторила без умолку. Она взяла один замороженный сникерс на двоих и по банке вишневой колы для каждой, заплатила, и только когда мы шли к деревянным столам, заметила, что я так и не проронила ни слова.

– Что с тобой случилось, пока меня не было? – спросила она наконец.

Я поставила банку на стол и провела пальцем по запотевшей стенке.

– На самом деле, – неуверенно начала я, – мне надо тебе кое-что рассказать. – Люси улыбнулась и наклонилась вперед, но увидела что-то у меня за спиной и ее улыбка исчезла.

– Боже мой, – выдохнула она, приосанилась и слегка покраснела. – Он здесь. Как я выгляжу?

Я оглянулась назад и застыла в нерешительности – к нашему столику, широко улыбаясь, шагал Генри. Прежде чем я успела что-либо ответить, он подошел к нам.

– Привет! – голос Люси дрожал. Она пригладила челку, убрала волосы за уши и широко улыбнулась Генри. – Как жизнь?

– Хорошо. – Он взглянул на меня и улыбнулся. – Когда вернулась? – увидев, что он собирается взять меня за руку, я сразу напряглась и взялась обеими руками за банку кока-колы.

– Примерно неделю назад, – ответила Люси все тем же неуверенным голосом. – Скучал по мне?

– Что? – Генри опешил и сделал шаг ко мне. – Хм, наверное.

– Тейлор, – повернувшись ко мне, Люси смущенно улыбнулась и указала кивком в сторону закусочной.

– Ты не принесешь нам салфеток или чего-нибудь еще?

Она хотела от меня избавиться. Она хотела от меня избавиться, чтобы поговорить с Генри – моим Генри, который еще секунду назад пытался взять меня за руку! Я закрыла глаза, желая, чтобы все это кончилось, хотя вынуждена была признать, что от части сама виновата в происходящем.

– Тейлор! – повторила Люси, на этот раз более резко.

– Я пойду с тобой, – сказал Генри, сделав еще шаг ко мне, и прежде чем я успела что-то предпринять, взял меня за руку. – Люси такая странная, – шепнул он мне на ухо.

Люси посмотрела на нас и побледнела.

– Тейлор, что происходит? – спросила она своим обычным голосом.

Генри недоуменно смотрел то на меня, то на Люси.

– Разве Тейлор тебе не говорила? – спросил он с широкой счастливой улыбкой, сжав мою ладонь. Я стояла как вкопанная, не в силах ни говорить, ни и отвести взгляд от лица Люси.

– Тейлор ничего мне не говорила, – ответила Люси.

– Тей. – Генри нахмурившись посмотрел на меня.

Я собрала волю в кулак и попыталась выдавить из себя объяснение.

– Послушай, – сказала я, запинаясь, – Люси, я не…

Люси подозрительно посмотрела на меня, потом обернулась к Генри.

– Тейлор говорила только, что ты ей не нравишься, что хочешь все время проводить в лесу и что ты странный. – Она посмотрела на меня. – Разве не так, Тейлор?

Генри перестал улыбаться и тоже повернулся ко мне. Таким расстроенным и смущенным я никогда его не видела.

– Тейлор, – он выпустил мою руку, – о чем она говорит?

Я смотрела на них и думала, сколько же боли причинила обоим, но не могла придумать ни одного способа, чтобы это исправить. Поэтому просто попятилась прочь от стола, не отдавая себе отчета, что это и есть решение. Я повернулась и побежала к выходу, оставив людей, которые так много значили для меня, и которых я умудрилась так сильно ранить.

Оставив вещи у бассейна, не разбирая дороги из-за слез, которые застилали глаза, я покатила на велосипеде домой. Все, чего мне сейчас хотелось, – оказаться дома, а там уж все как-нибудь само собой разрешиться.

Бросив велосипед на подъездной дорожке, я побежала к дому и столкнулась в дверях с отцом, шедшим навстречу с сумкой в руках.

– Тейлор, – он поглядел на меня, – все в порядке?

– Ты уезжаешь? – Я взглянула на сумку. Обычно он приезжал только на выходные, но в августе работы у него в фирме стало меньше и он планировал пробыть с нами всю неделю. – Сейчас? – разочарованно спросила я.

– Да, – ответил отец и поморщился, – работы невпроворот, надо быть там. Извини, малыш.

Я глубоко вздохнула и спросила:

– Можно мне с тобой?

– Что ты имеешь в виду? – Отец поставил сумку и хмуро посмотрел на меня. – Хочешь вернуться в Коннектикут?

– Да. – Я старалась, чтобы это прозвучало небрежно. Перед глазами стояло лицо Люси, и я, как ни старалась, не могла прогнать от себя это видение. О том, что чувствует сейчас Генри, я даже думать не хотела. Я постаралась принять как можно более непринужденный вид и небрежно ответила: – Да, я устала от всего, что здесь творится. Когда поедем?

Через десять минут я упаковала в сумку вещи и мы уехали. Перед этим я долго смотрела на игрушечного пингвина – мне очень хотелось взять его с собой, чтобы сохранить в памяти прекрасное чувство, возникшее у меня на утро после карнавала. Но все же я приняла решение оставить его, потому что знала, что видеть его каждый день в Коннектикуте будет выше моих сил.

На повороте с подъездной дорожки на улицу отец остановил машину.

– Не твой ли это друг Генри? – спросил он.

Действительно, к нам приближался взъерошенный, запыхавшийся Генри.

– Нет, – ответила я и отвернулась, – едем.

– Может, подождем? – спросил отец. – Задержимся на минуту. Можешь с ним поговорить.

– Не хочу, – твердо сказала я, – серьезно, едем.

– Хорошо, – сказал отец, – как скажешь.

Он свернул на улицу, и мы проехали мимо Генри. Я поймала его взгляд и поняла, как он смущен и расстроен, а затем отвернулась, сделав вид, что ничего не заметила.

Начало прекрасной дружбы

Глава 24

– Балда, – я бросила свои карты на прилавок.

– Балда, – Люси последовала моему примеру.

Элиот недоверчиво посмотрел на нас поверх очков.

– Серьезно? – спросил он, и Люси кивнула, раскрыв свои карты веером.

– Смотрю на них и плачу, – торжествуя, сказала она.

– Балда и есть, – проворчал Элиот, собрал карты и стал тасовать. – Не могу к этому привыкнуть.

Мы играли в «осла», но после того, как Элиот, несколько раз слишком громко выкрикнул победный клич, напугав посетительницу с малышами, мы решили быть осторожнее. Люси сидела на прилавке, скрестив ноги, я – на приставном высоком табурете, а Элиот играл стоя, расхаживая взад-вперед и обдумывая стратегию.

– Еще раз? – спросил он, явно надеясь, что мы забыли, на что играем.

– Ни за что, – ответила Люси с улыбкой. – Следующих трех покупателей обслуживаешь ты. – Она соскочила с прилавка, подошла к боковой двери и открыла ее.

– Но что если покупателю потребуется что-нибудь этакое? – спросил Элиот. – Что я буду делать?

– Тогда зови нас. – Я подошла к двери. – Мы будем рядом.

Элиот покачал головой и стал тасовать карты. Люси вышла на улицу, я последовала за ней, и дверь за нами с шумом захлопнулась. У меня возникло ощущение, что Элиот вовсе не в восторге от того, что мы снова стали подругами, хоть он никогда и не говорил об этом. Работа в прежней напряженной обстановке закусочной, по его словам, напоминала участие в телевизионной передаче, главные герои которой ненавидят друг друга, но вынуждены делать общее дело. После того как мы помирились, каждая из нас стала уделять Элиоту меньше времени и внимания.

Нельзя сказать, что мы с Люси стали также близки, как прежде. Мы не виделись пять лет, у каждой за это время много всего произошло. Но мы старались быть друг с другом максимально откровенными и многое друг другу рассказывали. Например, я далеко не сразу поняла, что Сусанной она называет свою мачеху, а иногда она упоминала о чем-то, что Элиот улавливал слету, а я не могла понять, как ни старалась. Я словно обрела новую подругу и одновременно лучше узнавала прежнюю. Но что-то изменилось в тот вечер, когда Нора осталась ночевать у Джелси. Мы сумели забыть причины разлада, и я вспомнила, какой хорошей подругой может быть Люси, не говоря уже о том, как весело было нам вдвоем. Я не забыла, что в ее присутствии всегда происходило что-то необычное. Поход в «ПокоМарт» за чипсами превращался в приключение. Мы могли по-прежнему болтать и сплетничать часами, и ни одной не надоедало.

Нашим излюбленным местом на пляже стала поросшая травой площадка, на которой стояли столы для пикника. Оттуда открывался прекрасный вид на озеро, а еще, удобно расположившись в тени, можно было наблюдать за стоянкой, на случай если Фред решит неожиданно заехать с проверкой. Он появлялся время от времени, когда не было клева. В такие моменты он пребывал в особо ворчливом настроении и вряд ли обрадовался бы, увидев нас прохлаждающимися на солнышке в рабочее время.

Мы с Люси направились к своему излюбленному месту. У нас было не меньше получаса на перерыв – именно столько времени понадобится Элиоту во время полуденного затишья, чтобы обслужить трех покупателей. Люси скинула рабочие шлепанцы и, скрестив ноги, опустилась на траву. Я легла на спину, приподнялась на локтях и подставила лицо солнцу.

– Ну, – спросила Люси и посмотрела на меня, – как жизнь? – Поскольку мы вместе проработали весь день, я понимала, что вопрос это не праздный. Так Люси раз в несколько дней спрашивала о состоянии отца и никогда не настаивала, если мне не хотелось отвечать. Я и не знала, как важно для меня кому-то о нем рассказывать. Так было приятно знать, что можно просто пожать плечами и ничего не ответить или, если бы мне захотелось рассказать (чего, правда, пока не случалось), что Люси меня выслушает. Главное же – можно было не притворяться, будто у нас в семье все по-прежнему хорошо.

– Примерно все то же, – сказала я и, прищурившись, посмотрела на воду. Это было правдой. У отца все оставалось по-прежнему. Он работал над делом и над проектом, остававшимся для нас тайной несмотря на то, что Уоррен не раз предпринимал попытки в нее проникнуть. Отцу стали доставлять немного меньше заказов, и дом уже не был так завален посылками из разных стран, но он старался все так же много читать и смотреть как можно больше фильмов. Вероятно, поэтому он стал укладываться поспать днем. Несмотря на бельгийский шоколад, отец еще сильнее похудел. Мы еще два раза ездили завтракать в закусочную, но с каждым разом он ел все меньше. Мама пыталась бороться с тем, что отец худеет, удваивая ему порцию за ужином и внимательно следя за тем, что он съедает, так что сама почти ничего не ела. А два дня назад во время ужина мы наблюдали, как он лишь ковырял еду вилкой, морщась при каждом глотке, и наконец посмотрел на маму и вздохнул.

– Извини, Кэти, совсем нет аппетита.

Один раз мама послала меня в «Джейн» за ванильным коктейлем для отца, но когда я вернулась, он уже отправился спать. Кончилось тем, что я села на крыльце, выходившем к озеру, и глядя на отражение луны на поверхности воды, выпила коктейль сама.

Я скинула шлепанцы и, сидя на траве, вытянула перед собой ноги, надеясь, что Люси поймет мое желание сменить тему.

– Так что там с Кевином?

– Киелом, – поправила меня подруга. – Кевин был на прошлой неделе. Глядя на меня, она поиграла бровями, а я покачала головой и улыбнулась. Со времени разрыва со Стивеном Люси встречалась со всеми подходящими – и не очень – парнями из Лейк-Финикса. Она даже не подозревала, что Элиот сохнет по ней и из-за этого путает заказы покупателей. Однажды я попробовала намекнуть, что можно ходить на свидания с парнем, которого она уже знает и с которым дружит, но она подумала, что я пытаюсь пристроить Уоррена, и наши отношения вновь стали натянутыми на какое-то время.

– Но Кевина можешь забирать себе! – заявила Люси, просияв. – И будем устраивать двойные свидания. Идеально!

– Люси… – Я покачала головой, и она вздохнула. С тех пор как она каждую неделю стала ходить на свидание с новым парнем, не прекращались ее попытки затащить меня с собой. Но я упорно отказывалась и отлично понимала, почему.

– Это все из-за Генри? – спросила она, пристально глядя на меня.

– Нет, – слишком быстро ответила я, что могло бы вызвать подозрения в честности ответа, потому что это было именно из-за Генри. Я не говорила с ним со времени встречи на причале, но всякий раз, заходя во «Время», испытывала разочарование, если за прилавком оказывался не он, а кто-нибудь другой. Несколько раз я издалека видела Генри в байдарке на фоне искрящейся на солнце воды.

– С этим надо что-то делать, – продолжила Люси, легла на спину и закрыла глаза. – Либо снова стать друзьями, либо сказать ему о твоих чувствах и покончить с этим. – Прежде чем я успела ответить, ей пришло текстовое сообщение. Она присела и улыбнулась. – Наверняка Киел, – она слегка растянула «л», но, прочитав сообщение, помрачнела. – Это всего лишь Элиот. – Люси бросила телефон на траву. – Просит тебя вернуться. – Поскольку я начала общаться с Люси, телефон теперь был постоянно при мне, но Элиот звонил и отправлял сообщения только ей, даже если ему требовалась я.

– Хорошо, – я со вздохом поднялась и надела шлепанцы. На самом деле я была рада возможности спокойно обдумать слова Люси. Я вовсе не собиралась приглашать Генри на свидание, у него уже была подружка, как это ни печально, с идеальными волосами – но, вероятно, мы могли бы снова стать друзьями. Что бы я при этом потеряла?

– Не позволяй Элиоту заставить тебя ему помогать, – предупредила Люси, когда я направилась к закусочной. – Нам еще надо обсудить ситуацию с Киелом.

Я кивнула и пошла дальше. Что-то мне подсказывало, что Элиоту действительно нужна моя помощь, потому что если бы ему просто нужна была одна из нас, он попросил бы прийти Люси.

– Что случилось? – спросила я, войдя через боковую дверь и почти ничего не видя в полумраке после яркого солнца. Элиот кивнул в сторону окна.

– Тебя требуют, – ответил он. Перед окном стояли Джелси и Нора. Сестра улыбалась, Нора же всем видом давала понять, как недовольна ожиданием.

– Привет, – сказала я, подходя к прилавку. – Что случилось?

– Где ты была? – Нора сложила руки на груди. Она в последнее время стала чуть менее раздражительной, но при всем желании ее нельзя было назвать шелковой и кроткой.

– У меня просто был перерыв. – Не понимаю, почему должна отчитываться перед двенадцатилетними. – Хотите чего-нибудь?

– «Спрайт», – сказали они хором. – И чипсы со вкусом барбекю, – добавила Джелси. – И замороженный «эм-энд-эмс».

Нора посмотрела в полумрак закусочной.

– А Люси здесь?

– На травке нежится. – Я указала на дверь. Обожание Люси только усилилось после того, как на следующий день после вечеринки она учила на пляже Джелси и Нору делать рондат[14].

Пока я пробивала чек, Элиот налил в стаканы «спрайт» и положил на прилавок чипсы и «эм-энд-эмс». Я дала Джелси сдачу, и она, немного подумав, великодушно положила четверть доллара в банку для чаевых.

– Спасибо, – поблагодарила я. Нора отпила из стакана, а Джелси открыла пакет с чипсами, но по их виду было ясно, что уходить они не собираются. – Что-нибудь еще? – спросила я. Покупателей было немного, но Фреду, вероятно, не понравилось бы, что на стойке просто так повисли две малолетние особы, поскольку это могло отпугнуть посетителей, не желающих стоять в очереди.

– Угу. – Джелси захрустела чипсами и передала пакет Норе. – После работы забери пса из зоомагазина. Он опять у грумера.

– Да ты шутишь, – вздохнула я. – Снова?

Джелси и Нора кивнули.

– Ага, – подтвердила Нора. – У вашего Уоррена тяжелый случай.

На прошлой неделе мама пришла в ужас от того, сколько игрушек-пищалок скопилось у Мерфи за короткое время, и запретила всем нам (особенно Уоррену, поскольку покупал их именно он) приобретать что-либо для пса. Брат придумывал все новые поводы, чтобы ездить в зоомагазин «Купи слона», где работала Венди, студентка-ветеринар, видимо, чтобы наконец-то набраться храбрости и пригласить ее на свидание. В первый раз Уоррен пролил на пса томатный сок, когда Мерфи неожиданно вбежал, и мы решили, что это действительно случайность. Брат отвез пса в зоомагазин, чтобы его там помыли, и никто ничего не заподозрил. Но через два дня Уоррен опрокинул на Мерфи уже виноградный сок и снова отвез пса в зоомагазин. Когда же у меня на глазах брат стал подкрадываться к Мерфи с бутылкой кетчупа (потому что тот был не дурак и убегал, едва заметив приближающегося брата), я наконец не выдержала.

– Перестань мучить животное. – Я вырвала у брата бутылку и поставила ее в холодильник. – Из-за тебя у него начнется чесотка или что-нибудь в этом роде. По-моему, собак нельзя мыть так часто.

– Хочешь, расскажу о собаке, пробежавшей три тысячи миль, чтобы вернуться к хозяину? – спросил Уоррен, явно стараясь сменить тему, чтобы не признаваться, что нарочно пытался облить пса кетчупом.

– Нет, – ответила я. – А хочешь, расскажу тебе о парне, который издевался над собакой, потому что боялся пригласить девушку на свидание? – Прежде я ни за что не сказала бы брату ничего подобного, но теперь узнала о нем гораздо больше, чем за все время жизни в Стэнвиче.

Уоррен покраснел.

– Не понимаю, о чем ты говоришь. – Он сложил руки на груди и снова опустил их.

– Просто пригласи ее на свидание. – Я опустилась на колени, чтобы заглянуть под стол, где притаился Мерфи. Увидев, что это не Уоррен и никто не собирается ничем его обливать, пес успокоился. Я стала подзывать его к себе, но он не торопился вылезать, видимо, опасаясь, что это уловка. Я поднялась на ноги и увидела, что Уоррен очень сильно смущен.

– Хм… – он вздохнул, потом зачем-то открыл и закрыл холодильник. – И как ты себе это представляешь?

– Как тебе ее пригласить? Ну, знаешь, просто… – Я осеклась, увидев выражение лица брата. В конце концов, он мог и не знать, как это делается. – Просто завяжи непринужденный разговор и в конце предложи куда-нибудь вместе сходить.

– Угу. – Брат оглянулся и взялся за блокнот, который всегда лежал рядом с телефоном. Мне показалось, что он вот-вот начнет конспектировать.

– А ты не могла бы привести пример?

– Ну… – начала я и подумала, что сама никогда никого не приглашала на свидания, но подталкивала парней в нужном направлении. – Например, если хочешь пригласить ее на ужин, скажи, что знаешь отличный ресторан, где подают пиццу или что-нибудь еще. Тут она наверняка ответит, что любит пиццу, а ты спроси, не захочет ли она поесть ее с тобой.

– Так. – Уоррен покивал, помолчал и спросил: – А что если она не любит пиццу?

Я вздохнула. Если бы я не знала, что у брата коэффициент интеллекта почти как у гения, то после этого разговора ни за что бы в это не поверила.

– Пицца тут для примера. Можешь выбрать по своему вкусу: кино, мини-гольф или что-то другое.

– Да, – задумчиво произнес Уоррен. – Понял. – Он пошел было из кухни, но остановился и смущенно улыбнулся. – Спасибо, Тейлор.

– Да ради бога, – я продолжила выманивать Мерфи из-под стола.

После этого на несколько дней пса оставили в покое, и я решила, что Уоррен воспользовался моим советом или, во всяком случае, отказался от прежней стратегии. Но вскоре Мерфи снова пострадал от неумения брата флиртовать.

Я посмотрела на стоящих у прилавка Джелси и Нору, передававших друг другу пакетик замороженных «эм-энд-эмс».

– Чем он облил пса на этот раз? – спросила я.

– Сиропом, – ответила Джелси. – Мама не на шутку рассердилась.

– Рассердишься тут, – сказала я, представив себе слипшуюся шерсть пса.

– Она не разрешила Уоррену забирать Мерфи из магазина и хочет, чтобы это сделала ты. И еще она попросила купить кукурузы на ужин.

– Понятно. – Я посмотрела на часы и с удовольствием потянулась, радуясь, что до конца смены осталось всего полчаса.

– Что у тебя случилось с собакой? – спросил Элиот, решив присоединиться к разговору.

Нора хмуро посмотрела на него.

– Ты кто?

– Элиот, – парень ткнул в бейджик на груди, – начальник Тейлор.

Я закатила глаза.

– Никакой ты мне не начальник.

– Во всяком случае старший, – поправился Элиот, нисколько не смутившись.

– Что-нибудь еще? – обратилась я к девочкам.

– Все. – Джелси протянула мне пакетик замороженных «эм-энд-эмс». Я вытрясла себе на ладонь три штуки. В отличие от «скитлс» цвет «эм-энд-эмс» мне был безразличен. – Пока.

– Счастливо, – крикнула я вслед Джелси и Норе.

Выходя из закусочной, девочки о чем-то оживленно спорили.

– Твоя сестра? – спросил Элиот, усаживаясь на прилавок.

Я кивнула.

– И соседка. Они теперь по одной не ходят.

Телефон запищал, и я достала его из заднего кармана. Пришло сообщение от Люси, но вместо требования скорее возвращаться, чтобы мы могли договорить, оно содержало всего одно слово: «Фред!».

– Фред приехал, – прошептала я Элиоту, как будто он был где-то рядом и мог меня услышать.

Элиот соскочил с прилавка, а я посмотрела по сторонам в поисках чего-нибудь, что можно было бы протереть, изображая бурную деятельность. В это время боковая дверь открылась и в закусочную вошел Фред. Он обгорел на солнце и выглядел явно недовольным. В руках у него были ящик для приманок и большая картонная коробка, которую он с шумом поставил на пол.

– Здравствуйте, Фред, – поздоровался Элиот бодрым голосом. – Как рыбалка?

Фред покачал головой.

– Нехорошо. Несколько дней не клюет. Похоже, у них есть указание насчет меня или что-то в этом духе. – Он снял шляпу, и я еле заставила себя перестать пялиться: та часть головы Фреда, которая была прикрыта шляпой, выглядела значительно бледнее его красного, обожженного солнцем лица. Похоже, именно мне придется сообщить начальнику о волшебных свойствах солнцезащитного крема. Фред посмотрел по сторонам и нахмурился.

– Где Люси?

– Здесь! – Она открыла дверь. – Я тут инвентаризацию проводила. – Стараясь не встречаться со мной взглядом, она прошла по закусочной с выражением лица «самый ответственный сотрудник».

– Угу, – похоже, Фред ей не поверил, и указал на коробку у своих ног. – Я только что забрал афиши для киносеанса. Рассчитываю на вас троих – попросите, чтобы их повесили в местных магазинах. Договорились?

– Конечно, – ответила я, а Элиот показал Фреду два поднятых вверх больших пальца.

– Все готово к пятнице? – спросил Фред о показе фильма под открытым небом, обращаясь прямо ко мне.

– Вполне, – ответила я, хотя вовсе не была уверена на сто процентов. В этот раз мне пришлось потратить на подготовку больше времени, чем в прошлый. Мне нужно было выбрать фильм, взять напрокат экран и проектор и заказать афиши. Я позаботилась обо всем, кроме вступительного слова, но старалась лишний раз не думать об этом и надеялась, что, если буду очень нервничать, как было на предыдущем показе, Элиот или Люси меня подменят.

Фред ушел, а я надорвала верх картонной коробки, достала одну афишу и залюбовалась ею. Просматривая несколько дней назад пляжную коллекцию фильмов и увидев знакомое название, я поняла, что выбор сделан.

– Что за фильм? – Люси заглянула через мое плечо.

– «Касабланка». – Я рассматривала афишу в поисках орфографических ошибок и думала, что это следовало сделать до того как я отдала текст Джиллиан.

– Не видела его, – Люси пожала плечами. А Элиот засмеялся.

– Я тоже. – Я улыбнулась, вспомнив слова отца. – Но чувствую, что на большом экране это будет нечто.

Глава 25

Я ушла с работы пораньше, чтобы забрать пса, который, вероятно, с тоской вспоминал время, когда свободно бегал по округе. Жилось ему тогда явно спокойнее. С собой у меня было несколько афиш, и я рассчитывала, что попрошу вывесить по одной на видном месте в зоомагазине и в «Хенсонз Продьюс». Я проехала по Мейн-стрит, пристегнула велосипед и уже собиралась войти в зоомагазин, как мой взгляд скользнул по двери в пекарню. Недолго думая, я с колотящимся сердцем и афишами под мышкой перешла улицу.

Толкнув дверь и войдя в магазин, я, к своему облегчению, не заметила других покупателей. Генри, опершись о прилавок, читал книжку.

– Привет. – Он посмотрел на меня с удивлением, но не был при этом ни огорчен, ни сердит и я решила, что это хороший знак.

– Мне кажется, нам надо быть друзьями, – выпалила я не раздумывая.

– О, – Генри явно был удивлен, – гм… – Видимо, не найдя подходящих слов, он замолчал.

– Мне просто кажется, – продолжила я, сделав еще шаг к нему, – что это было бы здорово. Зароем топор войны и все такое.

– А я и не знал, что у нас есть топор, – он слегка улыбнулся.

– Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. – Инстинкт самосохранения приказывал мне развернуться и уйти, но волевым усилием я заставила себя приблизиться к прилавку, о чем практически сразу пожалела, оказавшись так близко к Генри, что могла различить каждую веснушку на его носу. И уж конечно сложно было не заметить смущение в его прекрасных зеленых глазах. Я тоже смутилась, потом вздохнула и продолжила: – То, что я сделала, ужасно. Нельзя было уезжать, ничего не объяснив.

– Тейлор, – медленно проговорил Генри, нахмурив брови. – Откуда у тебя это?

Я не хотела говорить ему о своем разговоре с Люси и о том, что я поняла после вечеринки, когда Нора ночевала у Джелси. Но я не могла перестать думать о нем, и если быть до конца честной с собой, никогда не переставала. Генри многое для меня значил. В конце концов, он был моей первой любовью, хоть я и отказывалась это признавать – Я просто… скучаю по тебе, – я смутилась еще больше, испугавшись собственных слов. – И действительно хотела бы быть тебе другом. Только другом, – поспешила добавить я, вспомнив, что у Генри есть девушка, пока он чего доброго не решил, будто я пытаюсь его отбить.

– Что ж, – растерянно пробормотал Генри, – что-нибудь еще?

– Хочу спросить, не сможешь ли ты повесить это в витрине, – сказала я, положила на прилавок стопку афиш и взяла одну из них. Я не сводила глаз с лица Генри, пытась понять, что он думает о моей путаной речи.

– Конечно. – Он взял афишу и посмотрел на нее. – «Касабланка», – задумчиво произнес он, – хороший выбор.

– Мой, – быстро вставила я.

Он перевел взгляд с афиши на меня и удивленно улыбнулся.

– Тебе нравится этот фильм?

Я почувствовала, как краснею, хотя уже достаточно загорела и это должно быть не так незаметно. Я пожалела, что сказала о фильме – уж лучше бы молчала.

– Нет, никогда его не смотрела. Просто… слышала хорошие отзывы.

Генри взглянул на афишу, как будто она могла что-то ему объяснить.

– Не знаю, Тейлор, – сказал он наконец. – За последние пять лет много чего произошло.

– Понимаю. – Мне вдруг стало так неловко из-за того, что я тут наговорила. – Мне не следовало… я хочу сказать… – Я никак не могла закончить фразу, поэтому сделала то, что хотела сделать с первой секунды своего появления в магазине. Просто развернулась и пошла прочь. – Извини, – пробормотала я, быстро шагая к двери.

Я уже взялась за ручку, когда Генри окликнул меня, и я обернулась. В груди слабо трепетала надежда. Но он всего лишь протягивал мне стопку афиш: – Ты забыла.

Возможно ли испытать большее смущение, чем овладевшее мной в тот момент?!

– А, да, – пробормотала я, – верно. – Я быстро подошла к прилавку и схватила стопку, изо всех сил стараясь не смотреть Генри в глаза. Но, к моему удивлению, он не выпустил афиши из рук, а заставил посмотреть на него, затем вздохнул, по-прежнему не отводя взгляда, как будто собирался что-то сказать, но вскоре отвернулся и выпустил афиши.

– До скорого свидания, – попрощался он, а я подумала, что именно эти слова я произнесла, когда мы впервые встретились этим летом на причале.

– Думаю, оно неизбежно, – повторила я фразу, сказанную им тогда, и заставила себя улыбнуться, чтобы она прозвучала не так резко. Я повернулась и быстро пошла к двери, но на этот раз он меня не окликнул.

Распахнув дверь зоомагазина с гораздо большей силой, чем следовало, я подумала, что для всех было бы безопаснее, если бы мне удалось остаться наедине с собой хоть на время. Но из-за неумения брата общаться с девушками я должна была забрать пса, и с этим ничего нельзя было поделать.

– Привет! – Венди улыбнулась мне, хоть мы не виделись с того дня, когда я привозила в магазин Мерфи, чтобы по микрочипу узнать адрес его хозяев. Но Мерфи так часто здесь бывал, что Венди, видимо, сочла, что достаточно близко меня знает. – Ваш красавец здесь. – Она потянулась под прилавок, и я услышала тихий металлический щелчок. Через мгновение появился Мерфи и, увидев меня, завилял хвостом.

– Отлично. – Я положила афиши на прилавок, взяла пса и поставила его на пол, предварительно намотав поводок себе на руку, что оказалось очень кстати, потому что он сразу же рванулся к котятам. Я посмотрела на афиши, лежавшие на прилавке, и вдруг мне стало жаль брата, потому что в голову пришла мысль о том, как унизительно пытаться установить с кем-то дружеские отношения и получить отказ.

– Послушай, Венди… – Девушка оторвалась от компьютера и посмотрела на меня. – Ты с кем-нибудь встречаешься?

На ее лице читалось изумление.

– Нет, – немного озадаченно ответила она. – Хм… а что?

– Просто спросила. – И я подтолкнула к ней по прилавку две афиши. – Не хочешь сходить на свидание с моим братом?

Все оказалось проще, чем я предполагала. Венди почти сразу согласилась, потому что отлично помнила, кто такой Уоррен. Не пришлось даже показывать его единственную ужасную фотографию, хранившуюся у меня в телефоне, на которой брат был запечатлен в тот момент, когда рассказывал мне об изобретении картофельных чипсов. Я сфотографировала его только для того, чтобы он замолчал, и в результате Уоррен выглядел недовольным, да и фотка получилась смазанной.

Пока я покупала кукурузу к ужину и лакричные палочки для отца, мне удалось немного успокоиться. Пусть у меня не получилось наладить отношения с Генри, зато я организовала свидание брату и, возможно, избавила Мерфи от лишних страданий в будущем.

И только подойдя вместе с псом к велосипеду, я поняла, что доставить его домой будет не так-то просто. Уоррен наверняка привез его в магазин на машине, я же должна отвезти его домой на велосипеде. Но оказалось, что Мерфи не хочет сидеть в корзинке для продуктов, закрепленной спереди. Он все время пытался из нее выбраться, разрывая когтями пакеты с покупками, потом одной лапой угодил между прутьев корзины и так заскулил, что у меня сердце едва не разорвалось. Я сразу же остановилась и вынула пса из корзинки.

– Ничего, ничего, – я прижимала к себе дрожащего Мерфи, – не поедем в корзинке. – Я потрепала его по голове, и он успокоился.

Пообещав это псу, я не знала, как иначе мы доберемся домой: попробовала ехать на велосипеде, держа пса за поводок, но он часто попадал в колесо. То же самое происходило, если я везла велосипед и вела пса рядом с собой. В итоге пришлось оставить велосипед и просто пойти пешком. Я пристегнула его возле закусочной, взяла подмышку афиши и зашагала вместе с Мерфи домой. Я уже вытаскивала телефон, чтобы позвонить маме и сообщить, что мы с псом и кукурузой несколько запоздаем, когда рядом со мной остановилась машина.

Это был видавший виды внедорожник, за рулем которого сидел Генри. Он опустил стекло:

– Привет!

– Привет, – отозвалась я. Возможно, он хотел продолжить разговор, но место выбрал малоподходящее.

– Подвезти? – спросил Генри.

Микроавтобус, ехавший за ним, резко затормозил и стал сигналить. Генри жестом показал водителю, чтобы тот его объехал, а я поняла, что сейчас не время раздумывать над его предложением, хоть он и отшил меня всего лишь менее часа назад.

– Подвезти, – ответила я, взяла на руки пса и, открыв переднюю дверцу, села в машину. – Спасибо. Пес еще не привык ездить в корзинке для продуктов.

– Пустяки, – сказал Генри, отъезжая от тротуара. – В конце концов, нам же по пути. Не подвезти тебя было бы невежливо.

Я кивнула, погладила пса по голове и стала смотреть на деревья, высаженные вдоль улицы. Так это предложение всего лишь простая вежливость?! Мне не следовало удивляться. Я молча сосредоточилась на розовом в горошек банте у Мерфи на макушке. Выставив себя полной дурой, я не видела смысла усугублять положение, но молчание тяготило.

Вероятно, то же чувствовал и Генри. Он включил радио, но когда гнусавый голос запел о потерянной любви, тут же выключил. Некоторое время мы ехали молча, потом Генри посмотрел на меня и сказал:

– Я не знал, что у вас теперь есть собака.

– Есть. – Я почесывала пса за ухом, и он дергал лапой от удовольствия. – Он у нас недавно. – Генри только кивнул, и мы снова замолчали. Решив, что эта тема для обсуждения вполне безопасна, я решила продолжить разговор: – Его завели люди, арендовавшие у нас дом прошлым летом.

Генри взглянул на пса, и по выражению его лица я поняла, что он вспомнил Мерфи.

– Точно! Вот откуда я его знаю. Никак не мог вспомнить. – Генри остановился у дорожного знака, переводя взгляд с собаки на меня и обратно. – Зачем же вы его взяли?

– Они его бросили, – объяснила я. – Мы не смогли с ними связаться, пришлось забрать его к себе.

– Бросили, – равнодушно повторил Генри.

Я кивнула.

– В конце лета. – Я посмотрела на него, ожидая хоть какой-нибудь реакции. Все остальные – даже мой дедушка, которому о псе сообщили по телефону, – сердились, огорчались или беспокоились, но Генри лишь сжал руль, и по выражению его лица я поняла, что мыслями он где-то далеко отсюда.

Остаток дороги до дома мы не проронили ни слова. Генри проехал поворот на нашу подъездную дорожку и свернул на свою. Пес, сидевший у меня на коленях, насторожился, и когда мы проехали мимо нашего дома, стал царапать когтями стекло.

Генри заглушил двигатель.

– Спасибо, что подвез, – поблагодарила я, видя, что он не собирается выходить из машины.

– Не за что, – ответил он, и его голос донесся до меня как будто издалека. – Пустяки.

Я посмотрела на Генри, стараясь понять, отчего это с ним – оттого, что я что-то не то сказала, или он все еще переживает из-за предыдущего нашего разговора. Мне показалось, что в своем стремлении оставить прошлое позади я только усугубила положение. Нужно было найти слова, чтобы расстаться на более дружественной ноте, но тут пес стал скулить и становиться на задние лапы. Он видел дом и не понимал, почему мы не спешим вернуться туда, и от этого переживал особенно сильно.

Я открыла дверцу, вылезла из машины и поставила Мерфи на землю, а он сразу натянул поводок. Я хотела сказать Генри что-то еще, но он по-прежнему сидел за рулем, полностью сосредоточившись на своих мыслях. Я осторожно закрыла дверцу и пошла по подъездной дорожке к дому. Мне и в голову не могло прийти, какой невероятной силой может обладать такая маленькая собака.

Через час я сидела на террасе со стаканом диетической кока-колы со льдом, чистя кукурузу к ужину. Брат и сестра должны были мне помогать, но Джелси упражнялась, используя перила террасы в качестве балетного станка, а Уоррен ходил взад-вперед, путаясь у сестры под ногами и забрасывая меня вопросами о предстоящем свидании.

– И она сказала «да»? – казалось, брат никак не может в это поверить.

Я сорвала зеленые листья с кукурузного початка, обнажив ряды желтых и белых зерен, от одного только вида которых у меня заурчало в животе. Вареная кукуруза – одно из наших излюбленных летних лакомств – в «Хенсонз» была особенно хороша. Я бросила листья в бумажный пакет возле моих ног и посмотрела на брата.

– Да, – повторила я, наверно, уже восьмой раз. – Я спросила ее, не хочет ли она в пятницу пойти в кино, и она ответила «да». Тогда я взяла пса и ушла.

– И она точно поняла, что свидание со мной? – не унимался Уоррен. Я встретилась глазами с Джелси, та улыбнулась мне, сразу отвела взгляд, опустилась в гран-плие[15] и вытянула руку над головой.

– Она все правильно поняла, – убеждала я его. – У тебя свидание. Она хочет пойти с тобой в кино. – Я покачала головой и подумала, правильно ли поступаю. В конце концов, «Уоррен и Венди» звучит как название фольклорного дуэта, не говоря уже о том, что бедняжке предстояло выслушать много всякой чепухи.

– Огромное тебе спасибо, Тейлор. – Уоррен как будто только что понял, что я имею к этому какое-то отношение. – Если бы я мог чем-то тебе отплатить…

– Сделай вот что, – я протянула ему недочищенный початок кукурузы и взяла в руку пустой стакан, чтобы налить еще. – Очисти початки.

Мама на кухне резала помидоры, и я заметила формы для жарки гамбургеров.

– Кукуруза готова? – спросила мама.

– Более-менее, – ответила я, глядя на террасу, где Уоррен разговаривал с Джелси. Вид у него был мечтательный, и кукурузу он пока не почистил.

– Более-менее что? – спросил, входя в кухню, отец. На руках он держал пса и, как обычно бывало после дневного сна, выглядел немного взъерошенным. Отец перестал одеваться так, словно в любой момент мог сесть в машину и поехать на работу. Сегодня на нем были футболка с надписью «Американская ассоциация баров» и брюки цвета хаки. Я машинально посмотрела в календарь. Миновала уже середина июля, лето проходило быстро. Так бывало и в прежние годы, но теперь у меня были причины желать, чтобы оно шло медленнее, и не только потому, что мне не хотелось возвращаться в школу.

– Кукуруза, – произнесла мама, возвращая меня к действительности, и убавила огонь в одной из конфорок.

– А, шелуха, – сказал отец, и его худое лицо приняло выражение, какое всегда бывало, когда он шутил. Я улыбнулась, а мама, казалось, старалась сдержать улыбку. – Ой, прошу прощения, – продолжал отец, как бы раскаиваясь, – слишком банально? А я считаю – замечательно.

– Довольно, – мама засмеялась и покачала головой. – Надо поставить бургеры на гриль. – Она вышла из кухни и прошла на террасу, где стала поторапливать Уоррена.

– Ну как прошел сегодня день? – Отец повернулся ко мне. – Свершила что-нибудь великое?

Я улыбнулась. Конечно же, в том, чтобы наливать людям содовую и фасовать жареную картошку, ничего великого не было.

– Насчет великого не уверена. Но посмотри-ка. – Я подошла к столу и дала отцу одну из афиш. – Что думаешь? – спросила я и, глядя как он читает, почему-то занервничала.

– Это ты выбрала фильм? – спросил отец хрипловатым голосом.

– Да, – ответила я. Он кивнул, все еще разглядывая афишу. – Ты говорил, что это твой любимый, – добавила я, потому что отец по-прежнему молчал, – и что ты никогда не видел его на большом экране.

Отец вздохнул и посмотрел на меня.

– Спасибо, малыш. – И снова посмотрел на афишу. – Отлично. Не могу поверить, что ты сделала это для меня.

Я кивнула и уставилась в пол, не решаясь сказать то, о чем все время думала – что сделала это, потому что люблю его и хочу сделать ему приятное. Глядя на календарь, я понимала, что отец увидит этот фильм в последний раз, что это вообще будет один из последних фильмов, которые он увидит. Я с трудом сдерживала слезы, стараясь, чтобы голос звучал жизнерадостно:

– И Уоррен пойдет на фильм с девушкой.

– В самом деле? – воскликнул отец и погладил пса, лежавшего у него на руках. – Значит, он перестанет издеваться над этим несчастным созданием?

– Давай спросим, – сказала я, выходя из кухни. Отец пошел за мной на террасу, где Джелси теперь растягивалась, положив стопу на перила и наклонившись головой к колену. Я видела это уже много раз, но не могла не поморщиться.

– Плечи разверни, – сказала мама, и Джелси, не споря, изменила позу. Отец сел рядом с Уорреном, по-прежнему державшим початок, который я дала ему, уходя с террасы. Я не могла не заметить, что отец, перейдя из кухни на террасу, слегка задохнулся, и теперь ему требовался отдых. Он сел в кресло, не спуская пса с рук, и улыбнулся Уоррену.

– Насколько я понимаю, у тебя намечается свидание, – сказал отец, а брат вздрогнул, покраснел и стал чистить початок.

– Да что вы?! – сказала мама, улыбаясь Уоррену, подошла к отцу и села на подлокотник его кресла. – С каких это пор?

– С тех пор как Тейлор пригласила Венди пойти с Уорреном в кино, – пискнула Джелси, распрямившись.

– Что? – мама нахмурилась, а я засмеялась, подошла к брату и стала вместе с ним чистить кукурузу. Уоррен принялся рассказывать все, как есть. И пока я слушала, вставляя при необходимости свои замечания, мне пришло в голову, что раньше мы почему-то так все вместе не разговаривали – если мы были дома, а отец на работе, каждый занимался своими делами. Поэтому, несмотря на обстоятельства, которые привели нас сюда, я была рада, что мы, как настоящая семья, наконец-то стали обсуждать друг с другом происходящее в нашей жизни.

Глава 26

Я не могла заснуть. Бессонница донимала меня все лето, я лежала по ночам без сна, даже когда уставала после рабочего дня так, что буквально с ног валилась. Я часами ворочалась с боку на бок, и мысли не давали мне уснуть. Сразу после приезда сюда на меня нахлынули воспоминания о том, что я когда-то сделала не так, воспоминания, которых я последние пять лет старалась избегать. Теперь же они настойчиво каждую ночь лезли мне в голову. Но сегодня мне не давали спать мысли о Мерфи. Реакция Генри (а вернее, ее отсутствие) на мои слова о том, что его бросила семья, снимавшая у нас дом, не шла у меня из головы. Как ни винила я их за то, что они бросили собаку, приходилось признать: они поступили так же, как поступала я в последние годы – пряталась от ситуации, когда она становилась для меня неудобной, чтобы избежать последствий собственных поступков. Но Мерфи был живым свидетельством того, что бывает с теми, кого оставляют.

Наконец мне надоело лежать без сна. Я встала с кровати, натянула кофту и решила, что свежий воздух поможет мне привести мысли в порядок. Я прокралась на цыпочках по коридору, вышла из дома через застекленную террасу и босиком спустилась на траву.

Ночь стояла прекрасная, в небе сияла огромная луна, отражаясь в воде озера. Прохладный ветерок шевелил листву. Я запахнула кофту и пошла к причалу, на котором, похоже, кто-то сидел. В этом не было ничего особенного – однажды ночью я видела там Ким и Джефа, которые расхаживали, держа в руках листы бумаги. Я пошла медленнее, пытаясь разглядеть, кто сидит на краю причала. Тут человек слегка повернулся, и я увидела, что это Генри.

Я замерла на месте в нерешительности, подумывая уйти, пока он не успел меня заменить, но испугалась, что резкое движение привлечет внимание. Но в следующую же секунду вспомнила о том, что не давало мне спать – я убегала, когда этого делать не следовало. Сейчас можно было воспользоваться случаем, чтобы поправить положение. Это удалось с Люси, и теперь, возможно, удастся с Генри. Я глубоко вздохнула и пошла к причалу. Генри обернулся, и только тогда мне пришло в голову, что ему нет никакого дела до моего чувства вины. Он вышел на причал, чтобы побыть наедине с собой, и скорее всего, на сегодня общения со мной ему достаточно. Кроме того, я вспомнила, что на мне одежда для сна – слишком короткие шорты из махровой ткани и майка на лямках. Обрадовавшись, что хотя бы надела кофту, я запахнула ее плотнее и кивнула Генри.

– Привет.

– Привет, – удивился он.

Я заставила себя подойти к нему поближе, чувствуя, что если остановлюсь, то снова удеру, чтобы избежать очередного унижения.

Я села на краю причала в полуметре от Генри, вытянула ноги и попробовала воду кончиками пальцев. Она была холодная, но это мне понравилось и я стала болтать ногами.

Мы помолчали, и я сказала:

– Не могу уснуть.

– Я тоже. – Генри взглянул на меня и чуть улыбнулся. – Холодно?

– Немного. – Я плотнее запахнула кофту. Ему, похоже, было вполне комфортно в серой застиранной тишотке и шортах. Почему-то я вдруг подумала, что Генри тоже в этой одежде спит, отвернулась и посмотрела на залитое лунным светом озеро.

– Извини за сегодняшнее, – сказал он, тоже глядя на мерцающую водную гладь. – В машине. Я не хотел замыкаться в себе.

– О, – я и не знала, что это так называется. – Это оттого… – я старалась подобрать правильные слова. – Я что-то не то сказала? – наконец мне удалось закончить фразу.

Генри покачал головой и посмотрел на меня.

– Да нет, просто… – он вздохнул и продолжил: – От нас мама ушла. – Он смотрел мне в глаза, и я не позволила себе отвести взгляд в сторону. – Пять лет назад, в конце лета. – Он отвернулся и снова посмотрел на озеро. Я взглянула вниз: Генри обхватил край настила, и костяшки его пальцев побелели.

– Как это случилось? – тихо спросила я, стараясь не выдать голосом своего волнения. Так миссис Кроссби ушла!

Генри пожал плечами, ударил ногой по воде, и по темной глади озера стали расходиться круги.

– Я знал, что тем летом у нее были какие-то неприятности, – признался он, и я попыталась вспомнить. Сказать по правде, в то лето, ознаменовавшееся нашими с Генри первыми свиданиями, поцелуем на карнавале и разрывом с Люси, я не очень интересовалась миссис Кроссби. Все было как обычно: она казалась несколько отстраненной и не особенно дружелюбной. – Я не придавал этому значения, – продолжал Генри. – Но за неделю до нашего возвращения в Мэриленд она поехала в Страудсберг за покупками и не вернулась.

– О господи! – пробормотала я, пытаясь представить, что наша мама сделала бы так же. Сколько бы мы с нею ни спорили, как бы ни пыталась я оттолкнуть ее, мне никогда не приходило в голову, что она может уйти.

– Да, – сказал Генри, грустно усмехнувшись. – Она позвонила в тот же вечер, я так думаю, чтобы отец не обращался в полицию. Но потом мы о ней долго ничего не слышали. И только через два года она позвонила снова и потребовала развода.

То есть это был еще не конец.

– И ты не видел ее пять лет? – еле слышно спросила я.

– Да, – ответил он, – и не знаю, увижу ли когда-нибудь. – Он посмотрел на меня. – Знаешь, что хуже всего? Мы в тот день ходили с отцом смотреть бейсбольный матч. И она оставила Дэви дома одного.

Я посчитала. Выходило, что Дэви тогда было семь.

– И он… – я с трудом сглотнула. – Я хочу сказать, он…

Генри покачал головой и не дал мне закончить фразу.

– С ним все было нормально, – продолжал Генри, – но, по-моему, именно из-за этого он замкнулся в себе и любит проводить время в лесу. Хотя нам говорит, что это благодаря передачам на телеканале «Дискавери».

Я постепенно начинала связывать разные события воедино.

– Так вы поэтому переехали? – спросила я.

Теперь становилось ясно, почему в этом году никто из нас не встретил здесь миссис Кроссби.

– Да, – ответил Генри. – Отцу надо было найти новую работу, чтобы оставалось больше времени на нас. Ему всегда здесь нравилось. Пришлось переехать, ведь на прежнем месте у нас с Дэви была одна комната на двоих. Не то чтобы ему теперь была нужна отдельная, – добавил Генри, слегка улыбнулся, посмотрев на дом, возле которого стояла палатка Дэви, пожал плечами и снова ударил ногой по воде. – Отец некоторое время после ухода матери был сам не свой, – тихо сообщил он. Я подождала, не скажет ли он еще что-нибудь, но он закончил: – В общем, казалось, что переезд сюда необходим.

Я кивнула, пытаясь понять только что услышанное. И вдруг вся похолодела – буквально через неделю-две после моего внезапного отъезда пять лет назад мама Генри сделала то же самое.

– Генри, – сказала я тихо, и он посмотрел на меня, – я очень, очень тебе сочувствую. – Я надеялась, что он верит в искренность моих слов, а не просто отмахивается от них, как поступала я, когда мне сочувствовали в Коннектикуте.

– Спасибо. – Генри избегал смотреть мне в глаза, и я не могла понять, верит он мне или нет. – Я просто хотел объяснить, почему я так разозлился в машине.

– Я бы не сказала, что ты разозлился.

– Я злюсь очень тихо, – невозмутимо продолжал он, и я улыбнулась. – Извини, что рассказал тебе обо всем этом, – он пожал плечами.

– Правильно сделал, – мы встретились взглядами, и он еле заметно улыбнулся.

Я поняла, что должна в свою очередь тоже что-то ему рассказать. Я набрала воздуха, и почему-то мне показалось, что это будет не так уж трудно.

– У меня отец болен, – на глазах сразу выступили слезы и нижняя губа задрожала. – И он не поправится, – добавила я, чтобы Генри не пришлось задавать вопросы. – Вот главная причина… – слова застревали в горле, но я заставила себя договорить. – Вот почему мы здесь. Вместе проводим его последнее лето. – После этих слов у меня по щеке скатилась слеза. Я вытерла ее, надеясь, что Генри не заметит и я сумею не заплакать.

Мы помолчали.

– Сочувствую тебе, Тейлор, – сказал Генри. Я посмотрела на него и в его лице увидела что-то такое, чего не было в лицах тех, кто узнавал правду об отце. Может быть, понимание того, через что мне приходится пройти. А может, он смотрел на меня глазами человека, в жизни которого уже случилась большая потеря.

– Наверное, надо было сказать тебе в первый же день. – Я провела рукой по гладким доскам настила и подумала, что, может быть, неслучайно мы говорим с ним здесь, на месте, где встретились в первый день после моего приезда в Лейк-Финикс в этом году. Что круг замкнулся. – Но я старалась делать вид, что у меня все в порядке.

– Понимаю тебя, – кивнул он.

Мы посидели в молчании еще некоторое время.

– Насчет того, что ты говорила… чтобы быть друзьями. Я считаю, это правильно.

– В самом деле? – спросила я.

Генри вполне серьезно кивнул.

– Ну а то, что за последние пять лет, по твоим словам, много всякого случилось?

Генри пожал плечами и улыбнулся.

– Наверстаем, – ответил он, вытащил ноги из воды и повернулся ко мне. – Может, прямо сейчас и начнем?

Я посмотрела на его лицо в лунном свете, не в силах поверить в услышанное. Мне стало стыдно, что я так недооценивала Генри, думая, что он не захочет простить меня только потому, что окажись я на его месте, поступила бы именно так. Но сейчас мне выпал второй шанс. Я знала, что не заслуживаю его, и все-таки собиралась им воспользоваться. Я тоже вытащила ноги из воды и повернулась к Генри.

– Да, – я улыбнулась, – сейчас самое время.

Глава 27

На следующий день после того, как мы с Генри помирились на причале, к нам на террасу с предложением пришел Дэви.

Мы с Генри проговорили почти до пяти утра. Сидели на причале, иногда опускали ноги в воду и не спеша обменивались историями, как когда-то выпусками комиксов (я была неравнодушна к «Бетти и Веронике», а Генри, как он теперь признавал, был одержим «Бэтменом»).

Больше о матери Генри мы не говорили, как и не обсуждали происходящее с моим отцом. Никто из нас не упоминал о романтических историях, которые могли произойти за эти пять лет. Но все остальные темы были открыты для обсуждения.

Генри рассказал, как чуть не сделал себе татуировку, и показал мне оставшийся от этого след – точку на трицепсе, напоминающую веснушку. Почувствовав укол первой иглы, он понял, что совершает ошибку.

– С меня требуют деньги как за полноценную татуировку, можешь поверить? – возмущался он, пока я в лунном свете рассматривала крошечную точку у него на плече.

Я рассказала ему, как хотела стать морским биологом, пока не поняла, что обитатели моря вызывают у меня отвращение и что в открытом море у меня начинается морская болезнь. Это стоило бы понять прежде, чем отправляться в океанографический лагерь на все лето.

Генри, оказывается, дважды провалил экзамен по вождению автомобиля, а в третий раз едва сдал. Я призналась, что меня чуть не оштрафовали за превышение скорости, но я уговорила полицейского меня отпустить. Он поведал о первых каникулах, проведенных с отцом и братом после ухода матери, и как ему хотелось, чтобы они были идеальными. Они втроем оказались в метель в палаточном лагере, все жутко замерзли, потом уехали оттуда и провели остаток каникул в мотеле – смотрели телевизор и покупали еду в ресторане на вынос. Я пустилась в воспоминания о том, как на последнее Рождество мы ездили в Сен-Мартен, где каждый день шли дожди, а Уоррену так хотелось узнать, прошел ли он по конкурсу в университет, что брат звонил нашему почтальону и мама в конце концов отобрала у него телефон. Говорили о музыке. Генри обиделся, когда я назвала его любовь к босоногим исполнителям авторской песни простецкой, и уличил меня в знании имен всех трех участников группы «Бентли Бойз». Я уверяла, что знаю их только благодаря Джелси. Пересказала ему сплетни из нашей закусочной. Генри знал, что несколько недель назад Элиот влюбился в Люси, и уже совсем оставил попытки уговорить Элиота что-то в связи с этим предпринять, когда тот сказал, что у него есть план, расписанный по этапам.

Пока мы говорили, я вспомнила, что делало нашу дружбу особенной. Генри был замечательным слушателем. Он всегда взвешивал свои слова, и я знала, что каждый ответ им тщательно продуман. Он смеялся – а это случалось нечасто – как раз когда следовало, и это заставляло меня делать все возможное, чтобы заставить его засмеяться снова. И когда он говорил о том, что его увлекало, например, о лесе, о том, как там все упорядочено, его рассказ захватывал и меня.

Час проходил за часом, паузы между нашими рассказами делались все длиннее, пока наконец не наступило долгое, но не тягостное молчание. Мы смотрели на воду. На горизонте появилась первая светлая полоска.

Тогда мы разошлись по домам. Я пробралась на кухню и оторопела, увидев, что уже пять часов. Идя к себе в комнату, я не сомневалась, что теперь с легкостью засну, но улегшись в постель, поняла, что мне чего-то не хватает. Я подошла к комоду и вернулась в кровать с игрушечным пингвином, которого посадила возле подушки.

В ту ночь я так и не заснула. В восемь часов отец пощекотал мне пятки, собираясь в закусочную завтракать, и я была этому рада. Мне казалось, что он ест меньше обычного, – даже официантка Анджела это отметила. Мы ответили на вопросы, напечатанные на подставках под тарелки. Оказалось, что отец боится кататься на американских горках и у него аллергия на имбирь. После завтрака мы забрали велосипед с того места, где я оставила его накануне вечером, а потом я сама вела машину до дома, и мама даже не запротестовала – в последнее время отец перестал водить машину. Он молча подошел к пассажирскому сиденью «ленд крузера» и отдал мне ключи с таким видом, словно в этом нет ничего необычного.

Еще с подъездной дорожки я заметила Мерфи, который начал радостно прыгать на террасе, как он поступал всякий раз при виде возвращавшегося отца. Я очень удивилась, заметив на ступеньках крыльца Дэви Кроссби. На нем, как обычно, были футболка, шорты и мокасины.

– Привет, – поздоровался отец, не без труда выбираясь из машины, и улыбнулся Дэви. Я заметила, как он тяжело оперся о перила крыльца.

– Здравствуйте, – ответил Дэви, поднимаясь с места и протягивая отцу руку для приветствия. – Меня зовут Дэви Кроссби. Я ваш сосед. Не могли бы мы поговорить?

– Конечно, – сказал отец. Глядя на обувь Дэви, он улыбнулся: – Славные мокасины, сынок. – Затем посмотрел на наш дом. – Почему тебе никто не открыл? Никого нет дома? – Дэви покачал головой, и отец вопросительно посмотрел на меня.

– Наверно, они в клубе, – предположила я, сообразив, что сегодня Джелси и мама на занятии. Когда утром мы уезжали из дома, Уоррен, что-то бормоча, выкладывал из шкафа свою одежду – он вполне мог уговорить маму съездить в магазин, чтобы перед свиданием приодеться.

– Так что, – предложил отец, – зайдем и поговорим?

– С удовольствием, – ответил Дэви. Отец открыл дверь и подхватил на руки заходившегося в радостном лае пса. Мы встретились взглядами. Я видела, что он пытается скрыть улыбку. Отец сел на свое любимое место, Дэви – напротив.

– Итак, – начал отец и почесал пса за ухом, – ваше предложение?

– Да. – Дэви приосанился. – Вижу, у вас появилась собака. – Отец важно кивнул, а я прикусила губу, чтобы не рассмеяться. – Я мог бы ее выгуливать. – Дэви смотрел то на меня, то на отца. – Не за деньги, – пояснил он, – просто я люблю собак. А отец говорит, что завести собаку мы не можем. – Последние слова Дэви прозвучали совссем по-детски.

– Что ж, – сказал отец, выдержав паузу, и я заметила, что он еле сдерживает улыбку, – предложение интересное. Заходи в любое время. Не сомневаюсь, что пес будет рад погулять с тобой.

Дэви широко улыбнулся.

– Правда? Большое вам спасибо!

Отец улыбнулся в ответ.

– Может, начнешь прямо сейчас? – спросил он, поняв, что именно этого Дэви хочется больше всего, и с трудом поднялся со стула. Я тоже встала и пошла на кухню, делая вид, что ничего не заметила.

– Принесу поводок, – крикнула я, сняла его с крючка возле двери и вернулась на террасу. Отец опустил пса на пол, а Дэви осторожно его погладил.

– Вот. – Я подала поводок Дэви. Тот прицепил его к ошейнику, и Мерфи сразу устремился к двери – он явно хотел гулять.

– Приятной прогулки, – пожелал отец вслед удалявшимся Дэви и псу.

– Спасибо. – Дэви остановился в дверях и повернулся к отцу. – Я слышал, вы больны, – сказал он. – Очень сожалею. – Я посмотрела на отца, и сердце у меня упало, потому что он сразу помрачнел и долго ничего не отвечал.

– Спасибо, – ответила я, решив, что отец так ничего и не скажет. Дэви кивнул и вышел на подъездную дорожку. Пес бежал впереди, натягивая поводок. Я виновато посмотрела на отца. Дэви знал о его болезни только потому, что я сказала о ней Генри, но теперь я не знала, надо ли извиниться или сделать вид, что ничего не случилось.

– Это брат Генри? – спросил отец, глядя на подъездную дорожку, где Дэви и Мерфи скрылись из виду.

– Да, – ответила я. – Он ровесник Джелси.

Отец кивнул и посмотрел на меня с улыбкой – по опыту, это не предвещало ничего хорошего.

– Генри славный парень.

– Не знаю, – я почувствовала, что краснею, хоть для этого и не было причины, – наверно.

– Видел его в булочной, – продолжал отец, как будто не понимая, что терзает меня. – Он всегда очень вежлив.

– Да. – Я поерзала на стуле, не понимая, почему так краснею. Мы с Генри едва помирились, и было не понятно что отец имел виду, говоря столь двусмысленным тоном. – Принести тебе ноутбук?

– Конечно, – ответил он, принимаясь за кроссворд. Вдохнув с облегчением и решив, что тема Генри закрыта, я встала, собираясь пойти в дом за ноутбуком, чтобы отец мог вернуться к работе над своим загадочным проектом. – Знаешь… – услышала я, когда взялась за дверную ручку, обернулась и увидела, что он все еще улыбается. – Окно в коридоре наверху выходит как раз на причал.

Моя рука сжала дверную ручку.

– Вот как? – сказала я, как ни в чем не бывало, хотя, строго говоря, не сделала ничего плохого. Я не считала, что поступила плохо, выйдя в три часа ночи из дома всего-навсего на задний двор.

– Хм-м-м, – произнес отец, по-видимому, всецело погруженный в газету. Затем он посмотрел на меня и улыбнулся. – Как я и сказал, он производит впечатление славного парня.

Щеки у меня снова запылали.

– Ноутбук, – буркнула я и пошла в дом, слыша у себя за спиной тихий смех отца. Но и принеся ноутбук с дивана, где он заряжался, я, как оказалось, не могла перестать улыбаться.

Глава 28

– Все у тебя получится, – сказала Люси и повернулась к Элиоту, тасовавшему колоду карт. По-видимому, он был с этим не согласен, и Люси сильно ударила его по руке. – Что, не получится?

– Ай, – вскрикнул Элиот. – Я хочу сказать… хм, да. В целом все получится, и гораздо лучше, чем в прошлый раз. О нем даже упоминать не следовало, – добавил он, заметив грозный взгляд Люси, широко мне улыбнулся и поднял вверх большие пальцы рук. Снова предстоял киносеанс под открытым небом, но мои коллеги не позволяли мне уклониться от вступительного слова. Люси только что прочла книжку по саморазвитию бывшей телезвезды, которая учила читателей «бороться со своими внутренними демонами». Я видела передачи с ее участием, и мне казалось, что ее козырная карта – борьба вообще со всем подряд, но такого аргумента Люси не принимала. А раз подруга что-то решила, Элиот, как я понимала, спорить с ней не станет. Мне все же удалось взять с него обещание, что если я снова оскандалюсь перед публикой, он придет мне на помощь.

Дни шли своим чередом, не особо отличаясь один от другого – завтрак с отцом, работа с Люси и Элиотом, вечером ужин дома на террасе. Правда, теперь ко всему этому добавился Генри. Оказалось, что мы выезжаем на работу в одно и то же время, и как-то после нашего ночного разговора на причале он догнал меня, когда я ехала на велосипеде, держась за руль одной рукой, а второй пыталась удержать стаканчик с кофе. По дороге мы говорили мало (я только набирала спортивную форму и внимательно следила, чтобы не сбилось дыхание), но ехать вдвоем было веселей. На следующее утро я догнала Генри, и с тех пор на работу мы ездили вместе. Долгих разговоров на причале мы больше не вели, хотя я поймала себя на том, что каждый вечер перед сном по несколько раз проверяю, не сидит ли там кто-нибудь. Люси я о наших ночных посиделках ничего не рассказала. Во-первых, у Генри была подружка. Во-вторых, мне не хотелось, чтобы до него дошли слухи, что я снова им интересуюсь. В последнем я и сама не была уверена, поэтому не было смысла доводить это до его сведения.

Кроме того, всякий раз, когда я на работе начинала думать о Генри, что-то возвращало меня к тому, что действительно имело значение, что было важно сейчас, например к болезни отца. Мне не следовало забывать об этом, хотя у него и появилась привычка задавать мне вопросы о Генри. При этом отец понимающе улыбался. Но в последнее время все это отступило на второй план перед перспективой второй раз оказаться униженной в присутствии пятидесяти человек.

– Знаешь, – начал Элиот с напускной небрежностью, – если бы фильм выбирал я, то вступительное слово произнес бы с легкостью. Может быть, в следующий раз так и поступим?

– Нет, – хором ответили мы с Люси. Он снова стал тасовать колоду, бормоча что-то о людях, не разбирающихся в киноискусстве. Люси повернулась ко мне.

– У тебя все получится, – уверяла она меня с ободряющей улыбкой. – А если нет, то я начну делать перед тобой колесо, договорились?

Я не смогла сдержать улыбку.

– Люси, ты же в юбке.

Она тоже широко улыбнулась.

– Тем круче будет эффект.

Элиот выронил колоду, и карты полетели в все стороны. Он покраснел и, наклонившись, стал собирать их. Люси закатила глаза. Я воспользовалась возможностью посмотреть на собравшихся, чтобы, если потребуется, вовремя упасть в обморок. Огромное солнце висело у самого горизонта, расцвечивая водную гладь оранжевым и красным. Я посмотрела на часы – была почти половина девятого, время начала сегодняшнего сеанса.

– Тейлор!

Я обернулась и увидела брата, сжимающего букет цветов. Одет он был как обычно – в брюки цвета хаки и рубашку-поло, но выглядел так, будто вот-вот упадет в обморок.

– Привет! – Я разглядывала пришедших – нашей семьи среди них не было. – Где мама с папой?

– Там, – указал Уоррен, и тут я увидела на песке наше покрывало. Отец одной рукой обнимал за плечи маму, и она смеялась. Почему-то рядом с нашим покрывалом стоял пустой шезлонг. Тут же расположилась семья Гарднер, и Нора с Джелси наклонили друг к другу головы, о чем-то разговаривая.

– Послушай… – Уоррен выглядел более испуганным, чем в день сдачи вступительных экзаменов. – Я нормально выгляжу или глупо? Джелси считает, что прекрасно. Что это значит?

От страха перед публичным выступлением я совсем забыла о брате и его романтических страданиях. Ничего хорошего в этом не было, ведь свидание с Венди устроила я, поэтому если бы у них ничего не выйдет или пойдет не так, как он ожидает, виноватой окажусь именно я.

– Выглядишь отлично, – заверила я брата. – Просто, гм… дыши. И если сможешь, воздержись от рассказов о том, что, где и когда изобрели. По крайней мере, на первом свидании.

– Ладно, – Уоррен кивнул в знак согласия. – Хорошо. – Я посмотрела в сторону входа и увидела Венди в белом сарафане. Обычно она заплетала волосы в косы, но теперь красиво распустила их по плечам.

– Здесь твоя Венди, – сообщила я, указывая на девушку. Она заметила меня и помахала рукой. Я сделала то же самое в ответ, пока Уоррен застыл в нерешительности.

– Иди, – подтолкнула я брата, – и дыши глубже.

– Ладно, – сдавленным голосом ответил Уоррен и пошел к входу.

А я стала снова рассматривать пришедших. Не то чтобы я искала Генри, но он был на прошлом сеансе, и я дала ему афишу, так что он знал о показе и вполне мог оказаться сейчас на пляже. Я переводила взгляд от одной группы людей к другой, а Генри все не появлялся.

Я посмотрела в сторону закусочной. Элиот, глядя на меня, постукивал пальцем по наручным часам, а Люси показывала мне поднятые вверх большие пальцы. Я поняла, что пора начинать, и дала сигнал Лиланду, который кивнул в ответ. Я прошла перед экраном и сделала глубокий вдох.

– Добрый вечер, – начала я, вероятно, довольно громко, потому что на меня посмотрело большинство собравшихся. Почувствовав, как вспотели ладони, я сцепила руки за спиной в надежде, что за это меня никто ругать не будет. – Добро пожаловать в кинотеатр под открытым небом. Сегодня мы показываем фильм «Касабланка». – Почему-то после этих слов публика зааплодировала, и это придало мне уверенности. Правда, я по-прежнему не знала, куда деть руки.

– За… хм… закусочная будет открыта первые двадцать минут. Да… а потом закроется. – Я понимала, что мямлю чепуху, но это было лучше, чем бесконечные паузы в прошлый раз. Я посмотрела на публику и нашла глазами нашу семью. Мама смотрела с улыбкой, Джелси хмурилась, как будто сомневалась в правильности моих слов. Но встретившись глазами с отцом, я вздохнула с облегчением и вдруг поняла, что надо говорить.

– «Касабланку» некоторые кинокритики называют идеальным фильмом от первого кадра до последнего, – сказала я и увидела выражение радостного удивления на лице отца. – Надеюсь, вы с этим согласитесь. Приятного просмотра! – Публика снова немного похлопала, а я поспешила к закусочной. На экране появилась старомодная черно-белая эмблема кинокомпании «WB»[16].

Через двадцать минут мы как можно тише закрыли закусочную. До тех пор я смотрела фильм, отвлекаясь на продажу содовой, мороженого и попкорна, но, как мне показалось, основной смысл происходящего на экране уловила.

Мы заперли закусочную.

– Ты останешься? – спросила Люси.

Я кивнула и посмотрела в ту сторону, где расположилась моя семья.

– Да. А ты?

Она покачала головой и зевнула.

– Пожалуй, нет. Пропущу на этот раз.

– Я тоже. – Элиот встал между нами. – Ты домой, Люси? Подвезти?

– Нет, спасибо, – сказала Люси. – Я на велосипеде.

– Отлично, – бодро ответил Элиот. – Могу проводить тебя на велосипеде.

– А ты разве не на машине? – спросила я, чувствуя, что от любви у Элиота начались нелады с логикой.

Он задумался и помрачнел.

– Вообще-то, на машине, – пробормотал он, – но… хм…

– Ну ты и псих, – Люси добродушно ударила его по руке. – До завтра! – крикнула она, направившись к стоянке. Как только она скрылась из виду, Элиот сразу сник.

– Мне кажется, ты должен признаться ей в своих чувствах, – посоветовала я. – По-моему, она не понимает твох намеков.

Элиот покраснел.

– Не понимаю, о чем ты говоришь, – он повернулся, собираясь уходить, что было не так уж плохо. Насколько я могла понять, в фильме рассказывалось о влюбленном парне, так что в нынешнем состоянии Элиоту, пожалуй, такое смотреть и не стоило.

Я взяла стакан диетической кока-колы, который налила себе еще до того как мы закрыли закусочную, и пригибаясь, пошла по песку к нашему покрывалу.

– Отлично получилось, – сказал отец громким шепотом и беззвучно захлопал в ладоши.

– Спасибо, – также шепотом ответила я. – Просто процитировала экспертов. – Я поискала глазами брата. Он сидел на покрывале рядом с Венди позади нас и каждые несколько секунд отворачивался от экрана, чтобы посмотреть на нее. Я порадовалась, что устроила их первое свидание так, что Уоррен, занервничав, не сможет мучить ее рассказами о том, что, где и когда изобрели.

Я опустилась на одеяло и постаралась сосредоточиться на сюжете. Просто удивительно, что ни разу не посмотрев фильма, я узнавала реплики из него – либо их цитировал отец, либо они были у всех на устах. Я полностью погрузилась в просмотр, но тут кто-то присел на покрывало справа от меня. Я отвлеклась от Рика и Ильзы и увидела рядом с собой Генри.

– Привет, – шепнул он.

– Привет, – тихо ответила я и улыбнулась. – Что ты здесь делаешь?

Он улыбнулся, и я буквально заставила себя отвернуться.

– Фильм смотрю, – ответил он, как будто это не было очевидно.

Щеки у меня покраснели, и я была рада, что в полумраке этого не видно.

– Понятно, – шепнула я, – я просто вспомнила, что не видела тебя перед фильмом…

– Так ты меня искала? – спросил Генри, придвигаясь ко мне и опираясь на выставленные назад руки. Я покачала головой и на секунду посмотрела на экран, где Хамфри Богарт прикуривал, должно быть, уже сороковую сигарету. – Мне пришлось помочь отцу подготовиться к завтрашнему дню, – объяснил Генри через минуту.

Я повернула голову и посмотрела на него. После слов о помощи отцу я почувствовала, что от него приятно пахнет ванильной смесью для тортов и корицей. Опомнившись, что откровенно пялюсь на него, я быстро отвернулась к экрану. Сердце бешено стучало, я думала о том, что Генри находится всего лишь на расстоянии вытянутой руки. Продолжая смотреть на экран и пытаясь придать голосу как можно более равнодушный тон, я небрежно поинтересовалась:

– А где твоя подружка?

– Подружка? – он так смутился, что я снова повернулась к нему.

– Да, девушка, которая была с тобой у «Джейн». Мама видела ее у вас в доме… – Я умолкла, а Генри покачал головой.

– Это няня Дэви. На самом деле она ему не нужна, но отец беспокоится…

– Так это не твоя подружка? – спросила я, вспоминая, как она смотрела на него, когда мы столкнулись в кафе.

– Нет, – тихо ответил Генри. – Был момент, когда это могло случиться, но… – Он замолчал и провел рукой по песку, словно приглаживая его, а я затаила дыхание, ожидая, что будет дальше.

– Но я передумал, – сказал наконец он, глядя на меня.

– Угу, – пробормотала я, не совсем понимая, что он имеет в виду, но с удовольствием отметила, что такая причина полностью устраивает меня. Мне в голову вдруг пришла мысль, что рядом со мной в темноте сидит не связанный никакими обязательствами Генри. И тут меня охватила та же дрожь, которую я впервые почувствовала в двенадцать лет.

– Так что я пропустил? – прошептал Генри через некоторое время.

Я посмотрела на него, про себя отметив, как близко ко мне он сидит, хотя на покрывале было достаточно свободного места.

– Я думала, ты видел этот фильм, – чуть слышно ответила я, не отводя глаз от экрана.

– Видел, – сказал он, и в его голосе я услышала улыбку. – Просто хотел освежить в памяти.

– Рик просто сходит с ума, – сказала я, немного повернув к нему голову, – потому что Ильза только что уехала, ничего толком не объяснив. – Едва сказав это, я поняла, что мои слова относятся не только к фильму. По-моему, Генри подумал о том же, потому что заговорил более серьезно.

– У нее наверняка были для этого веские основания, правда? – Теперь он смотрел не на экран, а прямо на меня.

– Не знаю. По-моему, она просто по-настоящему испугалась и, когда стало тяжело, сбежала. – Это уже относилось вовсе не к фильму, мы знали, что у Ильзы была веская причина оставить Рика под дождем, тогда как мне оставалось винить только свою трусость.

– И что потом? – спросил он. Я взглянула на Генри, который по-прежнему не отрываясь смотрел на меня.

– Не знаю, – ответила я, чувствуя, что сердце снова бешено бьется и что теперь мы говорим уже вовсе не о фильме. – Это ты мне скажи.

Он улыбнулся и посмотрел на экран.

– Поживем – увидим, – последовал уклончивый ответ.

Я тоже повернулась к экрану.

– Так и сделаем, – кивнула я и стала смотреть фильм. Я старалась следить за сюжетом – нацисты, французское Сопротивление, документы, позволяющие свободно перемещаться по Марокко, – но через несколько минут отказалась от попыток следить за сюжетом. Я могла думать лишь о том, что рядом со мной сидит Генри и я ловлю каждое его движение. Я так остро ощущала нашу близость, что когда в фильме произносили последнюю знаменитую реплику о начале прекрасной дружбы, мы дышали в едином ритме.

Глава 29

– И что потом? – спросила Люси, слушая меня с широко раскрытыми глазами.

Я отпила содовой, покачала головой и улыбнулась.

– А потом ничего, – ответила я, – абсолютно.

Люси разочарованно охнула, а я посмотрела на почти безлюдный пляж и подумала, что раз в закусочной нет посетителей, можно пораньше разойтись по домам.

Я сказала Люси правду – во время фильма ничего не произошло. То есть ничего не произошло между мной и Генри. Мы просто молча досмотрели фильм, а потом я поспешно вышла к погасшему экрану, поблагодарила всех за то, что пришли, и объявила, что следующий показ состоится через месяц. Мне удалось сделать все это без долгих пауз и невнятного бормотания, что для меня стало большим прогрессом. Когда я вернулась к родным, Джелси и Нора исполняли какой-то сложный ритуал с хлопками по ладоням, а мама складывала покрывало и слушала Гарднеров, которые восхищались одним из самых продуманных сценариев в истории кинематографа. В это время отец попытался встать со стоявшего рядом шезлонга, на который пересел во второй половине фильма. Увидев это, я напрочь выпала из обсуждения и то и дело поглядывала на него. Отец казался таким маленьким, сидя в шезлонге, которым, как он когда-то клялся, ни за что пользоваться не будет.

Генри шел к стоянке, но мы встретились взглядами, и он помахал мне. Я махнула в ответ и продолжала следить за ним украдкой, пока он не пропал из виду. Развернувшись лицом к стоянке, я заметила Уоррена и Венди, которые за руки не держались, но шли совсем близко друг к другу. Мы на мгновение встретились взглядами с Уорреном, и он широко улыбнулся мне, какой-то особенно искренней улыбкой, какой я не видела прежде.

Заперев проектор и экран, я поблагодарила Лиланда. Бедняга так зевал, что, похоже, просто чудом не заснул во время показа. Джелси поехала домой с Гарднерами, потому что у отца снова разболелась спина и он вытянулся на заднем сиденье машины. Я села на пассажирское сиденье, пристегнула ремень безопасности и обернулась к отцу. Даже при меркнущем свете – в маминой машине свет загорался при открывании дверей и потом медленно гас – было заметно, что отец сильно похудел и кожа буквально обтягивала его скулы.

– Понравился фильм, малыш? – спросил он, и я от неожиданности вздрогнула: глаза у отца были закрыты, и я думала, что он спит.

– Понравился, – ответила я и повернулась к нему лицом. Он открыл глаза и улыбнулся.

– Рад, что посмотрел его на большом экране, – сказал отец. – Вот так и надо смотреть на Ингрид Бергман. – Я засмеялась. В это время мама открыла дверцу и стала садиться, а отец мне подмигнул. – Только маме не говори, – добавил он.

– Чего мне не говорить? – неожиданно с улыбкой спросила мама, завела машину и мы выехали с уже опустевшей стоянки.

– Да кое-что насчет Ингрид Бергман, – ответил отец сонным голосом, закрывая глаза. Мама взглянула на него в зеркало, и ее улыбка исчезла.

– Поедем домой? – предложила она, стараясь, чтобы голос звучал бодро. – По-моему, все устали. – Она свернула на дорогу, и через пять минут, когда мы доехали до дома, отец уже крепко спал.

Мама сходила к соседям за Джелси, и родители сразу легли спать. Я заметила, как поднимаясь в спальню, мама шла немного позади отца, внимательно следя за ним, словно опасалась, что он может упасть назад. Я впервые обратила внимание, как тяжело дается отцу каждый шаг, как он наваливается на перила.

Я приготовилась ко сну, но была слишком возбуждена, чтобы уснуть. Под окнами послышался шум подъехавшей машины, и я вышла на крыльцо. В «ленд крузере» с выключенным двигателем сидел Уоррен, глядя прямо перед собой. Увидев меня, он вылез из машины и пошел, вернее, поплыл мне навстречу.

– Тейлор, – начал он, любезно улыбаясь мне, как своей давней знакомой, с которой не виделся много лет, – как поживаешь?

– Хорошо. – Я сложила руки на груди и старалась не улыбаться. – А ты?

– Я – отлично. – И Уоррен снова улыбнулся широкой, искренней улыбкой, к которой я еще не успела привыкнуть. – Спасибо, что все это устроила.

– Не за что. – Я внимательно поглядела на него. Мне хотелось узнать подробности, но тема настолько выходила за рамки того, что мы с братом обычно обсуждали, что я не знала как начать. – Понадобится моя помощь, чтобы устроить следующее свидание?

Выражение лица Уоррена стало привычно высокомерным.

– Вряд ли, – ответил он. – Мы с ней встречаемся завтра вечером. Пойдем играть в мини-гольф.

– Здо́рово. – Я улыбнулась и подумала, как ловко Венди удалось привлечь брата к занятию, упоминание о котором еще несколько дней назад вызвало бы у него только презрительную усмешку.

Уоррен подошел к двери в дом, остановился и посмотрел на меня.

– Бывало у тебя когда-нибудь так, что один вечер… меняет всю жизнь? – спросил он. Вид у него был счастливый и слегка растерянный.

– И потом все меняется? – Со мной такого не бывало, и Уоррен, должно быть, понял это по моему лицу. Он покачал головой и открыл дверь.

– Ладно, забудь. Спокойной ночи, Тейлор.

– Спокойной ночи, – пожелала я в ответ. Он ушел в дом, а я постояла на крыльце еще некоторое время, глядя на звезды и обдумывая слова брата.

День выдался пасмурный и влажный, похоже, собирался дождь. К тому же было прохладно. Это означало, что до полудня у нас будет примерно три покупателя, каждому потребуется кофе или горячий шоколад и все будут жаловаться, что погода совсем не летняя.

Люси внимательно посмотрела на меня – мои ответы подругу явно не удовлетворили.

– Пусть у вас с Генри ничего не произошло, – доказывала она, – но это вовсе не значит, что ты этого не хотела.

Я покраснела, посмотрела вокруг в поисках какого-нибудь занятия и стала подравнивать стопки пластиковых стаканчиков.

– Не знаю, – с сомнением сказала я, хотя мысли о Генри не давали мне уснуть почти всю ночь. Я понятия не имела, чего он хочет, и элементарно радовалась тому, что мы можем быть просто друзьями. Вместе с тем мысль о том, что мы можем стать друг для друга чем-то большим, пугала меня.

– Чего не знаешь? – Люси запрыгнула на прилавок, ожидая ответа. Делать вид, что я очень занята, больше не имело никакого смысла.

– Сейчас так много всего происходит. – Я встретилась взглядом с Люси, и она поняла, что я имею в виду. – Так что не знаю, подходящее ли сейчас время…

Люси покачала головой.

– Подходящего времени для этого не бывает, – с видом знатока заключила она. – Посмотри хоть на нас с Бреттом.

Это был ее новый парень, приехавший в Поконы всего неделю назад. Я тоже села на прилавок, по-турецки скрестив ноги и увеличив тем самым число нарушенных санитарных предписаний. Наконец-то мы перестали обсуждать меня и мои дела!

– Может быть, – предположила я, – есть кто-то, кому ты уже давно нравишься. Какой-нибудь любитель карточных фокусов?

Я внимательно следила за реакцией Люси, но она только покачала головой.

– Карточных фокусов мне и с Элиотом хватает. Нет уж, спасибо.

– Ну, не знаю, – продолжила я как можно более равнодушно, – по-моему, Элиот вовсе не плох.

Люси покачала головой.

– Элиот хороший, – сказала она как-то мимолетно, – но не тот, с кем я хотела бы встречаться.

– Почему? – удивилась я.

Люси нахмурилась, как бы обдумывая мой вопрос. Вдруг у нее зазвонил телефон.

– Мне надо идти, – сообщила она, улыбаясь и глядя на экран. – Справишься без меня? Бретт меня вызывает.

Я кивнула, и мы с Люси спрыгнули с прилавка. Она закинула сумку на плечо и направилась к двери, но вдруг остановилась и повернулась ко мне.

– Я тебе потом позвоню, – пообещала она и взглянула на безлюдный пляж. – Как думаешь, справишься тут без меня с очередью?

Я улыбнулась:

– Справлюсь. Желаю приятно провести время.

Она махнула рукой и ушла, а я в оставшееся рабочее время решила почистить машину для льда, одновременно размышляя, чувствую ли что-нибудь к Генри. Я не считала, что вчера вечером произошло что-то особенное, но при свете дня уже не была в этом так уверена.

В пять часов я заперла закусочную, застегнула молнию толстовки с капюшоном (я твердо усвоила урок – брать с собой теплые вещи в пасмурные дни) и поежилась от холода. Набиравший силу ветер раскачивал кроны деревьев. День был действительно ненастный, и я мечтала погреться дома у камина.

По просьбе мамы мне пришлось заехать в «Хенсонз», чтобы купить на ужин кукурузу и помидоры. У кассы я остановилась в нерешительности, прикидывая, взять ли лакрицы. Я продолжала покупать ее для отца, хоть он и перестал меня об этом просить. Накануне вечером я заходила сюда за чипсами и возле кассы за коробкой с галетами заметила три пакета с лакрицей. Не купить ее для отца означало признать, что борьба с недугом проиграна.

– Это тоже? – бодро спросил Дейв Хенсон, указывая на лакомство.

Его вопрос помог мне принять решение.

– Конечно, – ответила я, складывая продукты в сумку. – Спасибо.

– Поезжай аккуратнее, – сказал Дейв, глядя на улицу. – Вот-вот польет.

Я, махнув ему на прощание, направилась к выходу, и в это время вдали прогремел гром. Я охнула и натянула капюшон балахона как раз в тот момент, когда на дорогу упали первые крупные капли дождя. В такую погоду люди стараются сидеть дома, поэтому прохожих на Мейн-стрит было мало. Те немногие, что встречались мне на улице, либо попрятались под навесы, либо поспешили к своим машинам. Вот-вот должен был хлынуть ливень, и я заторопилась к велосипеду, положила пакет с покупками в корзинку и стала соображать, что лучше – спрятаться под навес и позвонить домой, чтобы за мной кто-нибудь приехал, или поехать на велосипеде в надежде добраться домой до дождя. Интуиция подсказывала, что домашние вряд ли обрадуются звонку.

Раздался еще один раскат грома, и я решила ехать. Ну и что, что намокну, не умру же я от этого! Сев на велосипед, я покатила по Мейн-стрит, объезжая лужи, которые уже успели образоваться на асфальте. Брызги воды из-под колес летели мне на ноги. И угораздило же меня в такой день оказаться в шортах!

Одежда постепенно намокала. Гром гремел все ближе и громче, отчего я постоянно вздрагивала и сильнее сжимала руль. Я остановилась, чтобы смахнуть воду с лица и поправить пакет в корзинке, и тут вдалеке блеснула молния.

– Черт, – пробормотала я, сильнее натянула капюшон, посмотрела на велосипед и подумала, что он почти целиком металлический. Конечно, резиновые шины спасут меня от удара молнии, но проверять это на практике мне совсем не хотелось. Я промокла до нитки, по голым ногам стекали струйки воды. Дождь лил как из ведра, и я едва различала перед собой дорогу, но мне почему-то казалось, что, стоя на месте, я намокаю быстрее, чем в движении. Вытерев мокрые ладони о еще более мокрый балахон, я закинула ногу над сиденьем, но в это время рядом со мной затормозил велосипедист.

– Тейлор! – Я повернулась и увидела Генри. Он промок так же, как и я, не считая лица, укрытого от дождя козырьком бейсбольной кепки.

– Привет, – воскликнула я и обрадовалась, что на голове у меня капюшон и Генри не видит, в каком беспорядке мои волосы. Но в следующую же секунду, наоборот, испугалась, что выгляжу в капюшоне как мокрый эльф.

– Сильно льет. – Генри с трудом удавалось перекрикивать дождь.

– Ага, – прокричала я в ответ и улыбнулась, представив нас со стороны: два человека стоят на обочине дороги под дождем и разговаривают.

– Готова? – спросил он.

Я кивнула, встала на педали и поехала против ветра. Дождь сделался косым, ветер дул так, что я с трудом удерживала равновесие. Велосипед вилял, и мне то и дело приходилось ставить ногу на землю, чтобы не упасть. Из-за этого Генри уехал вперед, но то и дело останавливался и ждал меня. Наконец я догнала его и поехала вперед в полной уверенности, что он едет рядом, но через несколько секунд обернулась: Генри по-прежнему стоял на месте.

– Что случилось? – закричала я, думая, что только поломок нам сейчас недостает.

– Все нормально, – крикнул он в ответ. – Это безумие какое-то. Надо где-то укрыться. Дождь не может вот так без конца лить.

– Не может, но… – Я поежилась, мечтая уже не о камине, а о горячем душе, под которым простою до тех пор, пока не кончится вода в нашем крошечном водонагревателе. Я посмотрела в сторону Мейн-стрит. Только там можно было найти убежище, но мысль о том, чтобы ехать обратно, а потом снова домой, не очень меня привлекала.

– Поехали, – крикнул Генри. Он оглянулся, нет ли машин, и пересек дорогу. Я в растерянности смотрела, как он слез с велосипеда и повел его по подъездной дорожке.

– Генри, – позвала я, – что ты делаешь? – Я не знала, слышит ли он меня, потому что он не ответил и не обернулся. Я не понимала, что происходит, но казалось, у него есть какой-то план, поэтому я тоже глянула, нет ли вокруг машин, и пересекла улицу.

У подъездной дорожки стояло высокое дерево, под которым можно было укрыться. Я посмотрела на Генри, который вел велосипед к дому, который был мне хорошо знаком. Я, прищурившись, посмотрела на вывеску, на которой было написано «Счастливые часы Мэриэн» – но это был дом, в котором прежде жила семья Генри. На подъездной дорожке не было ни одной машины, свет в доме не горел и потому можно было надеяться, что никто не прогонит нас с земли, принадлежавшей Мэриэн. Мы с Генри провели велосипеды мимо дома и оказались на заднем дворе. Генри остановился на опушке и прислонил велосипед к дереву. Я последовала его примеру. Под деревьями дождь лил не так сильно, но пережидать его тут вряд ли стоило. Я уже собиралась сказать об этом Генри, но заметила, что он направился к лесу. И тут я поняла. Он шел к дому на деревьях.

Я стала подниматься по лестнице – деревянным планкам, прибитым к стволу дерева.

– Все нормально? – спросил Генри из домика, куда он залез без труда.

– Да, – ответила я и потянулась к следующей ступеньке.

Это был домик не из тех, что можно увидеть в красочных каталогах и какие доставляют вам с набором инструментов и инструкциями по сборке. Он не был похож на бревенчатую хижину или пиратский корабль, где везде прямые углы и гладкая древесина. Генри с отцом выстроили его без шикарных проектов между стволами трех деревьев, поэтому дом получился треугольным. У него были крыша, две стены и пол, а вот дверь отсутствовала, как и одна из стен, и крыша с этой стороны слегка выступала над стволом, служившим лестницей. Оказаться здесь было очень кстати, детьми мы обычно и пережидали здесь дождь. Не помню, была ли я когда-нибудь внутри него в хорошую погоду.

– Помочь? – спросил Генри. Я кивнула, подняла одну руку, он схватил ее и потянул меня вверх, помогая мне закинуть ногу на деревянные доски пола. Я отпустила его руку, встала и выпрямилась.

– Осторожно, – он кивнул куда-то вверх, – тут низковато.

Я чуть было не стукнулась головой о крышу.

– Ух ты, – пробормотала я и присела на корточки.

В последний раз, когда я была здесь, то могла стоять в полный рост, не задевая головой крыши. Дом на деревьях нисколько не изменился. Внутри по-прежнему было пусто, а в углу под дырой в крыше стояло пластиковое ведерко.

Генри сидел, свесив вниз ноги. Он снял бейсбольную кепку и провел рукой по волосам, пригладив непослушный вихор, спадавший на лоб. Я подошла к нему и села рядом, обхватив согнутые в коленях ноги в надежде хоть немного согреться.

Теперь, когда над головой была хоть какая-то крыша, я заметила, как прекрасен лес во время дождя. Все казалось зеленее, чем обычно, шум воды приглушала листва, и здесь он казался не таким сильным, как на дороге. По-прежнему дул сильный ветер, качая ветки деревьев. Дом, созданный благодаря плотницкому умению мистера Кроссби, достойно выдерживал натиск стихии и казался вполне надежным.

– Так лучше? – спросил Генри.

– Гораздо, – ответила я и наклонилась вперед, глядя на видневшийся за деревьями угрюмый дом Мэриэн, от которого мне становилось не по себе. – А если хозяйка узнает, не будет против?

Генри покачал головой:

– Нет. Я иногда прихожу сюда подумать, она не возражает.

– Понятно, – сказала я. Некоторое время мы сидели в тишине. Слышен был только шум дождя и ветра в кронах деревьев. Я не переставала удивляться, что все в доме осталось по-прежнему, только теперь он казался не таким большим. – Не помню, когда была здесь в последний раз, но тут ничего не изменилось.

– Тем летом, когда нам было по двенадцать, – Генри повернулся ко мне.

Я кивнула, глядя прямо перед собой на качавшиеся ветви.

– Наверное.

Не знаю, дождь ли тому стал причиной, или сегодняшний разговор с Люси, но неожиданно для самой себя я спросила:

– Ты когда-нибудь вспоминаешь то лето? Я имею в виду, когда мы… – Я замолчала, не находя подходящего слова.

– Когда мы с тобой встречались? – закончил Генри. Он внимательно смотрел на меня. – Конечно.

– Я тоже.

У меня не хватило смелости рассказать о том, что я поняла на вечеринке у Джелси: первая любовь тем и прекрасна, что на тебя не давит весь опыт предыдущих отношений, ты не боишься пострадать и не представляешь, как можешь причинить боль другому. И наша с Генри попытка оставила глубокий след в моей душе.

– Я хочу сказать, – продолжил Генри, – что до тебя у меня никого не было.

Я улыбнулась.

– Зато, я так понимаю, после меня было много других?

– Целая куча, – произнес Генри с непроницаемым лицом, заставив меня засмеяться. – Десятки, сотни.

– У меня тоже, – сказала я как можно более серьезно в надежде, что он все же поймет эту шутку. Потому что кроме жуликоватого Эвана и двух второкурсников, отношения с которыми мне быстро наскучили, рассказывать было больше не о ком.

– Знаешь, – продолжил после небольшой паузы Генри, – ты мне тогда действительно нравилась.

Я глубоко вздохнула.

– Не стоило так поступать с тобой, – призналась я. – Нельзя было просто взять и уехать. Я очень, очень виновата.

Он кивнул.

– Я просто не знала, что происходит. Не понимала, что сделала что-то… – Я покачала головой. – Я просто… всегда убегаю, когда становится невмоготу, – я пожала плечами. – Но я над собой работаю.

– Я не поверил своим глазам, когда увидел тебя на причале, – усмехнулся Генри. – Думал, у меня галлюцинация.

– Я тоже, – призналась я. – Думала, ты со мной больше никогда разговаривать не станешь.

– Я пытался, – напомнил он, и я улыбнулась. – Но действительно, – продолжил он более серьезным тоном, глядя прямо на меня, – тебя трудно забыть.

Я посмотрела ему в глаза, и сердце забилось быстрее. Напряжение вокруг нарастало, и я почувствовала, будто мы оказались на распутье: события с этого момента могут развиваться в любом направлении, надо только решить, в каком.

Очень медленно Генри придвинулся ко мне, прикоснулся к моей руке, и я задрожала, но на этот раз не от холода. Он взял меня за руку и заглянул в глаза, словно хотел убедиться, что я не возражаю. Я не только не возражала, но была всецело «за» и надеялась, что он поймет это по моему лицу. Он еще немного наклонился, стащил с моей головы капюшон, и мне стало абсолютно все равно, в каком виде мои волосы. Он приложил одну ладонь к моей щеке и нежно погладил ее большим пальцем, отчего я снова вздрогнула и закрыла глаза. Вокруг бушевала стихия. Он поцеловал меня, сначала едва касаясь губ, потом снова, на этот раз более решительно. Я поцеловала его в ответ, и это был удивительный поцелуй, знакомый и совершенно новый одновременно, воскресивший воспоминания о том, как мы целовались пять лет назад. И мне показалось, что меня еще никто в жизни не целовал. Вдруг захотелось поверить, что Люси ошибается и, может быть, подходящее время иногда наступает. Генри прижал меня к себе, а я обняла его рукой за шею, коснулась ладонью щеки и почувствовала, что не хочу, чтобы этот момент заканчивался. Пока мы целовались, дождь перестал, и за деревьями выглянуло солнце.

Лучшее из времен, худшее из времен

Глава 30

– Тейлор! – Я открыла глаза. Передо мной в бикини лежала Люси и махала мне рукой. – Привет.

– Извини. – Я села и попыталась вспомнить, о чем она говорила. Я совсем ее не слушала. – Что это было?

– Дай-ка угадаю. – Люси покачала головой. – Ты меня не слушала.

Я невольно улыбнулась, а Люси охнула.

– О господи, – вымолвила она, – так трудно с тобой разговаривать, когда ты то и дело уносишься в воспоминания о поцелуях.

Я хотела возразить, но поняла, что это бесполезно, опустила солнцезащитные очки на глаза и вытянулась на своем полосатом полотенце.

Июнь подходил к концу, прошло чуть больше недели с тех пор, как мы с Генри целовались в доме на деревьях. И Люси была не так уж неправа. Точнее, была совершенно права: пока она говорила, я думала о прошлой ночи, когда, убедившись, что все в доме спят, я вышла на причал и устроилась на одеяле рядом с Генри. В какой-то момент мы остановились перевести дух, и я посмотрела на звезды. Положив голову ему на грудь, я чувствовала его спокойное ровное дыхание.

– Ты какие-нибудь созвездия знаешь? – спросила я и почувствовала, как он рассмеялся.

– Нет, – ответил он, и даже не видя этого, я знала, что он улыбается. – Хочешь, выучу?

– Да нет, – я по-прежнему глядела на звезды. – Просто любопытно. – Он провел рукой по моим волосам, и я закрыла глаза, не в силах поверить, что все происходит наяву, и мы здесь вдвоем.

За то короткое время, что мы были вместе, я поняла, что у меня с Генри все не так, как бывало с другими, и даже не так, как было с ним же пять лет назад, когда мы оба были совсем детьми. Обстоятельства, осложнявшие мои прежние отношения – сплетни, ссора со школьными друзьями, – теперь казались такой мелочью. Генри жил по соседству, нравился моим родителям и мы могли много времени проводить вместе. В отличие от Уоррена, для которого каждая встреча с Венди была серьезным испытанием, общество Генри вызывало у меня только положительные эмоции.

Нельзя сказать, что дела у Уоррена и Венди шли плохо. Брат всега был в отличном настроении и даже взял за привычку напевать себе под нос даже в душе, перед каждым свиданием по-прежнему тратил массу времени на выбор рубашки, а после тщательно анализировал все сказанное Венди в поисках скрытого смысла. Мы с ним частенько возвращались домой в одно и то же время, садились на крыльце, и я слушала рассказ о прошедшем свидании.

Общение с Генри меня удивительным образом успокаивало, как будто с ним я могла оставаться собой. В конце концов он уже знал все мои недостатки, особенно самый существенный. Рядом с ним я просто наслаждалась покоем.

Но иногда между нами пробегала искра, и такого у меня прежде не бывало ни с кем из тех парней, с которыми я встречалась. Когда мы обнимались, я не могла оторваться от него, а целуя, забывала о времени и о том, где нахожусь. От одних мыслей о наших поцелуях в животе разливало приятное тепло. На работе я не могла сосредоточиться, перебирая в голове впечатления прошедшего вечера, и несколько раз умудрилась сжечь картошку. Вот он проводит пальцами по моей шее, и от этого прикосновения у меня слабеют колени. Вот я глажу его по волосам и откидываю назад непокорную прядь. Вот мы лежим, прижавшись щека к щеке…

Я попыталась отогнать все эти мысли и сосредоточиться на том, что говорит Люси.

– Извини, – кротко сказала я. – Серьезно, что происходит?

Она посмотрела на меня, нахмурилась и вытащила телефон.

– Ладно, – ответила Люси, – второй раз. – Она недовольно посмотрела на меня, а я попробовала изобразить раскаяние. – Дело в Бретте. Он постоянно шлет эсэмэски, говорит, что хочет оставаться на связи, хочет созвониться по межгороду. Это безумие, ведь у нас было всего три свидания.

– Что ж, – медленно проговорила я, – пожалуй, ты можешь считать себя свободной. Бретт уехал, и тебе стоит обратить внимание на кого-то другого, о ком ты прежде и не думала.

– Если бы здесь был кто-то другой, я бы заметила, – проворчала Люси. Я открыла рот, собираясь снова намекнуть на Элиота, но Люси улыбнулась и покачала головой. – Смотри, кто там.

Я повернулась и в лучах вечернего солнца увидела Генри в футболке с надписью «Время взаймы». Он поднял руку и помахал нам. Увидев его, я широко улыбнулась.

– О господи, – Люси закатила глаза. – Я так понимаю, что мне пора.

– Да нет, останься, – предложила я без особого энтузиазма, и Люси засмеялась.

– Хорошая попытка, – отметила она. – Ты ужасная вруша.

– Увидимся завтра? – спросила я.

– Уж это точно, – ответила Люси, встала и, натянув поверх бикини шорты и майку, запихала полотенце и журналы, которые мы листали, в холщовую сумку. К нам подошел Генри.

– Привет. – проходя мимо, Люси добродушно толкнула его. Теперь, зная, что Генри и Люси встречались, я не без волнения наблюдала за ними, но через несколько минут поняла, что волноваться не о чем, они ведут себя друг с другом как брат и сестра.

– Уже уходишь? – преувеличенно разочарованно спросил Генри, но я понимала, что имела в виду Люси, толкая его – Генри тоже был ужасный врун. Она покачала головой и помахала нам на прощание.

– Привет. – Я заслонила рукой глаза от солнца.

– Привет. – Генри сел на причал рядом со мной и широко раскрыл глаза при виде моего бикини. Я засмеялась, наклонилась и поцеловала его. Он был сладок на вкус, как сахарная глазурь на торте, и мне показалось, что в тот день на работе он наносил ее на торты.

Когда я отпустила его, он взял рюкзачок, расстегнул молнию, вытащил прямоугольную зеленую коробку, самую маленькую из тех, что использовались во «Времени взаймы», и протянул ее мне. Мне, вероятно, следовало из вежливости отказаться, но я понимала, что вряд ли это получится у меня убедительно. Я взяла коробку и улыбнулась. Есть свои преимущества в том, чтобы встречаться с парнем, работающим в пекарне.

– Что сегодня? – спросила я, откидывая крышку и заглядывая внутрь. Там был маленький желтый кекс в белой глазури, поверх которой шоколадной крошкой была выведена буква «Т». – Выглядит потрясающе, – я почувствовала, как заурчало в животе.

– Лимонный кекс, – сообщил Генри, – с новой лимонно-ванильной глазурью по рецепту отца. И он хочет знать твое мнение.

– С удовольствием попробую и скажу, – я осторожно закрыла коробку, потому что уже успела понять, что если не поделиться тем, что принес Генри, с братом и сестрой, в следующий раз, когда он зайдет к нам, они будут упрекать именно его. – Спасибо.

– И вот… – сказал Генри, вытаскивая небольшой пакет с печеньем, – это твоему отцу: свежеиспеченное, с шоколадной крошкой.

– Спасибо, – я почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы, и положила пакет рядом с коробкой. Узнав, что папа мало ест, Генри вместе со своим отцом стали искать способ вернуть ему аппетит. Несмотря на их усилия, все было напрасно: отец устраивал целый ритуал вокруг гостинцев Генри, охал и ахал, но откусывал лишь чуть-чуть и говорил, что это слишком вкусно, чтобы он мог съесть все сам, не поделившись с нами.

Резкого ухудшения в состоянии отца не наступало, но с каждым днем появлялись незначительные признаки, указывающие на то, что болезнь прогрессирует. Еще неделю назад он не спал с полудня до ужина и мог подняться по лестнице без помощи Уоррена. Правда, мама шла позади, чтобы при необходимости подхватить его, если он вдруг начнет падать назад. Отец перестал читать по ночам, его голос, который прежде разносился по всему дому, слабел, и теперь иногда, сидя напротив него за столом, я едва различала, что он говорит.

Мы по-прежнему дважды в неделю завтракали в закусочной. Отец обычно заказывал тост и, как его ни корила Анджела, откусывал от него всего лишь разок-другой. Не помню, как это получилось, но мы перестали задавать друг другу вопросы с подставок для тарелок и стали просто разговаривать. Я любила отца, но до этого лета так ни разу ему в этом и не призналась. Но это было до того, как мы установили традицию совместных завтраков и я узнала его намного лучше.

Он рассказывал мне, что его чуть не уволили с первой работы, о путешествии по Европе, которое он совершил после колледжа, о том, как впервые увидел маму и влюбился в нее. Но самое удивительное он сообщил мне два дня назад. Мы вспоминали эпизоды из моего детства, о которых я когда-то слышать не могла без смущения и которые считала недостойными внимания, незначительными. И только теперь, когда каждый день отца был на счету, я поняла, как они ценны.

Он только закончил рассказывать (хотя я слышала это, как минимум, раз двадцать) о том, как в шесть лет, придя к нему на работу, я изрисовала листы с важными доказательствами. Отец перестал смеяться и посмотрел на меня поверх кофейной кружки.

– А вот история, которой ты точно не знаешь, – сообщил он, улыбаясь. Отец похудел еще больше. Его кожа стала такого цвета, словно он стал жертвой чрезмерной любви к солярию, и на ее фоне особенно выделялись идеально белые зубы.

Я все никак не могла привыкнуть к разительным переменам в его облике, которые доказывали, что в его организме происходит что-то очень нехорошее, что не прекратится, пока в конце концов не убьет его.

Но масштабы этих перемен, не столь заметных в домашней обстановке, особенно бросались в глаза, когда я замечала реакцию окружающих на его внешний вид. Теперь он постоянно привлекал к себе внимание, и я испытывала одновременно смущение, злость и стремление его защитить, если посетители кафе слишком долго не сводили с него любопытных взглядов, а поймав мой, быстро утыкались в свои тарелки.

– Что еще за история? – спросила я, подвинув кружку к краю стола, чтобы Анджела, проходя мимо в следующий раз, снова ее наполнила. Мне не хотелось кофе, но чем чаще мне подливали в кружку, тем дольше можно было просидеть здесь. Нам удавалось остаться наедине только в закусочной, поэтому я всегда старалась задержаться здесь.

Отец улыбнулся, откинулся на спинку кресла и слегка поморщился.

– Когда ты только родилась, – вспоминал он, – я постоянно заходил к тебе в комнату и смотрел, как ты спишь, потому что очень боялся, что ты перестанешь дышать.

– Правда? – удивилась я.

Мне действительно не приходилось слышать об этом. Историй, которые касались бы только меня, а не нас со старшим братом или с младшей сестрой, было довольно мало, и я считала, что слышала их все.

– Да. С твоим братом об этом беспокоиться не приходилось. Он кричал едва ли не каждую секунду. В первый год с ним у мамы вряд ли было более пяти часов в сутки на сон. Но ты спала ночи напролет. И это меня пугало.

Подошла Анджела с кофейником, подлила мне кофе и поставила тост поближе к отцу, как будто он не ел потому, что просто не замечал его на столе.

– И вот, – продолжал отец, сделав глоток кофе, – я стоял в дверях детской, прислушиваясь к твоему дыханию, чтобы убедиться, что ты жива. Считал количество вдохов и выдохов, пока не убеждался, что тебе ничто не угрожает.

Анджела принесла счет, и мы сменили тему: теперь отец рассказывал, как путешествовал по стране сразу после старшей школы и заблудился в Миссури и как я узнала правду о Санта-Клаусе. Но картина с отцом, стоящим в дверях моей детской и прислушивающимся к моему дыханию, так и запечатлелась у меня в памяти.

Теперь мы сидели с Генри на причале, и разговор с отцом казался чем-то очень далеким.

– Посмотрим, может, от печенья он не откажется, – я отложила гостинцы в сторону и снова поцеловала Генри. Мне нравилось целоваться с ним еще и потому, что это заставляло меня отвлечься от всего остального – семьи, болезни отца, мысли о которых в такие моменты приглушались, словно звук телевизора, доносившийся из соседней комнаты. Когда наши губы смыкались и Генри обнимал меня, мне удавалось почти не думать об отце.

– Так что? – продолжил Генри после небольшой паузы. Мы лежали в идеальной, на мой взгляд, позе: он обнимал меня за плечи, моя голова покоилась у Генри на груди, а одну ногу я перекинула через него. – Есть какие-нибудь планы на четвертое[17]?

Такого вопроса я не ожидала, поэтому села и уставилась на Генри.

– Наверно, будем смотреть салют, – ответила я, – прямо отсюда. – Над озером хорошо был виден салют, и мы обычно всей семьей собирались на причале его смотреть.

– Отлично, – сказал Генри. – После салюта ничего не планируй, договорились? У меня будет для тебя сюрприз.

Я села поудобней и посмотрела ему в глаза.

– Сюрприз? – переспросила я, стараясь скрыть радость. – Что именно?

– Спроси у Уоррена определение слова «сюрприз», – посоветовал Генри, и я улыбнулась. – Сюрприз предполагает неожиданность для того, кому он предназначается.

Мы полежали еще некоторое время, глядя на заходящее солнце. Потом опустились сумерки, и в траве замигали светлячки. Меня укусил первый москит, я отогнала его и села, чтобы взглянуть на часы – настало время ужина.

– Пора? – спросил Генри. Я кивнула, поднялась и протянула руку, чтобы помочь ему встать. Генри взялся за руку, но мне не пришлось его тянуть, он поднялся без моей помощи. Поверх бикини я натянула балахон, застегнула молнию, собрала полотенце, очки и гостинцы Генри, и мы вместе пошли по причалу, держась за руки.

У заднего крыльца нашего дома Генри пожал мне руку.

– Увидимся завтра, – сказал он.

– До завтра, – я широко улыбнулась.

Он наклонился и поцеловал меня, а я, встав на цыпочки, ответила на поцелуй.

Рядом раздалось деликатное покашливание. Мы отпрянули друг от друга, и обернувшись, я увидела Дэви с Мерфи. Брат Генри состроил гримасу.

– Это отвратительно.

– Со временем ты изменишь свое мнение, – заверил его Генри. – Опять гулял с собакой?

Дэви кивнул и неохотно протянул мне поводок. С тех пор как отец разрешил ему гулять с псом, Дэви относился к своим обязанностям очень серьезно и выгуливал Мерфи по несколько раз в день. Доходило до того, что пес под вечер был без задних лап и сразу после ужина засыпал у отца на коленях.

– Спасибо, – сказала я, перехватывая поводок у Дэви.

Он кивнул и улыбнулся Генри.

– Пока, – попрощалась я.

– Пока, – ответил Генри, а Дэви недовольно вздохнул и они пошли к своему дому, о чем-то переговариваясь.

– Ну, как прошел твой день? – обратилась я к Мерфи, поднимая его на руки. Он выглядел совершенно измотанным и, казалось, был рад возможности передохнуть. Я взяла пса подмышку и, почесывая ему уши, пошла к крыльцу. – Совершил что-нибудь великое?

Подойдя ближе, я услышала музыку, причем не оперную арию или балетную увертюру, а старый добрый рок. Я отпустила пса, отцепив поводок, и открыла дверь. Мерфи вбежал на террасу и стремглав понесся к своей миске. В следующую секунду я услышала, как он с жадностью лакает воду.

В доме музыка звучала еще громче. Мелодия была очень знакомая, наверняка я слышала ее когда-то по радио. Я положила кекс и печенье на стол и пошла по дому, попутно зажигая свет, но никого не встретила. Источник музыки и отца я обнаружила одновременно. Он сидел на полу в комнате, где стоял телевизор, перед старым проигрывателем. Вокруг было разложено множество виниловых пластинок.

– Привет! – сказала я, включая лампу, и оба мы сощурились от яркого света. На отце были спортивные штаны и футболка. Я обратила внимание, что волосы у него аккуратно расчесаны на пробор.

– Привет, малыш, что нового?

– Никаких новостей, – ответила я, улыбаясь, и посмотрела на пластинки.

Надо сказать, такая музыка мне нравилась больше, чем оперная. Я встала на колени и взяла пластинку Чарли Рича. Оформление альбома и борода исполнителя были в стиле семидесятых годов.

– Что это такое?

Отец улыбнулся и убавил громкость. Звучала песня о Калифорнии.

– Просто решил посмотреть, что у нас есть, – пояснил он, – нашел проигрыватель и старые пластинки. Решил их перебрать, но заслушался… – Отец замолчал, поднял пластинку и перевернул.

– Так кто это такой? – спросила я, когда песня о Калифорнии закончилась и зазвучала следующая, более мелодичная и тихая.

– Это, – отец потянулся назад, взял альбом и подал его мне, – Джексон Браун.

– Ты его слушал? – спросила я, рассматривая изображенную на обложке машину, стоящую под единственным фонарным столбом.

– Все время, – отец улыбнулся, как будто что-то вспомнил. – Мой отец от этого с ума сходил.

– Ну так сделай громче, – предложила я и села рядом с ним, прислонившись спиной к дивану.

Отец вынул из кармана платок, откашлялся в него, сложил и убрал в карман.

– Тебе не обязательно это слушать, – он улыбнулся. – Я понимаю, это не совсем то, что тебе нравится.

– Мне понравится, – запротестовала я. И мне действительно понравилось. Стихи были настоящие, со множеством скрытых смыслов, каких у «Бентли Бойз», конечно, нет. – Расскажи мне об этой песне.

Отец тоже прислонился к дивану и некоторое время слушал.

– Эта мне всегда нравилась, но особенно я полюбил ее после того, как встретил твою маму, – в его голосе звучала улыбка. – Называется «Танцовщица».

Я улыбнулась. За окнами темнело, а мы сидели вдвоем, слушая музыку, которую он любил в юности. Я знала, что скоро вернутся мама, Уоррен и Джелси, принесут с собой новости, шум и суету. Но сейчас были только мы с отцом и прекрасное мгновение, которое нам подарила судьба.

Глава 31

Четвертое июля пришлось на субботу и выдалось солнечным, так что на пляже яблоку было негде упасть. Люси, Элиот и я бегали туда-сюда целый день и к полудню распродали весь запас трехцветного мороженого «Фейерверк». Даже Фред толкался в закусочной, путаясь у всех под ногами и мечтая о том, чтобы наконец вернуться к своей рыбалке. Но когда в самый разгар торговли сломалась морозилка, я обрадовалась, что Фред здесь, так как только он и мог ее починить.

Мама в последний момент решила пригласить соседей на барбекю и поручила мне купить все необходимое. После этого мы планировали пойти на причал смотреть салют. Я работала и с нетерпением ждала пяти часов, но только в двадцать минут шестого мы смогли обслужить всех покупателей, толпившихся в очереди за жареной картошкой, газировкой и бургерами. Мы заперли закусочную, и я напомнила Люси о барбекю. Элиот, услышав, что Люси, возможно, примет приглашение, заявил, что тоже придет. Тогда я решила, что чем больше народу, тем веселее, и пригласила Фреда, который поблагодарил меня, но быть не обещал. Я также позвала Лиланда, но он сказал, что, к сожалению, прийти не сможет, так как входит в состав команды, которая будет запускать фейерверк с середины озера.

– Им нужен спасатель, – сказал Лиланд, когда я забирала велосипед с парковки, – на случай, если кто-то начнет тонуть оттого, что в него попадет фейерверк или что-нибудь в этом духе.

Я подумала, что вряд ли при этом от Лиланда будет какой-то толк, но велела ему беречь себя, поехала на велосипеде в «Хенсонз» и купила там все кукурузные початки, какие были, в надежде, что этого хватит на всех потенциальных гостей. Проезжая мимо булочной, я заглянула внутрь. Мне хотелось увидеть Генри хотя бы на минуточку. Но во «Времени» было полно народа, и, хотя Генри заметил меня в окно и помахал рукой, я поняла, что ему сейчас не до разговоров.

По дороге домой я наслаждалась теплым ветром, игравшим в волосах, и запахами стейков и бургеров, которые в этот день разве что ленивый не готовил на заднем дворе. Я поехала домой, чувствуя, как ветер раздувает волосы, и вдыхая запах шашлыка, доносящийся с задних дворов домов, мимо которых я проезжала. Впадина больше не пугала меня – теперь я с легкостью преодолевала ее.

Прислонив велосипед к террасе, я поднялась на крыльцо и вошла в дом. Мне срочно надо было принять горячий душ и смыть запах фритюра и лимонада, который я пролила на себя. Я понятия не имела, что за сюрприз приготовил мне Генри, но стоило мне о нем подумать, и я уже не могла сдержать улыбку.

Войдя на кухню, я встретила маму. Она металась между столами, волосы, обычно опрятно забранные в пучок, растрепались. Мама гремела кастрюлями громче обычного. Я сразу вспомнила, почему приход гостей в Лейк-Финиксе всегда вызывал у меня неприятные ассоциации: из-за малых размеров кухни мама очень нервничала. Мерфи, вероятно, тоже что-то такое почувствовал – он прижал уши, подкрался ко мне и свернулся калачиком у ног. Я наклонилась, чтобы погладить его, и в это время мама оглянулась и заметила меня.

– Ну наконец-то! – сердито воскликнула она, откидывая с лица локон. Я заметила, что она разрумянилась и белки ее глаз покраснели. – Купила кукурузу?

– Всю, что оставалась в «Хенсонз». – Я подняла пакет, но оставалась на месте. – Я почищу на улице, ладно?

– Расставь приборы и тарелки, – велела мама, то ли не услышав меня, то ли не обратив внимания на мои слова. – И потом, не могла бы ты убрать мусор с этого стола? Я была бы тебе за это очень благодарна. Даже не знаю, сколько гамбургеров делать. Наверное, придет подруга Уоррена, но он точно не знает.

Я тихо охнула, пожалев, что пригласила несколько человек с работы, но все равно не могла понять, почему мама так нервничает из-за простого барбекю с соседями.

– На самом деле я пригласила еще несколько, – робко сказала я. – Так что могут прийти еще трое.

Мама с грохотом поставила кастрюлю, которую держала в руках, и повернулась ко мне. Я вдруг пожалела, что здесь нет Уоррена и Джелси, которые могли бы принять часть маминого гнева на себя. Она редко сердилась, но уж если это случалось, то все накопившиеся обиды выплескивались за один раз. Теперь, похоже, она собиралась излить свой гнев на меня одну.

– Боже мой, Тейлор! – закричала она. – Ты меня спросила? Ты подумала, что это может доставить нам неудобство?!

– Извини, – оправдывалась я, пятясь назад. Я чувствовала себя как обычно в подобной ситуации: инстинкт самосохранения подсказывал держаться подальше. – Я не думала…

– Да, – перебила мама, сняла с конфорки другую кастрюлю и с грохотом поставила ее на стол. – Ты действительно не думала. Потому что это означало бы вспомнить еще о ком-то, кроме себя, не так ли?

Я почувствовала, что вот-вот расплачусь, и мне вдруг захотелось отмотать события на пять минут назад, когда я беспечно возвращалась на велосипеде домой.

– Извини, – пробормотала я, изо всех сил стараясь не расплакаться перед мамой. – Пойду, почищу кукурузу. – Я взяла пакет и как можно скорее вышла на террасу. Оказавшись там и взглянув на велосипед, я решила, что внезапный побег только усугубит положение. Кроме того, куда мне было ехать?

Я села на ближайший стул, дрожащими руками взяла початок и, сдирая с него лист, почувствовала, как по щеке потекла первая слеза. Сердце быстро-быстро билось, и почему-то теперь я чувствовала себя более расстроенной, чем когда на меня кричала мама. Я вытерла слезы, судорожно вздохнула и продолжила чистить кукурузу.

– Привет! – Я не оторвалась от работы, продолжая сидеть, уткнувшись взглядом в пол, когда увидела перед собой мамины ноги в первой позиции. Она села за маленький столик, стоявший между двумя креслами, и наклонилась вперед.

– Извини, милая. Ты этого не заслужила.

– Я… – мне пришлось глубоко вздохнуть, прежде чем я могла продолжить. Я готова была снова разрыдаться, поэтому с удвоенной силой начала обдирать листья с початков. – Извини, мне не следовало никого приглашать. Я не думала, что это сильно осложнит приготовления. Могу позвонить и сказать, чтобы не приходили.

Мама покачала головой.

– Все нормально. Дело в том… – Она вздохнула и посмотрела на улицу. Два человека с золотистым ретривером на поводке приветливо помахали нам. Мама помахала в ответ и посмотрела на меня. – Я просто весь день не перестаю думать, что для отца это последнее четвертое июля, – тихо объяснила она. Ее признание не слишком помогло мне сдержать слезы, и я крепко сжала губы. – Просто я хотела, чтобы все было идеально. – Я посмотрела на маму. В ее глазах стояли слезы.

Это напугало меня куда сильней, чем ее крик. Видеть маму расстроенной, уязвимой, напуганной было выше моих сил. Я схватила новый початок и старалась больше не смотреть на нее.

– Нет ничего хуже, чем испорченный праздник, – продолжала она, судя по голосу, наконец, овладев с собой, и я немного расслабилась.

– Ну да, – машинально кивнула я. Мама молчала, и я посмотрела на нее. – Мой день рождения? – вырвалось у меня, и я тут же пожалела об этих словах, потому что мамино лицо исказилось. Она была готова заплакать. – Извини, – быстро проговорила я. – Я не хотела, мам. Не…

Мама покачала головой и отвернулась. На террасу осторожно вышел Мерфи, вероятно, решив, что раз мама больше не кричит, то можно не прятаться. К моему удивлению, она подхватила его на руки и прижалась к нему щекой.

– Я думала, он тебе не нравится, – сказала я.

Мама улыбнулась и положила пса себе на колени.

– Наверно, потому, что он на меня рычал, – пояснила она, гладя его по голове. Мы помолчали. Я бросила початок в пакет и взяла новый. Мама покачала головой.

– Оставь, – предложила она. – Придут Уоррен с Джелси и закончат. – От удивления я даже выронила початок, а мама наклонилась вперед. – И прости за твой день рождения, дорогая. Обещаю возместить нанесенный тебе ущерб.

– Не надо, – ответила я совершенно искренне, потому что лишь вначале огорчилась из-за неудавшегося дня рождения, но с тех пор произошло столько событий, что теперь он уже не казался таким важным. – И обещаю, сегодня все будет отлично. Устроим отцу хороший вечер. – Она посмотрела на меня, и я слабо улыбнулась, думая о том, как странно утешать ее, когда всю жизнь она утешала меня.

– Надеюсь, – тихо сказала мама, придвинулась ко мне, поправила мои волосы и стала гладить меня по спине, описывая ладонью небольшие круги. То, из-за чего она рассердилась, теперь, казалось, не имело значения. Через некоторое время я, к своему удивлению, положила голову ей на плечо, как когда-то в детстве, когда считала, что нет в мире ничего надежнее. Я закрыла глаза, а она погладила меня по голове, и мне показалось, что детство на мгновение вернулось.

Несмотря на все волнения, вечер удался. Мы с Джелси расставили по всему заднему двору нардовые свечки[18], отец хлопотал у гриля и нажарил целый поднос гамбургеров и хот-догов. Он был в своих обычных брюках цвета хаки и рубашке-поло, которые теперь были ему велики.

Генри со своим отцом в тот вечер работал в пекарне, поэтому мама пригласила Дэви, а мистер Кроссби отпустил на вечер его няню. В общем, компания собралась довольно пестрая, но никто не скучал. Пришел Фред вместе с Джиллиан и принес двух каменных окуней. Отец их пожарил, а все остальные принялись расхваливать улов, отчего Фред стал краснее обычного. Едва появилась Люси, Нора и Джелси увели ее и устроили на лужайке урок гимнастики. Элиот, узнав, что Джеф профессиональный сценарист, был ошеломлен. Оказалось, что оба любят научно-фантастические фильмы, и бóльшую часть вечера они проболтали друг с другом. Мама вынесла несколько стульев на заднюю лужайку и опекала отца, который сидел рядом с Фредом, и оба они над чем-то смеялись. Дэви упорно, но безуспешно пытался научить пса выполнять команду «апорт».

Заметив, что Уоррен и Венди, держась за руки, разговаривают с Ким, я подошла к ним.

– Это такая интересная область! – говорила Ким, когда я присоединилась к их кружку. Я заметила, что Венди оделась особенно патриотично: на ней были рубашка в красно-белую полоску и синие шорты, а волосы она подобрала красной лентой. – Думаем над тем, чтобы включить зоотехника или, может быть, ветеринара в пилотный проект, над которым сейчас работаем, – продолжала Ким.

– Венди будет ветеринаром, – сообщил Уоррен, и я посмотрела на него, едва узнавая.

– Посмотрим, – засмеялась Венди, и ее щеки слегка порозовели. – У меня осенью только начинаются занятия в колледже.

– Вы бы видели ее в магазине, – сказал Уоррен, как будто Ким проводила с Венди собеседование перед приемом на работу и желала знать все ее выдающиеся качества. – Венди замечательно умеет находить подход к животным.

– Сможешь помочь? – спросила я, указывая в сторону Дэви, безрезультатно бросавшего палку. Мерфи кружил вокруг него. Пес проследил взглядом за палкой, описавшей дугу над лужайкой, и снова стал прыгать возле Дэви, совершенно не понимая, чего от него хотят.

Венди покачала головой.

– Не знаю, получится ли у меня, – с улыбкой ответила она. Я заметила, что Венди почти всегда улыбается, и Уоррен не переставал улыбаться весь вечер. До появления Венди я и не знала, что у моего брата столько зубов.

– Все равно, – сказала Ким, пригубив вино, – если эта передача пойдет, придется взять вас на работу консультантом.

Венди покраснела и стала такого же цвета, как лента, державшая ее волосы.

– Ой, не знаю, много ли от меня будет толку, – пробормотала она.

– Венди просто скромничает, – возразил Уоррен и осторожно обнял Венди за плечи: по-видимому, он еще не привык кого-то обнимать. – Венди знает все, что только возможно знать о животных. Расскажи эту вчерашнюю историю, о слонах.

– О, – начала Венди, – мы с Уорреном говорили о… – она замолчала, взяла брата за руку, лежавшую у нее на плече, быстро ее пожала и продолжила, – о смерти. – Она посмотрела сначала на Уоррена, а затем на Ким. – И я сказала, что у животных бывают ритуалы, напоминающие траурные… Все это свойственно не только людям.

– В самом деле? – спросила Ким, приподняв брови. – Слушайте, вот бы нам включить такое в передачу. Что это за ритуалы?

И Венди стала рассказывать о ламах, умирающих от разрыва сердца, о слонах, пытающихся поднять своих мертвых детенышей, о гориллах, отказывающихся от еды и спящих в гнездах своих умерших родителей. Я слушала и думала о том, что брат нашел себе Венди, которая, как и он, любит пересказывать прочитанное. Оказывается, он говорил с Венди о смерти, что означало, что они говорили об отце и о том, что он чувствует. Я вспоминала все случаи, когда Люси спрашивала меня, не хочу ли я поговорить, когда Генри задавал мне наводящие вопросы о том, что происходит у нас дома, а я уходила от ответа. С Люси я меняла тему разговора, переходя на ее личную жизнь, а Генри просто целовала. Я думала, что и Уоррен ведет себя так же, но сейчас, когда выяснилось, что это не так, я чувствовала себя преданной, как будто он нарушил существовавшее между нами соглашение.

Ким расспрашивала Венди, бывает ли так, что ветеринар живет над помещением, в котором ведет прием животных – по-видимому, именно в такой приемной с чудаковатым помощником ветеринара снимали передачу. В этот момент послышался свист, и я посмотрела в сторону озера. Разумеется, это запустили первый фейерверк. Он пронесся, как комета, по потемневшему небу и разорвался с громким хлопком, рассыпавшись на красные, белые и голубые огоньки. Все находившиеся на лужайке захлопали и пошли в сторону причала, откуда было лучше видно.

Четырнадцать человек и собака для нашего причала было, пожалуй, многовато, но мы более-менее расположились на нем ко времени второго фейерверка, который разорвался почти над нашими головами.

Сидя возле стула, который мама принесла для отца, на том конце причала, который располагался ближе к нашему дому, я высматривала, не идет ли Генри, но пока он так и не показался. Я не имела представления, сколько времени займет у него работа в пекарне, знала только, что сюрприз обещан после салюта. Посмотрев в сторону его несколько раз и не увидев там никого, я позволила себе расслабиться и насладиться фейерверком. Он произвел на меня большое впечатление, гораздо большее, чем тот, который я видела здесь в последний раз. Возможно, дело было в том, что салют на четвертое июля в Лейк-Финиксе я не видела в уже несколько лет.

Я задрала голову и следила за игрой цвета и света, которая развернулась в небе и отражалась в воде. После нескольких особенно зрелищных залпов все находившиеся на пристани захлопали, и пес со всех ног бросился ко мне.

– Извини, – сказал Дэви, державший его на поводке. Я успела схватить пса до того, как он свалился в воду, – мы не знали, умеет ли Мерфи плавать. Я взяла его на руки и тут заметила, что он сильно дрожит. – Мне кажется, ему не нравится шум.

– Отнесу его в дом, – сообщила я, поднимаясь на ноги.

– Спасибо, малыш, – отреагировал отец, пожимая свисавшую лапу собаки. – Пес, наверно, не понимает, что происходит. Бедняге кажется, что он попал в зону боевых действий.

– На самом деле, – услышала я голос Венди с дальнего конца причала, – у собак на редкость тонкий слух. Звук, который слышим мы, для него в десять-двадцать раз громче.

Я пошла к дому, чувствуя, как пес у меня на руках вздрагивает при каждом хлопке салюта. Вероятно, отец был прав: никто не объяснил Мерфи, что у нас праздник, поэтому он вполне мог решить, что настал конец света. Дома я отпустила его, и он сразу побежал в мою комнату. Я замечала, что во время грозы он всегда прячется под моей кроватью, По-видимому, там было его убежище.

Я пошла обратно к причалу и тут заметила, что треск фейерверка прекратился. Я пропустила финал. Разумеется, толпа с причала двинулась мне навстречу. Я продолжала шагать к озеру, полагая, что там может понадобиться моя помощь, и не хотела рассердить маму второй раз за сегодняшний день.

За пятнадцать минут я помогла маме убрать, попрощалась со всеми, поблагодарила гостей за то, что пришли, и пообещала позвонить Люси, чтобы рассказать, какой сюрприз приготовил Генри. Отец устал и сразу отправился спать. Уоррен помогал ему подняться по лестнице.

– Ну, кажется, все, – мама забирала с лужайки последнюю тарелку и смотрела по сторонам, чтобы убедиться, что все в порядке. Джелси бегала по лужайке от одной нардовой свечки к другой и задувала их. – Джелс, – крикнула ей мама, – пора спать!

При свете последней свечи я видела, как сестра опустилась в низком арабеске[19].

– Ну еще пять минут! – ответила Джелси слегка приглушенным голосом.

Мама кивнула и повернулась ко мне:

– А для тебя еще рановато.

Я тоже кивнула и улыбнулась. В самый разгар уборки я получила от Генри текстовое сообщение – он хотел встретиться на причале через двадцать минут, чтобы преподнести мне сюрприз. Я понятия не имела, что мы будем делать, но летом у меня не было «комендантского часа». Мама только просила, чтобы я возвращалась тихо и не слишком поздно.

Я пошла на причал немного заранее и тут же заметила белевшую в темноте рубашку Генри.

– Привет! – крикнула я.

Генри остановился, повернулся и, заметив меня, улыбнулся.

– Привет, – помохал он.

Воспользовавшись темнотой и отсутствием посторонних, я обняла Генри за шею и поцеловала. Он поцеловал меня в ответ, крепко обнял и на секунду поднял в воздух – он любил это делать, возможно, чтобы лишний раз напомнить мне, как он возмужал.

– Ты пропустил салют, – заметила я, когда мы выпустили друг друга из объятий.

– В самом деле? – спросил он странно равнодушным тоном. – Очень жаль.

– Итак, – я огляделась по сторонам, – где сюрприз?

Генри улыбнулся и взял меня за руку.

– На причале, – ответил он. Мы стали вместе спускаться к озеру, и тут позади себя я услышала шум. Повернувшись, я увидела на лужайке сестру. Я хотела сказать, чтобы она шла домой, но тут Джелси вытряхнула из коробочки светлячка. Он вспыхнул, сестра подняла его над собой и, танцуя, двинулась в сторону дома, оставляя в темноте светящиеся росчерки.

Оказалось, что на причале нас ждала лодка.

– Более чем лодка, – сказал Генри и направил на нее луч фонаря, который держал в руках. На воде покачивался пришвартованный ялик. В нем были расстелены спальные мешки, все вместе выглядело удивительно уютным – я даже не думала, что такое возможно.

– Откуда у тебя все это? – спросила я, осторожно ступая в ялик, отчего он сразу стал качаться, и на мгновение мне даже показалось, что вот-вот перевернется. Я знала, что у Кроссби есть несколько байдарок, но на нашем причале я никогда не видела ялика.

– Взял напрокат у одного из главных клиентов отца, – сообщил Генри. – Завтра отблагодарю его, подарю кофейный торт. А сейчас можем ехать.

– Ладно, – я присела на нос лодки. Генри расположился на корме и стал на удивление ловко грести. Я повернулась к нему лицом и подтянула колени к груди. Ялик быстро скользил по озеру, и скоро причал стал казаться крошечной точкой.

Генри перестал работать веслами, положил их вдоль бортов и вытащил телефон, чтобы посмотреть время. Подсветка экрана неожиданно показалась очень яркой.

– Так, – констатировал Генри. – почти вовремя.

Я посмотрела по сторонам. Мы были посередине озера, и я не понимала, что должно сейчас произойти.

– Генри, – вымолвила я.

Он улыбнулся, выключил фонарь и лег на дно лодки, подав мне знак сделать то же самое. Я перебралась к нему, и, когда оказалась рядом, он лег на спину, а я положила голову ему на плечо и легла в привычную позу. Некоторое время лодка качалась на волнах и мы слышали только плеск воды о борта и стрекотание цикад со всех сторон. Генри поцеловал меня, провел пальцами по моей щеке и улыбнулся.

– Готова к сюрпризу? – спросил он.

– Готова, – ответила я, глядя вокруг себя и думая, что чего-то не заметила. – Но… – Едва я начала говорить, как послышался свист нового фейерверка, который огромным золотым букетом рассыпался прямо над нами и, казалось, занял все небо. – Что это? – спросила я, глядя на Генри, но в это время стали взрываться все новые и новые салюты.

– Я учусь с парнем, который работает в этой компании, – объяснил Генри, – и он согласился запустить несколько фейерверков попозже, чтобы мы успели добраться до места, откуда открывается самый лучший вид.

– Поразительно, – пробормотала я, глядя прямо над собой в ночное небо, переливавшееся разноцветными сполохами. Никогда прежде я не смотрела салют, лежа в лодке посреди озера, но теперь знала, что только так и следует поступать.

– Спасибо, – я все еще не могла поверить, что Генри устроил этот фейерверк специально для нас. Я потянулась и поцеловала его, но и сквозь закрытые веки чувствовала, что все вокруг озаряется и мерцает.

Вскоре салют закончился и мы с Генри захлопали в ладоши, хоть и знали, что нас никто не услышит. Генри взял ялик, только чтобы показать мне салют с середины озера, но покачиваться в нем было так приятно, что ни он, ни я не торопились вернуться на берег. Становилось довольно сыро и прохладно, и мы расстегнули молнию одного из спальных мешков и забрались в него.

Мы целовались, пока у меня не онемели губы. Сердце бешено стучало, мы оба тяжело дышали. Тогда, чтобы перевести дух, мы стали разговаривать. Ялик дрейфовал по озеру под звездным небом.

Оттого ли, что было темно, или потому, что мы не смотрели друг на друга, а может, так всегда бывает, когда лежишь в ялике рядом с кем-то, но мы стали говорить о том, о чем никогда не говорили прежде. Я рассказала Генри, как сегодня мама рассердилась на меня, и о том, как я испугалась, увидев, что она так сильно расстроена. Он сказал, что волнуется о Дэви, потому что через год уедет учиться в колледж и не сможет заботиться о нем. Я сказала то, о чем ни разу не говорила вслух, но о чем думала последние несколько недель – что состояние отца продолжает ухудшаться и я в ужасе от того, что нас ждет.

Паузы в нашем разговоре становились все длиннее, и наконец я закрыла глаза и положила голову на грудь Генри. Мне было тепло и спокойно в его объятиях в мягком коконе спального мешка. Ялик чуть покачивался. Я зевнула, Генри тоже зевал. И хоть все это лето я мучилась бессонницей, почувствовала, что засыпаю в объятиях Генри, прямо под звездами.

Мы проснулись, когда начало светать. Генри сел на весла и стал грести к причалу. Пока мы спали, всю мою шею икусали москиты. У Генри на руке тоже виднелось несколько укусов. Сначала мне было очень неловко, что я заснула. Оставалось лишь надеяться, что во сне я не напустила слюней на белую рубашку Генри и у меня нет плохого запаха изо рта. Я никогда не спала рядом с другим человеком (Люси на раскладушке не в счет) и волновалась, что могла случайно задеть Генри ногой, бормотать во сне или что-нибудь похуже.

Но даже если что-то такое и было, то Генри не подал виду. Я накинула спальный мешок себе на плечи и села на корме. У него на щеке остался след от молнии на спальном мешке и волосы торчали в разные стороны, но мне почему-то казалось, что так он выглядит еще привлекательней, чем обычно.

Причалив, мы быстро привязали ялик и достали из него спальные мешки. Мистер Кроссби уходил из дома в пекарню около шести утра, а Генри хотел оказаться в магазине до прихода отца и сделать вид, что проспал там всю ночь.

– Спасибо за сюрприз, – поблагодарила я, изо всех сил стараясь не расчесывать укусы москитов на шее.

– Рад, что тебе понравилось, – улыбнулся Генри, затем наклонился и быстро поцеловал меня. – Я позвоню?

Я улыбнулась, потянулась, чтобы поцеловать его еще раз, и заметила, что мне почему-то абсолютно все равно, пахнет у меня изо рта или нет.

Я подошла к дому, напевая себе под нос мелодию, услышанную от Уоррена, и уже собиралась зайти внутрь, но вдруг остановилась как вкопанная: на террасе за столом сидел отец. Перед ним стояла кофейная кружка.

Я опешила и, чувствуя, что краснею, поднялась на крыльцо.

– Привет, – пробормотала я, пытаясь пригладить волосы и прекрасно представляя себе, как это выглядит со стороны.

Отец был в пижаме в тонкую синюю полоску и теплом халате. Глядя на меня, он покачал головой и отхлебнул из кружки. Что-то в выражении его лица подсказывало мне, что он испытывает удовольствие от происходящего.

– Припозднилась? – спросил он.

– Вроде того, – ответила я, чувствуя, что никогда прежде мне не было так стыдно. – Хм… Генри катал меня на лодке, мы смотрели фейерверк, а потом типа заснули. Слыша себя со стороны, я понимала, как смешно и нелепо это объяснение.

Отец покачал головой.

– Если бы мне давали по десять центов всякий раз, когда я слышу такое оправдание, – серьезно сказал он, заставив меня рассмеяться. Отец посмотрел на меня, изогнул бровь, и по выражению на его худом изможденном лице я поняла, что сейчас будет каламбур. – Но такое оправдание не поплывет, – закончил он.

Я села рядом с ним.

– Довольно, – я не могла перестать смеяться. Отец поднял кружку обеими руками и сделал глоток кофе. – Что это ты так рано встал?

Он повернулся лицом к озеру.

– Хотел увидеть рассвет, – последовал ответ. Я посмотрела в том же направлении, что и он, и мы некоторое время помолчали. – Мне наверно, следовало бы прочесть тебе нотацию, – отец мельком взглянул на меня. – Но… – он замолчал, улыбнулся, пожал плечами и указал за окно, где все небо стало бледно-розовым, как пуанты Джелси. – Разве не чудо? – произнес он почти шепотом.

– Да, – пробормотала я.

– Не знаю, сколько таких рассветов я пропустил, приняв на веру, что они были, – сказал он, глядя на озеро. – Я говорил себе, что каждый день буду вставать рано, чтобы их видеть. Но должен тебе признаться, малыш, – продолжал он, глядя на меня, – я так устал!

И как только он это сказал, я заметила, что он действительно выглядит измотанным как никогда. На лице появились морщины, которых прежде не было, и мешки под глазами – признаки усталости, от которой не избавиться с помощью крепкого сна хоть бы и в течение нескольких суток подряд.

И я никак не могла это исправить. Поэтому только кивнула и придвинула свой стул поближе к отцу. И вместе мы наблюдали, как светлеет и преображается небо, как начинается новый день.

Глава 32

Наконец я поняла, что имел в виду Диккенс. Это было одновременно лучшее и худшее из времен, потому что все смешалось. Все шло отлично и с Генри, и с Люси, и на работе, и даже с братом и сестрой, но с каждым днем отцу становилось все хуже. Перестал приезжать грузовичок «ФедЭкс», привозивший ему служебные документы, и я три дня прождала, не зная, что он больше не приедет. Однажды, когда отец прилег после полудня, мама сказала, что решением фирмы его отстранили от работы над делом, которым он занимался. Из-за этого у отца началась небывалая прежде депрессия. Он перестал одеваться, едва причесывался и сердился, когда с ним пробовали заговаривать. Я с горечью вспомнила о том, каким он был прежде жизнерадостным и смешливым.

Но эта депрессия натолкнула меня на одну идею, которую мы реализовали, пока отец спал днем. Он проснулся, и Уоррен помог ему выйти из дома, где уже было все приготовлено для киносеанса под открытым небом. Лиланд с разрешения Фреда согласился быть киномехаником, мы расстелили покрывала на лужайке у воды и собрались посмотреть картину, которую отец всегда называл лучшим лекарством от плохого настроения.

Зрителей собралось, конечно, гораздо меньше, чем обычно бывало на пляже, – мама, Уоррен, Джелси, Венди, Лиланд, Гарднеры и Кроссби. Я передала право произнести вступительное слово отцу, и все мы притихли, тогда как он, стараясь изо всех сил говорить громко, рассказывал, как нам должен понравиться фильм «Тонкий человек». Во время просмотра отец смеялся громче всех.

Фильм помог ему выйти из депрессии, но я не забыла, каким он был в то время, и мысль, что она может вернуться, меня пугала. Следующие две недели настроение отца менялось постоянно от хорошего к плохому, и я не спешила радоваться первому, зная, что за ним последует второе.

По вечерам все оставались дома, и после ужина мы с Уорреном не бросались на свидания с любимыми, а Джелси не бежала ловить светлячков с Норой. Вместо этого мы собирались вокруг стола. Несмотря на энергичные протесты мамы, достали видавшую виды доску для игры в «Риск» и разложили ее в гостиной. Когда на террасе становилось холодно, переходили в гостиную, где играли, пока отец не начинал клевать носом, и тогда мама объявляла отбой до следующего вечера и вместе с Уорреном помогала отцу подняться наверх, в спальню.

* * *

– Потому что, – сердито заявила я маме, – я не доверяла тебе с тех пор, как ты, решив, что я мертва, оставила меня в Парагвае. Вот почему.

– Скажи ты ей, Чарли, – попросил брат.

Мама в это время с хмурым видом листала страницы.

– Прошу прощения, – произнесла она минуту спустя, и Ким с Джефом вздохнули. – Я не…

– Страница шестьдесят первая, – прошипела Нора. – В самом низу.

– А, да, – отозвалась мама и глубоко вздохнула. – Я уничтожу тебя, Эрнандес, – сказала она, обращаясь ко мне, – я буду преследовать тебя и всю твою семью, пока ты не запросишь пощады. Но пощады не будет, – мама посмотрела на Ким и Джефа и улыбнулась. – Очень хорошо, – заключила мама, Нора развела руками, а отец захлопал в ладоши.

Поскольку сами мы никуда не выходили, соседи стали собираться у нас. Иногда заходили Гарднеры, главным образом чтобы использовать нас в качестве чтецов, которые разыгрывали написанный ими сценарий. Нора записывала наши замечания, а ее родители все время поручали читать роли маме, хотя она постоянно останавливалась посередине реплик, чтобы высказать свое мнение.

Если мы не редактировали сценарий Гарднеров и не играли в «Риск», то, расположившись на старом вельветовом диване, смотрели любимые фильмы отца. Начав рассказывать нам о фильмах «Американизация Эмили» или «Мистер Смит едет в Вашингтон» в таких подробностях, каких никто из нас не хотел знать, отец обычно засыпал.

Иногда посмотреть кино или поддержать участников битвы за мировое господство заходили Венди или Генри – только с его помощью мне удалось наконец завоевать одну непокорную страну. Но обычно вечера мы коротали впятером – мама, папа, брат, сестра и я. И мне это нравилось. Я часто вспоминала жизнь в Коннектикуте, когда старалась как можно меньше времени проводить с домашними и сразу после ужина направлялась к машине, по пути сообщая им о своих планах, – и с этого момента вечер для меня только начинался. Быть вместе нам оставалось все меньше, я старалась всячески продлить это время и очень жалела, что не ценила его прежде.

Конечно, я не сидела дома двадцать четыре часа в сутки. Иногда, когда все засыпали, я на байдарке переплывала к причалу Люси, и мы часами сидели, болтая ногами в воде, и разговаривали. Она не обращала внимания на влюбленность Элиота, а на Бретте поставила крест после того, как тот по ошибке прислал ей пылкое сообщение, предназначенное какой-то Лизе.

Однажды Лиланд вызвался отработать несколько смен за Рейчел и Айви, и они за это выставили ему несколько упаковок пива. В ночь с субботы на воскресенье Генри, Элиот, Лиланд, Люси и я встретились на темном безлюдном пляже и устроили вечеринку. Мы купались, играли в «Я никогда…», и оказалось, что Люси делала многое из того, что называли другие участники. На рассвете Генри отвез меня домой на раме своего велосипеда.

Но вечеринки на пляже с Люси была исключением. Обычно я уходила тайком из дома и шла к Кроссби. Теперь я знала, где находится комната Генри, а он – где моя, и по счастью, обе они располагались на первом этаже. Я тихонько стучала в окно, Генри выходил ко мне и мы шли либо на причал, либо, если он знал, что Мэриэн нет в городе, забирались в старый дом на деревьях. Когда отец особенно плохо себя чувствовал днем, ночью я шла к Генри. Происходившее с отцом было ужасно, но я была не в силах ему помочь, и это для меня было ужасно вдвойне. Я уже с трудом могла вспомнить, когда он последний раз целый день проводил не в пижаме и халате или без усилий съедал свою порцию за столом, когда бы у него не дрожали руки или он не давился, пытаясь проглотить то, что было у него во рту, когда бы он мог без посторонней помощи встать, сесть или подняться наверх, поднять тяжелую коробку, посадить на плечи Джелси. Мне было трудно поверить, что когда-то после дальней поездки он с легкостью брал меня, маленькую, на руки и относил в дом, если во время путешествия я засыпала. Уже было трудно вспомнить, каким отец был на даже прошлой неделе, не говоря уже о четырех месяцах тому назад, когда, казалось, все было хорошо.

Он стал поздно вставать по утрам, а я по привычке продолжала просыпаться в восемь и ждала, что он придет ко мне, станет щекотать мне пятки, велит поторопиться и скажет, что пора ехать в закусочную есть. Я ездила туда по выходным и забирала заказ на дом, но привезенные мной тосты раз за разом оставались несъеденными и я перестала это делать.

Иногда отец сердился на маму и сразу же раскаивался, едва не плача. После таких случаев я и отправлялась к Генри, как только все засыпали. Обычно мне не хотелось рассказывать ему в подробностях о том, что происходит у нас, хотя он всегда готов был меня выслушать. Я же просто хотела оказаться в его объятиях, чтобы отгородиться от всего того, что постоянно терзало мне сердце. Иногда мне казалось, что лучше бы оно сразу разорвалось.

Когда дома становилось совсем невмоготу, я знала, что рядом есть место, где я смогу обрести душевный покой. Но в те моменты, когда мне было хорошо – я смеялась с Люси, целовалась с Генри или завоевывала Азию, – я вдруг вспоминала, что впереди меня ждет нечто ужасное. И мне становилось стыдно, что я радуюсь жизни, в то время как с отцом творится такое. Мысль о том, что скоро все изменится навсегда, не покидала меня.

* * *

– А вот тут, – Генри обнял меня за талию, – начинаются чудеса.

– Да? – спросила я и потянулась, чтобы поцеловать его. Мы были во «Времени взаймы», в служебном помещении, где стояли духовки. У меня был выходной, по поручению мамы я приехала за покупками и зашла навестить Генри. В магазине как раз не было покупателей, и он повел меня за прилавок, на экскурсию по пекарне.

– Как раз собирался покрывать глазурью кексы, – Генри указал на миску, полную белой глазури из сливочного масла с сахаром, которая пахла просто восхитительно. – Хочешь помочь?

– Может быть, – ответила я, обняла его за талию и снова поцеловала. Я была в превосходном настроении: утро у отца прошло благополучно – он встал, был бодр, за завтраком каламбурил, а мне не надо было идти на работу и я встретилась с Генри.

Я была уверена, что Люси не станет дуться на меня из-за того, что с утра я не позвонила и не зашла к ней – подруга увлеклась новым парнем, который, я была убеждена, надолго не задержится, поэтому звала его Питтсбургом. Это означало, что весь обед я могла провести, целуясь с Генри. Вдруг зазвонил мой мобильный. Судя по мелодии, вызов был с городского номера. Идя к сумке, я подумала, что это наверняка Джелси.

– Обязательно отвечать? – спросил Генри.

– Нет. – Я достала телефон, отключила звуковой сигнал, чтобы он больше нас не тревожил, потому что знал, что Джелси будет звонить снова и снова.

– Сестра хочет, чтобы я помогла ей подготовиться, – объяснила я. Генри, судя по выражению его лица, не понимал, о чем я говорю, поэтому добавила: – Первый вечер карнавала. – Джелси по этому поводу волновалась всю неделю. Кроме того, она наконец призналась мне, что влюбилась в парня из ее группы по теннису, что вполне объясняло, почему с недавних пор сестра перестала жаловаться на занятия. Джелси, этот парень из ее группы, Нора и парень, который нравился ей, должны были встретиться вчетвером. Джелси настаивала, что у них будет двойное свидание. Узнав, что у меня выходной, она решила, что я потрачу его целиком, помогая ей прихорашиваться, что подразумевало использование моей косметики. Однако я, хоть и готова была помочь сестре, не собиралась тратить на это четыре часа.

– А, карнавал. – Генри убрал прядь волос с моего лба и улыбнулся. – Помню, помню. – Я улыбнулась в ответ, не сомневаясь, что мы оба думаем об одном и том же. Он снова поцеловал меня, и мы пошли туда, где стояла глазурь. – Итак, кексы.

Генри показал мне, как надо наносить глазурь. Несмотря на то что мне хотелось пробовать ее каждые несколько минут, просто чтобы убедиться, что она не портится, дело все равно подвигалось.

– Совсем не сложно, верно? – сказал Генри.

Я кивнула, восхищаясь своей работой. Мы уже заканчивали, когда в магазине звякнул колокольчик. Я подумала, что придется поехать домой – Джелси ждала меня уже довольно долго. Взяв кекс на дорогу, я поцеловала на прощание Генри и поехала на велосипеде, приветствуя попадавшихся по дороге знакомых и напевая себе под нос мелодию, которую подслушала у Уоррена. На полпути к дому я остановилась, вытащила телефон, чтобы включить звуковой сигнал, и тут поняла, что случилось что-то серьезное – у меня было семь пропущенных звонков и два голосовых сообщения.

Я поехала быстрее, надеясь, что это Джелси не может успокоиться, но, едва поднявшись на крыльцо, почувствовала в воздухе напряжение, от которого волоски у меня на шее встали дыбом. Мама на кухне говорила по телефону, но увидев меня, бросила трубку.

– Где ты была? – закричала она. Лицо ее было красное, я читала на нем испуг и гнев одновременно.

Я с трудом вдохнула, подумав о звонках, которые пропустила, считая, что звонила Джелси, и мне вдруг стало страшно.

– Я была… – я чувствовала, как быстро бьется сердце, – в магазине. У меня звонок был отключен. Что у вас случилось?

– Отец… – начала мама, но ее голос дрогнул, она отвернулась от меня и провела ладонью по лицу. – Ему нехорошо. Повезу его в больницу, посмотрим, что там скажут.

– Что с ним случилось? – Я едва смогла задать свой вопрос, так как голос от волнения пропал и я говорила шепотом.

– Не знаю! – отрезала мама и повернулась ко мне спиной. – Извини, – сказала она через некоторое время более спокойно. – Я просто… – она замолчала и беспомощно махнула рукой, указывая вокруг себя.

– А где Джелси? – спросила я, оглядываясь вокруг. – И Уоррен?

– Джелси у Норы, – ответила мама. – Уоррен ушел куда-то с Венди, мне не удалось до него дозвониться.

– Ладно, – сказала я, заставив себя сделать глубокий вдох. – Что я могу сделать?

– Помоги сестре, – велела мама, и мне стало стыдно, что с полудня именно этого я избегала. – И не говори ей, что мы поехали в больницу. Она ждет карнавала. Скажу ей, когда вернусь.

От этого «вернусь» вместо «вернемся» у меня перехватило дыхание.

– Но отец ведь вернется с тобой? – медленно проговорила я.

Мама пожала плечами, подбородок у нее дрожал, и у меня внутри все похолодело. Она закрыла глаза ладонью и глубоко вздохнула.

– Мне потребуется твоя помощь, – сказала мама уже более спокойно и деловито, – одна я его до машины не доведу. И пожалуйста, будь на связи вечером, у меня могут быть новости. – Я кивнула, и мне снова стало стыдно из-за того, что я с полудня не отвечала на телефонные звонки. – И… – мама, казалось, пытается что-то решить, – позвони дедушке.

– О, – этого я не ожидала. – Конечно. Но что ему сказать? – Дедушка, в прошлом офицер военно-морского флота, теперь преподавал в Вест-Пойнте. Он напоминал мне капитана Фон-Траппа из фильма «Звуки музыки», и наводил на меня ужас – те несколько раз в году, когда мы виделись, нам почти не о чем было разговаривать.

– Он хочет знать… когда дойдет до… – пояснила мама, – чтобы приехать попрощаться.

Я кивнула, почувствовав себя так, будто из меня вышибли дух.

– До чего дойдет? – спросила я, боясь, что и так уже знаю ответ.

– Он хочет успеть приехать, – медленно проговорила мама, тщательно подбирая каждое слово, – пока отец будет способен понимать происходящее вокруг, будет… в сознании.

Я снова кивнула, просто чтобы что-то сделать. Я не могла поверить, что всего двадцать минут назад ела глазурь и обнималась с Генри.

– Я позвоню, – пообещала я, стараясь казаться максимально собранной и уверенной в себе, хотя на самом деле все было как раз наоборот.

– Хорошо. – Мама на секунду положила руку мне на плечо и пошла наверх за отцом.

Через пятнадцать минут, поддерживая отца с двух сторон, мы помогли ему спуститься по лестнице и усадили на заднее сиденье машины. Он поразительно изменился за сегодняшний день – кожа на лице стала сероватой, на лбу выступили капли пота, глаза были крепко закрыты. Я не могла вспомнить, чтобы он когда-нибудь жаловался, и ни разу не видела его плачущим, но сейчас отец тихо стонал и по его лицу было понятно, какую нестерпимую боль он испытывает. Это пугало меня так, как ничто и никогда раньше.

Увидев, что отец собирается уезжать, Мерфи стремглав выбежал из дома на подъездную дорожку и запрыгнул в машину. Я потянулась было к нему, но он увернулся и улегся за водительским сиденьем.

– Тейлор, забери собаку, – попросила мама, ставя на переднее пассажирское сиденье большую сумку. Я хотела спросить, что в ней, но поняла, что это, вероятно, одежда на случай если маме или отцу придется остаться в больнице.

Я попыталась взять Мерфи, но он не давался мне в руки, желая ехать с отцом.

– Ну хватит уже, – резко сказала я, схватила пса и захлопнула дверь машины.

– Будут новости – я позвоню, – пообещала мама, садясь за руль.

– Хорошо, – ответила я, крепко держа вырывавшегося пса. – Я буду здесь. – Я заставила себя улыбнуться и помахала рукой, хотя никто этого не увидел: мама сосредоточенно смотрела на подъездную дорожку, сдавая задним ходом, а отец сидел с закрытыми глазами.

Машина исчезла из виду, и Мерфи у меня на руках немного успокоился. Я погладила пса по голове и тяжело вздохнула, отлично понимая, что он чувствует.

К счастью, Джелси была всецело поглощена предстоящим карнавалом и почти ни о чем не спрашивала. Она вернулась от Норы, и я сообщила ей, что мама повезла отца на прием к врачу. Как я и ожидала, это напугало сестру гораздо меньше, чем если бы я сказала, что отца увезли в больницу. Джелси просто приняла это как должное.

С помощью утюжков я принялась выпрямлять сестре кудри. То и дело звонила Нора, чтобы обсудить изменения, которые она хотела внести в свой образ. Я стояла позади сестры, смотрела в зеркало на постоянно меняющееся выражение ее лица, завидовала ее беспечности и думала, что скоро всем нам будет не до смеха.

Выпрямив Джелси волосы, – а с кудрями пришлось повозиться, – я усадила ее на стол перед зеркалом в ванной и занялась макияжем. Косметики я использовала меньше, чем хотелось Джелси, но больше, чем одобрила бы мама. Закончив, я закрыла тюбик с тушью и отошла на пару шагов назад, чтобы увидеть плоды своих трудов.

Джелси, наклонившись, внимательно рассматривала в зеркале свое отражение.

– Что скажешь? – спросила она. – Похожа я на тебя?

Я удивилась. Она хотела выглядеть как я? Теперь понятно, почему сестра захотела выпрямить волосы.

– Ты выглядишь лучше меня, – заверила я, улыбаясь ее отражению в зеркале, и Джелси улыбнулась мне в ответ. Тут зазвонил телефон, она спрыгнула со стола и, болтая с Норой, направилась по коридору в свою комнату.

Ким, Джеф и Нора по дороге на карнавал заехали за Джелси.

– А где Кэти и Роб? – поинтересовалась Ким, пока Джелси и Нора, взяв сумочки, наносили перед зеркалом последние штрихи. – Что-то случилось?

– Уехали в Страудсберг. – Я, стараясь скрыть волнение, посмотрела на Ким, которая с тревогой ждала, не скажу ли я что-то еще. – В больницу, – добавила я, и голос у меня дрогнул. Я глубоко вздохнула, помня, что надо продержаться еще несколько минут, чтобы не испортить сестре вечер.

Ким кивнула и больше ни о чем не спрашивала, хотя я видела, что ей хочется, и была благодарна за это. Все равно мне нечего было добавить, потому что я и сама толком ничего не знала.

– Что ж, – сказала Ким, – дай знать, если мы чем-то сможем помочь. Мыслями мы с твоим отцом.

– Ничего, – спросила я, – если Джелси у вас переночует? – Я не знала, вернется ли сегодня мама, и мне казалось, что чем позже Джелси узнает о том, что она не вернулась, тем лучше.

– Конечно, – ответила Ким и улыбнулась. – Нора спрашивала у меня об этом, и я собиралась спросить у Кэти. Джелси! – позвала она, направляясь к Джефу, который безуспешно пытался научить Мерфи выполнять команду «апорт». – Хочешь переночевать у нас после карнавала?

Перспектива переночевать у подруги тотчас была встречена радостным воплем, и Мерфи бросился в мою комнату, чтобы спрятаться под кроватью. Когда Джелси и Нора наконец были готовы, они забрались в «приус» Гарднеров и помахали мне на прощание.

Я посмотрела им вслед, закрыла дверь, прошла в дом и села на диван, чтобы подумать. Я понимала, почему, отвечая на мамин вопрос, где я была, не сказала ей правды – боялась показаться глупой и легкомысленной. Меня не было рядом с ней, я не помогла ей ухаживать за отцом, потому что в это время хихикала, как двенадцатилетняя девчонка, и целовалась с Генри. Меня не оказалось там, где я должна была быть. Происходившее с отцом было важнее моего летнего романа, и мне не следовало забывать об этом.

Взяв на кухне из холодильника банку диетической кока-колы, пить которую на самом деле мне не хотелось, я поняла, что стала зависима от Генри, что бегала к нему каждую ночь, когда мне требовалось утешение. Как я буду жить, когда его не будет рядом? Что будет осенью, когда я вернусь в Стэнвич и мне придется учиться обходиться без Генри? По словам врачей, отцу осталось жить до конца лета, и вряд ли дольше. И если помимо потери папы впереди меня ждет еще ужасный разрыв с бойфрендом…

Я прервала свои размышления и, решив, что надо проветриться, вышла из дома, закрыла за собой дверь и пошла к пристани.

Я думала о том, в каком ужасном состоянии буду после того как случится неизбежное. Неужели и Генри придется разделить со мной это горе? Ведь он так участлив. Я вспомнила, как он заботился о Дэви и даже о моем отце, которому пытался вернуть аппетит своим печеньем. Генри старался помогать людям. Я узнала это в нашу первую встречу семь лет назад, когда он пришел мне на помощь. Я знала, что он не бросит меня в несчастье, потому что поступить иначе было бы недостойно. А я не хотела навязывать ему такое бремя. Генри и так уже досталось.

Я дошла до конца причала и села, опустив ноги в воду. Вечерело, небо медленно темнело, стали появляться первые звезды, но я едва замечала все это. С фактами трудно было спорить. Я должна расстаться с Генри, пока он не оказался втянутым в неизбежное. Я должна покончить с этим, пока дело не приняло более серьезный оборот и у него не появились передо мной какие-то обязательства. Внезапно сам факт, что я позволила нашим отношениям развиваться, показался проявлением чудовищного эгоизма с моей стороны. Было слишком много причин в пользу того, чтобы расстаться, и на них нельзя не обращать внимания. В комнате Генри зажегся свет, и я вытащила из кармана телефон. Надо сделать это быстро, прежде чем я успею передумать, вспомнив о том, как хорошо нам вместе, как я таю от его поцелуев. Это как сорвать лейкопластырь – сначала больно, но в конце концов боль пройдет.

Я глубоко вздохнула и отправила Генри сообщение с просьбой выйти ко мне на причал.

Он улыбался, шагая мне навстречу. Я хотела отвернуться, но заставила себя не отводить взгляда, чтобы сохранить в памяти его образ. Вероятно, таким счастливым я видела его в последний раз.

– Привет, – Генри подошел ко мне и протянул руку, ожидая, что я сделаю то же. Но я сцепила руки за спиной и сделала крошечный шажок назад, думая о причинах, вынудивших меня к этому. Улыбка Генри исчезла, он выглядел растерянным.

– Все хорошо?

– Мне кажется, мы должны прекратить все это, – выпалила я и подумала, что вот так же когда-то предлагала ему стать друзьями. Мне показалось, что Генри меня не понял, и я добавила:

– Нам надо прекратить наши отношения.

Генри некоторое время смотрел на меня, потом на другой берег озера и снова на меня. И я не смогла не заметить боли в его взгляде, которой не было еще несколько секунд назад.

– Почему? – кротко спросил он. Он не требовал ответа, хотя и имел на это право. – Что происходит, Тей?

Я знала, что, если совру, он сразу это поймет. Кроме того, Генри заслуживал честного ответа.

– Просто, – начала я, сделав глубокий вдох, – сейчас я должна проводить время в кругу семьи. И было бы несправедливо просить тебя оставаться со мной, потому что мне предстоит через многое пройти.

– Считаешь, я должен уйти? – спросил Генри, и в его вопросе послышались растерянность и обида. – Таков твой план?

– Я просто хотела, чтобы ты… – начала я.

– Тейлор, – Генри сделал шаг ко мне. Вдруг он оказался совсем рядом, так близко, что я могла бы поцеловать его, ведь сейчас мне именно этого и хотелось. – Не думай обо мне. Я серьезно.

Я заставила себя отступить, хоть это было трудно, почти невозможно.

– Я сейчас просто не могу быть с тобой, – прошептала я, – и ни с кем другим, – чтобы он не подумал, что я вдруг влюбилась с Лиланда. – Мне кажется, так будет лучше.

– Хорошо. – Генри внимательно посмотрел на меня. – Но мы можем по-прежнему оставаться друзьями, ведь так?

Я тяжело вздохнула и отрицательно покачала головой, потому что знала – если он останется в моей жизни, мы не сможем быть просто друзьями.

– Нет, – прошептала я.

Генри изменился в лице – впервые с начала разговора он рассердился.

– С Люси тоже не будешь общаться? – спросил он.

Я только посмотрела на доски настила.

– Не понимаю, – продолжал он, на этот раз уже более спокойно, – почему ты отгораживаешься именно от меня.

Я понятия не имела, что на это ответить, как сказать ему правду: что я влюбляюсь в него, что вот-вот потеряю любимого человека, что чем ближе мы становимся, тем труднее мне будет потерять его.

– Извини, – прошептала я, – но ты не понимаешь, что это такое, и…

– Понимаю, – возразил он, вынудив меня взглянуть на себя. – У нас мама ушла и…

– Но она жива, – сказала я. – Если бы ты захотел, то мог бы поговорить с ней, найти ее. Просто не хочешь, потому и не ищешь. – Генри сделал шаг назад, как если бы я дала ему пощечину. – Извини, – произнесла я, зная, что зашла слишком далеко.

Генри глубоко вздохнул и снова посмотрел на меня.

– Я хочу быть с тобой для твоей же пользы, – тихо сказал он с болью в голосе. – Я не понимаю, что изменилось.

Вдруг мне захотелось рассказать ему о больнице, о дедушке, обо всем этом, и сделать то единственное, что имело смысл, тогда как все остальное вокруг рассыпалось на части, – обнять его. Но мне казалось, что если я сейчас уступлю, то осенью причиню ему и себе еще бóльшую боль, чем сейчас.

– Я не могу объяснить, – холодно сказала я, стараясь оттолкнуть его этим так, чтобы он наконец понял и ушел. – Извини.

Генри посмотрел на меня, и в его взгляде я увидела всю боль, которую ему причинила. Он кивнул и стал держаться со мной так же, как в начале лета – холодно и отстраненно.

– Раз ты этого хочешь… – подытожил он.

Я кивнула и впилась ногтями в ладонь, чтобы не передумать. Он снова посмотрел на меня, отвернулся и, засунув руки в карманы, пошел прочь.

Я смотрела ему вслед. По щеке покатилась одна слеза, потом другая, но я не утирала их. Убедившись, что он вошел в дом, я пошла по причалу, стараясь не смотреть на надпись «ГЕНРИ + ТЕЙЛОР НАВЕКИ». Это снова было неправдой.

Глава 33

Семь лет назад

Я окончательно заблудилась и вышла на место, где уже проходила. Вокруг меня стеной стояли деревья, и все они казались одинаковыми. Никаких следов тропинки, по которой я вошла в лес, больше не было. Кроны деревьев заслоняли небо, и под ними было гораздо темнее, чем я ожидала. Сердце гулко стучало, я заставила себя закрыть глаза и глубоко вздохнуть, как делал папа перед выступлением в суде. Так же он вздохнул, увидев машину, на которой мама врезалась в неизвестно откуда взявшееся дерево.

Когда я открыла глаза, ничего не изменилось, разве что стало немного темней. Я по-прежнему не знала, куда идти. Вообще-то я не собиралась в лес, но очень рассердилась на Уоррена, потому что он не хотел принимать меня в свою дурацкую игру. Я сказала об этом маме, которая помогала Джелси надеть новые пуанты, и мама ответила, что у нее сейчас нет времени со мной разбираться. Тогда я решила поехать на велосипеде на озеро и поискать Люси. Но чем больше я думала о том, как все ко мне несправедливы, тем сильнее на всех обижалась и наконец убедила себя в том, что хочу побыть одна.

Сначала в лесу меня занимало все – огромный муравейник, который я обязательно показала бы Уоррену, если бы мы пошли вместе, папоротники и пышный мох, росший у корней деревьев. Потом я остановилась, осмотрелась и решила, что понятия не имею, где нахожусь. Однако была надежда, что я не могла уйти далеко, поэтому и направилась туда, где, как мне казалось, должна быть тропинка, ведущая к нашему дому, но тропинки там не оказалось и повсюду был сплошной лес. Тогда я пошла в другом направлении, но и это не помогло – я только сильнее запуталась. Темнело. Я старалась глубоко дышать, но легче не стало, и меня охватила паника. В Лейк-Финиксе мне предоставлялась полная свобода, и весь день до ужина я могла пропадать где угодно. И хотя мама очень волновалась, когда я поступала так, я все равно могла отправиться к Люси на ужин и не позвонить домой, так что мое исчезновение будет замечено только через несколько часов, когда станет совсем темно. А в нашем лесу водились медведи. На глаза наворачивались слезы, и я моргала, чтобы избавиться от них. Я уверяла себя, что могу найти дорогу домой и для этого надо только собраться и не паниковать.

За спиной у меня хрустнула ветка. Я вздрогнула, сердце аж подпрыгнуло. Я обернулась, надеясь, что это белка, а еще лучше бабочка – лишь бы не медведь. Передо мной стоял мальчик примерно моего возраста с каштановыми взъерошенными волосами. Он был худ, коленки расцарапаны.

– Привет, – он поднял в приветствии руку.

– Привет, – сказала я, разглядывая его.

Я знала всех детей, родители которых владели домами в Лейк-Финиксе. Все мы приезжали сюда с раннего детства. Но этого мальчика я видела впервые.

– Заблудилась? – спросил он. В его вопросе не было насмешки, ведь я действительно заблудилась. И тем не менее я густо покраснела.

– Нет, – ответила я, складывая руки на груди, – просто гуляю.

– А кажется, что заблудилась, – заметил мальчик все так же рассудительно. – Кругами ходишь.

– Ничего не кругами, – возразила я и почувствовала желание дернуть перед ним волосами. Героиня книжки, которую я читала, часто так делала, и я искала случая изобразить перед кем-то нечто подобное, хотя точно не знала, как это делается.

Мальчик пожал плечами.

– Ладно, – сказал он и собрался уходить.

– Погоди! – закричала я и побежала за ним. Он подождал меня. – Может быть, я немного заблудилась, – призналась я, догнав его. – Мне надо на Причальную или вообще на любую улицу, тогда я сумею найти дорогу домой.

Мальчик пожал плечами:

– Не знаю, где Причальная, но могу вывести тебя на нашу улицу. Кажется, она называется Мальвовая.

Где находится Мальвовая, я знала, но это было в десяти минутах езды на велосипеде от нашего дома. Тут я поняла, как далеко ушла от дома.

– Вы недавно приехали? – спросила я, идя в ногу с мальчиком.

Он был немного ниже меня ростом, и глядя на него сверху вниз, я видела россыпь веснушек у него на носу и щеках.

– Сегодня днем, – ответил он, кивнув.

– Откуда же ты знаешь, куда идти?

Я снова начала паниковать. Может быть, теперь мы заблудились вдвоем и окажемся главным блюдом на ужин медведям?!

– Я умею ориентироваться в лесу, – все тем же спокойным голосом убеждал он меня. – У нас в Мэриленде за домом есть лес. Надо обращать внимание на ориентиры, тогда всегда сможешь найти дорогу обратно.

Мне это показалось не слишком убедительным.

– Вот как?

На это он улыбнулся, и я заметила, что передние зубы у него немного кривые, как было у Уоррена, пока он не стал носить скобки.

– Да, вот так, – подтвердил мальчик. – Видишь? – он указал на дорогу за деревьями, по которой ехали машины.

– Ничего себе! – Я испытала колоссальное облегчение. – Мне казалось, нам никогда не выйти к жилью. Большое тебе спасибо.

– Не за что, – пожал он плечами.

Я отметила про себя, что он не хвастался и не смеялся над тем, что я сначала отрицала, что заблудилась, а потом попросила вывести меня к дому. Глядя в его серьезные зелено-карие глаза, я вдруг порадовалась, что не дернула перед ним волосами.

– Меня, кстати, зовут Тейлор.

– Рад познакомиться, – он улыбнулся. – А я Генри.

Глава 34

Отец вернулся из больницы на следующий день, но было ясно, что в нашей жизни начался новый период. Врачи больше не могли оставлять отца без постоянного медицинского наблюдения, и кроме того, вскоре ему понадобится помощь, оказывать которую самостоятельно мы не сможем. Поэтому отца отпустили домой с условием, что теперь у нас круглые сутки будет дежурить сиделка. Ему также запретили подниматься по лестнице, поэтому в гостиной поставили больничную кровать с дистанционным управлением, позволявшим поднимать и опускать изголовье, а стол, которым мы никогда не пользовались, отодвинули, чтобы освободить место. В углу террасы как предзнаменование надвигавшихся перемен теперь стояло кресло-каталка.

Привычному образу жизни пришел конец, и, словно в подтверждение этого, мы ждали приезда дедушки.

После нашего разговора с Генри я ушла в дом и целый час проплакала. Это сильно напугало Уоррена, пришедшего на ужин вместе с Венди – он не ожидал ни того, что отца увезли в больницу, ни того, что у сестры глаза на мокром месте.

Успокоившись и призвав на помощь Уоррена, я позвонила в Нью-Йорк дедушке и рассказала ему, как обстоят дела. Едва я договорила, как он сказал, на каком автобусе приедет и где его встречать. Поэтому, пока мама устанавливала с медиками кровать и обсуждала вопросы медицинского снабжения, а Уоррен повел Джелси есть мороженое (несмотря на то что было только десять часов утра) и объяснять, что случилось, я поехала в Маунтинвью встречать дедушкин автобус.

Я приехала заранее, припарковалась возле автобусной станции и, только выйдя из машины, подумала, что теперь придется следить за тем, как я одеваюсь. Я была босиком, чему в Лейк-Финиксе никто не придавал значения, а кожа на ступнях так огрубела, что я могла бегать по гравию подъездной дорожки. Я предпочитала и машину водить босиком, и все же не забывала бросить в салон какие-нибудь шлепанцы, чтобы, выйдя из машины, не выглядеть странной. После полубессонной ночи, размышлений о том, правильно ли я поступила с Генри, и суеты посторонних людей, устанавливавших у нас медицинское оборудование и слонявшихся по дому, я была далеко не в лучшем настроении. Автобус прибыл вовремя, и я пошла к нему по горячему тротуару. Двери открылись, стали выходить пассажиры – дедушка был третьим. Я помахала ему рукой, и он ответил коротким кивком.

Стояло жаркое субботнее утро, но дедушка был в рубашке с воротничком, синем пиджаке спортивного покроя, брюках цвета хаки и мягких туфлях. Седые волосы были причесаны на пробор, в руках он нес небольшую кожаную сумку и чемодан, которые будто ничего не весили. Дедушка подошел ближе, и я вынуждена была признать, что он, всегда казавшийся мне очень старым, находится в лучшей форме, чем отец.

– Тейлор! – он потянулся и обнял меня.

Отец не очень походил на дедушку и, насколько можно было судить по фотографиям, которые я видела, больше напоминал бабушку. Но только сейчас я впервые заметила, что у дедушки такие же голубые глаза, как у отца и у меня.

– Здравствуй. – Я сразу почувствовала себя как-то неловко рядом с ним и подумала, долго ли он у нас пробудет. – Нам сюда, – указала я и пошла к машине. Он взглянул на мои босые ноги, удивился, но ничего не сказал, за что я была ему благодарна, так как не имела понятия, почему этим утром забыла обуться.

– Итак… – начал дедушка, когда мы тронулись с места. Он держался очень прямо, и потому я тоже сидела прямее обычного. – Как Робин?

Потребовалось некоторое время, прежде чем я поняла, что он говорит об отце, которого все звали Робом. Робином его звал только дедушка.

– Вернулся из больницы, – ответила я, не решаясь добавить что-то еще.

Отец проспал почти все утро и не проснулся, даже когда устанавливали больничную кровать, хотя это сопровождалось таким шумом, что Мерфи убежал и спрятался в моей комнате, под кроватью. Дедушка кивнул и посмотрел в окно, а я вспомнила, что последний раз он виделся с отцом несколько месяцев назад, когда тот казался здоровым и сильным. Я понятия не имела, как подготовить дедушку к переменам, произошедшим с отцом, ведь и сама я едва успевала привыкать к ним.

– Он плохо себя чувствует, – сообщила я, глядя вперед и стараясь сконцентрироваться на сигналы светофора впереди. – Тебя, наверное, удивит его вид.

Дедушка снова кивнул и расправил плечи, готовясь к встрече с больным сыном. Несколько минут мы ехали молча.

– Я сделал это для твоей сестры, – сказал он, – закончил в автобусе, – и, когда перед следующим светофором я сбавила ход, протянул мне что-то из сумки.

Я посмотрела на предмет, лежавший на его ладони. Это была крошечная собачка, вырезанная из дерева в мельчайших подробностях.

– Ты сам сделал? – спросила я с удивлением.

Машина позади нас загудела, дав понять, что зажегся зеленый. Мы поехали дальше, и дед, не переставая, вертел в руках свою поделку.

– Научился вырезать ножом на первом своем корабле, когда дежурил по кухне. Мог придать картофелине сходство с чем угодно. – Я улыбнулась.

По-видимому, у дедушки в запасе имелись интересные истории. – Твоя мама говорила, что у вас теперь есть собака, но не сказала, какой породы, и потому эта, – он приподнял деревянную фигурку, – дворняга.

– У нас тоже дворняга, – сообщила я дедушке, украдкой взглянув на него. – Мне кажется, сестре понравится. – Я представила, как тщательно дедушка вырезал эту фигурку, и устыдилась, что, едва его увидев, подумала, долго ли он у нас пробудет. Хорошо, что он поехал на автобусе, а не полетел. Почему-то мне казалось, что управление транспортной безопасности не одобрило бы нож для резьбы по дереву на борту самолета.

– Хорошо. – Дедушка убрал фигурку обратно в сумку. – Ей, наверное, очень тяжело сейчас. Да и всем вам тяжело. – Я кивнула, сжала руль и велела себе продержаться еще немного. Уж перед кем мне меньше всего хотелось бы расплакаться, так это перед дедушкой.

С подъездной дорожки я заметила, что фургон с медицинским оборудованием уехал, но рядом с маминой машиной стоит еще одна, незнакомая. Я решила, что на ней приехала на дежурство сиделка.

– Ну вот и прибыли, – сказала я, хотя это было и так очевидно. Дедушка взял вещи, отмахнулся от моей помощи, вылез из машины, и я повела его в дом.

Отец лежал на диване, рядом сидела Джелси и наверняка рассказывала ему о карнавале. Отец слушал с едва заметной улыбкой. Увидев нас в дверях, Джелси замолчала. Отец медленно повернул голову. Я следила за дедушкиным лицом.

Я никогда не видела, чтобы дедушка плакал. Он был не из тех людей, которые дают волю чувствам, и, приветствуя отца, всегда обходился рукопожатием и хлопком по спине. Но сейчас при виде сына дедушка прямо у меня на глазах как будто постарел лет на пять. Он поморщился, но расправил плечи, подошел к дивану, кивнул Джелси и крепко обнял отца, а тот схватил дедушкины руки. Я сделала жест Джелси, она поднялась с места и подошла ко мне.

– С дедушкой все в порядке? – прошептала она.

Я вышла на крыльцо, и Джелси последовала за мной.

– Думаю, да, – ответила я и, посмотрев в гостиную, поразилась, каким тщедушным казался отец в объятиях дедушки. Наверно, таким он был давным-давно, в возрасте Джелси или еще младше, совсем маленьким мальчиком. Я прикрыла за собой дверь, давая возможность дедушке побыть с сыном наедине.

В ту ночь я никак не могла заснуть, но в этом не было ничего удивительного. Непривычным было то, что это происходило не только со мной. Как правило, в таких случаях, чтобы немного отвлечься, я ходила к Генри. Но то, что сегодня я не могла просто встать и пойти к нему (причем не по своей воле), делало мою бессонницу еще более невыносимой.

Дело осложнялось и тем, что теперь в моей комнате на раскладушке похрапывала Джелси (в ее комнате поселили дедушку). Мы договорились, что сестра будет поочередно спать в разных комнатах, но сейчас, слушая, как она громко сопит, я жалела, что сама предложила ей провести первую ночь у меня. Было бы гораздо проще выйти из комнаты, если бы не надо было перебираться через нее. Не в силах больше бороться с бессонницей, я выскользнула из кровати и перешагнула через спящую Джелси. Она не проснулась, только вздохнула во сне и повернулась на бок. Я выдохнула, повернула ручку двери и вышла в коридор.

– Привет! – Я взвизгнула и буквально подпрыгнула на месте, хотя это было очень спокойное приветствие.

Я совершенно забыла о Поле, дежурившем ночью возле постели отца.

– Привет, – шепнула я в ответ, стараясь успокоить сердцебиение.

Пол сидел в кресле рядом с больничной кроватью, в которой с открытым ртом, тяжело дыша, спал отец. Я познакомилась с Полом днем, когда он сменил Мелоди, сиделку, которая только улыбалась, но никому за весь день не сказала ни слова. Пол, по крайней мере, казался более дружелюбным.

– Выйду подышать, – объяснила я. Пол кивнул и вернулся к своему графическому роману. Я заметила, что Мерфи спал не на своем лежаке, а под больничной кроватью. Открыв дверь на крыльцо, я позвала пса, но он не шевельнулся, а продолжил лежать, опустив голову на передние лапы.

Я вышла и второй раз за последние несколько минут замерла от удивления: передо мной в пижаме, халате и кожаных шлепках стоял дедушка, глядя в телескоп внушительных размеров.

– Привет. – Я была чересчур потрясена, чтобы произнести что-то другое.

– Привет. – Дедушка распрямился. – Не спится?

– Да, – кивнула я.

– Мне тоже, – вздохнул он.

Я не могла оторвать взгляда от телескопа. Он был огромен, прекрасен, и, откровенно говоря, я сильно удивилась тому, что дедушка привез его с собой.

– На что смотришь? – спросила я.

Он улыбнулся.

– Ты звезды знаешь? – спросил он. – Кажется, когда-то я подарил тебе книжку о них.

– Верно, – ответила я, краснея и не зная, как сказать ему, что я не прочла ее, а только пролистала. – На самом деле не знаю, – призналась я, делая шаг к дедушке, – но надеюсь их изучить.

Дедушка кивнул.

– Нельзя стать моряком, не имея представления о звездах, – сказал он. – В академии меня убеждали отказаться от их изучения. Нынешние офицеры говорят, мол, теперь у нас есть GPS и знать звезды необязательно. Но если знаком с созвездиями, никогда не заблудишься.

Глядя в небо, я сделала еще один шаг к дедушке. В Лейк-Финиксе звезд было гораздо больше, чем в Стэнвиче. Может быть, именно поэтому они так очаровали меня этим летом.

– Правда? – спросила я.

– Да, – подтвердил дедушка. По-видимому, это была одна из его излюбленных тем. – Что бы ни случилось, созвездия остаются на своих местах. И если твой драгоценный GPS выйдет из строя, созвездия подскажут, где ты находишься, и помогут найти дорогу домой.

Я посмотрела на звезды у себя над головой и снова на телескоп.

– Можешь показать мне? – Мне вдруг захотелось узнать названия тех созвездий, на которые я глядела в последние месяцы.

– Конечно. – Дедушка немного удивился. – Иди сюда.

Я посмотрела в окуляр и вдруг чрезвычайно ясно увидела звезды, сиявшие мне все лето.

Был август, дни стояли жаркие и влажные. Состояние отца, против ожидания, ухудшалось гораздо быстрее. Мы были очень благодарны четырем медицинским работникам, сменявшимся каждые восемь часов, – сами мы справляться с уходом уже не могли. Отцу требовалась помощь, чтобы вставать с кровати, ходить в туалет. По дому мы возили его в кресле-каталке, но использовали его нечасто, поскольку бóльшую часть времени он спал. Лекарства, в том числе обезболивающие, ему вводили шприцем, и на кухне стоял ярко-красный контейнер для сбора ампул, флаконов и тому подобного, который медики забирали с собой.

Я перестала ездить на работу – поговорила с Фредом, и он сказал, что все понимает. Видимо, он успел понять, как обстоят дела, когда приходил к нам на вечеринку четвертого июля. Элиот посылал мне шутливые эсэмэски, Люси заезжала каждый день после работы, привозя банки диетической кока-колы. Она всегда была готова выслушать меня, если я хотела выговориться, или посплетничать, когда мне хотелось отвлечься.

Наша кухня и холодильник были постоянно забиты запеканками и другой выпечкой. Фред привозил рыбу, которую ему удавалось наловить за день. А Дэви, приходя выгуливать пса, всегда приносил с собой что-нибудь в зеленой коробке из «Времени» – оладьи, печенье, пирожки – и медработники с нетерпением ожидали его. Даже Гарднеры, которые вообще ничего дома не готовили, каждые несколько дней приносили нам пиццу.

Я по-прежнему думала о Генри гораздо больше, чем мне хотелось бы, и плохо спала. Дедушка тоже страдал бессонницей, поэтому ночами мы изучали звезды. Он вырезал по дереву, говоря мне, куда направить телескоп и просил описывать то, что я вижу, чтобы потом я самостоятельно определяла, что это были за звезды. Я научилась находить определенные созвездия и могла указать на них и без телескопа, а также с удивлением узнала, что некоторые небесные тела, например планеты, можно наблюдать невооруженным глазом. Они и прежде были на небосводе, просто я не понимала, что вижу.

Все мы находились поблизости от дома и ездили в город за покупками только в случае острой необходимости. Несколько часов в день отец не спал, и мы старались в это время быть с ним. Поэтому я удивилась, когда однажды во вторник, как обычно, к нам заехала Люси, предложив сходить погулять, и мама не просто согласилась отпустить меня, но и настояла на том, что мне надо проветриться.

– Хорошо, – согласилась я, хмуро глядя на маму, которая вдруг присоединилась к нам на террасе. Отец заснул часа четыре назад, следовательно, должен был вскоре проснуться, и я не хотела пропустить это время.

– Нет, пойдем, – упрашивала меня Люси. – Мне надо поговорить с тобой о личном.

Я уже готова была предложить Люси поговорить на причале или у меня в комнате, но она казалась настолько взволнованной, что я только пожала плечами.

– Отлично, – согласилась я. – Погуляем, но недолго.

– Хорошо, – быстро сказала мама, и я с удивлением посмотрела на нее, не понимая, что это ей так не терпится от меня избавиться. Но потом решила, что, может быть, она просто беспокоится, что я никуда не хожу. Уоррен по-прежнему встречался с Венди, и они иногда куда-то уходили вдвоем, а Джелси часто бывала у Норы. Может быть, потому, что Люси всегда приходила ко мне, мама беспокоилась, что я все время сижу дома.

– Пойдем, – позвала я.

Люси поднялась с места, взглянула на мою маму и так заспешила, что мне пришлось догонять ее чуть ли не бегом.

Дойдя по подъездной дорожке до улицы, Люси остановилась и покачала головой.

– Не могу поверить, что у вас все еще нет вывески, – заметила она и повернула по Причальной налево.

Я пожала плечами и последовала за ней.

– Как-то не нашлось подходящей, – оправдывалась я. – Если бы попалась, то давно повесили бы. – Я повернулась лицом к Люси, которая по-прежнему быстро шла по улице. – О чем ты хотела поговорить? Поссорились с Питтсбургом?

– Что? – удивилась Люси. – А, Питтсбург. Хм, нет.

Она так смутилась, что я вдруг поняла, что у нее на уме.

– Элиот? – спросила я.

Если он наконец признался ей в любви и теперь они оставались в закусочной с глазу на глаз, я легко могла себе представить, как это было для Люси обременительно.

– Элиот? – удивленно повторила Люси. – Нет. А что Элиот?

Я знала, что это не мое дело, но все же решила сказать.

– Он влюблен в тебя, с самого начала лета.

Люси остановилась и посмотрела на меня.

– Он сам сказал тебе об этом?

– Нет, но это совершенно очевидно. Даже Фред наверняка догадался. – Люси на мгновение задумалась, потом покачала головой и пошла дальше. – Люси! – я еле поспевала за ней.

– Ничего не выйдет, – решительно заявила она.

– Почему? – спросила я.

Элиот был не в моем вкусе, но в общем довольно привлекательный, и они с Люси прекрасно находили общий язык. А теперь, когда он научился более экономно расходовать одеколон, то стал еще симпатичнее.

– Потому, – сказала Люси, – что это Элиот. Он… – она замолчала, по-видимому, затрудняясь найти подходящее определение, и посмотрела на свой телефон. – Повернем обратно, – бодро предложила она.

Но меня было не так-то просто отвлечь.

– Серьезно, – снова начала я, – он прекрасный парень, вы чудесно ладите, он заставляет тебя смеяться. Почему нет?

– Потому, – повторила Люси, но уже не так решительно, как до этого. Я поняла, что она обдумывает мои слова.

– Я просто говорю, – продолжала я, когда мы повернули за угол перед моим домом, – что с хорошими парнями есть смысл ходить на свидания. – Я вспомнила о Генри, о том, как он был добр, и у меня защемило сердце.

– Понимаю, я не наорала на тебя так, как мне того хотелось, – призналась Люси, пристально глядя на меня. – Но я по-прежнему не могу взять в толк, почему ты бросила Генри.

– Потом расстаться было бы еще тяжелее, – наконец сказала я. – Я это ясно понимаю. И знаю, что нам обоим было бы больно. – Я спохватилась, что мы находимся напротив дома Кроссби, и зашагала прочь. Мы свернули на нашу подъездную дорожку.

– Хочешь, скажу тебе одну вещь о гимнастике? – спросила Люси, подстраиваясь под мой шаг.

– Всегда хочу, – серьезно ответила я, и Люси улыбнулась.

– Дело в том, что люди ушибаются по-настоящему сильно только когда хотят избежать боли. Вот тогда-то они и получают травмы, потому что пугаются и отступают в последнюю секунду. И себя травмируют, и других.

Все это звучало довольно логично, но только не последнее утверждение. Я нахмурилась.

– Как же они травмируют других?

– Ну, знаешь, – Люси явно растерялась, – падают на того, кто подстраховывает во время выполнения упражнений, или что-нибудь в этом роде. Дело в том…

– Понятно, – сказала я. Мы подошли к дому, я стала подниматься на крыльцо, но Люси схватила меня за руку и потянула к заднему крыльцу. – Люси, что ты…

– СЮРПРИЗ!

Я заморгала при виде открывшейся передо мной картины: вокруг стола, на котором стоял торт, на стульях с привязанными к ним шариками сидели Джелси, мама, Уоррен, Венди, Ким, Джеф, Нора, Дэви, Элиот и Фред. Даже Лиланд был здесь, и я вдруг забеспокоилась о том, кто сейчас работает на пляже. Здесь же был и отец в кресле-каталке, а рядом с ним – дедушка. Оба они улыбались мне.

– С днем рождения, дорогая, – произнесла мама, обнимая меня. – Я решила, что следует устроить его тебе второй раз, – прошептала она, и я улыбнулась, хотя была так тронута, что едва не заплакала.

– Спасибо, – прошептала я в ответ. Мама провела рукой по моим волосам и отвернулась к столу.

– Торт! – воскликнула она. – Налетайте, ребята.

Я обвела глазами собравшихся, хотя знала, что Генри среди них не окажется. И только убедившись, что его действительно нет, почувствовала, как сильно мне его не хватает. Я сделала шаг к столу. Поздравление на торте было выведено почерком Генри. Мама стала раздавать гостям тарелки, и я заметила рядом со столом два небольших контейнера с мороженым, купленным в «Джейн». Даже не взглянув, я знала, что оно малиновое с кокосом.

– Мам, – небрежно спросила я, – откуда мороженое?

– Его доставили вместе с тортом, – ответила она. – Так настоял Генри. Он сказал, что мороженое подчеркнет вкус торта. Так мило с его стороны, правда?

– Да, – подтвердила я и взяла кусок, на котором оказалась первая буква моего имени. В горле встал ком. – Действительно мило.

Глава 35

Лето заканчивалось. Это было заметно не только по тому, что дни становились все короче, но и по состоянию здоровья отца. Периоды бодрствования и ясности сознания наступали у него все реже. И больнее всего мне было видеть, что отцу с его громким голосом, привыкшему выступать в суде, стало трудно разговаривать. Теперь он еле подыскивал слова, чтобы выразить свои мысли.

Мы по очереди дежурили у его кровати, пока он бодрствовал. Джелси тараторила без умолку, будто пыталась рассказать ему все за один присест. Уоррен усаживался рядом, и судя по тому, что мне удавалось подслушать, они обменивались рассказами о знаменитых судебных делах. Брат в таких случаях говорил больше, чем отец. Дедушка вслух читал отцу газету, обычно раздел с забавными происшествиями.

– А вот это, Робин, тебе понравится. Послушай, что случилось вчера в Харисбурге, – говорил дедушка, и его голос, такой похожий на прежний голос отца, был слышен по всему дому.

Оставаясь с отцом, мама не утруждала его разговорами. Иногда я слышала, как они обсуждают денежные дела и планы. Но большей частью мама просто держала папу за руку и внимательно разглядывала его в лицо, как будто пытаясь запомнить родные черты, которые скоро уже не сможет увидеть.

Когда наступала моя очередь сидеть с отцом, мы продолжали задавать друг другу вопросы, как во время наших многочисленных совместных завтраков. Но теперь отец не хотел рассказывать о себе, ему было интересней узнавать обо мне.

– Скажи, моя дорогая Тейлор, – спрашивал он, и его голос был как на одной из тех старых пластинок, – когда ты была счастливее всего? – И я старалась ответить так, чтобы переиначить вопрос, но у него всегда был наготове следующий. Что я думаю о профилирующих дисциплинах в колледже? Какие места я хотела бы посетить? Как я хочу прожить свою жизнь? Какой ужин мне понравился больше всего?

Иногда я не могла ответить на вопрос и плакала, и тогда мы начинали слушать его пластинки. Теперь я знала их все: Джексон Браун, Чарли Рич, «Лед Зеппелин», «Иглз» – косматые парни, которых по-прежнему не любил дедушка. Музыка и вопросы продолжались, и пока у нас еще было время, я пыталась рассказать отцу, какая я и кем надеюсь стать.

Все это время пес отказывался покидать свое место под больничной кроватью. В конце концов мы перенесли туда его миски с водой и едой, хотя Роберто, более других медицинских работников стремившийся следовать предписаниям, беспокоился насчет микробов. Дэви по-прежнему заходил дважды в день, и пес позволял вытаскивать себя из-под кровати и выводить на короткую прогулку. Все остальное время Мерфи оставался рядом с отцом.

Я наконец сдалась и согласилась спать на раскладной кровати, поскольку вообще почти не спала. Медицинские работники привыкли к моим ночным появлениям и только кивали мне, когда я пробиралась на крыльцо. Иногда не спал и дедушка и сидел со мной, пока я разглядывала звезды. Моя жизнь рушилась, и только небо над головой, казалось, оставалось неизменным. Если дедушка уходил спать, то оставлял мне телескоп в наведенном положении. В конце августа ожидался звездопад и, по его словам, наблюдение за звездами в это время обещало быть очень интересным, поэтому я подолгу смотрела в небо.

В те ночи, когда мы с дедушкой не наблюдали звезды, я плакала и уже не пыталась себя останавливать. Перед отцом и окружающими все мы старались держать себя в руках, но ночью, в одиночестве, мне вспоминались события дня, и я, сидя на террасе, плакала. И хоть я знала, что глупо так реагировать на происходящее, но также понимала, что это единственное, что я могу сделать. Я плакала, пыталась придумывать каламбуры, которые заставили бы отца лишний раз улыбнуться, и смотрела на звезды.

* * *

Дедушки в ту ночь со мной не было. Я только что вернулась с крыльца, где самостоятельно нашла Сириус, и увидела Пола, склонившегося над отцом. Сердце у меня на мгновение остановилось, потом панически заколотилось.

– Все нормально? – спросила я, глядя на отца с испугом, какого не испытывала никогда в жизни.

– Да, – спокойно ответил Пол, и я немного успокоилась. – Просто тяжелая для него выдалась ночь. Бедняга.

Я посмотрела на больничную кровать, которая теперь стала привычной деталью интерьера гостиной. Исхудавший отец спал с открытым ртом, и казалось, что кровать слишком велика для него, таким крошечным он выглядел теперь среди белых подушек и простыней. Отец хрипло и тяжело дышал, и я поймала себя на мысли, что жду каждого его очередного вдоха.

Казалось, было что-то неправильное в том, чтобы уйти к себе в комнату и спокойно заснуть. Я свернулась на диване рядом с кроватью и стала смотреть на спящего отца. Луч лунного света падал из окна ему на лицо. Я слушала его дыхание, и всякий раз, как оно приостанавливалось, сердце у меня начинало тревожно биться. Вот так же и он прислушивался к моему дыханию, когда я была совсем крошечной.

Я хотела бы как-то ему помочь, но все что было в моих силах – это лежать и считать его хриплые вдохи и выдохи. Я понимала, что это продлиться не так долго, поэтому не обращать внимания на них мне казалось проявлением равнодушия. И я лежала и слушала, понимая, что каждый вздох означает, что он еще здесь, и – одновременно – что неизбежное стало еще чуть ближе.

Скрипнула дверь, и я увидела Джелси в старой ночной рубашке, которая когда-то принадлежала мне.

– Проснулась, а тебя нет. Что-то случилось? – Я в ответ помотала головой и неожиданно для себя жестом подозвала ее к себе.

Я думала, Джелси подойдет к одному из диванов, но она подошла к моему и свернулась калачиком рядом. Я обняла сестру, пригладила ее мягкие вьющиеся волосы, и так мы лежали в темноте, молча слушая дыхание отца.

Разумеется, я думала о Генри. Во время одного из наших разговоров отец спрашивал о нем. Я тогда уклонилась от ответа, но до сих пор много думала о времени, проведенном с Генри. Мне казалось, что я приняла верное решение. Но бывали моменты – например, когда к нам заходила Венди и сидела с Уорреном на террасе, положив голову ему на плечо, – когда я думала, что поспешила, порвав с ним. В глубине души я понимала, что придумала для нашего разрыва красивую причину, но суть осталась прежней – я просто, как обычно, сбежала от проблемы, даже не попытавшись ее решить.

Я знала, когда ожидается звездопад – в то утро «Поконо Рекорд» поместила заметку о том, когда лучше всего наблюдать его, – но все-таки он застал меня врасплох. Предсказывали, что интенсивный звездопад начнется за час до рассвета, когда даже я умудрялась заснуть. Я завела будильник на половину пятого. Слава богу, сигнал не разбудил Джелси. Я выключила его и сначала решила, что посплю еще. Но дедушка обещал, что зрелище будет необычайное, и я поняла, что глупо было бы не воспользоваться таким шансом, тем более, что этим летом я так много узнала о звездах.

Надев толстовку, я на цыпочках вышла из комнаты. Разбудить сестру было не так-то просто. Пройдя по коридору, я кивнула дежурившему возле отца Полу, и он в ответ махнул мне рукой. Отец спал, громко храпя. Я посмотрела на него. Пол заметил мой взгляд, сочувственно улыбнулся и снова вернулся к книжке, которую читал. В последние два дня состояние отца заметно ухудшилось. Мы перестали говорить о том, как он себя чувствует, и просто благодарили судьбу за очередной прошедший день. И хотя отец физически по-прежнему был с нами, последнюю осмысленную фразу от него мы услышали несколько дней назад, когда у отца случилось кратковременное прояснение сознания и рядом с ним как раз находилась мама.

Я пошла на террасу, посмотрела на небосвод и ахнула.

Ночное небо надо мной было расчерчено падающими звездами. Раньше я не видела ничего подобного, а сейчас звезды проносились по небу – одна, другая, потом сразу несколько, – и никогда они не казались такими яркими. Казалось, они стали гораздо ближе, чем были прежде. Мне захотелось показать эту картину кому-нибудь еще.

Я пошла в дом, не зная точно, сколько продлится звездопад.

– Пол, – тихо позвала я.

Он оторвался от книжки:

– Что случилось?

– Там звездопад, – сказала я. – Прямо сейчас.

– Да, – Пол зевнул и снова взялся за книжку. – Кажется, читал что-то об этом в газете.

– Дело в том… – Я переминалась с ноги на ногу, чувствуя, как растет мое волнение, и понимала, что время уходит и надо как можно скорее вывезти отца на крыльцо. – Я хочу, чтобы отец его увидел. – Пол снова посмотрел на меня и нахмурился. – Это возможно?

– Тейлор, – Пол покачал головой, – по-моему, это бессмысленно.

– Знаю, – собственный ответ меня удивил. Пол посмотрел на меня. – Но это не значит, что мы не должны попытаться. Всего лишь на минутку. Ты мог бы вынести его на крыльцо? Или я разбужу Уоррена. Только… – Я замолчала, понятия не имея, почему это казалось мне таким важным. Я не верила, что звездопад обладает целебными свойствами, но просто хотела, чтобы отец увидел такое красивое явление. Мне было тошно оттого, что он день за днем видел только стены гостиной. Я хотела, чтобы он вдохнул ночной воздух, напоенный запахом хвои и подбирала слова, чтобы выразить это, когда Пол поднялся из кресла.

– На пять минут, – согласился он. – Не гарантирую, что он вообще проснется.

– Знаю, – повторила я. – Спасибо. – Пол разложил кресло-каталку, а я подошла к больничной кровати и встала у изголовья. Отец по-прежнему тяжело дышал. В его дыхании последние два дня слышались особенно пугавшие меня хрипы. Из-за них казалось, что каждый сделанный им вдох причиняет ему боль, и я не могла слышать его храп.

– Папа, – прошептала я, тронув его за плечо. Меня поразила худоба и хрупкость тела, к которому я прикоснулась. – Просыпайся.

Храп прекратился, и я запаниковала, но вдруг отец открыл глаза, голубые глаза, которые унаследовала от него только я. Он посмотрел на меня, но радоваться было рано, поскольку в последнее время он смотрел на нас невидящим взором. Однако его взгляд сфокусировался на моем лице, и губы сложились в подобие улыбки.

– Тей, – не совсем четко произнес он и несколько раз открыл и закрыл рот. Потом снова закрыл глаза. – Привет, малыш. Что нового?

Я готова была заплакать, но улыбнулась.

– Хочешь посмотреть на звездопад? – спросила я. Пол стоял рядом с креслом-каталкой. Я кивнула ему и отошла от больничной кровати. Пол умело поднял отца с кровати и посадил в кресло. Я схватила одеяло, укрыла отца, и Пол повез его на террасу. Идя следом, я увидела, что звездопад продолжается, и была бесконечно благодарна небу, что оно дает нам возможность насладиться этим волшебным явлением вместе с отцом.

Пол поставил кресло на тормоз посередине террасы и только тогда посмотрел на небо.

– Да, – пробормотал он, – теперь я понимаю, что ты имела в виду.

Я села рядом с креслом-каталкой и тронула отца за плечо.

– Посмотри, – сказала я, указывая вверх. Его голова лежала на подголовнике. Отец открыл глаза, посмотрел на небо и стал провожать сосредоточенным взглядом звезды, проносившиеся по огромному темному небосводу.

– Звезды, – четко произнес он, и в его голосе послышалось удивление.

Я кивнула и подошла к нему поближе. Он снова хрипло дышал. Я знала, что Пол рядом и готов увезти отца в дом в любой момент. Я взяла его за руку, повисшую вдоль колеса. Худая ладонь по-прежнему была достаточно велика, чтобы полностью скрыть в себе мою. Эта рука принадлежала человеку, который научил меня завязывать ботинки и правильно держать карандаш, объяснял, как правильно переходить улицу, внимательно следя, чтобы я была в безопасности.

Отец запрокинул голову на спинку кресла и закрыл глаза. Я не знала, понимает ли он смысл сказанных мною слов, узнает ли место, где находится. Я наклонилась и поцеловала его в худую щеку.

– Папочка, – прошептала я, чувствуя, как у меня перехватывает дыхание, – я люблю тебя.

Я уже подумала было, что он спит, но заметила в уголках рта слабую улыбку.

– Я знал это, – пробормотал он. – Всегда знал.

Мне было все равно, видит ли Пол, что я плачу. Это не имело ни малейшего значения. Я сказала отцу то, что должна была сказать. Я стиснула его руку, а он в ответ едва ощутимо пожал мою и снова заснул, а над нами продолжали падать звезды.

Глава 36

Проснувшись утром, я сразу поняла – что-то случилось. Возле дома слышались голоса, звонил телефон, тихим, сдавленным голосом говорила мама, прошуршали шины по гравию, донеслись голоса из гостиной, причем говорили не тихо, как в последнее время, чтобы не потревожить сон отца, а в полный голос.

Никто не заботился о том, чтобы его не разбудить. Что означало…

Нет…

Я крепко зажмурилась. Если не открывать глаз, можно представить, что находишься, например, дома в Стэнвиче. И тогда, возможно, окажется, что все происходящее сейчас – всего лишь кошмар. И я спущусь вниз, отец будет есть бублик, а мама заговорит о необходимости сбавить вес. И я расскажу ему о моем сне, хоть и не во всех подробностях, и кошмар развеется, как и не бывало…

– Тейлор. – Голос Уоррена звучал странно.

Мой подбородок задрожал, и, хоть я еще даже не успела открыть глаза, по щеке скатились две слезинки.

– Нет, – сказала я, поворачиваясь лицом к окну, и прижала согнутые колени к груди. Если бы я открыла глаза, все это стало бы явью. Как только я открою глаза, все происходящее станет правдой. Как только я открою глаза, отец будет мертв.

– Вставай, – устало произнес Уоррен.

– Расскажи о кока-коле, – попросила я. – Что там пытались изготовить?

– Аспирин, – сказал Уоррен, помолчав. – Это была ошибка.

Я открыла глаза. В окно лился солнечный свет, и я вдруг ужасно разозлилась. В такой день солнце не должно светить. Должна бушевать стихия. Я посмотрела на Уоррена. Его лицо было покрыто пятнами, а в руках он теребил салфетку.

– Отец, – сказала я, и это был не вопрос, а утверждение.

Уоррен кивнул и тяжело вздохнул.

– Пол говорит, он ушел на рассвете, во сне и тихо.

Я плакала и даже не пыталась успокоиться. Мне казалось, что я не перестану рыдать никогда. Я не могла себе представить, что истерика прекратиться, пока сказанное братом остается правдой.

– Выйди, – сказал Уоррен, закрывая дверь, – тогда успеешь проститься.

Я кивнула и вскоре последовала за ним. Одежда, которую я сняла ночью, по-прежнему лежала на месте. Косметика стояла на столе. Как могли все эти бесполезные дурацкие вещи оставаться на прежних местах, когда на рассвете мир рухнул? Как они могли продолжать существовать, когда отца не стало?

Я вышла в коридор и увидела маму, сестру, брата и дедушку. Дедушка стоял в кухне. Мама – возле больничной кровати, одной рукой она обнимая сестру. Уоррен прислонился к спинке дивана. А в больничной кровати с закрытыми глазами и открытым ртом лежал отец.

Он не дышал.

Его больше не было.

Подобные сцены я видела в сотнях фильмов. Но продолжала смотреть на неподвижное тело, и не могла смириться с этим. Я помнила его живым, смеющимся, придумывающим ужасные каламбуры, заполняющим комнату своим голосом, учившим нас кидать мяч для регби. То, что он вдруг перестал дышать, покинул нас, перестал существовать, было действительностью, которую я не могла принять. Глядя на его закрытые глаза, я поняла, что уже больше никогда их не увижу, что он не посмотрит на меня снова, что он мертв.

Теперь я плакала, не пытаясь сдерживаться, и вдруг почувствовала, что меня кто-то тянет к себе, – я не заметила, как мама оказалась рядом, – чтобы обнять.

Она не сказала мне, что все наладится и будет хорошо. Тогда я поняла, что отныне вся наша жизнь изменилась, что сегодняшний день разделил ее на «до» и «после».

И тогда я просто позволила себе плакать у нее на плече, а она крепко обняла меня, тем самым давая понять, что я не одна.

Глава 37

Похороны состоялись через три дня. Выдался ясный день, что, как мне казалось, было неправильно. Я надеялась, что будет дождь. Накануне вечером похолодало и тучи заволокли небо и я сидела на ступеньках парадного крыльца с псом, пока у меня не замерзли ноги.

Я не могла привыкнуть к пустоте, воцарившейся в доме. Никто из нас не знал, чем себя занять. Уоррен впервые на моей памяти был не в состоянии читать и проводил день за днем на теннисном корте, лупил что было сил мячом по стенке и возвращался домой усталый и опустошенный. Дедушка вырезал по дереву и совершал долгие прогулки вместе с псом, а когда возвращался, его нос был красным. Джелси с того утра не хотела оставаться одна, поэтому мы много времени проводили вместе. Мы пока не говорили о том, что случилось, но оттого, что она находилась в комнате, мне почему-то было легче. Возможно, это доказывало, что я прохожу через все это не одна. Организацией всего занималась мама – службой, гробом, цветами, – у нее это получалось лучше, чем у любого из нас. Но в тот день я вышла и увидела ее сидящей на крыльце с мокрыми после душа волосами. Она плакала. Мне хотелось отвернуться и не смотреть, но я заставила себя сесть рядом. Мы не говорили, но я взяла из ее рук расческу и стала расчесывать ей волосы. Закончив, я пустила волосы, оставшиеся на расческе, по ветру, и мама перестала плакать. Некоторое время мы сидели плечом к плечу и молчали.

Крошечная церковь Лейк-Финикса был полна народа. Мы собирались устроить поминальную службу в Коннектикуте, поэтому я не ожидала, что здесь будет так тесно. Стоя у передней скамьи в черном – бывшем мамином – платье, я смотрела на поток людей, пришедших проститься с отцом. Среди них были Венди, Фред, Джиллиан и Дейв Хенсон, продавший нам столько лакрицы, Люси с матерью, Анджела из закусочной, Гарднеры и даже причесанный по такому случаю Лиланд.

Священник не выказал восторга по поводу музыки, подобранной нами для панихиды – оперных арий и песен Джексона Брауна. Но мне казалось, что именно такое музыкальное сопровождение одобрил бы отец. Не по душе было священнику и присутствие в церкви пса, но дедушка сообщил, что Мерфи его служебная собака, и разрешение было получено. В итоге пес совершенно неподвижно лежал у ног дедушки под скамьей.

В первом ряду сидела семья: Джелси в моем старом черном платье, Уоррен в костюме, в котором выглядел почему-то моложе, дедушка в военно-морской форме – возможно, поэтому-то священник и не стал с ним спорить из-за Мерфи. Мама сидела рядом со мной, крепко зажав в кулаке один из носовых платков отца. Одно место в нашем ряду оставалось незанятым, как будто к нам вот-вот присоединится отец, который просто немного запаздывает, паркуя на стоянке машину. Я никак не могла свыкнуться с мыслью, что окруженная цветами неподвижная фигура в гробу перед нами – он.

Священник дал знак маме, и служба началась. Я пропускала слова мимо ушей, не вникая в их смысл, не желая слышать о прахе и пыли, когда речь шла об отце. Священник закончил, и слово взял дедушка. Он говорил о том, каким отец был в молодости, как он всегда им гордился. Потом речь произнесла мама, и я перестала сдерживаться и заплакала. Уоррен говорил недолго, просто прочел стихотворение Элиота, которое любил отец.

Я не собиралась ничего говорить, никак не готовилась, но, когда Уоррен вернулся на свое место, поднялась на ноги и подошла к кафедре.

Оглядев собравшихся, в задних рядах я увидела Дэви и Генри в костюме. Он ободряюще смотрел на меня, поддерживая во мне уверенность, необходимую, чтобы начать.

Я посмотрела на собравшихся и поняла, что не паникую – ладони не вспотели, я не пытаюсь судорожно подобрать слова, а собираюсь просто говорить правду.

– Я всегда любила отца, – сказала я более уверенно, чем сама того ожидала. – Но по-настоящему узнала его этим летом и поняла, что все время он меня чему-нибудь учил. – Я глубоко вздохнула, но не оттого, что нервничала, а потому, что чувствовала, как к глазам подступают слезы, и хотела совладать с ними. – Например, он учил нас важности каламбуров. – Собравшиеся при этом засмеялись, и я немного расслабилась. – И что при каждом удобном случае надо есть мороженое, даже если скоро ужин, – я с трудом вдохнула. – Но самый важный урок этим летом он преподал мне о мужестве. Достаточно вспомнить, что ему предстояло и как смело он смотрел в лицо будущему. Он был настолько смел, что признавал свой страх. – Я утерла лицо ладонью, судорожно вздохнула и попыталась закончить свою речь. – Я просто рада, что мне удалось провести это время с ним. – У меня перехватило дыхание, и лица собравшихся расплылись у меня перед глазами. – Даже если этого времени было недостаточно, – закончила я, – или его было совсем мало.

Спотыкаясь, почти не видя ничего вокруг себя, я пошла на свое место. Снова заговорил священник, и запел Джексон Браун. Неожиданно меня крепко обнял Уоррен, и я заплакала у него на плече.

После этого объявили, что у нас дома будут поминки, и все стали подходить к гробу, чтобы попрощаться. В это время я сидела с Мерфи на коленях, чувствуя, что уже простилась с отцом под звездами. Дедушка, державшийся очень прямо в своей военно-морской форме, подойдя к гробу, положил в него фигурку, которую вырезал всю неделю, – крошечного взлетающего дрозда.

Глава 38

Я свернула на подъездную дорожку, заглушила двигатель и выдохнула. Я только что отвезла дедушку на автобусную станцию, где попрощаться с ним оказалось для меня труднее, чем я ожидала. Еще одно прощание. Для меня их было уже более чем достаточно.

После похорон мы медленно возвращались к тому образу жизни, который вели несколько недель назад, но вместо игры в «Риск» и просмотра фильмов стали говорить об отце. С каждой историей воспоминания о его болезни делались все более расплывчатыми, и для меня он стал таким, каким был прежде.

Я еще не привыкла к тому, что его нет среди нас, и любой пустяк мог заставить меня расплакаться. Однажды я нашла в белье один из чистых носовых платков отца и никак не могла решить, что с ним делать.

Но сегодня, вернувшись с автобусной станции, я прошла босиком по подъездной дорожке и на террасе увидела маму. Перед ней был большой конверт желтоватого цвета.

– Привет, – сказала я и села рядом с ней. – Что это? – Конверт заставил меня немного занервничать. Мама перевернула его, и я увидела выведенное на нем рукой отца слово «Тейлор». Дыхание у меня перехватило, и я в смущении посмотрела на маму.

Она подтолкнула конверт по столу ко мне.

– Вот, оказывается, в чем заключался загадочный проект вашего отца. Я нашла эти бумаги наверху, в чулане. Он написал каждому из нас.

Я взяла конверт и провела пальцами по своему имени. Мне не хотелось обидеть маму, но последние слова отца, обращенные ко мне, следовало прочесть в уединении.

– Извини, – я немного отодвинула стул от стола, – но…

– Иди, – ласково сказала мама. – А потом, если захочешь о чем-нибудь поговорить, я буду здесь. Ладно?

Я кивнула и встала со стула.

– Спасибо, мам.

Я осторожно взяла конверт и вышла с террасы. Вряд ли он представлял какую-то ценность хоть для кого-нибудь, но в данный момент был для меня дороже всего на свете. Оказалось, что я иду к причалу. На нем никого не было. Вечернее солнце сверкало на поверхности воды.

Я сбросила шлепанцы и пошла босиком по доскам настила, ощущая подошвами их тепло и думая, что уже середина августа, лето подходит к концу и скоро нельзя будет ходить босиком.

Я подошла к дальнему концу пристани и, бросив рядом с собой сумку, села, скрестив ноги. Затем, глубоко вздохнув, открыла конверт.

Я ожидала обнаружить там несколько листков бумаги, но в нем помещалось еще несколько конвертов. Я вытряхнула их на настил. Все они были запечатаны и подписаны аккуратным наклонным почерком отца: «Окончание старшей школы», «Окончание колледжа», «Когда получишь диплом юриста/доктора философии/мастера танца», «В день свадьбы», «Сегодня».

Я выбрала конверт с надписью «Сегодня», а остальные аккуратно сложила обратно, закрыла большой конверт металлической скобкой и убрала в сумку, придавив сверху бумажником и сотовым телефоном.

Затем открыла оставшийся конверт и, глубоко вздохнув, стала читать.

Глава 39

«Привет, малыш! Что нового?

Итак, ты читаешь это, а я совершил самую ужасную вещь, уйдя от мирской суеты на пару десятилетий раньше положенного срока. Я очень виноват, Тейлор, что поступил так по отношению к тебе. Надеюсь, ты понимаешь, что если бы это зависело от меня, если бы у меня была хоть малейшая возможность выбора, я никому не позволил бы забрать меня от вас, я бы изо всех сил этому воспротивился.

Надеюсь, ты уже поняла, что ближайшие годы я буду поблизости, чтобы давать тебе советы. Хочется верить, что некоторые из них окажутся тебе полезными. Очень жаль, что пришлось оставить тебя так рано. Но больше всего я жалею, что у меня никогда не будет возможности увидеть, кем ты станешь. Мне кажется, тебя, доченька, ждут великие дела. Может быть, ты сейчас закатишь глаза, но я это точно знаю. Ты – моя любимая дочь, и я знаю, что смогу тобой гордиться. Я уже и так горжусь тобой каждый день.

Меня не беспокоит то, с кем ты дружишь, как развлекаешься, учишься и так далее. Единственное, что меня немного тревожит, – твое сердце.

Я заметил в тебе, дорогая дочь, склонность убегать от того, что тебя пугает: от любви и доверия. Я был бы очень огорчен, если бы мой преждевременный уход побудил твое сердце закрыться и ты исключила для себя возможность любви. (Возможно, речь сейчас идет о реальной опасности.)

Но у тебя доброе, прекрасное и сильное сердце, которое заслуживает любви достойного человека. Когда понимаешь, что уже не откроешь новый месяц в календаре, появляется некое видение будущего. Я понял, что «Битлз» ошибались. Любовь – отнюдь не все, что нам нужно. Любовь – это и есть все что существует.

Будет страшно. Но я знаю, ты справишься. Знай, что, если есть хотя бы малейшая возможность, я буду с тобой. И знай, что я всегда любил и буду любить тебя.

Папа»

Я положила письмо на колени и посмотрела на озеро. По щекам текли слезы, но я пока не утирала их. Я знала, что снова заплачу, когда стану перечитывать письмо. Я аккуратно убрала его в конверт и спрятала в сумку под бумажник, все еще удивляясь, что отец написал его. Сам факт, что он побеспокоился о том, чтобы обратиться ко мне в поворотные моменты судьбы, делал мысль о предстоящей жизни без него чуть менее невыносимой.

Думая о той части письма, в которой он писал о моем поведении, я провела рукой по доскам настила. Я не знала точно, когда он написал это письмо, но в нем говорилось о том, как я поступила с Генри, которого оттолкнула, потому что мы слишком сблизились. Я не позволила Генри помочь мне так, как Уоррен позволил Венди. Теперь я понимала, что, расставшись с Генри, не стала сильнее. Я была слабой и начала бояться.

Я не знала, смогу ли выполнить то, чего хотел от меня отец, смогу ли кому-нибудь открыть сердце. Это был серьезный вопрос, и ответа на него не было. Но я знала, что в какой-то момент благодаря отцу я попробую.

В ту ночь я спала крепко, как еще ни разу тем летом. Я проснулась от солнечного света и пения птиц. Наступил еще один прекрасный день. Но я знала, как быстротечно время. Мне пришло в голову, что чудесные дни не будут длиться бесконечно, и я поняла, что должна сделать.

Встав с кровати, я не стала приводить себя в порядок, а сразу направилась к двери. Генри этим летом уже лицезрел меня и не в таком виде. Но он понимал, что я за человек, даже тогда, когда я изо всех сил пыталась это от него скрыть.

Я все лето встречала Генри в самых неожиданных местах, и теперь было так странно искать его. Но что-то мне подсказывало, что так надо, что после долгих лет бегства от того, что меня страшило, я наконец собираюсь бежать этому навстречу.

Или, по крайней мере, идти. Лес – мне казалось, что я найду Генри именно здесь – не очень подходил для того, чтобы бежать. Я шла уже минут двадцать, стараясь не наступать на прогнившие стволы, когда обогнула куст и увидела его.

Он сидел на земле, прислонившись спиной к дереву, лучи солнца, проникавшие сквозь листву, скользили по его лицу. Он взглянул на меня и поднялся на ноги, прежде чем я успела заговорить.

– Привет, – сказала я и позволила себе посмотреть на него так, как не смотрела со времени нашего расставания. Все было не так, как в начале этого лета, когда я впервые увидела его на пристани и заметила, насколько он привлекателен. На этот раз я увидела в его взгляде доброту.

– Привет, – ответил он, и по удивлению в его голосе я поняла, что он хочет спросить, что я тут делаю.

– Спасибо, что пришел, – поблагодарила я, и он понял, что я имею в виду похороны. – Я тебе очень за это признательна.

– Не надо благодарить, – сказал он и грустно улыбнулся. – Мне твой отец очень нравился. – Я обратила внимание на прошедшее время глагола и не решилась ничего ответить. – И у тебя получилась прекрасная речь. Я тобой гордился, Тейлор.

Я посмотрела на непослушную прядь, упавшую ему на лоб, и мне захотелось откинуть ее и поцеловать его, рассказать, что я чувствовала все это время, хотя до сих пор не позволяла себе признаться в этом.

– Итак, – он засунул руки в карманы, – что ты делаешь в лесу? Заблудилась?

– Нет, – честно ответила я, – не заблудилась. – Я вздохнула и поняла: то, что собираюсь сделать, идет вразрез со всем, что делала до сих пор. Я намеревалась столкнуться лицом к лицу с тем, чего боялась больше всего. Но этого хотел мой отец. И в глубине души я знала, что время для этого пришло.

– Я испугалась, – призналась я. – Но мне не следовало отталкивать тебя.

Генри кивнул и посмотрел себе под ноги. Последовало долгое молчание, нарушаемое лишь шелестом листьев и отдельными криками птиц. Я знала, что отступать нельзя.

– Интересно, – продолжала я, – как ты отнесешься ко второй попытке? – Я ждала ответа и пыталась представить, что думает Генри. Сердце учащенно билось. Было мучительно, но мне все же казалось, что это лучше, чем бежать и прятаться.

Он посмотрел на меня и улыбнулся.

– Наверно, это зависит от обстоятельств, – медленно проговорил Генри. – Но вообще – положительно.

Я улыбнулась ему в ответ, может быть, впервые за эти дни. Нам многое еще предстояло обсудить и понять. Но я чувствовала, что вместе мы справимся.

Я сделала шаг к нему навстречу и подумала о словах, которые мы вырезали пять лет назад на настиле пристани: наши имена и слово «навсегда». И, прежде чем я потянулась, чтобы поцеловать его, подумала, что, может быть, написанное верно.

Глава 40

Я плотнее запахнула кофту и села на влажную траву. Подходил к концу август, становилось прохладно. Листья, все лето бывшие ярко-зелеными, стали понемногу желтеть и краснеть. Я часто приходила сюда с тех пор, как установили мемориальную табличку, она по-прежнему заставляла меня улыбаться, вздыхать и скучать по отцу.

Указания отца мы нашли вместе с завещанием. Его должны были похоронить в Стэнвиче, но он также хотел, чтобы табличку поместили и здесь, в Лейк-Финиксе, где он провел несколько лучших своих дней. Трудно было поверить, что отец действительно хотел табличку с такой странной надписью, но я сказала брату, что ни к чему отец не относился серьезней, чем к каламбурам. Так здесь, на небольшом кладбище Лейк-Финикса, появилась единственная эпитафия-каламбур: «Робину Эдвардсу, любимому мужу и отцу… На этом выступление защиты окончено».

Я взглянула на табличку и услышала его голос, увидела его улыбку.

– Привет, малыш! Что нового?

Я старалась держать отца в курсе событий нашей жизни: Уоррен и Венди по-прежнему вместе, они выработали план посещений родственников, по которому начнут действовать с началом учебного года; мама собирается снова начать преподавать; Джелси уже хочет провести весенние каникулы в Лос-Анджелесе с Норой, чтобы познакомиться там с кинозвездами; Мерфи, вопреки ожиданиям, научился выполнять команду «апорт». И у меня тоже все в порядке.

Я оглянулась и увидела машину Генри, въезжавшую на стоянку у подножия холма, на котором располагалось кладбище. Я знала, что он не будет торопить меня. Иногда ему приходилось подолгу ждать – я нашла место, где легко плакалось, не говоря уже о том, что здесь этому никто не удивлялся. Не то чтобы все было чудесно, далеко нет. Все еще бывали периоды, когда мне так не хватало отца, что я испытывала физическую боль, как будто меня побили. Бывало, я так злилась, что могла сорвать зло на ком попало. И случались дни, когда утром у меня глаза были припухшими от слез. Но четверо оставшихся из семьи Эдвардс вопреки всему научились говорить о своих чувствах. И в те дни, когда мне было особенно тяжело, я знала, что мне есть к кому обратиться.

Я поднялась на ноги и долго смотрела на могилу.

– До свидания, папа, – прошептала я. – Скоро увидимся.

Я направилась вниз по склону холма, где, прислонившись к машине, меня ждал Генри.

– Привет, – сказал он, когда я подошла.

– Привет, – ответила я, слабо улыбнувшись. Научиться быть снова вместе было непросто, особенно первое время после смерти отца. Но оказалось, что, когда ты не убегаешь, другие люди тоже не бегут от тебя. Скоро мы собирались вернуться в Коннектикут, а Генри оставался в Лейк-Финиксе, и расстояние, которое должно было разделить нас, меня не беспокоило. Мы слишком много пережили вместе, чтобы теперь позволить километрам разлучить нас. Подтверждая верность этого, Генри наклонился и поцеловал меня, и я поцеловала его в ответ. Мне казалось, что отец понял бы нас.

– Едем? – спросил он.

Я кивнула. Перед тем как все начнут разъезжаться, у нас предстоял прощальный ужин. Элиот наконец набрался храбрости и признался Люси в своих чувствах, и с тех пор они постоянно держались за руки и обнимались. Люси и Элиот должны были принести тарелки и чашки – я не сомневалась, что из закусочной. Фред и Джиллиан – рыбу, Ким и Джеф – законченный сценарий для развлекательной программы после ужина и что-то из их пилотного проекта «Телепат – ветеринарный техник», Генри – десерт. Уоррен и Венди отвечали за рассаживание гостей за столом, и я не сомневалась, что брат расскажет, как человечество впервые додумалось до того, что гостей надо рассаживать по определенному плану. А я в тот день выбрала вывеску в магазине «Дай мне знак».

Теперь я вытащила ее из сумки и протянула Генри. Он улыбнулся. На ней было написано: «Парящий дрозд» – и ниже изображена птица.

– Очень мило, – заметил Генри, посмотрел на холм и потом снова на меня. – Мне кажется, ему понравилось бы.

– Я тоже так думаю. – Я посмотрела на небо. Быстро темнело, стали появляться самые первые звезды. – Пошли, – сказала я, улыбнулась и взяла Генри за руку. – Едем домой.

Сноски

1

«Спящий лагерь» – название фильма ужасов, в котором необщительную девочку в летнем лагере обижают и подростки, и взрослые, но вскоре ее обидчики погибают от рук таинственного убийцы.

2

Куджо – кличка сенбернара из фильма ужасов режиссера Льюса Тига, снятого в 1983 году по одноименному произведению Стивена Кинга.

3

Классическая серия детских произведений, изначально созданных американской учительницей Гертрудой Чендлер Уорнер и опубликованных в 1924 году.

4

Латинское название пауков-сенокосцев, или пауков-долгоножек.

5

Частная почтовая служба срочной доставки посылок и бандеролей.

6

Обыгрывается одинаковое звучание по-английски выражений «без паузы» и «не отрывая рук». Вероятно, имеется в виду, что отец скаламбурил сразу после приступа.

7

Мелодрама 1988 года режиссера Роджера Дональдсона с Томом Крузом в главной роли.

8

Американская ресторанная сеть.

9

В «Лигу плюща» входят несколько престижных университетов, но не Стэнфордский, тоже достаточно престижный.

10

Фильм режиссера В. С. Ван Дайка, вышедший на экраны в 1934 году, экранизация одноименного романа Дэшила Хэммета.

11

Книга Ричарда Джорджа Адамса 1972 года.

12

Игра, в которую играют на подобного рода вечеринках. Правила просты: один из участников ложится на пол, остальные подсовывают под его руки и ноги один или два пальца и пытаются поднять. В процессе играющие нараспев произносят фразы, в числе которых и совпадающая с названием игры. Поднять лежачего обычно не удается.

13

Игрок 1 предлагает игроку 2 выбор: сказать правду, отвечая на провокационный вопрос, или выполнить действие по указанию игрока 1, опасное или неприятное для игрока 2.

14

Рондат – вид акробатического переворота.

15

Полное приседание.

16

Warner Bros. Pictures – один из крупнейших американских киноконцернов по производству фильмов и сериалов.

17

День независимости – основной государственный праздник, отмечаемый 4 июля, в честь принятия Декларации независимости.

18

Масло растения Cymbopogon nardus, которое входит в их состав, используется для отпугивания насекомых.

19

Поза классического танца, при которой нога отводится назад, носком в пол, на 45, 60 или 90°; положение торса, рук и головы зависит от формы арабеска.

Content

Морган Мэтсон
Лето второго шанса

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Сноски