Михайловский Александр Борисович

Маркова Юлия Викторовна

Отцы-основатели

Часть 9. Осенняя гонка

1 сентября 1-го года Миссии. Пятница. Пристань Дома на Холме.

Нельзя сказать, что вот в августе было лето, а с первого сентября сразу похолодало. Нет, осень подкрадывалась незаметно, заявляя о себе пока только холодными ночами, обильной росой по утрам и долгими густыми туманами. Ближе к полудню, когда солнце разгоняло хмарь, температура уверенно поднималась до уровня в семнадцать-восемнадцать градусов тепла. Нет, по ночам еще никто не мерз, но все же переезд в более капитальное жилище чем шалаши-вигвамы надо было осуществить как можно скорее. Но эта стройка пока встала как минимум на неделю из-за отсутствия жженого кирпича. Сергей Петрович радовался, что хотя бы успел организовать теплое жилье для девочек-подростков и незамужних женщин, которых он уже не воспринимал как наказанных. Работают-то все одинаково, и едят тоже из одного котла.

Так что с утра Сергей Петрович, заглянув в сушилку и, проверив ход процесса, снова углубился в работы на пильном станке. В связи с постройкой керамического цеха опять нужно было заготавливать кровельные доски по спецтехнологии «без сердцевины». Вернувшийся после обеда Валера сказал, что с каркасом керамического цеха он закончил и Лизины девки сейчас всей бригадой кладут стены – и завтра с утра, если что, можно будет делать черный потолок. Сергей Петрович тут же ему напомнил, что, кроме каркаса, в керамический цех нужно ставить еще и дверь, а потому арбайтен, арбайтен, фили-фили арбайтен.

Кстати, Серега-младший, хоть нехотя, но второй день сгонял жирок, вместе с Андреем Викторовичем в поте лица долбя в известняке перфоратором выемку под подвал. Полуафриканки, оставшиеся в команде Андрея Викторовича, едва успевали отгребать щебень и куски покрупнее. Дело двигалось, и появилась надежда, что к нужному сроку будет выдолблен подвал хотя бы под одной половиной дома. К тому же кускового известняка на обжиг теперь было хоть отбавляй.

Бедолага Катя только ворчала, что ей одной страшно, и вообще… а что именно вообще, она и сама не знала. Марина Витальевна сказала, что иногда у беременных женщин бывает период повышенной капризности, но, видимо, у Кати этот период протекал особенно остро. Избаловалась девка.

Если бы не необходимость в охране картофельного поля, Сергей Петрович с Мариной Витальевной и ее тоже загнали бы на какие-нибудь нетяжелые работы. Аристократов тут нет. Вот другие беременные бабы работают, и ничего: кирпичи штампуют, одежду шьют, а Нита, например, до самых родов помогала Марине Витальевне по кухне. Вот и сейчас, едва оправившись, снова тяпает ножом по разделочное доске, нарезая свинину, а маленький Игорек сопит себе курносым носиком в рюкзачке за спиной. Если что не так, то мама всегда рядом – и покормит, и подмоет, и утешит. При этом плакал малыш на удивление мало – возможно, как раз из-за того, что мама всегда рядом, а возможно, и потому, что в местных суровых условиях особо капризные дети просто не выживают.

Кроме всего прочего, сегодня Сергей Петрович и Марина Витальевна приняли решение перевести со штамповки кирпича в швейную бригаду еще двух беременных, примерно на шестом месяце, женщин – бывшую Лань по имени Лана и полуафриканку по имени Туэлэ-Тоню. Сделали они это потому, что рабочих рук у Антона Игоревича и так хватает, а штамповка кирпича – работа хоть не тяжелая, но для беременных не очень удобная. Пусть лучше шьют куртки и мокасины. А в ближайшем будущем, когда закончится кирпичная лихорадка, на легкие работы можно будет перевести и остальных беременных женщин с меньшими сроками.

2 сентября 1-го года Миссии. Суббота. Пристань Дома на Холме.

Сегодня с утра Сергей Петрович полез делать черный потолок над керамическим цехом, а Антон Игоревич, доставив ему на УАЗе доски и все необходимое, приступил к подготовке операции по производству мыла. Для этого в первую очередь требовалось получить поташ из накопившихся за два месяца запасов древесной золы. Дело в том, что вылежанная на воздухе древесная зола, по сути, в основной своей части состоит из углекислого кальция, оксида фосфора и карбоната калия, который, собственно, и есть поташ. Первые два соединения нерастворимы в воде, а поташ, наоборот, вполне растворим, поэтому из золы его выделяют промывкой.

А делалось это так. Кроме золы для операции по получению поташа нужны еще три керамических горшка, по форме напоминающих цветочные. Два поменьше (литра на три), и один большой, на пять литров, с дыркой в дне, как у того же цветочного горшка. В большой горшок на дно укладывался прикрывающий дырку черепок, после чего в него насыпалась и слегка утрамбовывалась зола. Набитый золой большой горшок ставился поверх малого и заливался тремя литрами воды. Когда вся вода стекла вниз, забрав с собой растворенный поташ, отработанная зола из большого горшка выбрасывалась, и он наполнялся новой порцией сырья, после чего устанавливался поверх второго малого горшка и снова заливался уже использованной один раз для промывки водой. И так много-много, раз, пока количество используемой в операции воды не уменьшилось примерно вдвое, а сама она не стала напоминать густой, медленно текущий сироп.

Дальше – маточный раствор поташа надо было перелить из горшка в поставленную на медленный огонь металлическую посуду и выпаривать для получения сухого остатка, который и был тем самым поташем. В качестве такой посуды Антон Игоревич использовал начисто вымытую пятикилограммовую жестяную банку из-под соленых огурцов, установленную на крышу топки одной из обжигательных печей.

Как видите – чистая, так нелюбимая Антоном Игоревичем, кустарщина, к тому же весьма опасная для здоровья, поэтому двум девочкам из бригады Лизы было позволено только набивать горшки золой и выбрасывать в мусорную яму влажную отработку, а все остальное Антон Игоревич делал самолично в респираторе и резиновых перчатках. К вечеру, когда работа по получению поташа была закончена, в распоряжении Антона Игоревича оказалось чуть меньше килограмма сероватого порошка, упакованного в литровую стеклянную банку из-под томатной пасты с плотно закрывающейся крышкой. Этого количества поташа должно было хватить на изготовление около шести килограмм полужидкого калиевого мыла.

В другой стеклянной банке была приготовлена отдушка для будущего мыла – полкило измельченных сосновых иголок, залитых выпрошенной у Марины Витальевны половиной бутылки подсолнечного масла. Эта смесь тоже была плотно закрыта крышкой и поставлена настаиваться в темном, теплом, но не горячем месте, после чего все дальнейшие операции по варке пробной партии были отложены на следующий день, а Марина Витальевна обрадовалась, что очень скоро она получит мыло местного производства.

Тем временем Сергей Петрович, Валера и Алохэ-Анна, вместе с остальными полуафриканками, еще до обеда сделали над керамическим цехом черный потолок, полюбовались на священнодействующего Антона Игоревича и наполовину поднявшуюся уже большую обжигательную печь, после чего направились к себе в цех. Работа там никогда не кончалась.

Вечером Фэра обрадовала (в кавычках) Сергея Петровича.

– Завтра погода портиться, – сказала она, – я чуять.

И точно – где-то после полуночи слабый юго-западный ветерок сменился сильным северо-западным, ближе к северному, ветром, несущим ледяное дыхание Арктики, температура резко упала, а небо затянуло плотной пеленой облаков, через которые не проглядывали ни звезды, ни луна, и заморосил мелкий дождик.

3 сентября 1-го года Миссии. Воскресенье. Пристань Дома на Холме.

Утром, когда рассвело, холодный ветер немножечко утих, дождь прекратился, но небо оставалось сплошь затянутым серыми облаками, через которые не проглядывало солнце. Лист на деревьях пока еще оставался таким же зеленым, но было ясно, что наступает неминуемая осень. Правда, примерно к полудню в сплошном облачном одеяле начали появляться разрывы, через которые призывно заголубели кусочки неба, но это все равно было уже не лето, и температура даже днем не поднялась выше пятнадцати градусов. Короткое лето ледникового периода подошло к концу, и ни о каком купании в речке, даже днем, теперь не могло быть и речи. Требовалось как можно скорее вводить в строй баню.

Тем временем процесс переодевания полуафриканок в демисезонную одежду шел своим чередом, вчера вечером куртки получили последние из девочек-подростков, а для того, чтобы до конца одеть взрослых женщин, швейной бригаде Ляли требовалось еще три дня.

– Совсем немного не успели, – сказал за завтраком Ляле Сергей Петрович, – но вы уж теперь, милые, навалитесь на работу и чем скорее вы ее закончите – тем будет лучше. Простуды нам тут не нужны.

К примеру, женщины и девочки бывшего клана Лани сегодня вышли на работу в своих традиционных штанах и парках, отложив юбочки и топики до следующего лета, а их темнокожим подругам, еще не получившим свои куртки, для того чтобы согреться, оставалось только стараться как можно больше двигаться.

Сразу после завтрака Сергей Петрович и Антон Игоревич отправились на «кирпичный завод», проверить как перенесли осеннюю непогоду временные тростниковые навесы, под которыми сушился и хранился сырцовый кирпич, а также уложенный вчера девочками утеплитель черного потолка керамического цеха. Убедившись, что все в порядке, Сергей Петрович тут же, не откладывая дела в долгий ящик, приготовился лезть крыть на нем крышу, а Антон Игоревич сперва перевез ему из цеха весь запас кровельного пиломатериала, а потом вернулся в береговой лагерь, где приступил к осуществлению руководства мыловаренным процессом. Для организации водяной бани был выделен один из малых котлов на двадцать пять литров, а главным мыловаром была назначена Лиза.

Когда вода в котле согрелась до такой температуры, что ее уже не терпела рука, Антон Игоревич, отлив оттуда один литр, двести миллилитров по весу в трехлитровую стеклянную банку водрузил поверх котла с горячей водой специально сконструированный для этого тазик с приготовленными к растапливанию тремя с половиной килограммами свиного смальца. После этого они с Лизой, работая в перчатках, защитных очках и респираторах, начали разводить в горячей воде отмеренные девятьсот грамм сухого поташа. Антон Игоревич понемногу, тонкой струйкой, всыпал поташ в банку, а Лиза размешивала эту смесь большой ложкой.

Тем временем вода в котле закипела и смалец в тазике начал таять, растекаясь по его дну прозрачными потеками. Чтобы ускорить процесс, Лиза начала помешивать смесь деревянной лопаточкой, и делала это до тех пор, пока в тазу не осталось ни одного нерастаявшего комка; после чего она продолжила мешать, а Антон Игоревич начал тонкой струйкой вливать в растопленный жир горячий раствор поташа. Когда была проделана и эта операция, Антон Игоревич ушел к себе, а Лизе оставалось только держать эту смесь на водяной бане «отсюда и до обеда», постоянно перемешивая своей деревянной лопаточкой, для того чтобы не допустить образования корочки.

Когда Антон Игоревич вернулся к себе на кирпичный завод, работа там уже кипела вовсю. Сергей Петрович со своими помощниками, постоянно поглядывая на небо, орудовал на крыше, а девки из бригады Лизы, несмотря на довольно прохладную погоду, бегали взмыленные как лошади. Сегодня они должны были поднять стены до самого верха, после чего завтра, когда из обжига выйдет последний необходимый для этой работы кварцевый кирпич, им останется только перекрыть свод и усе – печь можно будет ставить на просушку. Воистину – комсомольская стройка. Другая часть бригады лихорадочно штамповала кирпичи, ведь уже было ясно, что уходят последние более или менее погожие дни.

К обеду работа на крыше керамического цеха была полностью закончена, а над стенами печи предстояло работать еще часа два. Когда Антон Игоревич пришел в береговой лагерь, то обнаружил у Лизы в тазике над водяной баней густую коричневую кремообразную массу, запах которой подсказывал, что это есть ни что иное – как самое настоящее мыло. Осталось только снять готовый продукт с водяной бани, влить в него в качестве пережира триста граммов ароматизированного сосновой хвоей масла, и, как следует все перемешав, оставить остывать до следующего утра в прохладном укромном месте. Для разливки мыла по емкостям Мариной Витальевной уже были приготовлены вымытые литровые ПЭТ-бутылки из-под подсолнечного масла. И вообще, за все время пребывания в каменном веке она не выбросила ни одной пустой пластиковой бутылки, стеклянной или металлической банки. Это в двадцать первом веке они были мусором, а тут вдруг сразу стали полезными изделиями, которые еще не раз могут пригодиться в хозяйстве.

После обеда освободившийся от крыши керамического цеха Сергей Петрович снова обратил свой взгляд на баню. Стены в ней изнутри нужно было обшить тонкой сосновой планкой, уложить сливной трап и вывести в канаву канализацию, настелить полы, а также изготовить скамейки со столом в предбанник, и полок в парной. Вот этим-то делом в ближайшие три дня он и собирался заниматься.

4 сентября 1-го года Миссии. Понедельник. Пристань Дома на Холме.

Прямо с утра клан Прогрессоров «дегустировал» изготовленное Антоном Игоревичем и Лизой мыло, больше похожее на густые липкие желто-зеленые сопли. Мыло получилось вполне себе ничего. Несмотря на свой не очень презентабельный вид, оно пахло сосновой хвоей и давало стойкую и крепкую белоснежную пену. При этом у младших детишек, семи-пяти лет от роду, появилась еще одна забава – Ляля научила их пускать через тростинку большие радужные мыльные пузыри. Как говорится, кому что – кому работа, а кому развивающие игры.

Погода, кстати, за ночь снова поменялась – еще больше похолодало, ветер был уже скорее северный, чем северо-западный, а облачность из сплошной с разрывами превратилась скорее в переменную. Что называется – сухо, да холодно. При этом Фэра сказала Сергею Петровичу, что скорее всего через два-три дня этот первый натиск холодов отступит, и одну-две руки дней будет держаться относительно теплая и сухая погода, после чего на деревьях начнет желтеть лист и наступит уже самая настоящая осень с дождями и ночными заморозками.

Сергей Петрович при этом подумал, что по их родному григорианскому календарю сегодня только двадцать четвертое августа, так что, в принципе, все правильно – немного времени у них еще есть.

Прямо с утра Антон Игоревич привез на стройку бани шестьсот новеньких кварцевых кирпичей, и сообщил, что бригада кирпичеукладчиц и бетономешалка будут после обеда, а завтра он привезет еще шестьсот штук. После этого сообщения работы на бане приобрели новый импульс. На очереди встали: выравнивание грунта под ванну для горячей воды и пол в парилке, прокладка канализации с трапом и выкапывание чуть поодаль сливной ямы. Этими делами под руководством Сергея Петровича и занялись полуафриканки во главе с Алохэ-Анной.

После обеда, когда явились девочки из бригады Лизы, чтобы класть кирпич, фронт работ для них был уже готов. Сергей Петрович лично объяснил им, что и как надо выкладывать и работа началась. Сам же Сергей Петрович занялся непосредственно канализацией, выводящей сточные воды в сливную яму.

К вечеру, когда Марина Витальевна застучала на ужин, яма для слива воды была выкопана, пластиковые канализационные трубы уложены в канаву и засыпаны, а сливной трап забетонирован на своем месте. Девочки из бригады Лизы тем временем, потратив почти весь привезенный кирпич, выложили утопленный на две трети в парилку очаг, который потом внутри парилки будет обложен булыжниками, а также дымоходные каналы, согревающие ванну с водой. Собственно, до самой ванны руки у них должны были дойти уже завтра, когда Антон Игоревич привезет еще кирпича.

Вечером, после ужина, Ляля вручила пошитые ею куртки последним, самым старшим полуафриканкам, в том числе и Алохэ-Анне, и сказала Сергею Петровичу, что теперь ее бригада переключается на пошив мокасин, на что уйдет еще дня четыре.

5 сентября 1-го года Миссии. Вторник. Пристань Дома на Холме.

С утра Антон Игоревич привез Сергею Петровичу обещанные вчера шестьсот штук кирпича и сказал, что сегодня он будет запускать в работу печь по обжигу известняка, благо что она уже совсем просохла, а посему нельзя ли загрузить ему кузов по самое «не хочу» горбылем и прочими ненужными обрезками.

Пока полуафриканки занимались разгрузочно-погрузочными работами, Сергей Петрович быстро объяснил и показал девочкам из бригады Лизы, как именно им надо класть ванну. После чего, оставив на хозяйстве Валеру, загрузил в кузов помимо горбыля несколько досок и брусьев, и, взяв мосинку, необходимый инструмент и банку с клеем, отправился вместе с Антоном Игоревичем на холм, чтобы поставить загрузочную эстакаду и посмотреть какие там вообще произошли изменения.

Кроме всего прочего, Сергею Петровичу еще нужно было наметить место, где он будет ставить кипелку и ванну для замешивания известкового раствора, которые будут необходимы через пять дней – то есть к тому моменту, когда из печи выйдет первая негашеная известь. Ну, о езде по просеке с торчащими пеньками мы уже рассказывали – удовольствие это еще то – но все же триста пятьдесят метров есть триста пятьдесят метров, и довольно быстро УАЗ докатился до цели.

А там изменения были просто эпохальные – будущий подвал был уже выдолблен на две трети, а рядом, практически вдоль всего будущего Большого дома грядой громоздились кучи колотого известняка примерно шести метров по подошве и двух метров в высоту. По грубым прикидкам Сергея Петровича, было там ее около ста пятидесяти кубометров насыпью, то есть на шестьдесят циклов обжига печью и почти год ее непрерывной работы. На стройку Большого дома не уйдет и десятой части уже наломанного известкового щебня, а ведь это совсем еще не конец. Да, не додумали они с этим подвалом, хоть он в общем-то нужен, и работы по нему останавливать никак нельзя. А полуафриканки из бригады Андрея Викторовича, все возили и возили своими тачками отколотый перфораторами камень.

– И вообще, – подумал Сергей Петрович, – где тут ставить кипелку, когда все подходы к печи сплошь завалены сырьем?

Антон Игоревич, напротив, был настроен весьма оптимистично. Мол, был бы известняк, а уж куда его пристроить всегда найдется. Весной, кстати, понадобится флюс в домну в немалых количествах, а вот он у нас уже есть, лежит себе и есть не просит. Кроме того, не последняя это будет стройка, далеко не последняя, чует его, Антона Игоревича, сердце.

Обойдя всю территорию по кругу, Сергей Петрович решил, что пристроить кипелку с ванной теперь можно только сбоку от печи, и то только в том случае, если на сторону смотрящую на берег, перестанут таскать битый камень. И брать известняк на обжиг надо в первую очередь именно с этого края, чтобы начинать понемногу расчищать подходы, а то они замучаются таскать вокруг куч уже готовый раствор. Объяснив все это Антону Игоревичу и подошедшему Андрею Викторовичу, Сергей Петрович направился сооружать загрузочную эстакаду. Дел там было – раз плюнуть, горловина возвышалась над уровнем грунта всего на полтора метра, к тому же треугольник из опорных столбов для эстакады был выложен так, как он и просил. Им вдвоем с Антоном Игоревичем тут на час работы, не больше.

Закончив с этим делом, Сергей Петрович на одно плечо повесил мосинку, на другое сумку с дрелью и электроножовкой и, пожелав Антону Игоревичу успешного запуска печи, направился к себе на стройку. Там тоже еще было много дел. Ведь для того, чтобы использовать уже построенную баню, кроме всего прочего, нужен и банный инвентарь: тазики для мытья и ковши для кипятка, и все это еще предстояло сделать – опять же без единого металлического гвоздя или обруча. Недаром поверх каркасного бруса он забросил в сушилку несколько досок сантиметровой толщины. Если они дошли до кондиции, то можно будет приступать к работе. Его предки такие ковши и тазики делали, а он мастер не хуже их, и к тому же куда лучше оснащенный.

Доски, как оказалось, до требуемой кондиции еще не дошли. Требовался еще день-два, но, впрочем, сушка шла вполне успешно – промазанные мастикой торцы не трескались, и примерно половину влаги за пять с половиной прошедших суток древесина уже потеряла. Теперь можно было распорядиться бросать в топку чуть больше дров, чтобы поднять температуру градусов до восьмидесяти, а пока стоило заняться непосредственно баней: закончить обшивку парилки досками, вымостить пол кварцевым кирпичом, сделать полок и решетки под ноги, и провести, в конце концов, воду.

С водой была связана еще одна проблема. Нынешний колодец с насосом находился на другом конце промзоны, метрах в сорока от бани, и был предназначен для питания водой ямы для замачивания кирпичей и замешивания глиняного раствора. Кроме того, когда все они переберутся жить из шалашей-вигвамов в береговом лагере в свое новое общежитие, то переехать должна будет также и столовая, а ей тоже нужна вода.

При этом надо учитывать, что погода будет становиться все холоднее и холоднее, так что параллельно с доделкой общежития надо браться и за капитальную столовую – со стенами, нормальной крышей и отоплением. Скоро готовить на открытом воздухе и есть просто под навесом будет как-то не комильфо. А следовательно им с Валерой опять надо засучить рукава, и, отбросив все прочие дела, браться за этот фронт работ, а пока баня, баня, баня.

Примерно полтора часа спустя, заслышав шум мотора подъезжающего УАЗа, Сергей Петрович вышел на улицу, чтобы поговорить с Антоном Игоревичем насчет нового колодца и скважин под столбы столовой.

– Скважины под столбы сейчас, – сказал Антон Игоревич, которому тоже не улыбалось вкушать пищу на ледяном ветру, – а новый колодец чуть попозжа. Это совсем не минутное дело.

На этом и договорились. Антон Игоревич уехал за буровым станком, а Сергей Петрович пошел поднимать по тревоге Валеру. На носу был еще один аврал, а каркасы домов – это уже по его части. Пока они с полуафриканками готовят пиломатериал под столбы, девочки из бригады Лизы закончат мостить пол кварцевым кирпичом, и после обеда присоединятся к новой работе.

6 сентября 1-го года Миссии. Среда. Пристань Дома на Холме.

С утра гонка наперегонки со временем продолжилась все в том же авральном режиме, причем на всех объектах сразу. Первым делом с самого утра Антон Игоревич торжественно принимал в эксплуатацию печь по обжигу известняка. Ну как торжественно – красная ленточка для перерезания отсутствовала, известняк и топливо под колосник были загружены еще с вечера, чуть в стороне от печи неярким пламенем горел небольшой костер, вокруг которого грелись несколько озябшие девочки – строительницы печи. В него же была брошен достаточно длинный обломок смолистого ствола молодой сосны, который уже занялся жирным коптящим пламенем. Под одобрительные кивки Сергея Петровича и Антона Игоревича бригадирша строительниц, девочка по имени Сэти, вытащила из костра этот импровизированный факел и спустилась с ним в ровик к топке печи. Настал момент истины. Если топливо и известняк были сложены в печи правильно, то все должно пройти хорошо, а если нет, то вот это действительно будет настоящая неприятность, поскольку разгружать уже загруженную печь – это такой ужасный геморрой, которому нет равных.

Но все окончилось хорошо. Как только Сэти поднесла факел к растопке, то огонь жадно лизнул сложенные шалашиком сухие смолистые веточки, после чего, как будто в печь плеснули бензина, с гудением охватил сложенные дрова, а над горловиной печи поднялся столб густого белого дыма, который по совместительству и преимущественно был паром. Сыроват оказался известняк, сыроват. Но все равно, как выражался небезызвестный Остап Ибрагимович, «лед тронулся, господа присяжные заседатели».

Расцеловав на радостях и юную бригадиршу, и ее подчиненных, не делая различий между девочками клана Лани и взрослыми полуафриканками, Сергей Петрович и Антон Игоревич дали последние инструкции по поводу того, как поддерживать огонь в печи. Шалаш-вигвам для тех, кто будет ее топить в ночное время, был уже готов, оставалось только решить график дежурства для одного вооруженного мужчины, который должен будет охранять топильщиц от всякого рода ночных хищников и прочих лихих прохожих.

Но тут возникала еще одна проблема. Хоть мужики все были женаты и довольны своей семейной жизнью, то о большинстве девок этого сказать было нельзя. Даже подростки из племени Лани то и дело прикидывали, как бы, если можно так выразиться, заполучить себе немного сладенького, а уж о полуафриканках можно и вовсе промолчать. Шутка ли – больше двух месяцев без секса… а с их темпераментом можно ждать всего, чего угодно, вплоть до группового изнасилования.

Единственный вариант, до какого додумался Сергей Петрович, так это организовать ночные посменные семейные дежурства. Например, сегодня огонь в печи по обжигу известняка будет поддерживать он сам, оставив Лялю и Илин с ее годовалой дочкой на хозяйстве и взяв в помощницы Алохэ-Анну и Фэру, а завтра тем же самым займется Андрей Викторович со своим семейством. Впрочем – отставить! Если обжиг будет идти так, как рассчитано, то уже завтра вечером можно будет последний раз забросить в печь дрова и идти отдыхать – с расчетом, что как только все прогорит, печь начнет остывать, и уже послезавтра утром можно будет приступать к выгрузке готового продукта. А пока девочки должны приступить к кладке кипелки. Никому не нужна негашеная известь, если ее нельзя загасить и превратить в так нужное на стройке известковое тесто.

Вернувшись к себе на стройку, Сергей Петрович еще раз проверил как идут работы. Валера уже почти собрал каркас столовой, и это было хорошо, а девочки Лизы частью работали в общежитии, осваивая на канне поступивший жженый кирпич, а частью продолжали отделку бани, которой до готовности оставалось совсем немного. Сергей Петрович первым делом заглянул в общежитие, но там все шло по схеме, отработанной еще в сушилке, потом он заглянул в баню и еще раз посмотрел, как из кварцевого кирпича сложена ванна, и как им же вымощен пол. Убедившись, что работа была проделана хорошая, он распорядился, чтобы Лиза с девочками продолжила обшивать планками стены, а сам полез в сушилку за заготовками шаек, ковшей и прочего банного инвентаря.

Им он и занимался до самого вечера с перерывом на обед, пиля и строгая сухие планки, подгоняя их по месту, и за неимением железных обручей скрепляя заранее высушенными кольцами из лозы. К вечеру две шайки и три ковша у него были уже готовы, и теперь их надо было замочить в воде, чтобы хорошо просушенная древесина разбухла и насмерть расклинила конструкцию этих предметов банного обихода – и это без применения клея или там гвоздей.

Уж очень Сергею Петровичу хотелось устроить уже в эту субботу самый настоящий банный день, да и остальные члены их команды были только за. Купаться в речке было давно уже нельзя, и как от женщин, так и от мужчин начало уже откровенно припахивать. Сдача бани в непосредственную эксплуатацию должна была стать очередным этапным моментом в их налаживающейся жизни, в которой теперь имелось место не только сытости и безопасности, но и определенному комфорту.

И вообще, пока идет стройка, баня должна быть готова к работе, так сказать, в перманентном режиме. Пусть это означает дополнительный расход мыла и дров, но чистоту тела необходимо поддерживать, потому что это здоровье, которого не купишь. Кроме того, торжество субботнего банного дня должно скреплять семейное единство тем милым домашним эротизмом, которого так не хватает в тесных полутемных шалашах-вигвамах. Не зря же наши предки говорили, что в субботу опосля бани и грех не грех. Всем прочим аборигенкам, даже самым юным, тоже отнюдь не вредно будет приобщиться к достижениям культуры с мылом, мочалкой, парком и веничком. Банным инструктором для девочек-подростков и незамужних еще женщин вызвалась быть Марина Витальевна. Она и беременных сгоряча не перепарит, и даст, что называется, всем просраться, изгоняя из тела хвори и лень из души.

Эту ночь Сергей Петрович, как и планировал, провел вместе с Алохэ-Анной и Фэрой в вигваме-шалаше, рядом с печью по обжигу известняка. Поддерживать огонь – дело нехитрое, но ответственное, а так как своих жен Сергей Петрович заранее предупредил об этом мероприятии, то каждая из них притащила с собой якобы по помощнице, а на самом деле это смотрины новых кандидатур в шаманские жены. Женят бедного мужика прямо на ходу, не желая пускать этого дела на самотек, и тому никак от этого не увернуться.

Алохэ-Анна привела ту самую Ваулэ, которую Сергей Петрович звал просто Валей и которая ему понравилась во время оно, когда они укладывали на просушку в сушилку брусья, доски и прочий пиломатериал. И девка тоже при виде Сергей Петровича просто писала кипятком. Какой представительный мужчина, заботливый муж и добрый отец для своих приемных детей, к тому же великий шаман, и один из вождей клана.

Очевидно, Алохэ-Анна решила, что добавить в семью еще одну свою товарку-соплеменницу будет совсем неплохо – и вот теперь эта Ваулэ-Валя сидит у костерка, щурясь в огонь, и со счастливой улыбкой блаженно шевеля длинными смуглыми озябшими пальцами ног, ибо вместе с меховыми курткой и штанами на ногах у нее надеты легкие сабо, которые сейчас совсем не по погоде. Алохэ-Анна специально посадила эту Ваулэ-Валю между Сергеем Петровичем и собой, с намеком, что он может ее обнять-поцеловать, а со стороны законной жены не последует никаких возражений.

С другой стороны от Сергея Петровича сидит бывшая бунтовщица Мани, которую на это мероприятие притащила Фэра. Скромненькая вся такая девятнадцатилетняя девочка, которой хочется досрочного снятия табу, новой семьи, детей и прочих человеческих радостей, а уж выйти замуж за великого шамана – для нее так это и вообще вершина счастья.

Мани вообще очень удачливый человек, свою первую дочь она родила в тринадцать лет. В этом возрасте от такого обычно умирают, а она не только выжила сама, но сумела сохранить жизнь своей немного недоношенной дочери. Правда, тут, как рассказывала Фэра, пригодилось и ее лекарское искусство, и жаркая любовь мужа Мани, который сдувал пушинки со своей хрупкой малолетней жены и слабенькой дочери, готовый, если надо достать для них хоть луну с неба.

Второй раз Мани родила три года назад, и тоже дочку, здоровую, крикливую и краснощекую, и все в их семье было хорошо аккурат до того момента, пока на стоянку клана Лани не напало впавшее в людоедство полуафриканское племя Тюленя. Мани была из тех, кто не смог убежать от налетчиков, потом к месту событий явился клан Огня и устроил всем суд, строгий и справедливый. А остальное вы уже знаете.

Пусть сейчас и сама Мани, и обе ее дочери были обеспечены всем необходимым от вождей клана, но в любом случае семья, в которой имеется персональный добытчик – это совсем другое дело. И если сперва она не поняла своего счастья и попробовала бунтовать, то теперь, ночуя в тепле и под крышей, каждый день три раза досыта питаясь, она поняла что новая жизнь куда как лучше прежней, и лучше бы ей тогда было не бунтовать, а послушаться ту чужеземную девушку, потому что тогда все было бы гороаздо проще. Теперь, когда ей представился шанс войти в семью шамана, она уже ни за что не повторит подобных глупостей… уж сколько она упрашивала и умоляла эту Фэру дать ей свои рекомендации – и тогда она будет самой послушной, самой тихой, самой любвеобильной и самой заботливой женой в мире.

Интереснее всего положение было у Сергея Петровича. То, что девки хороши, спору нет, к тому же что Ваулэ-Валя, что Мани имели неплохие фигуры, которое не смогло испортить многократное материнство, и обладали довольно приятными лицами, несмотря на некоторые национальные особенности. Но, черт возьми, у него уже есть четыре жены, так что и пятая, и шестая выглядят в этой конструкции как-то излишне. Это сейчас эти девки тихие, но кт знает, что начнется после брачной церемонии? Когда все шестеро жен вдруг начнут схватку за статус главной жены шамана Петровича – мало не покажется никому, в первую очередь самому шаману Петровичу.

Вот так в раздумьях Петрович и провел эту ночь. Ни о каком сексе не могло быть и речи, его сморил сон, а проснувшись, он обнаружил, что обнимает Мани, а со спины к нему прижимается Вауле-Валя, а его законные жены сидят у очага, охраняя их сон. Правда, при этом они не забывали топить печь по обжигу известняка, так что Сергей Петрович простил им это прегрешение, пообещав, что при первой же возможности примет в семью их кандидатуры.

7 сентября 1-го года Миссии. Четверг. Пристань Дома на Холме.

Погода с утра выдалась сухая, прозрачная и тихая, при бледно-голубом небе и высоких перистых облаках, лист на деревьях, как-то в одну ночь пожелтел, покраснел, побурел и первые пробные листочки уже закружились, вращаясь в воздухе. При этом даже в полдень температура воздуха не поднялась выше шестнадцати градусов и было ясно, что с летом теперь по настоящему все. Пришла короткая осенняя пора, очей очарованье, которая вскоре выльется в нечто мокрое, холодное и до предела мерзкое, после чего придет ужасная для неподготовленных людей лютая зима ледникового периода.

По семейному расспрашивая Фэру и Илин, Сергей Петрович узнавал о местном климате все больше и больше. Зима тут, в долине Гаронны, была не сколько суровая, с арктическими морозами, сколько многоснежная, с сугробами в которых наверное увяз бы и мамонт. Поэтому на зиму все живое, и люди в том числе предпочитали откочевывать на север, на границу леса и тундростепи, поближе к путям миграции бизонов, северных оленей, мамонтов и сбивающихся в огромные табуны диких лошадей. Одни лишь лоси с их огромными копытами-снегоступами становятся на зиму королями этих лесов. Именно поэтому, а не только из-за отсутствия подходящих пещер, в долине Гаронны и не отмечены постоянные людские поселения каменного века. А шалаши-вигвамы и типи, в которых местные живут летом или осенью вещь настолько эфемерная, что полностью исчезнет всего за несколько лет.

Кстати, на сегодня Марина Витальевна запланировала еще одну операцию. Еще несколько дней назад на юг потянулись первые косяки перелетной птицы: уток, гусей, лебедей, объявивших эвакуацию в связи с приближающейся зимой и поэтому было необходимо срочно, и никак иначе, подрезать крылья Вероникиным гусятам. Да какие они там гусята, здоровенные и злые как собаки серые гусаки и гусыни, вовсю гонявшие по территории лагеря хулиганистых зариных почти двухмесячных щенков, которые с того момента как встали на лапы умудрялись без мыла пролазить в любую дырку, чем составили гусятам, то есть уже почти взрослым гусям, серьезную конкуренцию в плане выпрашивания вкусных кусочков на кухне и самозабвенного копания в помойке.

А резать крылья серым разбойникам надо, пусть они немеют недостаточно полетной тренировки и откормлены несколько больше чем это положено настоящим диким гусям и в силу того держатся в воздухе примерно как запущенный могучей рукой Гуга топор типа колун. То есть сперва немного вверх, а потом когда иссякнут скорость и силы, короткое и тяжелое планирование до самой встречи с землей. Но даже это не помешает Вероникиным гусятам попытаться улететь на юг, хотя скорее всего ни до каких мест зимовки в Африке они не долетят и разобьются еще при попытке перелететь через Пиренеи.

Поэтому, несмотря на слезы Вероники и отчаянное шипение подвергшихся экзекуции серых разбойников, все они были скручены (Антон Игоревич показал как заворачивать птице крылья, чтобы та стала совершенно беспомощной), а маховые перья на их крыльях обстрижены, что называется под ноль. После этой операции еще полдня гуси дулись на Марину Витальевну и высказывали в ее сторону шипящие матерные конструкции на своем гусином языке. Но уже к обеду, учуяв вкусненькое, потерпевшие от произвола сменили гнев на милость и снова стали подлизываться к хозяйке котла на предмет чем-нибудь таким угоститься.

На стройке, тем временем, дела продвигались своим чередом. Именно в этот день была до конца закончена обшивка планкой внутренних стен бани, а в общежитии полностью выложен канн, поверх которого теперь надо было класть деревянную обрешетку и ставить каркасные перегородки с трех ярусными лежанками. Но это будет уже в понедельник, потому что на пятницу и субботу в клане Огня была назначена картофельная страда и одновременно праздник урожая. А в хозяйстве Антона Игоревича, в то же время нужно было выгружать из обжигательной печи готовую негашеную известь. И складывать ее в кучу, укутывая пленкой. Да-с! Именно так. Кипелка еще не до конца готова, как и ванна для замешивания готового известкового теста с песком. Да и тратить раствор пока некуда, кирпич на фундамент в достаточном количестве появится только несколько дней спустя, да и подвал под будущим домом, как ни стараются Андрей Викторович и Серега еще пока не до конца выдолблен. Так что полежит известь, благо она-то есть не просит. А еще лучше, пусть она полежит прямо в печи, хорошенько при этом остынет, а забрать ее оттуда можно будет тогда, когда до этого дойдут руки.

8 сентября 1-го года Миссии. Пятница. Пристань Дома на Холме.

Все ночь, ну или почти всю, Сергей Петрович ломал голову над тем, каким обрядом ознаменовать праздник урожая. Дело это для местных абсолютно новое, раньше они лопали, только то, что нашли и поймали, короче отобрали у природы, а производящая экономика в производстве продуктов питания, то есть сельское хозяйство, было за пределами их понимания. Поэтому обряд праздника урожая, должен быть ярким, красочным и запоминающимся и символизировать собой победу труда над капиталом, ой, то есть косной и мертвой природой, от которой человек не должен ждать никаких милостей, а должен брать их у нее сам.

Обычно, на том этапе когда человечество переходило от собирательства к земледелию, главную роль в таких праздниках играли две вещи: во-первых – эротическое начало, подчеркивающее роль секса в плодородии в широком смысле этого слова (а еще говорят, что древние не понимали откуда берутся дети, все они прекрасно понимали) и во-вторых – человеческие жертвоприношения, обычно детские, которые позже были заменены принесением в жертву невинных животных вроде ягнят или козлят, которые должны были показать, что все имеет свою цену и лучше откупиться от злого рока маленьким и оттого бесполезным ребенком, который все равно помрет зимой от холода и голода, чем терпеть беды всем кланом или племенем.

На это Сергей Петрович мог бы ответить, что попадись ему лично в руки такой злой рок, то он намотал бы его бороду себе на кулак и со всей пролетарской яростью учителя труда бил бы его лбом об верстак, или об опорный столб, пока не устанет рука. А когда она устанет, то позвать сюда Андрея Викторовича и Антона Игоревича, для того, чтобы они продолжили с негодяем свою экзекуцию. Нет, тут без шансов. Никаких жертв, ни животных, ни тем более человеческих, на этом празднике плодородия не будет. Пусть разные там духи и не надеются. Шаман Петрович прислан сюда отбирать у них невинные жертвы, а не приносить их по новой.

Можно было бы, конечно, зарезать самого наглого из Вероникиных гусаков и окропить празднующих его кровью, но во-первых это принесет ребенку горе, а во-вторых закрепит такое положение вещей, что когда-нибудь лет через пятьдесят-сто, вместо правильной агрономии, севооборота и внесения органических удобрений, какой-нибудь умник-шаман, его же потомок, предложит принести духу Матери Земли побольше жертв, в том числе и человеческих, и вот тогда она, в смысле Мать Земля, смилостивится и одарит племя невиданным урожаем. Нет, с самого начала все должно быть сделано правильно, без всяких жертв.

Очевидно, что все же сексуального подтекста праздника не избежать. В смысле объявить о приеме в семьи еще по две готовых для этого женщины, по одной Лани и одной полуафриканке. Его семья таковых присмотрела, и другие как было известно Сергею Петровичу тоже. Даже Марина Витальевна уговаривала Антона Игоревича встрепенуться и взять в дом еще хотя бы одну жену. И по хозяйству будет легче и девочки из положения ничейных и неприкаянных, попадая в семьи сразу расцветают и распускаются как почуявшие тепло бутоны.

Но с этим есть одна проблема – шалаши-вигвамы далеко не резиновые и добавить в семьи еще по два человека просто не получится, а с учетом наличия детей и тем более. Расширить семейный состав Сергей Петрович планировал во время сдачи в эксплуатацию семейного общежития, а до этого еще как минимум неделя. Или быть может, сейчас, под праздник урожая, объявить о всеобщей амнистии, то есть прощении для всех исправившихся наказанных, все равно режим их содержания смягчен до того, что его считай что и нет. А брачную церемонию пообещать провести через неделю, одновременно со сдачей в эксплуатацию семейного общежития.

Так Сергей Петрович и сделал, когда сразу после завтрака собрал клан и прочел короткую проповедь о том, что сегодня у них праздник урожая. То, что было посажено два с половиной месяца назад, теперь требуется собрать и заложить в закрома, чтобы холодной и голодной зимой клану было что есть. Такую политику местные понимали и всемерно одобряли, а потому разразились бурными приветственными криками. Но Сергей Петрович еще не закончил. Немного подождав, пока утихнет шум, он напомнил собравшимся, что в их среде есть женщины, которые были наказаны и поражены в правах членов клана, одни за неправильный в прошлом образ жизни и людоедство, а другие за неповиновение и неблагодарность в сторону своих благодетелей. Так вот, поскольку и те и другие ударным трудом и добрым отношением к своим товарищам, доказали то, что они все осознали, исправили свое отношение к жизни и искупили содеянное, то им возвращаются полные права членов клана, а с их женских потаенок шаман Петрович снимает свое табу и не далее как через неделю в семьи будут приняты последние женщины бывшего клана Лани, которые не носят сейчас ребенка и еще пять полуафриканок из тех, что будут признаны для этого достаточно взрослыми. Кроме того уже завтра, когда заработает баня, все они будут посвящены в действительные члены клана Огня при помощи горячей воды, пара и большого количества мыльной пены. А сейчас он, шаман Петрович просит прощенных женщин по одной подходить прямо к нему, чтобы он мог произвести над ними соответствующий обряд по снятию табу.

Опчество, по преимуществу женское и в значительной своей части полуафриканское, в ответ на это заявление разразилось радостными криками восторга и бросилось качать шамана Петровича. Со стороны казалось, что все эти женщины прямо сейчас, не отходя от кассы, выйдут за него замуж, не стесняясь ни стоящих в сторонке законных жен, ни посторонних мужчин. Но все обошлось, правда, при этом у Алохэ-Анны был такой довольный вид, как будто она лично организовала это мероприятие и уговорила Сергея Петровича всех простить и раздать замуж. Но не думаю, что хоть кто-нибудь обратил на это внимание, слишком много вокруг было радостных эмоций.

Первыми к шаману Петровичу за полным прощением начали подходить женщины бывшего клана Лани. Было их всего пять человек и то трое из них находились в состоянии беременности на разных сроках, от пяти до семи с половиной месяцев, а двое были свежесговоренными невестами самого Сергея Петровича и Андрея Викторовича. Сергей Петрович при этом приближал к себе женщину, откидывал назад капюшон ее парки и проводил рукой по волосам, будто снимая все плохое, запечатлевал на челе отеческий поцелуй, символизирующий прощение. Потом на ее место становилась следующая красавица, и все повторялось сначала. Беременным женщинам шаман Петрович еще проводил рукой по животу, благословляя плод чрева, и будущие мамы потом уверяли, что младенчики в этот момент были в полном восторге. Ну, чего только не покажется беременной женщине.

Пока Сергей Петрович занимался женщинами бывшего клана Лани, среди полуафриканок началось некое нездоровое шевеление. Немного пошушукавшись с Лизой и Лялей, полуафриканки начали вдруг раздеваться догола, снимая не только парки, мокасины и штаны, которые им уже успели пошить, но и топики, а также кожаные мини-трусики, оставаясь полностью обнаженными, как и в тот час, когда Сергей Петрович накладывал на них свое табу. Да, им при этом холодно, но они потерпят, лишь бы прощение их грехов оказалось «всамоделишным». Так об этом шаману Петровичу и заявила довольная Алохэ-Анна, к которой тот обратился с вопросом – А с чего это вдруг тут, милая, происходит такой массовый стриптиз?

Блестящие черные глаза, короткие (два-четыре сантиметра), чуть вьющиеся вороные волосы, блестящая кожа цвета кофе со сливками и торчащие вперед возбужденные соски на оттопыренных персях. Даже если и у кого вторичные половые признаки чуть обвисли, то это совсем не портит фигуру женщины, ибо ни у одной из присутствующих здесь полуафриканок нет висящих до пупа «ушей спаниеля»… При этом догола разделись не только женщины и девушки, признанные Мариной Витальевной уже взрослыми, но и совсем юные девочки-подростки, за исключением «жен» Антона-младшего. Ну прямо голый конкурс красоты «Мисс полуафриканка», да и только.

И все это перед глазами других членов клана, которые, впрочем, смотрят на происходящее весьма понимающими глазами и, в общем, одобряют это действо. Если полуафриканки таким образом хотят быть уверенными в том, что их простили «по-настоящему», то значит, так тому и быть. Впрочем, за исключением такой малости как полное обнажение, процесс «прощения» полуафриканок протекал точно так же, как и для женщин бывшего клана Лани, единственно, что проводить ладонью по вздувшейся голой блестящей коже беременных животов было несколько чрезмерно возбуждающе, и целовать в лоб совершенно обнаженных женщин тоже.

Правда, Сергей Петрович надеялся, что никто не заметит этого возбуждения, но эти надежды были совершенно напрасны. Ляля, Лиза и, самое главное, Марина Витальевна женским глазом очень четко срисовали как общий эротизм ситуации и ее дальнейшие перспективы, а также то возбуждение, которое при этом охватило Сергея Петровича.

– Ну вот, Лиз, тебе и еще один обычай, – сказала Ляля, – чтобы девушки и молодые женщины выходили на страду полностью обнаженными. Боюсь, что где-то через год нам с тобой, как главным женам вождей, придется возглавить это торжественное мероприятие в костюмах Евы.

– Да ты что, Ляль, – схватилась за щеки Лиза, – выходить копать картошку голой в такой холод?! Какой ужас!

– Лизка, ты что, глупая?! – спросила как отрезала Ляля, – это в этом году мы задержались с посадкой, а на следующий год ее можно будет делать уже в первой половине мая, тогда и урожай будем собирать в первой половине августа, самое то время, чтобы покрутить голой попкой под еще вполне ярким солнцем.

– Ну, если так, – с облегчением вздохнула Лиза, – тогда я согласная. Фигура у меня вполне ничего, так что посоревнуемся. Надо будет сказать Петровичу, чтобы на каждой уборочной проводились свои отдельные конкурсы «мисс картошка», «мисс пшеница», «мисс лен»…

– Мы с тобой, Лизка, – ответила Ляля, – уже давно никакие не «мисс», а самые настоящие «миссис». Это так, к сведению. А в остальном, разумеется, все верно, дух соревновательности это наше все. При этом оцениваться должны как внешние данные конкурсанток, так и качество и количество их работы при уборке урожая, чтобы не победила какая-нибудь смазливая лентяйка. А мы с тобой девки не только симпатичные, но и работящие – так что, думаю, справимся.

Кстати, о Лизе с Лялей. Эти две этих девушки, не особо дружившие между собой в интернате, здесь в новом мире, нашли друг друга для прочной дружбы и взаимной поддержки.

После праздничных мероприятий последовал развод на работы. На самом деле вожди решили не бросать на картошку сразу все людские ресурсы. Нерационально, да и можно упустить еще что-нибудь действительно важное. Продолжились работы на кирпичном заводе у Антона Игоревича, которому хотелось ухватить на формовке последние сухие дни, долбежка подвала под большим домом у Андрея Викторовича, что никак нельзя отложить, поскольку дом это вопрос неотложный, внутренняя отделка общежития Валерой и полуафриканками из бригады Сергея Петровича и шитье мокасин для полуафриканок Лялиной бригадой швей. Сегодня они должны с этим закончить, а завтра тоже выйти на картошку.

Так что на пятницу получалось, что в уборке картошки практически полностью будет задействована бригада Лизы в семнадцать девочек-кирпичеукладчиц и три полуафриканки из бригады Сергея Петровича. Еще в уборочной страде решили на подхвате использовать рыбацкую артель Антона-младшего, которой было поручено идти по рядам вслед за копальщицами и собирать картошку в ведра, которые потом требовалось отнести к месту погрузки и высыпать в мешки. Картошку в мешках потом надо будет на УАЗе перевести к месту предварительного буртования, там, наверху у будущего Большого Дома, и выгрузить на землю, после чего рассыпать по месту будущего бурта.

Хотя, черт его знает, по нормативам на ручную уборку следовало, что один рабочий при ручной копке за восьмичасовую смену должен собрать четыре с половиной центнера, то имея в наличии на уборке двадцать человек вполне можно уложиться в течение одного рабочего дня. Правда устанут все просто адски и расчет сделан на взрослых мужчин, а в Лизиной бригаде девочки от двенадцати до пятнадцати лет включительно. Поэтому урезаем осетра вдвое, решил Сергей Петрович, и считаем, что одна сборщица выкопает и соберет за смену не более двух с половиной центнеров, при том, что мешковать картофель будет бригада Антона-младшего, а полуафриканки будут работать на подхвате, таскать мешки и грузить их в УАЗ. Тогда получается, что управиться можно будет за два дня, при этом особо никого не загоняя насмерть.

Немного подумав, Сергей Петрович решил, что работа эта не только тяжелая, но и грязная, а следовательно, поскольку баня в общих чертах уже готова, ее топка просохла, вода и свет подключены, полки и инвентарь изготовлены и даже замочены, то уже сегодня можно и даже нужно производить черновой запуск бани, чтобы там было тепло, была горячая вода и все те кто сейчас как хрюшки извозюкаются при копке картошки смогли бы почистить одежду и вымыться горячей водой в теплых комфортных условиях. В конце концов это баня и суббота для человека, а не наоборот, поэтому если надо, то от жестких правил можно и отойти. Так что, перед тем как идти с Лизой на поле, Сергей Петрович отдал остающимся соответствующие распоряжения и убедился, что его правильно поняли, для того что быть уверенным, что вернувшись с картошки он найдет жарко натопленную баню с ванной полной крутого кипятка.

Копка картошки тоже была не таким уж простым делом, как это может показаться со стороны. И как правильно предвидел Сергей Петрович, она оказалась очень тяжелым и грязным делом. И все кто был занят в этом деле, включая Сергея Петровича, устали как собаки и покрывались коркой глинистой грязи по мере того как неподалеку от въезда на поляну на холме, все увеличивалась и увеличивалась куча свежевыкопанной картошки, выгружали которую по прибытию груженого транспорта работницы Андрея Викторовича, которые ради этого отвлекались от вывоза надробленного известняка. Обед работягам привезли прямо в поле и быстро его прожевав, они снова накинулись на работу. Все же сытная еда немного восполняет силы и после нее возможны дополнительные усилия.

Кстати, Марина Витальевна, которая привезла обед дала Антону Младшему еще одно задание. Ему требовалось выделить пару девочек из своей команды, для того чтобы они обирали с сорванной и отброшенной в сторону ботвы созревшие плоды картошки, похожие на черновато-коричневые миниатюрные помидорчики и не в коем случае их не ели, потому что это есть сильнейший яд. Из этих плодов потом сама Марина Витальевна добудет семена для дальнейшего размножения картофеля. Не исключено, что в самое ближайшее время клан сильно умножится в числе, превратившись в племя, ибо события последнего времени развиваются подобно катящемуся с горы огромному кому снега, на который по пути налипают все новые и новые пласты.

Но все со временем подходит к концу. В данном случае к концу подошел рабочий день, за который картошка была убрана почти наполовину, при этом бурт накрыли пленкой, закидали лапником и присыпали песком – от света. Дальше была баня, без которой Марина Витальевна отказывалась кормить работников и работниц ужином, но Сергей Петрович, как галантный джентльмен, пропустил вперед Лизу с девочками и лишь слушал через дверь все их взвизги и восторженные ахи. Купание в горячей воде для них было настоящим волшебством и достойной компенсацией действительно очень тяжелого труда.

Как только девки закончили плескаться и разрумянившиеся ускакали на ужин, пошел мыться уже сам Сергей Петрович, но для него сегодня этот процесс носил только сугубо утилитарный характер – быть бы только чистым, а вот завтра в семейном кругу он постарается оторваться уже вовсю. Ляля, Фэра, Илин, Алохэ-Анна, дети Илин, Мани и Фэры, а также две новенькие кандидатки в жены – вполне достойная компания для маленького семейного торжества в бане. Ах, да! Последним штрихом дня была ночевка Андрея Викторовича с семьей и псом Шамилем не у себя дома, а в сторожке при печи для обжига известняка. И это потому, что до собранной картошки кабаны тоже весьма и весьма охочи.

9 сентября 1-го года Миссии. Суббота. Пристань Дома на Холме.

Спал эту ночь наработавшийся на картошке Сергей Петрович, что называется как кролик без задних ног. Короче – так что и из пушки не разбудишь. Встав утром, он обнаружил, что все тело затекло и болит, хоть лежи и вообще не шевелись. Но надо было вставать и идти заниматься делами: делать вместе с Андрее Викторовичем зарядку, завтракать, снова, пусть даже и через силу, идти на уборку картофеля, потому что иначе просто никак. Если не делать этого сейчас, то придет зима, которая уже не за горами, осталось до нее месяца полтора и тогда все умрут.

Впрочем аналогично Сергею Петровичу себя чувствовали все, кто принимал участие в картофельной страде и дело тут не в изнеженности и лени Лизиных девочек. Натренированы и откормлены за два месяца они были будь здоров, и выносливость у них тоже была на высоте. Но дело в том, что в процессе уборки картошки в основном принимают участие совсем не те группы мышц, что при кладке кирпича или столярных работах.

Но, наверное, русские слова страда и страдать, не просто однокоренные, а еще и синонимы, поэтому под клич – «надо, Федя, надо» – Андрей Викторович и присоединившийся к нему Сергей Петрович, выгнали полуголых девок из уютной казармы на холодок в серое и сырое утро, после чего погнали их на пробежку, зарядку и прочие водные процедуры, новым местом для которых стал кран на улице возле бани. Даже родную юную жену Лизу не пожалел железный физрук, несмотря на то что она всю ночь стонала и плакала во сне от боли в мышцах. Типа крепче будет, самое главное что питается она хорошо и спит дома в тепле в надежных мужских объятьях.

Но ничего, уже в середине пробежки по маршруту до большого дома (где вчерашние сборщицы картофеля смогли полюбоваться на дело своих рук, сложенное аккуратной кучей) и обратно, потом до керамического завода и уже в конце, через береговой лагерь обратно к казарме, мышцы у девок размялись и разогрелись, а сами они повеселели, потому что впереди была перспектива сытного завтрака из рук Марины Витальевны, а к привыкшим к полуголодному существованию бывшим Ланям и полуафриканкам большего и не требовалось, к тяжелому же труду им было не привыкать.

После завтрака все разошлись по своим рабочим местам, при этом на уборку картофеля впридачу ко вчерашним бригадам Лизы и Антона-младшего вышли еще и девочки-швеи из Лялиной бригады, закончившие обшивать темнокожий контингент. Работать сразу стало легче, работать стало быстрее и веселее. Правда две из девочек Ляли – бывшая Лань Акса и совсем молоденькая полуафриканка Футире-Фрида были беременны и не могли выполнять работу с полной отдачей, но и им нашли тоже дело – помогать Антошиным девочкам отбраковывать резаную и поврежденную картошку, а также отбирать на семена зрелые плоды картофеля.

И снова Марина Витальевна и Сергей Петрович читали девочкам длинную лекцию о том, что картофель это такое растение у которого съедобны только клубни, а все остальное – цветы, плоды, стебли и листья содержат сильнейший яд из-за которого потравить посадки могут только землероющие кабаны, а те же олени ботвой картофеля скорее отравятся, чем чему-то там повредят. Поэтому есть эти плоды ни в коем случае нельзя и нужны они только из-за семян из которых потом вырастет новая картошка. Ну хоть, слава всем Духам, хорошо что народ в каменном веке приучен верить вождям и шаманам буквально на абсолютно-беспрекословном уровне. Сказал шаман Петрович, что это есть нельзя – значит нельзя и точка.

С дополнительной рабочей силой управиться с остатком делянки удалось вскоре после обеда. Правда еще некоторое время ушло на то, чтобы переместившись пешком к будущему Большому Дому, помочь там бригаде Андрея Викторовича с окончательной укладкой бурта, обкладыванием сосновым лапником, укутыванием пленкой и обсыпкой песком, который должен был предотвратить влияние на бурт резких перепадов температуры и влажности. И только потом, когда дело уже было полностью сделано, и усталые, но возбужденные девки Ланей и полуфриканок большой гомонящей толпой направились к своей казарме.

Это было невиданное чудо, еще ни один клан не мог похвастаться такими большими запасами на зиму, и ведь это без учета немалого количества запасенной вяленой рыбы, наловленной бригадой Антона-младшего, а также сушеных грибов, ягод и прочих даров леса, которые как это и положено в дикой местности с началом осени буквально повысыпали из-под всех кустов. А ведь впереди еще ход лосося и обещанная Андреем Викторовичем с началом заморозков облавная охота на кабанов и возможно оленей. Что еще нужно юной первобытной женщине для счастья, когда у нее есть теплая уютная пещера без сквозняков, битком набитая кладовая, по настоящему умная Мудрая женщина и надежные подруги на которых можно опереться в трудную минуту?

Конечно же в таком случае юной первобытной женщине был нужен мужчина, который был бы рядом, обнял бы ее, поцеловал, распластал обнаженную на шкуре и в сладкой муке соития сделал бы ей ребенка. Всем девочкам в Лизиной и Лялиной бригаде (за исключением Дары и Мары у которых это и так уже было) хотелось бы для себя именно такой судьбы и хотелось бы, чтобы рядом был не мальчик-ровесник, еще не знающий и не понимающей жизни, а надежный и солидный мужчина, вождь и учитель, который научит, покажет утешит и защитит.

Тем более что в клане Огня неоперившихся юношей считай что и вообще не было. Гуг, Сергей-младший и Валера в понимании этих девиц были уже солидными семейными мужчинами с определенным положением в обществе и сложившимся авторитетом. Ну и что, что они так молоды, зато многого успели добиться, причем почти исключительно собственными силами и талантами. Но все наивысшие котировки в этом плане были у двух вождей: Сергея Петровича и Андрея Викторовича. Антона Игоревича девки считали мудрым и добрым старейшиной, любили как родного дедушку, но все же отводили ему место в стороне от пылающего ярким пламенем брачного костра. Немолод все-таки человек, не каждый старейшина в местных кланах способен дожить до такого возраста и сохранить ясный ум и твердую память. Ему и Марины Витальевны с красавицей Нитой хватит по самые уши, тем более что последняя после рождения Игорька расцвела и похорошела, ну хоть пиши с нее икону Девы Марии собственной персоной.

Но все же вожди помоложе были вне конкуренции как возможные женихи и одновременно недоступны, по той причине, что уже показали, что будут брать в жены только вдовых «старушек» от восемнадцати лет и старше. А это несправедливо. Молодые тоже по старой привычке торопились жить, чувствовать, любить и ощущать себя любимой, потому что смерть все время стоит рядом с ними и в любую минуту может забрать их молодые жизни, вместе со всеми маленькими радостями. Еще их возбудило зрелище прощения полуафриканок, когда те оптом предложили шаману Петровичу взять их всех в жены, а тот, сам того не ведая, выдал им предварительное согласие.

Поэтому среди молодых оторв, находившихся в том промежуточном возрасте, когда они уже не девочки, но еще и не девушки, уже давно начал зреть заговор. Им казалось, что если они придут и сами себя предъявят Петровичу и его женам во всей своей юной красе и силе, то, конечно же, им не будет отказа. А то уже и грудь начала наливаться двумя отчетливыми выпуклыми буграми, и волос на лобке закурчавился, а любви все как не было, так и нет. А природа-то торопит и требует свое. Имена этих чересчур активных девиц из племени Ланей: Сэти, Липа, Кара, Мика и Мату. Свой демарш, они назначили именно на сегодня, на тот момент когда Сергей Петрович пойдет в баню со своими женами. О назначении этого заведения девочки примерно знали, а чего не знали, о том догадывались.

Но об этом позже, потому что тем временем среди вождей разгорелся еще один спор и касался он условной семьи Антона-младшего. Если считать их настоящей семьей, то их надо пускать в баню на общих правах и чуть ли не в первых рядах, потому что рыболовецкая артель Антоши – коллектив заслуженный и уважаемый, вносящий на прокорм очень значительную долю всего продовольствия. И все это никак не зависит от того, по сколько лет исполнилось ее членам. С другой стороны, все же этому мальчику и восьми его девочкам-женам еще очень далеко до совершеннолетия, даже по местным обычаям, весьма либеральном в этом смысле. И признавать их хотя бы настоящими женихом и невестами будет неправильно хотя бы в этом смысле. Тогда и другие дети захотят того же, а это уже будет полный разврат.

На первой позиции изначально стоял шаман Петрович, на второй Марина Витальевна, в первую очередь заботившаяся, чтобы в клане Огня не было слишком ранних беременностей. Черт с ними, с добрачными и внебрачными, клан будет кормить всех детей, и дурного слова не скажет их матерям. Но ранних беременностей, которые заставляют девочек преждевременно стариться и загоняют их в могилы раньше срока, среди девиц, являющихся членами клана быть не должно. В семье Антона-младшего Витальевна видела именно эту угрозу здоровью его жен-девочек и сражалась с ее существованием как могла.

Правда, если пойти по такому пути, то надо будет признать, что все клятвы и обещания, данные в свое время шаману Петровичу, были даны понарошку и не имеют никакой юридической и сакральной силы. И вообще, в нашем прошлом империи рушились по куда меньшему поводу, когда власть давала понять, что ее обещаниям совершенно нельзя доверять и она с легкостью дает слово и тут же с той же легкостью забирает его обратно. Именно поэтому и с учетом заслуг Антона-младшего ему было дано право самостоятельно сходить в баню со своими женами-невестами под его честное слово, что они ограничатся только совместной помывкой и ничем более, по тем причинам, которые ему уже были изложены ранее. В любом случае, если что-то случится, то вода в попе у девок не удержится, и все и во всех подробностях в самое ближайшее время будет известно всем их подружкам, а значит и, соответственно, Ляле, Лизе, Сергею Петровичу и Андрею Викторовичу.

– Да, Сергей Петрович, – горестно вздохнув, ответил Антон-младший, – я все понимаю и постараюсь, но…

– Но, – сказал Сергей Петрович, – ты «этого» не хочешь, но зато хотят твои невесты, и ты боишься, что не сможешь их от этого удержать?

– Примерно так, Сергей Петрович, – пожав плечами, ответил Антон-младший, – я понимаю, что нам еще рано этим заниматься, но разве ж девчонкам это объяснишь? Особенно эти черненькие, все пристают – покажи, да покажи. Хотя мне с ними со всеми очень хорошо… Вот.

– Ну если тебе с ними хорошо, – оглянувшись по сторонам сказал Сергей Петрович, – и ты с ними не ссоришься, то это значит, что мы тогда все сделали правильно. Ведь мир в семье – это залог ее крепости. Но в любом случае ты должен помнить, что вся ответственность за последствия лежит именно на тебе, как на мужчине. Понимаешь?

– Понимаю… – вздохнул Антон-младший, – и надеюсь, что все обойдется. Я им уже несколько раз говорил о том, что нам еще рано этим заниматься, но все равно они ничего не понимают и все время говорят только о своем.

– А ты говори только о своем, – сказал Сергей Петрович, – а еще лучше постарайся, чтобы они занялись друг другом. Ведь их восемь, а ты один и все равно тебя на всех не хватит. И вообще, такие забавы – это все же лучше, чем мыться с мальчиками, очень многие после этого пошли по кривой дорожке. Ну ладно, Антоша, ступай и помни, что мужчина – это звучит гордо.

В общем, этот разговор состоялся еще утром, а тем временем банный день в клане Огня (вот еще одно новое явление) продолжался своим чередом. Первыми, почти сразу после обеда, это священное место посетили Антон Игоревич, Марина Витальевна и Нита. Впрочем, старейшина клана довольно скоро начал говорить, что такой пар вреден его старым костям, оделся и куда-то ушел. Впрочем полчаса спустя, когда Марина Витальевна и Нита (которой эта жаркая забава вождей чрезвычайно понравилась) хорошенько еще раз распарились, отхлестав себя вениками по самое не могу, Антон Игоревич вернулся, гоня перед собой трех женщин бывшего клана Лани и четырех полуафриканок своей кирпичной бригады – всех тех, что еще не были замужем и пока даже не заневестились.

– Вот, – сказал он Марине Витальевне, – принимай, жена, пополнение. Отпарить и помыть по полной программе, чтоб все скрипело и трещало по швам.

Вот так Марина Витальевна записалась в банные инструкторы, показав женщинам, как правильно и со вкусом предаваться настоящей забаве вождей. Тем в основном понравилось. Жительницы холодных по нынешним меркам краев, они смогли по достоинству оценить весь тот жар и пар, который дает настоящая, пусть и самодельная, русская баня, особенно если плеснуть на раскаленную каменку ковшик воды. А березовые и дубовые веники, а лыковое мочало и пенистое, пусть и жидкое мыло? Ух ты! Человек по сути своей существо чистоплотное, и исключения, вроде монголов, тут только подтверждают правило.

После семьи и сотрудниц Антона Игоревича в баню по очереди пошли все те женщины, что не имели еще своих семей и в то же время не были заняты на картошке. Потом их место занял боевой отряд Антона-младшего, которого ради такого дела пораньше отпустили с буртовки. Вроде там все обошлось без эксцессов, но девки вышли из бани чрезвычайно довольные, чувствовалось, что им понравился как банный процесс, так и то, что они наконец рассмотрели у своего будущего господина и повелителя.

Потом одна за другой через баню быстро проскочили «молодые» семьи Сергея-младшего, Валеры и Гуга, причем последнему на пальцах пришлось довольно долго объяснять, что можно, а чего нельзя делать, пойдя в баню. Но в результате процесс понравился всем. И самому Гугу, который обнаружил в себе талант париться до потери пульса, и его молодым женам, несмотря на то, что тем несколько раз пришлось с писком выбегать в предбанник, спасаясь от чересчур уж горячего пара. Впрочем, и все остальное им тоже понравилось. Вышли они из бани все шестеро в обнимку: сам Гуг, три его жены и две невесты, распаренные и умиротворенные и сразу было видно, что через девять месяцев в этой семье появится как минимум одно пополнение, начало которому было положено во время этого похода в баню.

После молодых настала очередь вождей, и хоть было уже достаточно поздно, но решили сделать так – сперва Лиза заходит в баню и наскоро показывает совсем молодым незамужним девкам своей и лялиной бригады, как надо правильно мыться. Это потому, что картошка дело грязное, а девки свое все же заслужили ударным трудом. Потом девки уходят спать, и на их место к уже готовой Лизе приходит Андрей Викторович с семейством и парится до потери пульса. И только потом, уже поздно, часов девять или полдесятого в баню идет Сергей Петрович со всеми своими, но зато их оттуда уже никто не будет гнать – сиди хоть до полуночи.

Вот так оно и вышло, но с небольшими поправками, внесенными пятью молодыми авантюристками. Сергей Петрович, усталый, грязный, но в общем довольный собой, (потому что сегодня были завершены сразу два этапных дела – баня и картошка), зашел не спеша в предбанник, разделся, подкинул в топку сухих горбылей, да так, что пламя яростно загудело, нагоняя пар до нормы, потом дождался, пока полностью разденутся его две невесты, жены, и дочери Фэры, а потом они все вместе прошли в парилку. Пока Илин с помощью Ляли готовила в шайке побольше тепленькую воду для купания своей годовалой дочки Мули, Фэра, с помощью Сергея Петровича, Алохэ-Анны и крепких слов, мочалкой, мылом и горячей водой намывала своих семилетних дочерей Сипу и Коту. Девочки визжали, вертелись и протестовали как могли, но мать была неумолима. Пусть мыло отчаянно щиплет глаза, но голову, как и все остальные места, надо мыть тщательно-тщательно – и никаких гвоздей.

Тем временем Мани и Ваулэ-Валя, присутствующие на этом празднике жизни на правах гостей, сели на лавку поближе к двери и смотрели на то, как шаман Петрович в бане руководит своим голым женским коллективом. Но долго ли, коротко ли, Мули была искупана, вытерта и завернута в меховые пеленки, Сипа и Кота надраены до блеска, одеты и вместе с Мули отправлены домой с распоряжением подкинуть дров в очаг кана и, не дожидаясь взрослых, ложиться спать, после чего эти самые взрослые остались наедине с баней и друг другом.

– Ну, моя дорогая, – сказал шаман Петрович, обращаясь к Алохэ-Анне, как только в предбаннике хлопнула тяжелая дверь, – помнишь, как я тебе обещал, что буду мучить тебя в этой бани при помощи пара, горячей воды и березовых веников?

– Я помнить, о великий шаман, – ответила Алохэ-Анна, потянувшись как большая кошка, – и я снова повторить, что ты очень приятно меня мучить и я всегда этому рад. Я готов, говори что надо делать?

– Да, – с улыбкой добавила Фэра, – ты наш муж и начальник и мы хотеть чтобы ты наказать нас тоже. Мы ждать твой приказ, шаман Петрович.

– И мы тоже, – сказала Илин, хрупкая как тростиночка, – просит наказать я, плохо себя вести. Пожалуйста.

– Так-с, Лялечка, – сказал шаман Петрович, посмотрев на свою самую первую и самую главную жену, – кажется у нас имеет место бунт на корабле. Ну что – накажем негодяек?

– Накажем, мой добрый господин, – кивнула Ляля, взяв в руки мочалку и пластиковую бутылку из-под масла, в которую было налито мыло, – Но только сперва их всех нужно хорошенько вымыть, особенно вон ту, которая перемазалась с ног до головы.

– Да, моя добрая госпожа, – ответил Сергей Петрович, вооружившись тем же самым что и Ляля, – вы как всегда правы, Мыть, мыть и еще раз мыть, именно для этого мы сюда и пришли. А ну, грязнуля Анна, немедленно ложись на средний полок и мы с Лялей будем отдраивать тебя до скрипа, до блеска.

– Моя ложиться! – сверкнула белыми зубами Алохе-Анна и вытянулась на полке, высоко оттопырив высокую шоколадную попку.

– И так, – сказал Сергей Петрович, – цели определены, средства в наличии – за работу товарищи. И вы, две лентяйки, берите мочалки и тоже подключайтесь к работе, взаимопомощь наше все.

Не прошло и пяти минут, как смуглая пантера, крепко зажмурившая глаза, оказалась скрыта под плотным белым сугробом пахнущей сосновой хвоей крепкой мыльной пены, взбитой сразу четырьмя мочалками. Потом, когда Алохе-Анна перевернулась на спину, чтобы подставить под мытье вторую половину своего тела, то Ляля, Фэра и Илин, продолжили надраивать ее своими мочалками, а Сергей Петрович отошел в сторону и в большой шайке стал готовить воду для покатушек, смешивая побулькивающий кипяток из ванны с холодной водой из-под крана. По замыслу, вода должна была быть такой горячей, чтобы едва терпела рука. Впрочем, совсем рядом стояла вторая шайка, в которой была набрана чистая вода прямо из скважины имевшая среднегодовую для данной местности температуру в пять с половиной градусов Цельсия.

И вот, Алохэ-Анну поднимают с полка, ставят вертикально, говорят вытянуть руки по швам и Сергей Петрович, с натугой поднимает нее шайку с горячей водой вверх и без предупреждения (глаза-то от мыла зажмурены) выливает на голову Алохэ-Анны. Отчаянный вопль, больше от неожиданности, чем от боли, поскольку вода не настолько горячая, чтобы обжигать. Не успевает женщина перевести дух, как на нее обрушивается теперь уже поток ледяной воды и снова отчаянный крик и тишина.

– Ну вот и готово, – сказал Петрович, оглядывая дело своих рук, – вроде стало посветлее. Аннушка-то у нас, оказывается, настоящая королева.

– Не королева, – прищурившись ответила Ляля, – а великолепная богиня. Уитни Хьюстон нервно курит в сторонке.

– Уитни Хьюстон, – ответил шаман Петрович, – по сравнению с Аннушкой просто старушка, ей уже было под пятьдесят, а она все хорохорилась. Нет, моя жена куда лучше.

– А я и говорю, – сказала Ляля, – что лучше.

– Да, шаман Петрович, хорошо. – сказала Алохэ-Анна, разведя руки в стороны, – Я два раза умирать и все равно живой, а теперь моя как птица – летать и летать. Даже очень хорошо.

– Ну вот и хорошо, Аннушка, – сказал Сергей Петрович, – но только ты не расслабляйся, это было еще не наказание, а подготовка.

– Я готов наказание, – сказала Алохэ-Анна, – Что делать дальше?

– А дальше, – сказал Сергей Петрович, – мы будем готовить к наказанию Фэру и ты Аннушка будешь нам помогать. А ну ложись, негодница, и только посмей мне пошевелиться.

Впрочем процесс мытья Фэры описывать абсолютно бессмысленно, поскольку отличался он от помывки Алохэ-Анны только тем, что богиня из под сопровождавшихся двойным криком покатушек вышла не шоколадная, а белая с розоватым оттенком на тех местах где бедра и грудь были прикрыты топиком и юбочкой, и чуть загорелым во всех остальных. Кроме того, вместо короткой мальчишеской стрижки как у Алохэ-Анны, волосы Фэры заплетались в косу, сзади достигавшую колена и эту роскошь потребовалось отдельно мыть и вычесывать. После Фэры, точно той же процедуре мытья и окатывания подверглись сперва Илин, потом Ляля и лишь затем шаман Петрович. Единственно чем отличалась его церемония от церемоний его жен – при окатывании ему пришлось сидеть, так как он был слишком высок ростом для своих жен, а шайку с водой над его головой вдвоем поднимали Алохэ-Анна и Фэра.

Откинув назад мокрые волосы, Сергей Петрович посмотрел на своих так называемых невест, забившихся в сторонку и с некоторым испугом, наблюдавших за происходящим. Женщин сначала трут с мылом, как какую-то тряпку при стирке, потом обливают водой, отчего они два раза кричат, как будто их убивают, но вместо этого все равно остаются живыми-здоровыми и даже благодарят. Непонятно!

– Ну, что женщины, – спросил великий шаман, – вы согласны выходить за меня замуж или нет? Если согласны, тогда мы тоже вас будем мучить, а если нет, то уходите и больше не возвращайтесь.

– Лучше мучить, – обреченно вздохнула Мани, а Ваулэ-Валя только скромно кивнула головой, давая шаману Петровичу свое согласие.

Впрочем, пока их мучить никто не собирался, просто их тоже вымыли с ног до головы, как и всех прочих, после чего в бане мытье, как таковое закончилось и начались развлечения. Ляля принесла из предбанника несколько березовых и дубовых веников, бросила их в шайку и ковшом набрала в последнюю кипятка из ванны. Пока Ляля возилась с вениками Сергей Петрович набрал полный ковш воды и сделав полшага в сторону, чтобы не попасть под выхлоп, плеснул эту воду на раскаленную каменку. У женщин разом перехватило дыхание, их будто ударили горячим кулаком в грудь и живот. Не успели жены и невесты Петровича перевести дух, как тот взял в руки веник, вручил второй Ляле, после чего, посмотрев на Алохэ-Анну, приказал ей лечь на средний полок опять попой вверх… И значится, у них с Лялей, понеслась работа вениками в четыре руки. И если в начале Алохэ-Анна с непривычки вскрикивала от боли, то чуть погодя, когда ее разобрало, эти крики боли сменились темпераментными стонами наслаждения.

Потом, место Алохэ-Анны заняла Фэра, после нее Илин, а вот когда увлекшиеся банными процедурами домашние Сергея Петровича собрались полосовать вениками Лялю, которой на третьем месяце еще пока можно было все, в этот момент в предбаннике раздался шорох и шушуканье, потом дверь туда приоткрылась и на пороге появились пятеро полностью обнаженных юных хулиганок, как раз задумавших предложить себя Сергею Петровичу. И смех и грех. Картина маслом – пролетела птица Обломинго.

Не успел Сергей Петрович раскрыть рот и грозно спросить, – «Чего вам тут надобно, девки?» – как вдруг, все пятеро разом взмолились нечеловеческими голосами, перебивая друг друга, – Ну возьмите, меня замуж, шаман Петрович, я вам очень сильно пригожусь. Я красивая, молодая и сильная, буду любить вас горячо и страстно. Ну возьмите меня, пожалуйста!

Сказать что шаман Петрович обалдел это ничего не сказать. Собирался, понимаешь, заняться любовью со своими женами, вымыл их для этого, отпарил паром, обработал веником и только-только приготовился употреблять с ними сладкое, как тут вламывается группа несовершеннолетних сцыкушек, лет по четырнадцать-пятнадцать от роду и требует к себе такого же непосредственного внимания.

– Значит так, девушки, – немного рассерженно сказал Сергей Петрович, хотя в душе эта ситуация его потешала, – Вы же знаете, что в нашем клане прежде чем женщина предложит себя в жены мужчине и наоборот, на это должно быть дано разрешение Мудрой женщины и одобрение женсовета. Есть у вас такое разрешение и такое одобрение? Я вижу, что нет. Тогда идите и без разрешения ко мне больше не приходите. И запомните мои слова – тот кто рвет с яблони незрелые яблоки для того чтобы их съесть, тот дурак, потому что от них обязательно будет болеть живот. А тот кто рвет их ради забавы, не собираясь съедать, тот просто подлец, потому что позднее мешает людям насладиться вкусом и ароматом спелых яблок. На этом все, девочки – до свиданья!

– Но, Петрович, – проныла Сэти, как самая главная заводила, – мы все тебя любить и хотеть за тебя замуж, честно, честно. Ты такой красивый, сильный, умный и добрый. А за других мужчин мы замуж не хотеть. Тот молодой, который Серега, хотеть меня щупать, но я стукнуть ему в глаз и сказать что буду жаловаться его начальник главный охотник Андрей Викторович. Тогда он уходить и больше не возвращаться. Ну, пожалуйста, ты взять нас своя женщина! Вот как Ляля, как Фэра, как Алохэ-Анна, как Илин. Мы красивый. Мы сильный. Мы умный. Мы ласковый. Мы тебе все делать.

Вот и смех и грех, пристали как банный лист, что не отдерешь. Петрович окинул свое обнаженное тело придирчивым взглядом. Не Аполлон, конечно, но накопленный в плавании жирок за два с половиной месяца совершенно ушел, оставив подтянутый живот, довольно широкие плечи, и сильные руки без которых не поработаешь с инструментом. Ноги правда подкачали, но ему на большие расстояния ходить и не надо, не кривые, не тонкие как палочки, и то ладно. Правда немного волосатые, но это приемлемо, по крайней мере женам нравится, вон трутся возле него все четверо как кошки.

Потом Петрович посмотрел на нахалок, посмевших так нагло и так самовольно вмешаться в расписанную лет на пять вперед брачную политику. И как назло девки-то они все перспективные, спортсменки, комсомолки, передовички производства, да и просто красавицы и что ты хочешь делать, но хотят они за него замуж и все. Кстати, теперь понятно на какой сук ночью напоролся Серега и чему так ехидно улыбается Катька. Нет, наказывать девок нельзя ни в коем случае. Будет только хуже. Но и замуж их тоже сейчас брать никак нельзя, тогда рухнут все с таким трудом установленные барьеры. Да и замужество это будет очень ненадолго, потому что не пройдет и года и по местной статистике придется хоронить как минимум двоих из этой пятерки. Витальевна его убьет, тем более что на всех пятерых у Петровича уже есть некие далеко идущие планы, только дайте закончить с лихорадкой подготовки к зиме и посадить детишек за парты. Но что делать с ними прямо сейчас?

– Знаешь, Петрович, – вдруг сказала Фэра, – это очень хороший-хороший девочка. Но ты говорить, что мы теперь жить долго-долго и тогда им рано быть твоя женщина. Тогда ты давать им обещаний, как маленький Антоша давать обещаний свой девочка. Две зимы, три зимы обещаний, потом он стать твой женщина, если не думать про другой…

Сергей Петрович немного подумал, а потом кивнул.

– Да, девочки, – сказал он, – вы согласны с моей женой Фэрой? По другому все равно никак не получится, потому что вы еще слишком маленькие и Марина Витальевна не разрешит вам стать моими женами.

– Да, – закричали все пятеро, – мы согласна, мы очень согласна дать обещаний. Ну, пожалуйста, Петрович. Делай так.

– Хорошо, – сказал Сергей Петрович, – а теперь идите и никому не говорите, что вы здесь были, а то у меня будет много-много головной боли.

– Погодить Петрович, – неожиданно сказала Фэра, – этот негодяйка обязательно надо наказать. Пусть он ложится сюда, а мы с Анна будем их мучить, как ты с Ляля мучить нас. Пусть они знать, что такое быть женщина шамана Петрович и не хотеть больше в наш семья. Потом он идти спать, а мы делать тут сладкое. Сэти, плохой девочка, идти и ложиться сюда, или идти прочь и больше никогда не приходить к нас…

Ну куда девки денутся голые из бани и пошли и легли и были хорошенько пропарены, отхлестаны вениками, напоены настоем из трав, совместное творчество Фэры и Марины Витальевны, и отправлены в казарму спать, потому что было уже поздно, а семья Сергея Петровича наконец-то предалась самым главным банным развлечениям, в надежде на то, что их больше никто не побеспокоит.

Вот так закончился первый банный день в клане Огня. На будущее, вожди решили, что поскольку баня маленькая а попариться вволю и не торопясь хочется всем, то у каждой из шести семей будет свой день недели, а воскресенье будет отдано детям, незамужним девушкам и «семейству» Антона-младшего.

10 сентября 1-го года Миссии. Воскресенье. Пристань Дома на Холме.

Проснувшись утром, Сергей Петрович обнаружил, что температура за ночь упала ниже нуля, в лужицах под ногами похрустывает ледок, а в атмосфере при ясной погоде, осложненной незначительной дымкой, господствует ледяной пронизывающий северный ветер, доносящий даже далеко на юг холодное дыхание Великого ледника.

– Первый привет от Снежной Королевы, – подумал Петрович, – однако, здравствуйте, сударыня Зима. Вовремя мы одели наших черненьких во все теплое – судя по всему, в ближайшее время ждут нас новые климатические испытания. И хоть шалаши-вигвамы всем хороши – и ветром не продуваются из-за кожаной покрышки, и тепло неплохо держат – но все же они не годятся для по-настоящему холодной погоды – пора-пора, давно пора принимать в эксплуатацию общежитие, а то мы здесь все в скорости померзнем, хоть просись к девкам в казарму на постой…

Так что после завтрака Сергей Петрович отослал часть своей бригады выгружать из обжигательной печи известняк (благо он уже остыл и с кипелкой девки успели управиться), а сам направился на стройку – стимулировать работы по общежитию и столовой, где тоже все было в разгаре. Завтракать под навесом на пронизывающем холодном ветру было не очень неуютно, и Петрович опасался, что таким вот макаром кто-нибудь может застудить себе почки – а это уже будет хуже некуда. Поэтому львиная часть (примерно три четверти) бригад Сергея Петровича и Лизы работала именно на столовой – там уже был возведен каркас, и теперь требовалось закончить кладку стен -и в первую очередь северной, чтобы не задувал этот дурацкий сквозняк, но сперва все же требовалось перекрыть крышу.

Сергей Петрович подумал о том, что, собираясь в этот каменный век, он даже и не представлял себе, какой масштаб примут их работы. Проект маленького домика на десяток человек, дарующий им комфорт и покой, показался ему наивной утопией – и если бы на все это потребовалось закупать материалы еще там, дома, то они никогда бы не тронулись с места. Во-первых, в плане финансов это едва ли можно было потянуть, а во-вторых, в этом случае потребовался бы корабль гораздо больше и вместительнее их «Отважного» – и эта махина, конечно, никогда и ни за что не прошла бы по речной системе балтийского стока, а также по изобилующей отмелями Великой реке, неизвестной ни одному лоцману. Это им повезло, что проскочили, хотя в этом везении есть и доля трезвого расчета, потому что поморские кочи как раз и предназначались для таких сложных путешествий. Вздохнув, Сергей Петрович решил, что раз уж все идет весьма неплохо, то не стоит жалеть о содеянном, а стоит делать то, что должно делать, и пусть свершится то, что им суждено.

Кстати, ближе к обеду в бригаде Лизы случился маленький переполох, и его виновницами были пятеро маленьких оторв, вчера нелегально добывших себе статус невест Сергея Петровича. Когда девки вспоминали о том вечере, то у них краснели щеки, начинало чаще биться сердце, а между ног становилось жарко и мокро. Нет они как были, так и остались девушками; но вот сама банная процедура, «настоящая», как они ее назвали (в противовес торопливой помывке теплой водой), – с вениками, паром, окатыванием холодной водичкой, и снова вениками с паром – произвела на них неизгладимое впечатление, впрочем, и жены Сергея Петровича, которых они раньше считали старухами, поразили их не меньше.

Какие там старухи – настоящие красавицы, сильные, ладные, с гладкой кожей, большими, лишь слегка отвислыми грудями и развитыми мускулами, так красиво играющими под кожей в банной полутьме. Понятно, почему шаман Петрович, совершивший с Фэрой и Алохэ-Анной такое волшебство, отказался брать в жены их, молодых девочек, сказав, что они должны еще подрасти. Каждой девочке или женщине хочется быть такой уверенной в себе, такой красивой и величественной, любящей и любимой, как эти счастливицы.

Нет, девки никому не рассказали о том, что произошло там, в бане – слишком уж это было значительным и личным – поэтому они, все пятеро, не сговариваясь, решили держать это в тайне. Но, как водится, были свидетели (точнее, свидетельницы), которые видели, как эти пятеро поднялись с нар и вышли из казармы, знали, куда они ходили и когда вернулись; дальше было только дело времени, которое потребовалось для того, чтобы нервный ревнивый слух (а то как же – на месте этих пятерых хотела оказаться любая) дошел сперва до Лизы, а потом и до Марины Витальевны.

Гром по этому поводу был вместе с молниями. Правда, Петровича, как и его жен, к этой разборке поначалу не привлекали – что было откровенной ошибкой и лишним недоверием. Просто Марина Витальевна взяла всех пятерых ослушниц, изрядно напуганных таким оборотом событий, и отвела их в ту же баню (по причине рабочего для умеренно натопленную для наличия горячей воды), где и провела их полный гинекологический осмотр. Результат, естественно, оказался полностью нулевым, ибо еще никто не лишался девственности, просто попарившись в бане. Почесав в затылке, Витальевна наконец догадалась отпустить плачущих девочек и вызвать к себе Лялю, чтобы получить информацию из первых рук.

Так уж получилось, что по пути Ляля встретила рыдающих девочек и резко передумала идти к Витальевне, считая, что в намечающемся скандале (а ведь за своих надо заступаться) против главы женсовета у нее будет совершенно недостаточно веса. Вместо этого она взяла девочек и пошла с ними на стройку к Петровичу, который как раз возился на крыше столовой, стремясь успеть полностью закончить кровлю до заката. Фэра, этот местный гидрометеоцентр, сказала, что по всем приметам – не завтра, так послезавтра начнутся затяжные дожди, и тогда по-настоящему сухой погоды они не увидят уже до будущей весны.

Увидев Лялю и плачущих девочек, Сергей Петрович слез с крыши и начал задавать вопросы, все больше хмурясь по мере получения ответов. Уже через минуту от его спокойного рабочего настроя не осталось и следа. В конце концов это его будущие невесты – ему и разбираться с нанесенной им обидой. А обида была. У Сэти щека припухла и покраснела, ибо девочка, привыкшая к уважительному отношению к себе, посмела возражать Великой и Грозной Мудрой Женщине – и получила за это в запале пощечину. А рука у Витальевны ой какая тяжелая, и характер тоже не легче. Поздняя беременность протекала довольно тяжело, и у женщины случались сильные перепады настроения.

С учетом всего этого – в первую очередь беременности Марины Витальевны, а еще нежелания выносить сор из избы – Сергей Петрович решил не скандалить, а постараться спокойно разобраться в произошедшем. Да и негоже это для мужчины скандалить с чужой женой – «западло», как выражаются в неофициальных кругах. Поэтому, предварительно успокоив, Петрович отпустил девочек, пообещав им, что сам во всем разберется. Потом, взяв под руку Лялю, он быстрым шагом направился в береговой лагерь, по дороге стараясь смирить свой гнев. А гневаться на Витальевну было за что. Она мало что ударила девочку, даже не являвшуюся ее прямой подчиненной – она сделала это в порыве гнева и дурного настроения, находясь в плену ложной информации, даже не пожелав выслушать ни Сэти, ни ее товарок.

Дело в том, что слух, пошедший по женскому «опчеству», был весьма далек от истинного положения дел – да он и не мог быть правдивым, поскольку участники событий о них не распространялись, и все детали, которые достигли ушей Марины Витальевны, были выдуманы сплетницами в меру собственной испорченности и темперамента. Одно это ее и извиняло, но все же не до конца. Марина Витальевна баба взрослая, что такое сплетни в женском коллективе, должна знать не понаслышке, и потому раздавать оскорбления, а тем более размахивать руками, не выяснив подробностей из независимых источников, было с ее стороны непростительной глупостью и серьезным проступком. Немного остыв, она и сама это поняла; и когда увидела, что Ляля идет к ней не одна, а со своим мужем, то испытала истинное облегчение. Это перед Лялей ей извиняться было стыдно и невместно, а вот перед Великим Шаманом Петровичем – совсем наоборот, тем более что он сам не давил, не размахивал руками, и не орал дурным голосом. Не такой он человек. В любом случае, Витальевна была кругом виновата, и эту вину надо было искупать. В первую очередь перед Сэти за несправедливую пощечину, но и перед остальными девочками за нанесенные им оскорбления – тоже. Если бы даже та сплетня (а точнее, донос) подтвердилась, и событие, прошу прощения, разврата имело бы место – то в этом случае наказание девочкам могло быть вынесено только после обсуждения на женсовете, и только решением Совета Вождей. В противном случае получается чистейшей воды самоуправство.

– Придется тебе, Витальевна, – сказал в конце Петрович, – извиниться перед девочками за твою неумеренную резкость и грубость. А за пощечину ты должна будешь сделать ей подарок – лучше всего одну из тех безделушек, которые так милы девичьему сердцу. Вот такую я на тебя наложил епитимью, и не как жених этих девочек (это еще бабушка надвое сказала, моими они женами станут или чьими-нибудь еще), а как шаман нашего клана, который должен решать вопросы обиды и воздаяния.

– Я все понимаю, Петрович, – вздохнула Марина Витальевна, – и сделаю все по твоему приговору. Есть у меня посеребренные сережки с синими камушками, вроде бы бижутерия, но очень миленькая. Как раз к глазам твоей Сэти. Но скажи мне, почему ты дал девкам это дурацкое обещание? Что, нельзя было обойтись без него? Теперь каждая вшивая шантажистка полезет в баню к тебе или к Викторовичу, чтобы таким путем удачно выскочить замуж. Греха потом не оберешься…

– Не полезет, – ответил Сергей Петрович, – дело в том, что когда ко мне и к моим женам вломились Сэти и компания, это было не запрещено. Ну не догадался я наложить табу на подобные авантюры, каюсь. Но сегодня, аккурат после обеда я объявлю, что лавочка закрыта и что заявки о большой и чистой любви надо подавать только через женсовет, а в самовольном порядке это явление наказуемо. Например, пожизненным табу на замуж.

– Пожизненное табу – это слишком жестоко, – снова вздохнула Марина Витальевна.

– Пожизненное табу, – сказал Сергей Петрович, – можно будет в любой момент снять. Ну, в смысле – как только мы убедимся, что наказанный исправился. Но для этого надо будет очень сильно постараться. Ты мне лучше скажи, кто это у нас там такой бдительный, что сделал тебе этот ложный донос, расписав то, чего не было, да и быть не могло? Ведь если не скажешь, я эту ретивую доносчицу найду сам, своими шаманскими средствами, и тогда все будет только хуже.

– А может, не надо, Петрович? – жалобно спросила Марина Витальевна, – ты ведь их накажешь – а получится, будто это личная месть, и выйдет нехорошо…

– Ничего подобного, – возразил Петрович, – ведь я накажу их не за то, что они сообщили тебе о визите девочек к моей семье в баню (это чистейшая правда), а за то, что напридумывали себе дурацких подробностей, что было уже полной ложью. Если мы позволим развиться этому явлению (а коллектив у нас преимущественно бабский, склонный к таким вещам), то мы утонем в интригах и уже никогда не сможем отличить правду ото лжи. Ложь в нашем обществе, моя дорогая Мудрая Женщина, никогда не должна приносить дивидендов – а только самое строгое наказание. В то же время правда должна вознаграждаться и восхваляться, какой бы горькой и неприятной она ни была.

– Хорошо, – кивнула Марина Витальевна, – я назову тебе их имена, но только пообещай, что наказание будет суровым, но не жестоким.

– Обещаю, – торжественно произнес Сергей Петрович, – я и жестокость – понятия несовместимые.

Так и произошло. Перед обедом, в присутствии всего клана, сперва Сергей Петрович публично вынес свой приговор, потом Марина Витальевна так же публично извинилась перед напрасно оскорбленными девочками и принесла Сэти виру – те самые посеребренные сережки с синенькими камушками. Сказать, что девочка была обрадована – это значит ничего не сказать. Несправедливость была исправлена, правда восстановлена, а ей досталась вещь, которая по статусу приближала ее к уровню вождей. Печалило Сэти только одно – у нее не были проколоты уши, и носить эти серьги, подтверждая свой статус она не могла. К тому же на ее одежде отсутствовали карманы, (они еще не были изобретены), и серьги очень легко могли потеряться. Но тут на помощь девочке пришла старшая и любимая жена Сергея Петровича – красавица, спортсменка и просто комсомолка. Ляля забрала у Сэти серьги, сунула их в нагрудный карман и сказала, что прокалыванием ушей они займутся сразу после обеда, и если девочка согласна немного потерпеть боль, то ей потом будет удовольствие на всю жизнь. Забегая вперед, надо сказать, что так они и сделали, и на рабочее место невеста Сергея Петровича пришла донельзя довольная, поблескивая подаренными серьгами – чем вызвала страшную зависть товарок.

Итак, закончив с компенсацией за несправедливое и самовольное наказание, шаман Петрович перешел к вопросу возмездия за ложный донос. Из общего строя были вызваны несколько девочек – одна бывшая Лань по имени Тума, примерно тринадцати лет от роду, и две такие же юные полуафриканки Гаитэ-Герта и Форитэ-Фрося. На них, всех троих, шаман Петрович наложил недельное табу на разговоры, пояснив при этом в краткой формулировке суть наказания, заключающуюся в том, что если не знаешь подробностей какого-либо события, то лучше их не выдумывать. А то получится так, как сейчас, когда приходится отвечать за произнесенную ложь.

И что самое удивительное – девки реально не могли произнести ни звука. Рот, как рыбы, открывают – и тишина. Сергей-то Петрович думал, что он запретит им разговаривать, а за исполнением этого запрета еще надо будет проследить, но, как выяснилось, все утряслось само собой, потому что авторитет Сергея Петровича среди девок достиг таких высот, что наложенное им табу действовало самым непосредственным способом – видимо, тут в чистом виде срабатывала психосоматика…

Примерно вот так прошло воскресенье, десятое сентября, в течении которого больше никаких особых событий не случилось.

11 сентября 1-го года Миссии. Понедельник. Пристань Дома на Холме.

Как оказалось, Фэра была права, и ночью пошел весьма сильный холодный дождь, который к утру ослаб до мороси, но все равно и пожелтевшая пожухшая трава на лугу, и наполовину облетевшая листва на деревьях и все прочее оказалось насквозь мокрым, а в холодном влажном воздухе повис специфический запах грибной прели. Стоило только тронуть дерево или куст, как на землю проливался самый настоящий ледяной дождь. Сергей Петрович, как и все остальные вожди, только порадовался тому, что картошка уже убрана и спрятана в накрытый пленкой бурт. Не дай Бог, она осталась бы на открытом воздухе в такую погоду…

Когда на завтрак пришел Сергей-младший (который со всем своим семейством поселился в шалаше-вигваме, построенном у стройки Большого Дома, с задачей охранять бурт с картошкой и поддерживать, по необходимости огонь в печи для обжига известняка), то выяснилось, что ночью там произошло небольшое несчастье. Ну это для кого несчастье, а для кого совсем наоборот. Кабанья банда, попробовавшая совершить налет на бурт, понесла невосполнимые утраты. В расцвете сил погиб секач, которому жаканом из «Сайги» прилетело прямо в раззявленную пасть – захлебнулся собственной кровью. Это ему не повезло, взрослого секача в период жировки по большей части можно подбить только из гранатомета – натуральный танк в броне из сала. Пали от арбалетных стрел на поле боя также два подсвинка и взрослая свинья, от которой по лесу с визгом разбежалась стайка подрощеных свинтусов, каждый не менее полсотни кило весом. Все случилось из-за того, что дождь затушил сторожевой костер, и теперь клану опять предстояла возня со свининой. По счастью, погреб с ямой для засолки мяса был выкопан в земле по всем правилам – с дренажом и надежным перекрытием, так что стратегическим запасам свинины ничего не грозило. Было решено, что секач и свинья пойдут в яму, а подсвинки останутся Марине Витальевне на ежедневные расходы. Кстати, сальцо у тех и у других уже имелось – сезон жировки был в самом разгаре.

А вот штамповка сырцового кирпича накрылась медным тазом. То есть отштамповать его, конечно, было еще можно, а вот надеяться, что он высохнет – это уже увольте. Поэтому всю ту бригаду, что штамповала кирпич и копала глину, Сергей Петрович вооружил острыми ножами и направил на резку тальниковой лозы, обильно произраставшей по берегам Ближней. Лоза – это и теплица Марины Витальевны, и тара для хранения продуктов (короба и корзины), а также каркасы для керамических изделий по технологии, не требующей гончарного круга. Пусть будет. Ту же картошку в подвале лучше хранить не навалом, а расфасованную по мешкам, или в данном случае корзинам. В любом случае, лежит и есть не просит, пока у Антона Игоревича (и именно у него) не дойдут руки показать народу еще один мастер-класс по плетению лозы.

Кроме всего прочего, Сергей Петрович порадовался, что еще вчера перекрыл кровлю столовой, и теперь девочки из бригады Лизы лихорадочно заканчивают кладку стен и их затирку при помощи глиняно-опилочного раствора. Уже сейчас обедать в береговом лагере под простым навесом до предела неприятно, потому что холодно, промозгло и продуваемо ветром. Девочки стараются для себя, и это знают. Еще немного, и можно будет переезжать из Берегового лагеря, причем полностью и окончательно. К пятнадцатому числу будут одновременно готовы и столовая, и общежитие, а до того времени придется принимать пищу под порывами нешуточного ветра, испытывая холод и сырость.

По-прежнему продолжалась долбежка известняка при строительстве подвала. На одной стороне было выдолблено уже две трети от общего объема, и процесс продолжался. Андрей Викторович обещал, что уже к субботе одна половина будет доделана, и тогда можно начинать заниматься второй. Да, это вам не дом на песке ставить, или в крайнем случае на глине. Полностью подвал, по расчетам Андрея Викторовича, будет готов к пятому октября. Подумав, Сергей Петрович решил, что раз электрический перфоратор в основном сверлит, а не долбит, то класть цоколь дома можно будет начать, как только закончатся все работы в столовой, общежитии и керамическом цеху, а пока пусть люди занимаются делом. Тем более что как раз столько времени уйдет, чтобы загасить произведенную известь, дать ей отстояться и, перемешав ее с песком, получить кладочный раствор. Как раз на все нужно дней пять, особенно длителен процесс гашения извести без доступа воздуха и последующего отстоя.

12 сентября 1-го года Миссии. Вторник. Пристань Дома на Холме.

Дождя не было, но погода продолжала оставаться пасмурной, холодной и сырой. Низкие серые тучи, прилетавшие на крыльях ветра с Атлантики, уносились дальше в сторону Альп, и на их место тот же ветер приносил новые. Несмотря на настоль мерзкую погоду, бригада Антона-младшего продолжала рыбачить, благодаря чему завтрак или ужин в клане Огня непременно состоял из рыбных блюд. И не всегда эти блюда были, так сказать, ординарными. Например, сегодня вся рыболовецкая бригада тянула одну-единственную рыбу – но вытянуть ее смогла только тогда, когда Антон-младший догадался зацепить плетеный шнур за упряжь лошади, которая в режиме челнока моталась между берегом и кухней, перевозя туда улов. Это оказался не осетр, как вначале подумал Антон-младший, а самый настоящий сом, который ни в какую не помещался в транспортные корзины на лошади, и из-за этого для него даже пришлось вызывать УАЗ. Жареная сомятина – блюдо очень жирное, но погода и обильный физический труд едоков говорили о том, что в данном случае это самое то.

Привезенного в береговой лагерь сома измерили рулеткой, по кускам взвесили, и в обед устроили удачным добытчикам праздник, во время которого каждый должен был встать и сказать про них что-нибудь хорошее. Плохое запрещалось говорить категорически. Что самое удивительное – заговорили и наказанные сплетницы, но как только они закончили свое восхваление удачливым добытчикам, то дар речи снова их покинул. Так сказать – до истечения срока наказания или особого распоряжения.

Ради этого маленького праздника к обеду даже разошлись тучи и выглянуло солнце, раскрасив все вокруг яркими цветами, одарив землю и людей последним в этом году теплом. Будто так прощалось уходящее лето, обещая вернуться на следующий год. Была в этом мероприятии и еще одна полезная сторона. Все и каждый – бывшие Лани и полуафриканки – видели, что стоит тебе как следует постараться для клана – клан это непременно заметит, оценит и похвалит. А те, кто делает своим товарищам гадости, потом в буквальном смысле и рта раскрыть не смогут.

В остальном все производства в этот день продолжали жить обыденной жизнью. Кирпичный завод Антона Игоревича перепрофилировался под выпуск глиняных горшков на плетеном каркасе. Несколько женщин уже сидели и плели в свежепостроенном керамическом цеху из нарезанной вчера лозы широкогорлые корзины редкого плетения, которые потом надо будет выстелить изнутри тщательно заглаженными глиняными колбасками. Такую посуду Антон Игоревич на пробу уже делал, но сейчас это должен быть по-настоящему массовый продукт большой емкости. Не миски и тарелки, а огромные горшки с крышками для хранения зимних запасов: рыбы, мяса и прочих разных вкусностей. Как раз к тому времени, когда будет исчерпан весь запас предназначенного для обжига сырцового кирпича, заготовки посуды успеют полностью просохнуть, и большая печь сможет принять их в свои жаркие объятья.

13 сентября 1-го года Миссии. Среда. Пристань Дома на Холме.

В этот холодный осенний день зарядил унылый дождь, начавшийся еще ночью, но это не помешало состояться радостному и долгожданному событию – досрочно была сдана в эксплуатацию зимняя столовая. После ужина во вторник большей котел был вытащен из очага летней столовой и на УАЗе торжественно перемещен на свое новое место, где он и будет пребывать до того времени, пока клан не переедет в еще более совершенное жилье Большого Дома.

Все были так счастливы, что мало кого волновали незначительные детали, вроде свежеотштукатуренных стен, которые, будучи еще сырыми, начали отчаянно парить, когда утром под котлом был разведен огонь. По помещению пошли волны удушливого жара. Первый завтрак прошел будто в бане, все обливались потом, поедая горячую кашу, а некоторые девки даже поснимали свои парки и положили их на скамейки рядом с собой, оставшись выше пояса только в одних топиках. Поскольку сквозняков в столовой не было, то это ничем плохим им не грозило.

Хуже всех приходилось Марине Витальевне и ее помощницам, которые, красные и распаренные, с уполовниками в руках, метались у котлов, подобно суетливым чертовкам, поминутно утирая со лбов трудовой пот. Если Марина Витальевна и Марина-младшая еще держали марку приличия, оставшись в штанах и в майках (пусть даже они и промокли насквозь), то Фэра и Нита не выдержали и разоблачились, что называется, до формы одежды «номер один» (применительно к женскому личному составу), и теперь по-летнему блистали кожаными топиками, трусиками и голыми потными телесами. Будь здесь посторонние мужики, голодные до голого женского тела, то специфического восторга и гогота было бы не избежать, но мужики тут все были свои, что называется, «наевшиеся», у каждого из которых и свои жены были ничуть не хуже.

Но все же это было лучше, чем есть под стучащим по навесу проливным дождем, среди луж и под порывами холодного ветра. Жару обитатели каменного века терпеть были согласны, а вот холод нет. Наелись они этого холода по самые уши, поэтому приветствовали начало работы крытой столовой, несмотря на все имеющиеся в ней недоделки. Сыро, душно и жарко, но терпимо и к тому же когда-нибудь эти стены все же просохнут.

Успокоил всех Сергей Петрович, сказав, что глиняная штукатурка просохнет через пару дней, после чего стены будут побелены свежеразведенной гашеной известью. И для красоты – чтобы в помещении было светлее, и для дезинфекции. После завтрака в столовую пришел Валера с дрелью, украсивший центральные опорные столбы между столами дырками примерно сантиметрового диаметра, после чего в них были вставлены выточенные на токарном станке цилиндрические палочки. Получились такие симпатичные деревянные вешалки, на которых обедающие могли бы повесить свою верхнюю одежду. Чего уж там говорить – не догадались сразу наши великие строители, всего-то и не умыслишь. Но зато быстро реабилитировались, оперативно устранив обнаруженные недоделки.

На этом о столовой пока все. Самое главное, что с этого дня прием пищи перестал сопровождаться для членов клана неприятными ощущениями от холода, и риском простудных заболеваний. Ничем прочим особенным этот день не выдался, работы на прочих объектах, несмотря на занудный дождь, продолжались в темпе «держи вора». На стройке Большого Дома над местом долбления подвала был сооружен передвижной навес, который полуафриканки из бригады Андрея Викторовича перемещали на полметра каждые пять-шесть часов. Казалось, что на них не действовал ни холодный дождь, ни ветер, когда они – полуголые, блестя коричневыми телесами – бегали с тачками, выгружая из будущего подвала надробленный известняк.

На все просьбы надеть парки и штаны они говорили, что привыкли к холодной и мокрой погоде еще там, на побережье, в своей позапрошлой жизни, когда Тюлени были обычным племенем охотников на морских животных. А охота – она бывает не только летом, когда теплая вода, ласковое солнце и голубое небо, но и зимой, когда море становится серым, злым, сплошь покрытым белыми барашками, под таким низким серым небом с холодным пронизывающим ветром. И в такую погоду зачастую приходилось садиться в кожаные лодки, и, отчаянно гребя короткими веслами, выходить в такое неласковое море, чтобы добраться до лежбища тюленей или птичьего базара, до которых нельзя дойти по берегу. Такой дождь, как сейчас – это еще благо, потому что вода в нем не соленая, и кожа после нее совсем не чешется. Лучше потом, после работы, скинув промокшую летнюю одежду, голышом влезть в сухие и теплые парку и штаны, сразу обсохнув и согревшись. Потом сытный горячий ужин, где много мяса, жира, картошки и прочих прелестей, от которого в животе становится очень хорошо, после чего крепкий сон в жарко натопленной казарме, а с утра все сначала. Вот вам, товарищи, и полуафриканки – вроде бы южные и теплолюбивые существа…

Тут же, совсем рядом с подвалодолбильщиками, в обжигательную печь загружалась новая партия известняка, а в кипелке шипела и бесновалась гасящаяся известь, плотно прикрытая деревянной крышкой, не допускающей ни разлета жгучих брызг, ни доступа воздуха с таким вредным для процесса газом СО2. Дня через три погашенную влажную известь можно будет перебрасывать в ванну для отстоя, откуда ее потом будут брать в бетономешалку и, смешав с песком, готовить известковое тесто.

14 сентября 1-го года Миссии. Четверг. Пристань Дома на Холме.

С утра дождь утих и небо даже немного развеялось, но все равно даже в районе полудня температура воздуха не поднималась выше двенадцати-тринадцати градусов тепла. Весь день Сергей Петрович работал со своей столярно-плотницкой бригадой. Перегородки в общежитии были уже установлены и дело дошло уже до сколачивания лежанок. Очаги понемногу топились, кан был теплым и внутри общежития было тепло, и вкусно пахло обструганным смолистым деревом. И хоть спешка хороша только для ловли блох, но Сергей Петрович решил во что бы то ни стало закончить сегодня все работы, чтобы завтра прямо с утра учинить праздник новоселья.

А то как-то нехорошо получается – рядовые члены клана живут в теплой и уютной казарме, а вожди ютятся по летним халупам, которым по ночам откровенно уже не хватает отопительных возможностей. То есть местные, разумеется, были бы рады и тем шалашам-вигвамам с канами (у них самих, в жилищах с центральным костром-очагом условия были гораздо хуже), но ни Марина Витальевна, ни Антон Игоревич, ни Сергей Петрович, ни Андрей Викторович, ни Ляля, Лиза, Катя, Сергей-младший и Валера никак не являлись местными. Они и сами хотели жить по-человечески в своем понимании, и всему своему новому клану привить правильный вкус к жизни. Потому-то так и торопился Сергей Петрович с общежитием, ведь в этот шалаш-вигвам даже электричество не проведешь, да и с понижением по ночам температуры до нуля и ниже, вылезать утром из-под одеяла становится мало-мало неприятно. Нет, вопрос общежития назрел и перезрел, вот и работает над ним Сергей Петрович как проклятый.

15 сентября 1-го года Миссии. Пятница. Пристань Дома на Холме.

Ночью опять случился заморозок, земля под ногами задубела, а лужицы покрылись льдом. Правда, текучая вода, в Ближней и тем более в Гаронне пока сопротивлялась наступлению мороза, и лед там не появился даже в стоячих прибрежных заводях. Наверное, еще не время. Первым делом, сразу после завтрака, состоялось великое переселение народов. Из шалашей-вигвамов вытаскивалось все ценное и неценное имущество, и Антон Игоревич на УАЗе отвозил его на новые квартиры, где в отдельных теплых полукомнатах, еще пахнущих обструганной сосной, на прочных трехъярусных широких лежаках, застеленных сухой травой, уже были расстелены покрышки из шкур. Каждая комната, отделенная от коридора занавесью из шкур, была рассчитана на размещение от шести до двенадцати (если на один лежак шириной в метр двадцать класть сразу двоих) человек и больше напоминала купе плацкартного вагона двойной ширины, чем нормальное жилье. Но как паллиатив пойдет, тем более что решает самую главную задачу – размещение максимального числа народа в минимальном объеме при максимально комфортных условиях, когда тепло, светло, ниоткуда не дует и на голову не каплет. В результате примерно к десяти часам дня береговой лагерь окончательно опустел. С шалашей-вигвамов забрали покрышки из шкур, и эти временные сооружения враз приобрели такой вид, будто были заброшены еще давным-давно.

Сергей Петрович, например, в своей комнате распределил места так. Фэрины близнецы Сипа и Кота – вдвоем на самую верхнюю левую полку, все равно обе лазают по лестнице как молодые обезьянки. Там же их подружка, на год младше, по имени Сила, которая является старшей дочерью Мани. Им там наверху прикольно. Туда же, к девочкам, угнездилась серо-полосатая кошка Мура Петровна, которое все лето и осень провела за изучением окрестностей, питаясь вкусненьким от Марины Витальевны и дикими полевыми грызунами. Как стало холодать и грызуны попрятались, кошка снова вспомнила, что у нее есть хозяин, который не только посадит на колени и погладит, но еще и обогреет и накормит. Правую самую верхнюю полку заняли две молодые полуафриканки – Вауле-Валя и подруга, за которую она очень попросила – Оритэ-Оля. В принципе, Сергей Петрович и так собирался, сдав в эксплуатацию общежитие, распихать по замужествам всех женщин, считающихся взрослыми, чтобы в казарме вместе с подростками их не осталось ни одной – ни полуафриканки, ни бывшей Лани. Средняя левая полка отдана в монопольное пользование Илин, ее годовалой дочери Мули и трехлетней дочери Мани Питы. На средней правой полке будут спать старшая жена Фэра, а также Мани. Внизу слева – любимая и главная жена Ляля и старшая полуафриканская жена Алохэ-Анна, которые странным образом сдружились между собой и оказались не разлей вода – несмотря на то, что ничего общего между этими молодыми женщинами не было, и быть никогда не могло. Внизу справа устроился сам господин и повелитель всего этого гарема, который будет спать с той из жен, какую ему на эту ночь выберет жребий, очередь, его собственное желание или решение бабского коллектива. Хотя очередь все же и справедливей и демократичней, семь жен – семь дней недели, а в случае женского недомогания очередной жены последует переход хода, тем более что раз в неделю будет банный день, где у всех жен будут равные возможности завладеть вниманием своего мужа. Но это будет потом – переселение переселением, а работа работой. Наскоро разложив вещи, все разошлись по своим бригадам, поскольку посвященный этому событию праздник был назначен на вечер.

Сергею Петровичу в этот день наконец предстояло перенести все свое внимание на стройку Большого дома на холме. Рабочая сила освободилась, у Антона Игоревича на складе лежал запас жженого кирпича, необходимый для начала работ, подвал с одной стороны будущего дома был почти полностью выдолблен, дорога на холм окончательно расчищена от пней – и теперь Сергею Петровичу требовалось произвести разметку основания под цоколь будущего дома, пока девочки из Лизиной бригады заняты важнейшим делом – погрузкой и разгрузкой перевозимого с завода кирпича. Ведь пока есть время, надо создать себе фронт работ, чтобы потом не отвлекаться на вспомогательные работы.

– В принципе, – подумал он, – совсем необязательно выдалбливать подвал под обеими половинами дома. Полутора сотен кубов объема погреба вполне достаточно, так что второй подвал того же объема совсем необязателен, тем более что он не выкапывается в глине, или там в песке, а выдалбливается в известняке. И так Андрей Викторович, Сергей-младший и полуафриканки из бригады проделали титанический труд, на который невозможно взглянуть без трепета. Нет уж. Завтра они додолбят подвал по длине и оформят лестницы вместо выездного пандуса для тачки – после чего можно будет приступать к основной части стройки дома.

Каркасный материал в сушилке уже полностью высох, но Сергей Петрович пока не торопился его оттуда извлекать. Лучше всего это делать, когда цоколь дома будет уже полностью выложен и пора будет поднимать каркас.

А пока, взяв в помощь Лизу и Алохэ-Анну, а также вооружившись рулеткой и мощной ударной дрелью из своего арсенала, Сергей Петрович приступил к разметке будущего цоколя. Дрель ему была нужна для того, чтобы высверливать в известняке отверстия, в которые потом встанут разметочные колышки. Не такая это и простая задача. Уж больно специфический под их будущим Большим Домом грунт. Сам Сергей Петрович вымерял и сверлил. Алохэ-Анна бегала с рулеткой, держала конец и всячески помогала, служа шаману третьей очень длинной рукой. Лиза вставляла в засверленные отверстия колышки и тянула шнуры. Уже к вечеру, за исключением проезда для тачки, на которой вывозился известняк, контур будущего большого дома был размечен колышками и шнурами. Андрей Викторович обещал, что завтра к обеду долбежка будет закончена, и тогда по этому контуру можно будет сперва класть ленточную подложку на бетонном растворе с ячеистой сеткой, а уж потом выводить на нем цоколь их будущего дома. Но это будет завтра, а сегодня в клане праздник Новоселья.

Собрав своих людей и сложив инструменты, Сергей Петрович развернулся и направился домой, где его ждали и не могли дождаться родные люди. Даже годовалая малышка Мули уже хорошо запомнила этого дядю, и каждый раз, когда его видела, тянула к нему ручки, желая, чтобы Сергей Петрович взял ее на ручки. Не миновать ей называть его папой, хоть он и не имеет к ней никакого отношения в плане биологии. Но зато в плане культуры, воспитания и обучения, Сергей Петрович является для девочки настоящим отцом, и в этом нет никакого сомнения. Собственно, в таком случае можно сказать, что неважно, кто зачал – важно, кто вырастил и воспитал.

К тому моменту, когда Сергей Петрович подошел к общежитию, вечер уже полностью вступил в свои права и начало темнеть. В последнее время свой ужин членам клана приходилось вкушать уже в темноте. Ничего не поделаешь. Дни становились все короче, а ночи длиннее, но у новой столовой было такое преимущество, что ужинать в ней можно было и с искусственным светом, который давал прирученный Дух Молнии.

Так вот – для того чтобы как следует отметить этот праздник, в столовой ждал праздничный обед, точнее ужин, а прямо за сдаваемым в эксплуатацию общежитием был сложен огромный, выше человеческого роста, «пионерский» костер из отходов лесопильного производства бригады Сергея Петровича. Тут же находились и остальные члены клана, ведь предстояла не только торжественная сдача общежития в эксплуатацию, но еще и дополнительные свадьбы, музыка, песни и пляски до упаду.

Идея провести по-настоящему большой праздник появилась у Сергея Петровича, когда он увидел, что погода держится вполне приличная и не собирается портиться. Уже несколько недель воскресенье значило для членов клана все меньше и меньше, а потом и вовсе потеряло смысл, потому что всех охватила лихорадочная гонка наперегонки с зимой. Теперь же, пусть это и не воскресенье, требовалось устроить клану настоящий праздник, чтобы все видели, что клан Огня умеет не только работать, но и от души веселиться.

Сергей Петрович вышел перед кланом и в очередной раз пожалел, что у него нет настоящего шаманского бубна. Сколько интересного он с ним бы мог сделать – но, видимо, не судьба. Так что пришлось обходиться без бубна, одной своей величественностью и умением удержать внимание публики. Правда, ему очень сильно помогала играющая на заднем плане музыка Жан Мишель Жарра. Очень полезно в таких случаях.

Подняв руку, Сергей Петрович привлек к себе внимание публики.

– Итак, – сказал он, и после торжественной паузы повторил бессмертные слова Чебурашки, – мы строили, строили и наконец построили. Ура нам всем. Мы все работали на этой стройке, но некоторые сделали значительно больше остальных, чтобы этот праздник состоялся. Предлагаю каждой бригаде немедленно собраться в кучку и выдвинуть их из своих рядов. Выдвинуть тех, кто лучше всех работал – пусть подойдут к нам, а мы их похвалим и наградим, и вместе с ними отпразднуем это замечательное событие.

Девки собрались в кружок, немного пошушукались и спустя несколько минут вытолкнули к нам: от бригады Андрея Викторовича – его старшую полуафриканскую жену Санрэ-Соню, от бригады Антона Игоревича – жену Гуга, бывшую Лань Литу, от бригады Сергея Петровича – нынешнюю его новобрачную Ваулэ-Валю, от бригады Лизы – известную уже всем организаторшу ночной банной эскапады девочку Сэти, от бригады Ляли – некогда штрафницу, а теперь ударницу и передовичку Аксу, с огромным животом, беременную на седьмом месяце, от кухонно-медицинской бригады Марины Витальевны – ее собрачницу, красавицу и молодую мать Ниту.

После этого, попросив благословения у духов огня, Сергей Петрович раздал женщинам и девушкам заранее приготовленные факелы и плюнул на них огнем из штормовой зажигалки. Как только факелы занялись жарким чадным пламенем, Сергей Петрович выстроил девок цепочкой и повел их за собой вокруг сложенного кострища, сказав поджигать его факелами во всех местах, где получится. Сухие и смолистые сосновые горбыли и вершинки разом полыхнули таким ярким ревущим пламенем, как будто были политы бензином – и ночная тьма, уже начавшая сгущаться вокруг, вдруг отпрыгнула куда-то далеко-далеко, будто напуганная силой и яростью огня. Яркие искры и какие-то мелкие, сгорающие на лету частички праздничным салютом взлетели к небесам, создавая радостное и торжественное настроение.

– Духи огня одобрили нашу стройку, – торжественно возгласил Великий шаман Петрович, – и будут очень рады поселиться в наших очагах. Давайте по этому поводу есть, пить, плясать и веселиться. Маэстро, урежьте музыку!

Маэстро, в роли которого был Сергей-младший, урезал что-то веселое и танцевальное, и Сергей Петрович, взяв за руку свою невесту Ваулэ-Валю, пошел с ней вокруг костра, начиная таким образом змейку, Ваулэ-Валю взяла, за руку Лита, Литу – Санрэ-Соня, Санрэ-Соню – Сэти, вслед за Сэти встала Нита. Одна лишь Акса осторожно отошла в сторону, и присела на принесенную ради такого случая скамью для беременных. Не пристало с ее огромным животом весело скакать в хороводе. За Нитой в змейку потянулись и другие девки и женщины, втягивая в живую цепь и своих мужчин – и вскоре больше полусотни взрослых и приравненных к ним членов клана водили хоровод вокруг пылающего костра. И им было чему радоваться.

– Слава Великому шаману Сергею Петровичу, – кричали они, – который построил эти дома, благодаря которым клан живет в тепле и невиданном уюте. Слава главному охотнику, Андрею Викторовичу, который сделал жизнь клана сытной и безопасной – ни дикий зверь, ни злой человек не смеет к ним приблизиться без того, чтобы Андрей Викторович не поразил их своим громом. Слава старейшине Антону Игоревичу, который в своей мудрости научил духов огня обращать глину в такой удобный ровный камень, из которого шаман Петрович и построил свои дома. Слава Мудрой женщине Марине Витальевне, которая одним своим присутствием отгоняет злых духов болезни, которые боятся ее и не смеют приблизиться к клану. Слава их помощникам Валере, Сергею-младшему, Ляле и Лизе, которые всегда оказываются так, куда не успевают вожди и помогают, наставляют и учат наравне с ними. Слава бывшей мудрой женщине Фэре, которая смогла позвать на помощь погибающим ланям могущественный клан Огня, отчего Лани оказались в безопасности, а клан огня получил новых верных членов. Слава Анне, в прошлом Алохэ, которая сумела найти правильные слова перед победителями, в результате чего женщины впавшего в мерзость людоедства племени Тюленя получили возможность полностью искупить свой грех и влиться в ряды могущественнейшего клана, которому покровительствуют духи Огня и Молнии. Слава всем тем женщинам, что носят в себе детей, которые родятся, вырастут и еще больше усилят родной клан. Слава всем, кто работал, приближая этот радостный день – делал кирпичи, пилил и таскал деревья, делал из них доски, строил дома, шил одежду, кормил и лечил. Слава великому клану Огня! Ура! Ура! Ура!

После того как закончились здравицы, часть народа осталась плясать у костра, а часть – самая голодная – отправилась в столовую, где сегодня был режим самообслуживания. Подходи и по-домашнему клади себе все, чего душа пожелает. Хочешь жирного свиного рагу с картошечкой – пожалуйста. Хочешь запеченной сомятины – тоже пожалуйста, хочешь грибного супчика или жареных грибочков с диким чесноком – тоже кушай на здоровье. Вкуснота!

Поевшие возвращались к костру веселиться дальше, а на их место в столовую приходили те, что были еще голодны, но еда все не кончалась, потому что ее было много. Вот она – модель счастливого будущего для людей из каменного века, не избалованных даже обыкновенной сытостью. В любом другом клане, кроме клана Огня, люди постоянно хотят есть, потому что если даже добыча будет сегодня обильной, то ведь надо подумать еще и о завтрашнем дне, когда, быть может, не удастся добыть вообще ничего. И лишь в том случае, когда добычи очень-очень много, и сохранить ее от порчи невозможно – вот тогда люди каменного века впадают в грех обжиралова, в неумеренных количествах потребляя пищу, которую все равно выбрасывать. Кончается это, как правило, плохо – постоянная голодная жизнь, чередующаяся с разовым невероятным обжорством, приводит к очень высокой ранней смертности.

Но в данном случае ничего подобного членам клана Огня не грозило, потому что вот уже два с половиной месяца они имели трехразовое обильное питание с большим количеством жира, мяса и рыбы. Еще в середине августа Сергей Петрович заметил, что у женщин, девушек и детей – что бывших Ланей, что полуафриканок – пропал тот особый голодный взгляд, который был у них очень ярко выражен в самом начале. Теперь женщины и девочки ели, чтобы насытиться и ради удовольствия, а не в запас, как это было в голодные времена. Но при этом никто не позволял себе кидаться едой, или оставлять в миске недоеденные куски. Взяла что-то из общего котла – будь добра съесть все до конца, ведь эта еда – результат тяжелого труда твоих товарищей по клану. Любимую западную забаву – кидаться тортами – тут бы категорически не приняли и осудили, а людей, практикующих такое, изгнали бы из клана и племени, как ужасных извергов и извращенцев. А это, конечно же, верная смерть. В общем, пищу народ употреблял, как говорится, культурно, получая наслаждение от вкуса и аромата, а не от количества.

– Жаркого должно хватить и на завтрак, – сказала Марина Витальевна, проверив содержимое котла, – надо только чуть пожарить рыбки, в качестве небольшого довеска.

Но и костер, в который народ подкидывал все новые и новые дрова, и торжественная часть, и пляски до упаду, и праздничный ужин далеко не исчерпывали намеченной Сергеем Петровичем программы. На самое сладкое и самое вкусное оставалась еще брачная церемония для тех последних не беременных женщин, которым наконец было позволено обрести свои семьи. После этого все – незамужними оставались только обладательницы больших животов, которым сейчас надо думать не о мужиках, а о своих будущих детях. Об остальном позаботится клан Огня – и точка.

Завершив все церемонии, прямо от праздничного костра семейство Сергея Петровича, прихватив всех троих новых жен, отправилось в баню, потому что сегодня по очереди был их банный день. И тут же на пороге, как чертики из табакерки, возникли дополнительные невесты Сергея – Сэти и ее товарки, настаивающие на том, что раз уж они невесты, то и в баню должны ходить вместе со своим будущим мужем. А баня маленькая – на толпу в пятнадцать человек не рассчитанная (это если считать дочерей Фэри и Мани). Пришлось Сергею Петровичу объяснять девочкам, что если они хотят попариться со своим будущим мужем, то должны подойти попозже, когда из бани уйдут дети и те женщины, которые сегодня рассчитывают в бане только помыться. И вот тогда Сергей Петрович и его старшие жены с удовольствием попарят всех своих будущих невест, ибо семья шамана Петровича и в самом деле их семья. А пока мол, погуляйте, поводите хороводы, попойте песни, порепетируйте, короче, будущий праздник осеннего равноденствия.

Девки, ага, согласились с шаманом Петровичем, что час или полтора им погоду не делают, но чтоб зато потом все было как в настоящей семье. Только за исключением делания сладкого, на что Петрович им, к их сожалению, наложил табу. Но свое они возьмут – даже не сомневайтесь.

16 сентября 1-го года Миссии. Суббота. Пристань Дома на Холме.

В этот день, после обеда, при полном присутствии всего народа, в будущий цоколь Большого дома была торжественно уложена первая полоса бетонного раствора под ленточный фундамент, поверх бетонного раствора была также торжественно раскатана первая двадцатиметровая полоса армирующей сетки, а поверх сетки уложены первые – можно сказать краеугольные – кирпичи, которые заранее, с утра, были вымочены в наполненной водой и выстеленной пленкой специальной яме, после чего работа на кладке цоколя закипела вовсю.

По нормативам советского времени за один день положено укладывать не более четырех рядов кирпичей, иначе стена может «поплыть», теряя форму. Сергею Петровичу для выкладки цоколя, который должен быть не ниже семидесяти пяти сантиметров, таких рядов требовалось выложить одиннадцать. То есть задача на три дня работы. Если самые нижние три ряда сегодня он планировал класть на цементном растворе, то уже завтра-послезавтра придется переходить на цементно-известковый раствор, используя известковое тесто собственного производства. На этом привезенный с собой цемент будет израсходован полностью.

Что касается возможности уложить эти четыре ряда за один рабочий день, то Сергей Петрович в своих расчетах опирался на старый советский норматив, в котором говорилось, что один рабочий должен укладывать не менее четырехсот кирпичей за одну рабочую смену. По подсчетам Сергея Петровича, на четыре ряда цоколя должно было уйти чуть больше шести тысяч штук кирпичей – то есть это была работа для пятнадцати каменщиков вместе с подсобными рабочими. В бригаде Лизы, профильной по этому занятию, было восемнадцать девушек, имевших подготовку и практику куда выше начальной, причем трое из них стояли на бетономешалке. Кроме того, у них на подхвате было восемь полуафриканок – четыре из бригады Андрея Викторовича, две из бригады Сергея Петровича, и две из бригады Антона Игоревича. Так что четыре с половиной тысячи кирпичей в первый рабочий день, и по шесть тысяч за два последующих дня подчиненные Сергея Петровича могли уложить запросто. Соответствующий опыт у бригады Лизы есть, материалы для них подготовлены заранее – в общем, для того, чтобы не справиться с задачей в таких условиях, надо постараться особо. Но девочки знают, что работают для себя, а не для кого-то еще, поэтому стараются изо всех сил. Психология первобытного коммунизма в чистом виде – при том что она подкреплена соответствующими знаниями и начальной технической базой.

Именно поэтому перед началом работ Андрей Викторович покопавшись в своем гараже, вытащил большой, метр на два, ярко-алый флаг СССР, который лично поднял на пятиметровом флагштоке, изготовленном из прямого стволика молодой сосны и установленном чуть в стороне от стройки. Потом, когда стройка будет закончена, этот флаг должен будет вечно развеваться над их Большим Домом. А вам слабо поставить себе задачу создать такое общество у начала времен, чтобы оно никогда не перешло к эксплуатации человека человеком? Чертовски трудная, почти невыполнимая задача, но наши герои за нее взялись.

Непосредственное начало стройки Большого Дома означало, что клан Огня перешел к последнему этапу своей подготовки к зиме, после завершения которого чисто материальные проблемы клана Огня в основном будут полностью решены, и до наступления весны можно будет перейти к духовному самосовершенствованию методом созерцания собственного пупа. Шутка!

Человек так уж устроен, что текущее материальное положение его никогда не удовлетворяет. Ему все время хочется чего-то большего – например, птичьего молока или сала в шоколаде, а когда он это получает, то оказывается, что это совсем не то. Это была еще одна шутка!

На самом деле даже после постройки Большого Дома предстояло еще множество важных и этапных работ. Например, лососевая путина или большая охота на севере в тундростепи на что-нибудь особо мясисто-шерстистое. И если с вывозом шкур издалека больших проблем, скорее всего, не возникнет, то увезти все добытое на такой охоте мясо будет просто невозможно. Скорее всего, надо будет скооперироваться с каким-нибудь местным племенем, попросив предоставить загонщиков для облавы, и за это пообещав оставить им большую часть добытого мяса. В любом случае без клана Огня местные добудут значительно меньше пищи, да еще и с риском для жизни таких ценных и невосполнимых охотников. Вот приплывет на лов лосося клан Северного Оленя, из которого происходит Фэра – тогда Сергей Петрович и Антон Игоревич смогут потолковать с ее братом, который вроде бы там вождь. А пока лучше не заморачиваться с этой проблемой – у клана есть задачи и поближе.

Часть 10. Свалившиеся на голову

1 мая 2011-го года. Воскресенье. Около полуночи. Франция, департамент Жиронда, автодорога местного значения D2 между городками Суссан и Марго,

Группа лучших учащихся государственного универсального лицея Эжен Ионеску, премированная на день труда 1-го мая однодневной поездкой в туристический центр расположенного на берегу Жиронды городка Пойяк, возвращалась домой в пригород Парижа Медон. Туристический автобус Neoplan N3316 «Euroliner», рассекая ночную тьму светом восьми мощных фар, двигался по кривой, словно змеиный след, дороге местного значения. Утомившиеся за день, проведенный на природе, юноши и девушки, а также сопровождающие их педагоги дремали в мягких креслах при свете тусклых дежурных ламп.

Они ловили в пруду на удочку рыбу, тут же выпуская ее обратно, жгли костры под строгим присмотром гида на специально отведенном для этого месте и соревновались в поджаривании на углях привезенного с собой мяса, а также занимались веселыми играми на свежем воздухе. Мальчики постарше, из первого выпускного класса (онижедети, всего-то по семнадцать лет), сумели провезти с собой контрабандой вино и потихоньку угостились, вдобавок угостив и некоторых девиц. И только довольно прохладная пасмурная погода, не дала перерасти мелким эротическим шалостям в нечто большее, после чего девочкам бывает безумно стыдно оттого, что у них начинает расти живот. Ну вы меня поняли. Особи уже половозрелые – а небольшая порция выпитого на голодный желудок вина и праздничное настроение отнюдь не способствует скромности.

Дремала – а точнее, откровенно дрыхла без задних ног – и назначенная ответственной за поездку преподавательница полового воспитания мадмуазель Люси д’Аркур – тридцатилетняя девушка, наделенная множеством достоинств и еще большим количеством недостатков. Главными ее достоинствами были университетский диплом и значительный опыт работы в самых разных образовательных учреждениях, а недостатками – все остальное, то есть тощая, как у вяленой воблы, фигура, характер как у голодной гадюки, аристократическая спесь, которой хватило бы на трех Марий-Антуаннет и убеждения закоренелой феминистки, отрицающей все, что естественно для человека, и превозносящей все противоестественное. К своим подопечным она относилась с легким, плохо скрываемым презрением и пренебрежением, потому что лицей Эжен Ионеску был государственной школой, в которой бесплатно учились дети разного рода неудачников и эмигрантов. Настоящие сливки общества, считала она, должны учиться в частных или, на крайний случай, католических лицеях, где существует помесячная оплата за образование – побольше в частных, поменьше в католических школах.

Сон сморил и ее помощницу, в какой-то мере являвшуюся прямой противоположностью своей начальнице. Студентка выпускного курса педагогического университета, она проходила в лицее Эжен Ионеску практику перед тем, как получить право самостоятельной педагогической работы. Девушку звали Ольга Слепцова, она была русской по крови и напрямую происходила от русских эмигрантов еще той первой послереволюционной волны.

Ее прадед штабс-капитан Иван Слепцов прибыл во Францию после того, как бушующие волны гражданской волны вышвырнули из России его и еще около ста тысяч таких же осколков прошлого мира. С тех пор Слепцовы в России не бывали, хотя и поддерживали в своей семье идеальное знание русского языка. Не ступали они на землю Родины ни в качестве туристов, ни в обозе германских завоевателей, сперва торжественно промаршировавших до Москвы, а потом бежавших до самого Берлина. Большевиков (еще в том, старом понимании) Слепцов-старший не простил, но за взятый штурмом Берлин сильно зауважал, потому что в его понимании именно так и должны заканчиваться все войны.

Ольгу с детства воспитывали в русских традициях, так как это понимали русские эмигранты – то есть самовар, сарафан, коса до пояса и Достоевский, Толстой, Чехов, Бунин в качестве культурной программы. Конечно, в чрезмерных количествах такая программа способна взбунтовать и буриданова осла. Едва окончив лицей, Ольга обрезала косу, переоделась в джинсы и ушла жить в студенческий кампус при университете. Свою начальницу она, как бы это сказать, слегка недолюбливала, считая ее чокнутой дурой, почти что сумасшедшей, зацикленной только на своем феминизме. Парней Ольга любила, но в ее представлении они должны были быть одновременно и умными и сильными, а таковых ни среди ее соотечественников-эмигрантов, ни тем более среди французов как-то не попадалось.

Среди юношей и девушек, учившихся в лицее Эжен Ионеску и поехавших на праздник к теплому морю, были еще двое русских учеников. Одна из них – Марина Жебровская из выпускного класса, которую французские соученики звали Марин – роскошная семнадцатилетняя блондинка, тоже, как Ольга, представляющая старые семьи русской эмиграции. Вторым был Николай Петровских – шестнадцатилетний сынок бежавшего из России в связи с уголовным делом нового русского, мальчик этот был Ольге крайне несимпатичен из-за свой заносчивости и брезгливого пренебрежения соучениками. Почему родной папенька со всеми его честно сжиженными миллиардами, которые он увел с государственных подрядов, не отдал сынка в частную школу – было для Ольги загадкой, но у беглого нувориша, видимо, были свои принципы. Например, никогда не платить за то, что можно взять бесплатно.

Остальные ученики представляли из себя полный социальный срез парижского пригорода. Не совсем дно, но и не кварталы для богатых. Одна девушка-метиска, порождение бурной любви француженки и заезжего араба, прикидывающегося шейхом; и один юноша-мулат, чьи родители переехали с Мартиники поближе к столице в поисках счастливой жизни. Остальные же их соученики происходили из местные французов с самыми что ни на есть исконными корнями; и несмотря на это, особых перспектив жизни не имели, поскольку безработица среди молодежи во Франции достигает двадцати пяти процентов, а среди выпускников бесплатных государственных школ она еще выше.

Итак, все в этом автобусе спали, один только водитель, сорокачетырехлетний Ален абд аль Рашид (француз-алжирец в третьем поколении) бодрствовал, внимательно вглядываясь в ночную дорогу, пустынную в этот час. Из-за ее извилистости он не рисковал разгоняться больше пятидесяти километров в час, а сейчас даже еще больше сбросил скорость в том месте, где почти сразу после выезда из Суссана дорога, огибая подножье холма, проходила через небольшой лесной массив. И вдруг свет фар уперся в появившееся прямо впереди на дороге колеблющееся пятно непроглядной черноты.

Водитель едва успел ударить по тормозам, как тяжелый двадцатипятитонный автобус, оставив на асфальте короткие, будто обрезанные тормозные следы, нырнул в это чернильное пятно, которое поглотило его весь без остатка. Асфальт под колесами кончился и тяжелую машину затрясло на ухабах поросшего редкими соснами косогора. Потом прямо перед капотом в свете фар выросло огромное дерево… Последовал тяжелый удар, сопровождаемый звуком выбитого лобового стекла – и автобус, перекосившись на правую сторону, остановился. Изумленная тишина, продержавшись около десяти секунд, взорвалась отчаянными криками.

– Что происходит?! Что происходит? – кричат напуганные, неожиданно разбуженные люди, непонимающе озираясь вокруг.

Но громче всех паникует мадмуазель Люси. Она исступленно визжит, выкрикивая нечто нечленораздельное, и понять ее абсолютно невозможно.

Первой пришла в себя Ольга. Она расстегнула ремень безопасности и пробралась к водительскому месту, где ее ожидала прискорбная картина – водитель мертв или вскоре таковым будет. Невесть когда обломанный сук дерева, в которое врезался автобус, выбил лобовое стекло и, как жука на булавке, пригвоздил водителя к креслу. С такими ранами не живут, даже будь тут под рукой скорая помощь, санитарный вертолет и готовая к работе операционная с полной бригадой хирургов. Но тут нет ничего, совсем ничего – исчезли огни многочисленных городков и деревень, исчезла дорога под колесами, исчезли распаханные поля и виноградники, которыми так славится Жиронда; только густая тьма вокруг и пузырящаяся кровь на губах умирающего, и больше ничего…

Это та самая аномалия, через которую четыре месяца назад проникли в каменный век основатели клана Огня, совершив длительное путешествие под материком Европа, снова вынырнула на поверхность на юге Франции. Только в этот раз она двигалась гораздо быстрее, чем тогда под Петербургом. Еще полчаса назад ее не было на этой дороге, полчаса спустя ее уже там не будет.

30 сентября 1-го года Миссии. Суббота. Около полуночи. Примерно два километра юго-западнее Большого дома.

Ольга Слепцова.

Я, довольная и утомленная, блаженно дремала в своем кресле под убаюкивающее урчание мотора и покачивание автобуса. Все случилось так неожиданно, а переход от сладких сновидений к жуткой реальности катастрофы был таким внезапным, что сначала я подумала, что я все еще сплю, и происходящее в автобусе – это просто снящийся мне кошмар. Секундная тишина после удара сменилась страшным криком барахтающихся, перепуганных людей. Плач, вопли, чья-то исступленная молитва – вся эта какофония ужаса наполняла все мое существо осознанием чего-то непоправимого. Парни орали громче девчонок, а яростнее всех, как сирена атомной тревоги, вопила сама мадмуазель Люси.

За окном неприветливо чернел довольно странный, непривычный ночной пейзаж. Однако мне было не до разглядывания видов – нужно было как можно быстрее разобраться в ситуации и по возможности остановить панику.

Я отстегнула ремень безопасности и, привстав со своего места, посмотрела вперед, чтобы составить хотя бы приблизительное представление о произошедшем. Тускло-синеватое дежурное освещение усиливало впечатление катастрофы, придавая всему оттенок некоторой жутковатой потусторонности. Мне был виден перекошенный вправо салон автобуса, на полу валялись попадавшие с полок сумки учеников, а впереди моему взору предстало покрытое паутиной трещин, наполовину выбитое лобовое стекло, причем само отверстие приходилось как раз напротив места водителя.

Встав со своего места в самой задней части салона и цепляясь руками за покосившиеся спинки сидений, я прошла вперед по салону, пытаясь успокоить кричащих и плачущих лицеистов, говоря им, что все кончилось, мы все живы и при этом не тонем, не горим и в нас никто не стреляет… А ведь я была всего-то на шесть-восемь лет старше, чем они, и в глубине души отчаянно трусила, даже еще не понимая, что же с нами произошло – но я была старше их, считалась взрослой и должна была держать себя в руках. А эта мадмуазель Люси – чего она там орет будто резаная, из-за ее недостойного поведения я не могу окончательно успокоить учеников. Интересно, почему это она так надрывается, ведь, насколько я могу теперь судить, не произошло ничего по-настоящему страшного…

Когда я добралась до передней части автобуса, то причина такой паники и общей невменяемости мадмуазель Люси сразу стала мне ясна. Обломанный сук дерева, в которое уперся наш автобус, толщиной с руку сильного мужчины, выбил лобовое стекло и насквозь пробил живот водителя вместе с его креслом, и заостренный конец этой ветки, должно быть, скрывался под расположенным на метр выше пассажирским креслом мадмуазель Люси. Именно от вида этой окровавленной оглобли, протянувшейся между ее тонких кривых ног, обтянутых светлыми джинсами, мадмуазель Люси и вопила так, как будто это из нее живьем выпустили кишки.

Заглянув за легкую перегородку, отделяющую пассажирский салон от места водителя, я увидела, что несчастному уже ничем не помочь. Он был пробит этой оглоблей насквозь, и из раны ему на колени лезли окровавленные багрово-сизые кишки, и кроме того, у несчастного должен был быть поврежден позвоночник. Мы не сможем даже снять его с этой деревянной булавки, потому что ее для этого потребуется перепилить сук, или отогнать автобус назад, что сделать было невозможно, потому что никто из нас не знал, как завести мотор и управлять автобусом.

Но проблемы надо решать по очереди, а сейчас главной и первоочередной из них была мадмуазель Люси, не уняв которую, невозможно было заняться ничем остальным. Все попытки воздействовать на нее вербальными средствами не приносили никакого успеха, и я, как следует размахнувшись, дала ей хорошую такую пощечину, от которой на щеке мадмуазель Люси образовалось большое красное пятно, а голова мотнулась из стороны в сторону, как у безвольной куклы. Однако она моментально заткнулась и теперь лишь открывала и закрывала рот, глядя на меня с выражением изумления, смешанного с негодованием.

– Стыдитесь, мадмуазель Люси! На вас же смотрят ученики, какой пример вы подаете им своим поведением? – сказала я, твердо глядя ей в глаза, в которых после моих слов зажегся огонек неприкрытой злобы.

– Ну смотри, Ольга, стоит мне только добраться до первого же судьи, и ты мне за это еще ответишь! – прошипела мадмуазель Люси, приподнимаясь со своего кресла, но не предпринимая, впрочем, никаких иных действий. Ведь ей было известно, что еще в двенадцать лет папенька отдал меня в секцию таэквон-до, чтобы не бояться, когда я хожу по ночным улицам. Больших успехов в спорте я не достигла, но покалечить парочку неудачно приставших ко мне недоумков вполне могла.

К тому времени, как я угомонила мадмуазель Люси, в автобусе в основном уже наступила тишина, ученики успокоились, и только изредка раздавались отдельные всхлипывания.

– Русская ударила Воблу по морде! – донесся полушепот откуда-то из середины салона, и в этой фразе явственно звучало восхищение.

Кажется, это был Роланд Базен, мальчик из выпускного класса, который запомнился мне тем, что во время праздничных забав постоянно оказывался среди самых активных заводил.

– Вот здорово! – отозвался звонкий девичий голос, – так этой суке и надо!

А вот это уже Патрисия Буаселье, высокая фигуристая шатенка, одноклассница и, кажется, подруга Роланда, привыкшая всегда всем все говорить прямо в лицо. Замечательная девица – жаль только, что с такими привычками в нынешней толерантной Европе ей придется весьма и весьма несладко.

Несомненно, мадмуазель Люси слышала все эти возгласы, узнала голоса учеников, и теперь их ждут определенные неприятности. Ученик выпускного класса – существо уязвимое, и всегда существует возможность существенно затруднить ему доступ к бакалавриату, а значит, к высшему образованию – и следовательно, к дальнейшей высокооплачиваемой работе.

– Ладно, – прошипела она мне в лицо, вытаскивая из набрюшника сотовый телефон, – с тобой я еще разберусь. Сейчас главное – связаться с полицией и вызвать помощь…

Но и ее сотовый телефон, и мой, телефоны учеников – все они показали полное и прискорбное отсутствие сети, как будто разом отключились все существующие операторы.

– Ну что ж, – сказала мадмуазель Люси, пытаясь скрыть свою досаду, – очевидно, за помощью придется идти пешком. И сделаешь это ты, моя дорогая – вместе с теми двумя молодыми придурками, которые посмели облаять меня своим поганым ртом. И если у вас получится привести сюда полицию, то, быть может, я прощу вас и не буду сообщать о том насилии, которое вы применили по отношению ко мне. А теперь идите, и без полиции не возвращайтесь!

Первым делом, собираясь в дорогу, мы надели на себя все теплые вещи, взятые в эту поездку, потому что через выбитое лобовое стекло в автобус тянуло ужасным холодом. К счастью, при мне были куртка-ветровка, толстый свитер и джинсы, заправленные в полусапоги, поэтому я могла чувствовать себя вполне уверенно, но Патрисии, обутой в легкие туфли, в пальто-пончо, юбке и чулках, должно было прийтись гораздо хуже. Едва только мы собрались выходить, как я почувствовала, что меня дергают за рукав.

– Мадмуазель Ольга, – по-русски сказала мне еще одна ровесница Роланда и Патрисии по имени Марин, – мне обязательно нужно пойти с вами…

Марин, а на самом деле Марина Жебровская, подобно мне, происходила от людей, почти век назад выброшенных из России революционной волной, и, подобно нашей семье, ее родители сохраняли верность той России, которую когда-то потеряли их предки, для нашего поколения ставшей уже какой-то призрачной сказкой, ведь с той поры минуло сто лет и не было никаких оснований надеяться на то, что русский народ очнется и позовет на трон династию Романовых. А родители Марины верили именно в это, и то же самое внушали дочери. Хотя все это глупости, и было глупостями еще сто лет назад, когда Кирилл Владимирович объявил себя императором в изгнании. Но впрочем, девочка в этом не виновата, и не стоит над ней смеяться. Кстати, одета она, подобно мне, в джинсы, свитер и тяжелую куртку из натуральной черной кожи, а потому ко всяким походам приспособлена намного лучше, чем несчастная Патрисия.

Впрочем, та тоже наотрез отказалась оставаться – то ли потому, что не хотела расставаться со своим парнем, то ли из-за нежелания оказаться в полной власти мадмуазель Люси. Бедняжка – ведь на улице очень холодно, а она одета самым неподходящим образом. Последнее, что я сделала перед тем, как выйти из автобуса – пошарила в бардачке у водителя и вытащила оттуда мощный аккумуляторный фонарь. Видела, как он им пользовался перед тем, как мы выехали в обратный путь. Водителю этот фонарь больше не понадобится, а нам очень даже пригодится.

Выбирались мы из автобуса с некоторыми затруднениями. Прямо по правому его борту, почти вплотную к двери, оказалось еще одно дерево, и нам с Роландом пришлось открывать эту дверь с изрядными усилиями, сдвигая ее назад.

Снаружи было холодно и сыро – значительно холоднее, чем было раньше, когда мы выезжали из Пойяка, к тому же, кажется, недавно прошел дождь, и вся трава и кусты были покрыты каплями воды. Посветив себе под ноги, мы обнаружили поразительный факт – дороги там нет, более того – судя по всему, ее там никогда и не было. Подивившись, мы прошли чуть назад по тормозному следу нашего автобуса и обнаружили то место, где он обрывается, будто отрезанный ножом на мокрой траве… Еще мы выяснили, что находимся на травянистом склоне холма, поросшем редкими раскидистыми соснами, в одну из которых, будто появившись прямо из воздуха, вписался наш автобус – и это было все! Что за чертовщина… Как такое могло произойти?! Как ни метался мой мозг в поисках объяснения этого феномена, ответа не было.

Уже тогда у меня было предчувствие, что наше положение куда тяжелее, чем казалось первоначально, и что возвращение домой откладывается надолго, если не навсегда. О своих соображениях я ничего не стала говорить сопровождавшим меня ребятам – мне вовсе не хотелось, чтобы они окончательно пали духом; да и предчувствия – это не факты, и в них еще надо очень тщательно разбираться. Кроме того, Патрисию била крупная дрожь, ей было холодно, но она наотрез отказывалась возвращаться в автобус – будь проклята эта Вобла, то есть мадмуазель Люси…

Немного посовещавшись, мы решили подняться по склону на вершину холма и оттуда осмотреть окрестности. На предмет – есть ли в этом окружающем нас непроглядном мраке хоть один живой огонек – в смысле освещенные окна дома, костер или даже фонарь. Если он есть, то мы его обязательно увидим.

Так мы и сделали. Подниматься на холм было не особенно тяжело, но туфли Патрисии, не приспособленные для таких прогулок, постоянно вязли в холодном мокром песке, и я поклялась что мадмуазель Люси обязательно заплатит за это издевательство над человеком – ведь есть же в этой стране, куда нас занесло каким-то неведомым способом хоть какие-нибудь власти, способные привлечь к ответственности эту злобную стервь.

До вершины холма (или того, что за нее можно было принять в темноте, потому что подъем прекратился), мы поднимались почти час, на ощупь скитаясь среди деревьев и густых спутанных кустарников, при этом лишь изредка подсвечивая себе фонарем. А идти-то там было метров двести или триста – но зато какие это были метры и в каких условиях… Или мне просто показалось, что мы поднимались целую вечность? И вот наконец мы были там, где корабельного типа сосны возносили свои вершины к темному небу. Было очень холодно, из рта шел пар, но мы, поддерживая несчастную Патрисию, уже стояли там, куда стремились. Но и тут нас ждало разочарование – стволы сосен перекрывали обзор практически во все стороны и опять не было видно не зги – видимо, напрасно мы поднимались на этот холм.

Но неожиданно стучащая зубами от холода Патрисия сказала, что слышит звуки, как будто где-то неподалеку на холостом ходу работает мотор, и вроде бы еще доносился лай собак. Прислушавшись, я тоже услышала нечто похожее – и тут же подумала, что собаки, конечно, могут быть дикой стаей, но вот диких моторов не бывает по определению, и значит, где-то поблизости должны быть люди. Скорее всего, мы каким-то непостижимым образом оказались где-нибудь посреди дикой Сибири, или не менее дикой Канады, где от человека до человека не менее пятисот километров. Сибири я не боялась совершенно. Самое главное, что там больше нет большевиков с их ужасными лагерями – а все остальное просто неважно.

И тут Роланд, поплевав на руки, сказал, что он сейчас залезет на дерево и осмотрится. Я хотела было ему запретить, но потом махнула рукой – ведь все равно делать-то что-то надо. Мы все замерзли, промокли и уже хотели есть – так что выяснить, в какой стороне находится человеческое жилье, было насущной необходимостью, пусть даже это будет замок людоеда. Но сперва у Роланда с залезанием на дерево ничего не получилось, потому что в бору на нижних частях сосновых стволов не было ни веток, ни даже сухих сучков, на которые можно было бы поставить ногу. Без специального инструмента на ноги, при помощи которого монтеры забираются на свои столбы, тут делать было нечего.

Немного побродив в темноте по бору (причем, кажется, даже зайдя на противоположный склон холма – относительно той стороны, откуда мы пришли), мы смогли обнаружить высокое и ветвистое дерево какой-то лиственной породы (похоже, дуба), и Роланд, еще раз поплевав на изрядно замерзшие ладони, полез вверх по его веткам, а мы подсвечивали ему фонарем. Так продолжалось минут пять или даже больше, а потом сверху раздался ликующий крик Роланда: «Огонь! Огонь!». Наверное, так же кричал матрос Колумба, завидевший впереди неизвестную землю, или греческие наемники Ксенофонта, увидевшие море, означавшее для них возвращение на Родину.

Когда минут десять спустя Роланд, радостный и возбужденный, спустился с дерева, он рассказал, что видел довольно яркий одиночный фонарь на высоком столбе, не так уж далеко от нас – и вроде бы в его свете были видны строения, похожие на одиноко стоящую ферму. Посовещавшись, мы решили двигаться туда и просить помощи. Надеюсь, что на этой ферме есть телефон, или хотя бы рация, и они смогут вызвать вертолет со спасателями. То, что мы находимся не во Франции, для всех уже представляло бесспорный факт – в цивилизованной и обжитой стране просто нет таких мест, где на десятки километров вокруг не было бы ничего, кроме одного-единственного огонька. Как мы сюда попали – это совершенно иной вопрос; а пока мы должны дойти туда, где есть люди и попросить у них помощи. Когда мы тронулись в путь, то на моих часах было без пяти два ночи. Однако я ничего не понимаю… Если мы перенеслись в Канаду или Сибирь – то, когда у нас была ночь, у них должны были быть вечер или утро. Что же это, в конце концов, значит? Что ж, остается только надеяться, что в скором времени все прояснится и мы получим ответы на все наши вопросы. Одно бесспорно – история, приключившаяся с нами, явно выходит за рамки обычной – не иначе, как сюда вмешались какие-то высшие силы… Так я размышляла, пока мы шли, и от подобных дум мурашки бежали по моей коже и душа наполнялась мистическим трепетом… О плохом думать не хотелось.

Дорогу нельзя было назвать легкой. Сперва мы чуть не свалились в большую промоину, потом искали место, где можно переправиться через ручей с болотистыми топкими берегами, потом обходили еще один лесок, растущий на холме значительно ниже того, с которого мы только что слезли – и лишь затем, пройдя немного по лугу, примерно в километре от себя увидели вожделенный фонарь, яркий, как путеводная Вифлеемская звезда. Судя по виду, это был светодиодный уличный светильник, то есть самый что ни на есть высокотехнологичный в мире источник света.

К тому моменту туфли Патрисии совсем развалились, и она говорила, что от холода и боли не чувствует своих ног. Помощь была уже так близка, что Роланд поднял свою подругу на руки и понес на свет фонаря, а мы с Мариной только и могли идти за ним следом, светя ему под ноги издыхающим фонарем, чтобы он не упал. Ферма, к которой мы вышли, оказалась совсем не огороженной, более того, дома в ней были какого-то странного вида, будто построенные под копирку – с маленькими слепыми окошками, в некоторых из которых были видны мерцающие отблески топящихся очагов, а над трубами вился легкий дымок. Там были люди, там был свет, там была цивилизация и именно там мы надеялись получить так необходимую нам помощь.

Но подойти совсем близко нам не дали. Едва только мы приблизились к домам на пару десятков метров, как откуда ни возьмись выскочили две собаки и принялись облаивать нас со всей возможной злобой. Одна из них была очень большой и лохматой, ну прямо как настоящий маленький медведь. Замерев на месте, мы уже думали, что сейчас нас прямо здесь разорвут и съедят, но собаки не переходили определенную черту, будто ожидая прихода своих хозяев.

Мы принялись кричать на всех языках, какие знали (я на английском, французском и русском, Марин на французском и русском, а Роланд только на французском), что мы мирные люди, что у нас нет оружия и что мы очень устали и замерзли, и что у нас на руках есть пострадавшая девушка, которой нужна помощь. Почти сразу же в двух домах зажегся свет, но несколько мужчин, вооруженных ружьями, появились только из ближнего к нам дома. Они отозвали собак, потом один из них – высокий, чуть грузноватый, с винтовкой на сгибе локтя – подошел к нам. Теперь я могла его очень хорошо разглядеть. Весь вид его внушал почтение и благоговение – он был важен и величав, этот человек с большими сильными руками, в накинутом на голое тело пятнистой куртке, шнурком на шее, на который нанизаны клыки зверей. И еще что-то было в нем такое родное и доброе, что я сразу прониклась к нему симпатией. А он, пряча ироничные искорки, что так и сыпались из его глаз, осмотрел нас с ног до головы и сказал по-русски с легкой усмешкой:

– Ну, что, друзья-попаданцы, добро пожаловать в нашу теплую компанию. Вот попали вы, так уж попали…

Я машинально, даже не особо вдумываясь в смысл, перевела его слова на французский для Роланда и Патрисии, а он, уже обернувшись в сторону дома, крикнул:

– Игоревич, зови свою Витальевну, тут для нее есть работа по специальности!

И тут я подумала, что, наверное, мы все-таки в Сибири. Если бы я знала тогда, как сильно ошибалась. Но узнать об этом мне предстояло уже очень и очень скоро.

1 октября 1-го года Миссии. Воскресенье. 4:00. Промзона Дома на Холме.

За две последних недели клану Огня, сосредоточившему основные усилия на стройке Большого Дома, удалось сделать очень многое. Уже давно был сложен и устоялся цоколь, поднят и собран несущий каркас, выполнена кладка стен первого этажа – внешний слой на каркасе жженым кирпичом на известковом растворе, внутренний сырцовым на глиняном, настелены полы на первом и частично втором этаже, и даже железными листами перекрыта крыша, чтобы на голову кирпичеукладчицам не особо капало во время частых, но мелких дождей. При этом надо учитывать, что при кладке на каркасе, который сам заботится о соблюдении формы, правило четырех слоев не действует, и девочки из Лизиной бригады могли класть столько, сколько успевали, сперва поднимая внешний слой кирпичей, а за ним уже и внутренний, отделенный от внешнего десятисантиметровым воздушным зазором. Уставали все адски. По сравнению со всеми предыдущими стройками, Большой Дом потребовал полной отдачи сил и концентрации всех умений, потому что был первым постоянным жилым строением, который строил Петрович, а не приспособленной времянкой; но и опыт всех предыдущих строек тоже при этом не пропал даром.

Но первое октября, мало того что оно было воскресеньем (на которое в последнее время лишь немногие обращали внимание), по календарю, принятому в клане, оно являлось еще и днем осеннего равноденствия, то есть астрономическим праздником, означавшим окончание уборки урожая, завершения заготовки запасов, а также подведения итогов по основным летним делам. Короче, рабочий день был намечен сокращенным – только до обеда, а после него должен был состояться очередной праздник с торжественным обедом, плясками, проводами садящегося за горизонт солнца и прочими тому подобными языческими мистериями.

И вот тут, как снег на голову, на клан через трещину в мироздании внезапно сваливаются четверо незнакомцев: парень и три девушки. Причем они совсем не местные, а из далекого-далекого, и, казалось, совсем забытого будущего, и среди аутентичных для этой местности французов, которые по-русски ни в зуб ногой, имеются две весьма очаровательные – одна постарше, другая помладше – русские француженки, происходящие от эмигрантов еще первой послереволюционной волны. Говорят они, конечно, с ужасным акцентом на архаичном, сохранившем дореволюционные особенности, языке – но это были свои, родные, русские, к нежданному появлению которых вожди клана отнеслись как к настоящему подарку Всевышнего, а когда выяснилось, что одна из девушек (та что постарше, по имени Ольга Слепцова) – почти что самый настоящий педагог, собиравшийся практиковать преподавание точных дисциплин, то восторгу Сергея Петровича и Андрея Викторовича не было предела.

Пару минут спустя, когда выяснилось, что примерно «вон в том направлении», если идти «вот так», «вот так» и «вот так», стоит подбитый столкновением с сосной туристический автобус (где этих наших современников-французов девятнадцать голов живых и еще один труп водителя, который и завез их в эти палестины), то вожди сперва выпали в осадок, а потом, несмотря на то, что до восхода Солнца оставалось еще часа два, принялись лихорадочно готовиться к спасательной операции.

Первым делом Марина Витальевна осмотрела ноги девушки по имени Патрисия, которую на руках принес ее парень, и растерла их медвежьим жиром; а Ляля, добрая душа, пожертвовала ей пару своих теплых носков. Покачав головой – это надо же было отправляться в путешествие по осеннему лесу в туфлях-лодочках – Марина Витальевна подняла своих помощниц и отправила их в столовую разогреть в маленьком казане оставшуюся с ужина картошку с тушеной свининой, чтобы накормить гостей.

Тем временем общежитие полностью превратилось в филиал самого настоящего дурдома, потому что все его обитатели, включая самых маленьких, оказались разбужены поднявшейся суетой, и в прихожей, куда привели гостей отдохнуть на скамьях и погреться перед очагом, стало тесно, как в метро час пик, а в глазах зарябило от полуголых Ланей и полуафриканок всех возрастов – от Фэры и Алохэ-Анны до всех восьми «супруг» Антона-младшего, которые тоже выбрались из своего закутка посмотреть – что же тут происходит?

Петрович, который сходил в свою комнату для того чтобы полностью одеться, попытался разогнать по комнатам все этот птичий базар, но мало в этом преуспел. Базар разгоняться не желал. Пока он там старался, Марина Витальевна забрала в свою комнату Патрисию и свою третью тезку, сказав, что девочкам надо отдохнуть и что поесть им принесут прямо туда, после чего толпа в прихожей начала рассасываться сама собой и Сергей Петрович получил возможность спокойно переговорить с Ольгой Слепцовой и парнем, у которого оказалось совершенно эпическое имя Роланд. Разумеется, после того, как им обоим были вручены большие миски с дымящимся в них жарким. Еще две такие миски Нита унесла в свои комнаты для Патрисии и Марины-средней.

Там же и тогда же. Ольга Слепцова.

Это не дом, а прямо какой-то человеческий муравейник. Моя идея о том, что мы оказались где-то в Сибири, лопнула как мыльный пузырь, как только из двух дверей в жарко натопленную прихожую с очагом, в которой нас первоначально разместили, толпой полезли полуодетые девчонки в каких-то самодельных нарядах из кожи и шкур, больше похожих на бред дизайнера-минималиста. Причем были эти девчонки двух цветов кожи – чисто белого, с легким загаром и кофейно-коричневого, как некоторые наши мулатки. Причем кофейно-коричневые были очень коротко стрижены «под мальчика», а белые могли похвастать темно– и светло-русыми длинными косами. Была там и парочка совсем молодых рыженьких красоток, явно близняшек, но они держались по-особому, как принцессы в толпе плебса. При этом вся эта компания говорила одновременно, по-русски и крайне плохо. У нас так по-французски разговаривают понаехавшие во Францию после свержения Каддафи ливийцы, а также жители тех африканских стран, которым это Каддафи мешал искать европейского счастья.

Потом появилась очень взрослая женщина лет сорока, одетая в ту же камуфлированную одежду, что и мужчины, и увела с собой Марин и Патрисию, сказав, что девочкам нужно отдохнуть, а в таком шуме это невозможно. Потом, несмотря на слишком ранний час, нам принесли поесть, и тут я поняла, что действительно попала к русским с их, то есть нашим, гипертрофированным гостеприимством. Порции жаркого с жирной свининой в грубых глиняных мисках были такие, что их хватило бы и для того, чтобы насмерть укормить двух здоровых мужиков, а не только одну интеллигентную девушку. Роланду, кстати, накидали в миску ничуть не меньше, чем мне, и еще две таких же миски отнесли Патрисии и Марин, хотя им, как и нам, хватило бы и одной такой миски на двоих.

Интересно, если они всегда так питаются, то почему все девицы и женщины, которых мы тут видели – пусть с виду и гладкие, но стройные, с хорошо развитыми талиями и подтянутыми животами? Или это были двойные порции исключительно для гостей? У меня лично трудности с поглощением этого блюда начали возникать, когда в миске еще оставалось примерно половина. Но не могу не признать, что все было очень вкусно, просто пальчики оближешь, просто для меня этого было слишком много и слишком жирно. Так и талию можно себе испортить.

Когда я уже стала не сколько есть, сколько сонно ковыряться в миске, мужчина, который назвался Сергеем Петровичем начал со мной откровенный разговор. По мере того как он с деталями и подробностями рассказывал мне свою историю, а я переводила ее для Роланда, мне становилась ужасающе ясна вся глубина той катастрофы, в которую мы вляпались. Да, мы живы, здоровы, нас не бросят в беде и найдут нам дело (в моем случае со временем даже по специальности), но путь домой для нас при этом отрезан так же надежно, как будто мы все тут умерли. Мои бедные папенька и маменька так никогда и не узнают, куда делась их беспутная дочь…

С другой стороны, мне все же будет тут неплохо, потому что я буду находиться среди русских, людей родных мне по крови и языку, а вот каково будет в этом обществе моим французским друзьям – тем же Патрисии и Роланду – которые очень любят свою Францию и хотят говорить по-французски… Но мои соотечественники уже создали единую языковую среду и стараются привить ее всему местному обществу, будучи уверены, что именно языке определяет структуру мышления – а следовательно, успешность или неуспешность той группы людей, которая считает этот язык родным. Следовательно, если мы исходим из того, что империя это высшая ступень общества, то России (причем неоднократно) уже удавалось подниматься на такую ступень, а Франция сорвалась в пропасть еще при первой попытке при Наполеоне Бонапарте. Следовательно – русский язык сильнее французского и должен быть привит местным, а не наоборот. Результаты этой работы уже хорошо видны. Когда я начинаю говорить по-русски, то аборигенки вполне меня понимают, а я понимаю их ответы. Должно быть, этот Сергей Петрович прирожденный педагог – достичь таких результатов всего за три месяца.

– Поймите, Ольга, – сказал мне Сергей Петрович, – мы тут не колонизаторы, не господа и не начальники, а всего лишь наставники и учителя. И политический строй у нас тут самый что ни на есть коммунизм, когда от каждого все берется по способностям, и выдается потом по возможностям из общего результата. Ни одна другая система в этих условиях работать просто не будет. Вот настанет день – и посмотрите на трудовой энтузиазм наших девочек, хотя человек каменного века в общем-то не склонен к каким-то сверхнормативным усилиям. Если бы нам приходилось принуждать их к труду, то мы не сделали бы вообще ничего – оттого, что у нас просто не осталось бы времени ни на что иное, кроме того, как на то, чтобы контролировать их работу. Добровольный труд на общее в том числе и собственное благо способен творить самые настоящие чудеса…

Он говорил мне все это, я слушала и не верила, ведь нам все это объясняли совершенно по-иному, в том числе и о том, что главным двигателем прогресса является частный интерес, а не общее благо, которое всего лишь является арифметической суммой этих самых частных интересов. Если тут царит такой вот ужасный коммунизм – то нам, французам, придется в этом лишенном излишеств обществе очень нелегко. В избытке тут, как я поняла, только изнурительный труд.

Правда, если верить этому Сергею Петровичу, у них в клане нет ни голода, ни холода – что само по себе очень неплохо… А ведь, по его словам, именно он финансировал всю эту экспедицию, и мог бы потребовать себе львиной доли. Например, как князь. Хотя иметь семь жен, – такие гаремы не у каждого князя… Одна русская из нашего времени и шесть местных – три светленьких и три темненьких. Как их там? Ляля, Фэра, Илин, Мани, Алохэ, Ваулэ, Оритэ… Стоят вокруг нас с вежливыми улыбками, а посмотришь внимательнее и сразу видно – дикарки. Даже эта Ляля, которая вроде бы моя соплеменница и современница. Любят они своего мужчину все вместе и каждая по отдельности.

Интересно, а куда это подевались их мужчины? Неужели пришельцы из нашего времени были так жестоки, что сразу в двух племенах просто убили подряд всех мужчин и мальчиков, которые были выше тележной чеки – для того чтобы взять себе побольше женщин в жены?

– Да, Ольга, – немного невпопад прервал мои размышления Сергей Петрович, – вы не думайте, мы такую уравнительную систему консервировать не собираемся. Просто она хорошо работает сейчас, когда надо совершить первоначальный рывок, и люди должны вложить в него все свои силы без остатка, иначе – гибель от голода и холода. Как будет дальше, я не знаю, но точно уверен, что то, что обеспечивает общее благополучие и создано опять же общими усилиями, должно и дальше оставаться в общей собственности, а то, что создано личными усилиями какого-то человека, должно оставаться в его личной собственности. Пока что у нас по факту имеется клан, то есть большая семья, отношения внутри которой не сводятся к товарно-денежной форме.

– Это понятно, – мотнула я головой, – так и должно быть. Как только вы достигнете точки насыщения и удовлетворите все первоочередные повседневные потребности, то у вас появятся излишки, которые начнут разъедать ваше общество всеобщей справедливости – и тогда качество всего бесплатного и общественного – хоть работ, хоть полученной за них еды – начнет неизменно ухудшаться, а качество платного и частного неизменно будет оставаться очень высоким, потому что человек будет стараться за свое личное вознаграждение.

– Ладно, Ольга, – улыбнулся мне Сергей Петрович, – излишки это не самое большое зло. До их появления еще надо дожить. Кроме того, эти излишки (неважно чего) ведь можно не раздавать по рукам и не хранить в подвале, а вкладывать в будущее клана, увеличивая его мощь и численность.

– Хм, а как вы собираетесь увеличить численность своего клана – уж не тем ли самым способом, каким вы добыли себе жен? – вырвалось у меня то, что давно вертелось на языке, и я тут же об этом пожалела. Впервые в своей жизни вижу, чтобы у людей шерсть на загривке вставала дыбом, как у разъяренных собак. У меня даже душа ушла в пятки. Именно в этот момент я окончательно поверила в Каменный век. Современные эмансипированные женщины вести себя так просто не смогут. Впрочем, сам Сергей Петрович остался со мной вполне спокойным и дружелюбным, и я надеялась, что он простит мою возможную бестактность.

– Ольга, – ровным и спокойным тоном произнес он, – поясните пожалуйста, что вы имели ввиду? Можете при этом не стесняться в словах, потому что человек вы в нашем обществе новый, и многого еще о нашей жизни не знаете.

– Я подумала, – несколько испуганно произнесла я, – что вы убили отцов, мужей и братьев этих женщин – только для того, чтобы обеспечить себя как можно большими гаремами. Интересно, семь жен – это предел, или можно еще больше?

Сергей Петрович покачал головой и посмотрел на своих жен. Какие же они все разные и в то же время в чем-то одинаковые. Наверное, это отпечаток времени и еще какого-то чувства, чего-то вроде сытости и удовлетворенности, когда замужняя женщина довольна и своим мужем, и своей жизнью, и всем, что ее окружает. Но это же невероятно – при таком браке связи между женщинами должны быть гораздо сильнее, чем их связи с их мужчиной, иначе семья окажется разорванной на части обычными женскими сварами.

– Вы, Ольга, одновременно и попали прямо в точку, одновременно и ошибаетесь, – наконец сказал Сергей Петрович, повергнув меня поначалу в некоторый ступор, – дело в том, что мужчины клана Лани были убиты совсем не нами, а мужчинами племени Тюленя, желавших употребить клан Лани в пищу. Так уж получилось, что нескольким женщинам Ланей, и среди них моей будущей второй жене удалось ускользнуть и побежать куда глаза глядят. Они бежали, бежали, бежали (а бегать в этом времени умеют) и прибежали прямо на нашу стоянку, предупредив нас тем самым об опасности.

– Да, – яростно жестикулируя сказала высокая пышногрудая светловолосая красотка, которую все называли Фэра, – мы бежать и падать, бежать и падать. Враг гнаться за мы и не догнать. Когда мы прибежать, Петрович делать пах, пах, пах, пах. Игоревич делать пах, пах, пах, пах. Викторович делать вжик, вжик, вжик, и враг быть весь мертвый. Потом Петрович и Игоревич идти наш старый стоянка, убить остальной враг, освободить женщина Лань и наказать женщина-враг. Теперь женщина-враг нам не враг, а друг. Как это правильно сказать – сестра, вот.

– Да, – сказал Сергей Петрович, – мы частью перестреляли, частью зарубили тех людоедов, которые гнались за сбежавшими женщинами Ланей, потом сели на машину и отправились с ответным визитом на их стоянку, где и закончили свою операцию по принуждению к миру, аннулировав людоедов под корень. Женщины в том племени сами были в подчиненном положении и в голодное время тоже шли в пищу, отчего сразу сдались на нашу милость. Поэтому было принято решение попробовать очистить их от скверны греха людоедства, которое впоследствии полностью оправдалось. Подробности, извините, рассказывать не буду, потому что для них это слишком личное дело. Если хотите – спросите у них об этом сами.

– Мы страдать, мы мучиться, мы бояться, мы умереть, – сказала смуглая красотка по имени Алохэ-Анна, чиркнув себя пальцем по горлу, – потом мы родиться снова и жить как совсем другой человек… Мы говорить новый язык, думать новый мысли, любить новый мужчина. Очень хорошо любить мужчина, очень, очень хорошо.

Эти слова шокировали меня еще больше. Сказать честно, я даже не знала, как их воспринимать. Этот Сергей Петрович, что, перерезал этим мулаткам горла? А почему они тогда живые, и на горлах у всех троих нет никаких отметин? Он что – и в самом деле настоящий колдун, великий шаман, как говорят о нем эти женщины? А ведь вполне может быть… Взгляд у него уж больно гипнотизирующий и завораживающий, он говорит и я всему верю, хотя понимаю, что так быть не может – но вот верю, и все.

– Это была чисто символическая смерть, – неожиданно произнес Сергей Петрович, будто прочел мои мысли, – женщинам связывали руки и завязывали глаза, а потом я проводил у них плоской стороной ножа по губам и по шее, давая почувствовать вкус смерти, а потом их отмывали дочиста и давали новые имена, как новорожденным… Считалось, что с этого момента у умершей и заново родившейся женщины начиналось перерождение души. Впрочем, так оно и получилось – отсутствие побоев, доброе отношение и совместный труд для общей пользы превратили вчерашних людоедок в обычных женщин, которые могут любить своих мужчин, а также рожать и воспитывать их детей.

Точно! Рядом со мной сидит самый настоящий шаман, а не какая-нибудь дешевая подделка. Как он смог прочесть мои мысли – ведь я же у него ничего не спрашивала…

От этих размышлений меня оторвал Роланд, так не понявший ни слова из нашей беседы с этим Сергеем Петровичем.

– Мадмуазель Ольга, – спросил он, – скажите, почему вы так долго разговариваете с этим человеком? Он представляет здесь какую-либо власть?

– Да, – так же по-французски ответила я, – он оплатил эту экспедицию и определенно является здесь начальником, только я пока не могу понять пределов его полномочий, потому что двое остальных старших мужчин и старшая женщина тоже имеют право голоса в их правительстве. Вроде бы в его обязанности входит все строительство, которое ведется этим кланом, а также религиозная деятельность и разные обряды. А еще он решает, кого принимать в их клан а кого нет.

– Очень хорошо, – улыбнулся Роланд, – спросите у этого месье Петрович – если мы уже тут навсегда, то мог бы он зарегистрировать мой брак с Патрицией Буаселье и принять нас вдвоем в их клан, племя, или как там называется эта компания.

Я перевела этот вопрос Сергею Петровичу, тот немного подумал и ответил:

– Кандидатами в наш клан мы примем всех вас, никого на произвол судьбы умирать за порогом не оставим, не такие мы люди. Полное членство в клане надо еще заслужить, но для человека сметливого, храброго и работящего это не проблема, и при этом не важно сколько ему лет. Что касается заключения брака, то если Роланд и Патриция хотят пожениться прямо сейчас, то я могу провести обряд помолвки, или, говоря местным языком, обещания женитьбы, а сам брак заключить после получения окончательного членства хотя бы одним из будущих супругов. Таковы, к сожалению, наши правила.

Потом пришла моя очередь переводить ответ Сергея Петровича Роланду.

Выслушав, тот засиял, как электрическая лампочка на двести ватт.

– О! Это просто замечательно, – воскликнул он, – пусть будет помолвка, а там все увидят, как умеет работать Роланд Базен. Ведь, насколько я понимаю, работы здесь гораздо больше, чем людей, которые могут ее делать?

В этот момент прямо под окном просигналил клаксон автомобиля – и мы с Роландом и Сергеем Петровичем, оставив его жен, вышли на улицу, под сереющее на востоке предрассветное небо, затянутое сплошными облаками. Там нас ждал автомобиль системы «сумасшедший пикап» и еще трое мужчин, двое из которых были вооружены ружьями, а еще один – длинным копьем и топором. Пора было ехать выручать остальных наших. Правда, мадмуазель Люси обязательно на меня нажалуется, но почему-то мне кажется, что от этого ей будет только хуже. Такие уж тут власти.

1 октября 1-го года Миссии. Воскресенье. 6:00. Около двух километров на юго-запад от Дома на Холме.

Пока Ольга долго и сбивчиво объясняла, как и откуда они шли, Андрей Викторович почесал в затылке, сходил в свою комнату в общежитии и вынес оттуда свой ноутбук – тот самый, один из двух в ударопрочном армейском исполнении, в котором у него хранились масштабируемые топографические карты чуть ли не всего земного шара. Конечно, кое-где за сорок тысяч лет рельеф изменился почти до полной неузнаваемости, но в других местах, напротив, считай что совсем ничего не поменялось. Место слияния Гаронны и Дордони, где обосновался клан Огня, скорее относилось ко второму случаю, и карты из будущего вполне достоверно отображали местность, если не считать населенных пунктов и дорог.

Открыв карту окрестностей, Андрей Викторович сопоставил с ней рассказ Ольги об их скитаниях по кустам и буеракам. Хуже всего было то, что она, как и все остальные до момента попадания, в это время дремала в своем кресле и не смотрела то, какую местность они проезжали. Правда, дорога, по которой автобус мог ехать из Пойяка в Бордо, поблизости была всего одна, и то место, где она проходила у подножия холма, было тоже одно. С его-то вершины Ролан и разглядел их фонарь уличного освещения.

До следующей дороги в том же направлении от Большого Дома было примерно десять километров по поросшей лесом и заболоченной пересеченной местности, пробраться по которой плохо экипированные и подготовленные французы могли с горем пополам только днем, но не ночью. Самое же главное заключалось в том, что разглядеть с той стороны фонарь, освещающий находящуюся в низине промзону, было бы просто невозможно, потому что для взгляда наблюдателей он должен был быть перекрыт грядой высоких холмов, в двадцать первом веке обсаженных многочисленными виноградниками, а сейчас поросших смешанным лесом.

– Итак, – сказал Андрей Викторович, приняв наконец решение и отдавая ноутбук только того и ожидавшей Лизе, – я, кажется, знаю, где они застряли. Я думаю, что надо постараться добраться туда на машине… но поехали, на месте разберемся, – и он рубанул рукой воздух, показывая, что окончательное решение принято.

Сергей Петрович кивнул и показал Роланду и Ольге, чтобы они вместе с ним и Гугом лезли в кузов. Антон Игоревич сел рядом с водителем, затем пепелац Андрея Викторовича громко чихнул сизым дымом от генераторного газа, завелся и поехал. Ну что поделаешь, если ради прироста нескольких лошадиных сил мощности, которые могут оказаться критически важными, Андрею Викторовичу с Антоном Игоревичем пришлось снять глушитель. Последней уже на ходу в кузов тяжело, будто настоящий медведь, запрыгнула Зара, ни за что не собиравшаяся отпускать Антона Игоревича без своего личного сопровождения.

Поехал Андрей Викторович совсем не тем путем, которым к их жилью вышли Ольга и ее товарищи, а огибая холм Большого Дома со стороны Гаронны, где имелась уже более-менее накатанная дорога, по которой они с Антоном Игоревичем ездили на ту сторону по различным делам. Например, именно в среднем течении Дальнего ручья была спилена липа, из которой потом наделали банных мочалок, а еще в той стороне был хороший ягодник, с которого переспелую до черноты сочную ежевику, собранную детьми, приходилось корзинами вывозить на машине.

Уже почти рассвело, когда УАЗ с урчанием подъехал к подножью холма, с вершины которого, забравшись на дерево, Роланд в первый раз углядел тот путеводный огонь. Дальше путь вместе с ручьем петлял в заросшем березняком пологом распадке между двумя холмами, выводящем на ту сторону, где остался автобус с французскими подростками. Было бы у Петровича хотя бы немного времени, он притащил бы сюда гидротурбинку с электропилой, организовал бы на ручье небольшую запруду и за сутки расчистил бы дорогу.

Возможно, что так и придется сделать, чтобы вытащить к жилью все то ценное, что имелось в автобусе – от пластиковых оконных стекол до дизельного двигателя, к которому, правда, надо было организовывать отдельное производство биотоплива из растительного масла и метанола. Хотя… был бы дизель, а все остальное – только вопрос техники, и быть может, такая возможность появится быстрее, чем Сергей Петрович предполагает. Если Антон Игоревич все же соберется заняться металлургией, то от производства древесного угля имеет смысл брать и смолье, и уксус, и метанол, и возможно, при больших масштабах, горючие газы для разных вспомогательных нужд. А метанол в таком разрезе – это только моторное топливо и больше ничего, ядовитое топливо, мерзкое и смертельно опасное, но другого, кроме светильного газа, пока нет, и не предвидится.

Но хватит об этом, ценность или вред метанола – это вопрос чисто теоретический, хотя появление тут, в каменном веке, еще двух десятков достаточно образованных людей из будущего вполне способно поставить его в практическую плоскость. А пока Андрей Викторович заглушил двигатель и вышел из машины.

– Все, – сказал он, осматривая местность, – приехали. Конечная, трамвай дальше не идет.

Сергей Петрович кивнул и вылез из кузова, после чего галантно подал Ольге руку. Дальше надо было идти пешком, благо что до цели оставалось немного, к тому же при свете дня двигаться куда проще, чем в полной темноте.

Потом все было просто – не зря же Андрей Викторович считался в клане главным охотником. На местности он ориентировался прекрасно. Сперва примерно двести пятьдесят метров выбранный им путь вел вдоль ручья, петляя среди березок, потом распадок и березняк кончились, и поисковая группа оказалась на краю того самого редколесья, в котором, по словам Ольги и Роланда, и разбился автобус с французскими старшеклассниками. Перепрыгнув в узком месте через ручей, Андрей Викторович повернул немного налево и повел своих спутников в обход подножия того холма, на который ночью взбиралась Ольга Слепцова и ее спутники. Еще примерно пять минут не очень спешной ходьбы – и между деревьями показался сине-белый корпус туристического автобуса. Они его нашли, можно было плясать от счастья.

Но не все оказалось так гладко, как казалось сначала. Автобус взяли в осаду примерно два десятка серых лесных хищников, в преддверии зимы начавших уже сбиваться в стаю. Чуя внутри живое, испуганное, трепещущее, беззащитное мясо, волки окружили хрупкое убежище и, завывая свою вечную песню смерти, царапали когтями обшивку и пытались протиснуться в перекошенную от удара дверь автобуса, которую после ухода Ольги и ее поисковой команды с большим трудом удалось хотя бы прикрыть. У тех, кто оказался внутри, не было другого выхода, кроме как рано или поздно поддаться этому волчьему гипнозу…

Но у членов клана Огня, пришедших к автобусу с оружием в руках, на этот счет было свое мнение, и волки об этом знали – не такие уж они и дураки. Эти люди пахли совсем по-другому, не вкусным мясом и страхом, а железом и смертью, они были вооружены и очень опасны, а потому часть волков отпрянула, понимая, что сейчас начнутся неприятности, и если быстро-быстро не начать переставлять лапы, то можно превратиться в шапку, рукавицы или душегрейку. Другие, больше голодные, чем благоразумные, наоборот, удвоили свои усилия, но это они так поступили напрасно. Смерть была к ним уже совсем близко, и расстояние это все время сокращалось.

Остановившись, Сергей Петрович сунул руку в набрюшную сумку, вытащил оттуда оптический прицел, с щелчком установил его на планку Пикатинни своей Мосинки и передернул затвор, досылая патрон в патронник. С расстояния в сотню метров голова волка полностью занимала все поле зрения в прицеле. Рядом по волкам из своего СКС целился Антон Игоревич, а вот для «Сайги» Андрея Викторовича дистанция была все еще слишком велика, и он, вставив в нее магазин с картечными патронами, держал оружие наизготовку – на случай, если стая все же кинется. Не кинулись. Когда прозвучали первые выстрелы и два первых волка пали жертвами пуль, стая, не принимая боя, порскнула врассыпную – лишь бы оказаться подальше от этого страшного места. По ним не стреляли, ибо для настоящей охоты на волков время еще не пришло, и их мех еще не обрел всего своего зимнего великолепия, а напрасная трата невосполнимых патронов – это государственное преступление.

У автобуса остались замертво павший от мосинской пули в башку крупный лобастый кобель (который только что, привстав на задние лапы и оскалив желтоватые клыки, пытался заглянуть в окно автобуса) и получившая рану в крестец волчица, которая, скуля и волоча за собой парализованные задние лапы, пыталась уползти в кусты. В несколько прыжков Зара настигла полупарализованную беглянку, ухватила ее своей огромной пастью за шею и несколько раз ударила об землю – точно так же, как и того злосчастного беркута. Визг обреченной волчицы стих, и наступила тишина. Пора было вождям клана Огня подходить к автобусу, извлекать из него потерявшихся в межвременной щели французских школьников, строить их в колонну по два и отправлять к казарме для помывки в бане и первого шапочного разбора.

Именно в казарме, сильно опустевшей, когда почти все те женщины, которые считались взрослыми, перебрались в общежитие, Сергей Петрович решил поселить таких нежданных и дорогих гостей. Дорогими они были, потому что дополнительные рабочие руки означали, что стройка Большого Дома будет закончена значительно быстрее, чем планировалось. Хотя, конечно, изнеженные городские подростки из двадцать первого века по выносливости и трудовому энтузиазму весьма уступают своим сверстникам из века каменного – жилистым и закаленным как гвозди. Нет, пройдет пара-тройка месяцев – и французы тоже обретут те же кондиции, что и аборигены, но через три месяца будет уже зима, которая потребует от людей совсем иных качеств, потому что тяжелый и изнурительный труд прекратится и начнется не менее изнурительная учеба. С учетом повышенной восприимчивости юных Ланей и Тюленей Сергей Петрович планировал за одну зиму пройти с ними всю программу начальной школы, научив всех женщин и девушек читать, писать и считать.

К тому же для дальнейшего существования клана, точнее, уже племени Огня, состоящего по женской линии аж из четырех кланов: «Основателей», «Ланей», «Тюленей» (они же полуафриканки), а теперь еще «французов», немаловажным было наличие еще одной генетической линии из будущего, связанной с «Основателями» только через трех своих представителей, один из которых, если судить по рассказам Ольги, был далеко не лучшего качества. Да что там говорить – если из того что, она рассказала, правды хотя бы только половина, то этого избалованного потомка новых русских лучше сразу же, не тратя времени на отдельные разговоры, привязать к ближайшему дереву и оставить на милость медведей, жирующих перед залеганием в спячку, и тех же лесных волков, которые с удовольствием употребят его в пищу. Но нельзя-с! Еще в самом начале, когда он взвалил на себя обязанности судьи, Сергей Петрович решил, что не будет выносить приговор на основании одних предубеждений. Вот натворит чувак чего-нибудь такого, что потянет на смертную казнь или изгнание – вот тогда и получит все свое причитающееся. Ну а сумеет воздержаться от тех поступков, что там дома были хороши, а здесь несут летальный исход – честь ему и хвала, может быть, он еще не так безнадежен, как это сейчас кажется.

Там же и тогда же. Ольга Слепцова.

Я была очень рада снова увидеть наш автобус, на этот раз при свете дня. Внутри маячили белые от пережитого испуга лица учеников, от повышенного любопытства расплющивших носы о стекла, и среди них – вытянутая физиономия мадмуазель Люси, которая явно не ожидала увидеть нас с Роландом живыми и здоровыми. Сопровождавшие нас вооруженные мужчины поначалу не вызвали у нее какой-то особой реакции, и когда она высунула свой длинный нос в дверную щель, первые ее слова, обращенные ко мне, были:

– Мадмуазель Ольга, скажите мне, где вы так долго шлялись, и где Марин и эта мерзавка Патриция? Надеюсь, что их не съели какие-нибудь волки?

По тону мадмуазель Люси было понятно, что именно на такой исход она и надеялась в глубине души, но у меня не было настроения вступать с нею в перепалку. Мне даже было заранее немного жалко мадмуазель Люси, ибо то суровое и немногословное общество, которое было готово принять нас в свои объятья, должно с крайним неодобрением относиться к таким особям, как она.

– С Марин и Патрицией все в порядке, – громко ответила я, чтобы меня услышали все ученики, даже самые глухие, – они сейчас находятся в надежном месте у хороших людей, которые готовы приютить и всех нас. Особого комфорта тут не обещают, но сытная еда, а также место для ночлега в сухом и теплом месте нам всем гарантировано.

Я не стала говорить, что все эти услуги, неоценимые по меркам каменного века, будут предоставлены не бесплатно, и все эти блага придется отрабатывать тяжелым монотонным трудом во имя общего блага. Для некоторых людей это является само собой разумеющимся, ибо за все надо платить; другие же привыкли, что им все должны, начиная с родителей и кончая государством – и когда они узнают, что для того, чтобы есть, надо трудиться, это становится самым большим разочарованием в их жизни.

– Это очень хорошо, мадмуазель Ольга, – с самодовольным видом произнесла мадмуазель Люси, – надеюсь, что нас заберут отсюда как можно скорее, и за то, что ты хорошо выполнила мое поручение, я обещаю просить, чтобы тебя не очень строго наказали за ту пощечину… Скажи тем людям, которые пришли с тобой, что все мы замерзли и очень хотим есть. Если что, я смогу им неплохо заплатить.

Эта женщина еще ничего не понимала, и ни о чем не подозревала. Но когда-то это обязательно должно было случиться, поэтому я набрала в грудь побольше воздуха и, стараясь, чтобы моя речь звучала не слишком эмоционально, выдала такую тираду:

– Мадмуазель Люси… Вы еще не знаете самого главного. Во-первых – мы каким-то образом перенеслись не в пространстве, а во времени. Так что сейчас мы находимся не в Сибири или какой-то Канаде, а на том же месте, где и были, неподалеку от Бордо, но примерно за сорок тысяч лет до нашей эры. И нас отсюда не заберет уже никто и никогда. Мы тут остаемся НАВСЕГДА, поймите это!

У меня самой холодок пробегал по коже, когда я это произносила. На лицах учеников изумление мешалось с недоверием, сменяясь то надеждой, то отчаянием. Мадмуазель Люси же слушала меня с выражением некоторого испуга, но на лице ее превалировали скепсис и презрительная настороженность – уж не разыгрываю ли я ее. Она явно не хотела верить моим словам – и это было понятно. В такое поверишь в самую последнюю очередь, только воочию убедившись во всем собственными глазами.

– Во-вторых, – продолжила я, – тут не ходят ни карточки, на которые вы так надеетесь, ни наличные, ни даже золото. Все, что мы тут можем получить, потом надо будет отработать в натуральной форме, скорее всего тяжелым физическим трудом, потому что все ваши и мои дипломы не стоят здесь даже той бумаги, на которой они напечатаны.

В-третьих – «те люди», которые, как вы сказали, «пришли вместе со мной» – это и есть единственная настоящая власть в этих краях, русские по национальности, цивилизаторы по природе и вожди того племени, которое готово нас приютить.

Пока я все это говорила, молодой мужчина атлетической наружности, которого все звали Гуг, принялся ловко сдирать шкуры с убитых волков, а Сергей Петрович, Антон Игоревич и Андрей Викторович по-хозяйски обошли вокруг автобуса, попинали колеса, заглянули в кабину к несчастному водителю, остановились чуть в сторонке от нас и начали о чем-то негромко переговариваться. Видимо, они уже считали автобус своей собственностью и решали, где и каким образом могут быть употреблены его части…

Примечание авторов: Ольга Слепцова ошибалась. Сергей Петрович, Антон Игоревич и Андрей Викторович обсуждали не права собственности на автобус, которые были сами собой разумеющимися и исходили из древнего «Берегового права», а то каким образом извлечь из кабины несчастного водителя для того чтобы в дальнейшем похоронить его по человечески на кладбище, которое собственно и начнется с этой могилы.

При этом изредка то один, то другой из этих мужчин бросали в сторону нас с мадмуазель Люси внимательные взгляды, видимо, ожидая того момента, когда потребуется их вмешательство; и было понятно, что оценивают они мою собеседницу совершенно правильно. Она же в свою очередь тоже не сводила с них своего взгляда, полного уверенности в своем превосходстве над этими русскими варварами, не понимающими человеческого французского языка. Она и ко мне относилась примерно так же, как и ко всем, кто хоть чем-то отличался от нее. И я очень хорошо ощущала противостояние, сразу возникшее между этими мужчинами и мадмуазель Люси – то глубинное, непримиримое нечто, которое во всем делало их полными антагонистами друг другу. Эта разность духа, убеждений, стремлений, целей, образа мыслей так явственно витала в воздухе, что он от этого будто бы стал гуще и наполнился запахом озона.

Даже притихшие ученики безошибочно поняли, что именно в этот момент – когда еще даже ничего существенного не произошло – весь авторитет их бывшей наставницы превратился в пустой и никчемный пшик. Люди, которых мы здесь встретили, вполне могли гордиться и тем, что сотворил их разум, и тем, что было сделано их собственными руками. К таким людям непроизвольно тянешься всей душой, и я понимаю, чем они покорили местных дикарок – исключительно добротой и лаской, а также собственным примером.

Мадмуазель Люси тоже чувствовала, что им – «этим людям», что сейчас стояли перед ней, скрывая ироничные улыбки, уверенным в своей правоте и обладающим безусловной властью – глубоко наплевать на демократию, толерантность и все ее феминистские заскоки. Само их присутствие обращало в прах все, что ей было дорого, и осознание этого понимания наполняло ее сердце тоской и злобой.

– Итак, мадмуазель Люси, – продолжила я, – хотите верьте, хотите нет – но эти люди представляют единственное цивилизованное общество в этом мире. Они попали сюда несколько месяцев назад, успев за это время собрать аборигенов, образовать из них свое племя и построить поселение. Все, что их волнует – это только выживание и благополучие доверившегося им народа, к которому они готовы причислить и нас, если мы примем их язык, правила жизни и обычаи. При этом каждый должен будет сказать сам за себя, включая самых младших учеников, ибо вожди клана Огня не признают ни вашего, ни моего права говорить за кого-то из учеников. Те, кто откажется это сделать, смогут пойти на все четыре стороны, со всем своим имуществом, потому что Сергей Петрович, Антон Игоревич и Андрей Викторович не собираются никого принуждать.

По лицу мадмуазель Люси было хорошо видно, что, слушая столь поразительные новости в моем изложении, она напрочь забыла о том, что совсем недавно собиралась меня наказать, и в данный момент ее мозг занят только перевариванием полученной информации. Оно, это лицо, то краснело, то бледнело, при этом мадмуазель Люси, будто рыба, беззвучно закрывала и открывала рот, и смотреть на нее было и смешно, и жалко одновременно. Однако мое напоминание о том, что здесь находятся люди, от которых зависит и ее собственная судьба, вывело мадмуазель Люси из ступора и она, изо всех сил стараясь взять себя в руки, произнесла, обращаясь к стоявшим за моей спиной мужчинам:

– Ах, да… конечно, мадмуазель Ольга… День добрый, месье… Мое имя Люси д`Аркур…

При этом она протянула к нам из щели, образованной корпусом автобуса и чуть приоткрытой дверью, свою замерзшую дрожащую лапку с бледным маникюром. Этот в общем-то обычный жест сейчас почему-то казался таким смешным и неуместным, что ученики в автобусе сдавлено хихикнули, а с нашей стороны это выглядело даже немного жутковато – будто рука панночки, вылезающей из гроба.

Я перевела приветствие Люси, после чего вожди, оставаясь, впрочем, совершенно серьезными, немного посовещались, и к нам подошел Сергей Петрович.

– Скажи им всем, – не взяв протянутой руки, обратился ко мне Сергей Петрович, – что меня зовут Сергей Петрович Грубин, и тут я одновременно исполняю обязанности мэра, первосвященника, судьи, главного архитектора и директора лесопилки. Вон тот мужчина, помускулистей, повыше и помоложе, является Андреем Викторовичем Орловым, который у нас тут главный охотник, министр обороны, командир ополчения и директор каменоломни и лесоповала в одном лице. Вон тот рыжий и с бородой до пупа, Антон Игоревич Юрчевский – наш главный геолог и директор кирпичного завода, в будущем он наш главный металлург, химик и Бог еще знает кто. С его супругой Мариной Витальевной Хромовой, в настоящий момент находящейся в нашем поселении, вам еще предстоит познакомиться. Она у нас является главным врачом, фармацевтом и заведующей столовой в одном лице.

Должен сказать, что любому или любой, кто выскажет соответствующее желание, будет немедленно предоставлено место кандидата в действительные члены клана, место для сна, трехразовая обильная, очень сытная и вкусная еда, а также работа по силам, которой он или она смогут заниматься. Что будет с теми, кто такого желания не выскажет, вы уже догадываетесь… должен сказать, что, кроме волков, здесь в лесу есть еще и медведи, и дикие кабаны, которые тоже не брезгуют мясцом, а также голод и холод, которые убивают не менее верно, чем любые хищники. Запомните – никто здесь вам ничего не должен, и все блага, которые вы получите в нашем клане, вам придется отработать собственным трудом. На этом у меня все.

Я перевела его слова, добавив в конце от себя, что порции еды тут действительно такие, что из одной тарелки можно есть вдвоем, после чего изрядно проголодавшиеся ученики в автобусе загомонили, требуя от мадмуазель Люси, чтобы их немедленно выпустили наружу, потому что ее власть кончилась, и вообще, они хотят есть и пить, и как можно скорее. Поняв, что ее обходят по всем статьям и что власть ее над учениками съеживается на глазах, как шагреневая кожа – да так, что от нее считай что ничего и не осталось – мадмуазель Люси снова сперва покраснела, потом побледнела, приходя в ярость. Отказ пожимать ей руку на этом фоне выглядел мелкой неприятностью, обычным оскорблением со стороны мужских шовинистических свиней, как она и ее подруги обычно называли мужчин.

– Как вы смеете так поступать со мной! – завопила она, – вы унижаете мое достоинство женщины и педагога, когда на вас смотрят дети. Вы ведете себя оскорбительно, и я… и я…

Очевидно, мадмуазель Люси хотела добавить: «…найду на вас управу», но вовремя вспомнила, что никакой управы – ни полиции, ни комитета по защите прав женщин – тут нет и быть не может, и власть как раз на стороне этих серьезных и немногословных мужчин, обращающихся со своим оружием так непринужденно, будто это часть их тела. И тут она осеклась, растерянно хлопая глазами и гневно глядя то на меня, то на вождей клана Огня, которым весь этот спектакль уже явно начал надоедать.

– Скажите ей, – тихо сказал мне Сергей Петрович, – чтобы она отошла в сторону и выпустила из автобуса всех, кто желает из него выйти. В противном случае мы будем вынуждены применить к ней силу, и тогда ей же будет хуже.

Услышав эти слова, я подумала, что Сергей Петрович может даже застрелить Воблу (то есть бедную мадмуазель Люси), и сильно испугалась. Одно дело – желать ей мелких неприятностей и досадных неудобств, и совсем другое – видеть, как ее убивают прямо на твоих глазах…

– Сергей Петрович, – так же тихо сказала я в ответ – мой голос слегка охрип от волнения, – пожалуйста, не надо убивать несчастную мадмуазель Люси. Она, конечно, злая, и в голове у нее не все дома, но она не настолько плоха, чтобы обрекать ее на смерть.

– А мы, Ольга, и не собираемся ее убивать, – произнес Сергей Петрович, – от удара лобовое стекло потрескалось и держится только на армирующей пленке, которая к тому же уже отвисла. Стоит ударить по ней посильнее – и вся эта конструкция выпадет наружу, после чего Гуг запрыгнет внутрь и нейтрализует эту вашу мадмуазель Люси, будь она хоть сама мадмуазель Анаконда.

– Как он ее сможет нейтрализовать – снова испугалась я, – или с вашей стороны это просто другое обозначение слова убить?

– Очень просто, – ответил Сергей Петрович, – Гуг очень сильный молодой человек, он просто возьмет эту вашу мадмуазель Люси и переставит ее на то место, где она никому не сможет помешать.

– Нет, – решительно возразила я, – так дело не пойдет. Пусть вы и разжаловали мадмуазель Люси, но ученики не должны видеть ни малейшего насилия над своим педагогом, пусть даже и бывшим.

– Тогда, – произнес Сергей Петрович, – наконец переведите ей мои слова, и будем надеяться на ее благоразумие.

Я перевела, но мадмуазель Люси растерянно продолжала хранить полное молчание, не трогаясь с места и не пуская столпившихся учеников к выходу. Некоторые из них уже начинали терять терпение, желая как можно скорее выйти. И хоть большинство из лучших учеников школы, которые были премированы этой поездкой, оказались девочками, но под коллективным натиском почти двадцати девушек и юношей лишенная власти мадмуазель Люси не продержится и нескольких секунд. Еще несколько минут – и терпение учеников лопнет, вот тогда они просто сметут ее, для чего не понадобится ни Сергей Петрович, ни его воспитанник – абориген Гуг. И тут нам на помощь пришел милейший Роланд.

– Мадмуазель Люси, – крикнул он, – я извиняюсь перед вами за все сказанные ранее слова, но будьте, пожалуйста, благоразумны. Там, в селении этих людей, действительно довольно неплохая жизнь, есть теплые дома с печным отоплением и много еды, а самое главное – в их есть поселке есть электрогенератор, который круглосуточно вырабатывает для них электричество. Я видел людей, которые с ними живут, и могу сказать, что совсем недавно они действительно были настоящими дикарями, не знающими ничего, кроме каменных орудий и одежд из шкур. Клянусь вам душой моей возлюбленной Патриции, с которой я скоро соединюсь узами брака, что это действительно так.

Было видно, что мадмуазель Люси заколебалась. Потом она махнула рукой и крикнула:

– Хорошо, если у меня нет другого выбора, то я согласна, черт с вами. Но сделайте же наконец хоть что-нибудь с этой дурацкой дверью, которую заклинило, что она теперь не движется и ни туда и ни сюда!

Я перевела этот ответ Сергею Петровичу, после чего все трое вождей занялись дверью автобуса. Но она действительно оказалась заклиненной, хотя, когда выходили мы с Роландом, Патрицией и Марин, эта дверь двигалась, хотя и туго. В конце концов пришлось выполнять тот план, который Сергей Петрович задумал для нейтрализации мадмуазель Люси – но только в проем, который образовался, когда было выбито лобовое стекло, залез не абориген Гуг, а Андрей Викторович, который с помощью комплекта инструментов, найденных у водителя в бардачке, просто снял дверь с креплений, после чего он и остальные мужчины сумели вытянуть ее из зазора между деревом и автобусом – и выход наружу оказался свободен.

И первой, испуганно озираясь и сжимая в руках маленькую дорожную сумку со всякими мелочами, из автобуса вышла никто иная, как мадмуазель Люси. После того как она прекратила сопротивляться и перечить, ей больше ничего не угрожало. За ней, один за другим, со своими вещами в руках, наружу стали выходить ученики и ученицы, и самой последней вышла единственная арабофранцуженка в этой поездке – Камилла бин Азиз, очень умная девочка, дочь алжирца, родившегося во Франции и француженки. Мальчишки из ее класса считали эту девочку откровенно страшненькой, хотя, на мой взгляд, она была довольно ничего. И хоть администрация школы тщательно следила за тем, чтобы не было никакой дискриминации, жизнь у Камиллы была очень нелегкой и я даже боюсь подумать о том, что будет здесь, где такие суровые правила. Единственное, что мне внушает оптимизм – так это темные жены вождей, которые не чувствуют себя хоть в чем-то ущемленными и выглядят полностью счастливыми. Может, и арабской девочке тут тоже найдется немного счастья, и тогда я порадуюсь за ее устроившуюся судьбу.

– Значит, так, – сказал Сергей Петрович, когда все вышли, – теперь необходимо откатить автобус хотя бы на метр назад, для того чтобы снять вашего водителя с его деревянной булавки. Если он мусульманин, как я предполагаю, то мы должны будем похоронить его еще до захода солнца. Итак, навалимся все вместе, на «раз, два – взяли» – и тогда никакой автобус не устоит перед нашими общими усилиями.

Сначала я не поверила, что люди своими руками смогут стронуть с места двадцатитонный автобус, но потом, когда мы облепили его, как муравьи червяка (причем вожди прикладывали усилий больше чем остальные), автобус вздрогнул, качнулся туда-сюда на «раз, два – взяли», а потом, провернув свои колеса, действительно сдал примерно на метр назад, после чего окончательно застрял, еще больше перекосившись в размокшем после дождей глинистом грунте склона. Но главное было сделано – тело водителя оказалось освобождено от пришпиливавшей его к сиденью окровавленной деревянной булавки, и теперь могло быть извлечено из кабины для перевозки в поселение клана Огня и последующих похорон.

Глядя на то, как несчастного Алена абд аль Рашида, не прожившего в этом мире и нескольких секунд, вытаскивают из кабины и кладут на импровизированные носилки, я ощутила давно забытое в Европе чувство скорби и раскаяния по тем, кто погиб, спасая нашу жизнь. И пусть спасение жизней было преувеличением, и водитель просто попал в одну с нами историю (но куда мене удачно, чем все остальные), я все же думаю, что в какой-то мере эта смерть носила определенную сакральную роль – ведь это именно он выбирал дорогу, привез нас сюда – и сразу же после этого погиб, трагически и случайно. Его тело, уложенное на импровизированные носилки, было доверено нести четырем парням: уже известному вам Роланду, его сверстнику Оливье, и пятнадцатилетним ученикам третьего класса – чистокровному французу Максимилиану и выходцу с Мартиники Бенджамену, чья кожа имела цвет кофе с молоком.

Вообще-то на его месте должен быть Николас (то есть Николай) – сынок удравшего из России казнокрада, но тот сказал, что у него болит рука, и вообще он себя плохо чувствует, чем вызвал по отношению к себе неприязненные взгляды как со стороны своих сотоварищей (особенно девиц), так и со стороны местных вождей, сразу оценивших по достоинству этого лживого, наглого и ленивого подростка. Я уже догадывалась, что к таким тут особо нетерпимы. Не знаю за остальных, но скорее уже мадмуазель Люси будет честно отрабатывать свой хлеб, чем этот скользкий говнюк.

Я даже попробовала поговорить на эту тему с Сергеем Петровичем, но тот сказал, что никаких превентивных расстрелов в их клане не будет. Так уж у них заведено с самого начала. Прежде чем человек будет подвергнут наказанию, он сперва должен совершить что-то предосудительное – от этой практики он, вождь, отступать не собирается. Если Николас будет уклоняться от работы и симулировать болезни, то его ждет самое суровое наказание, практикуемое в каменном веке – изгнание из клана, и тогда за его жизнь никто не даст и ломанного евроцента. Такое уж тут сейчас идет суровое время…

1 октября 1-го года Миссии. Воскресенье. 07:00. Промзона Дома на Холме.

Марина Жебровская

Марина лежала на набитом сухой травой матрасе и впервые в жизни мысленно благодарила своего папа за то, что он с самого детства заставлял ее учить русский язык, а также за то, что по понедельникам, средам и пятницам в доме Жебровских говорили только по-русски. За переход на французскую мову, как выражалась мама Марины, в такие дни полагался штраф: взрослые клали в общую семейную кассу по пять евро, а детей за это в обед лишали сладкого.

Как она проклинала все эти порядки, считая их ненужными и окостеневшими, ведь даже после крушения в России коммунизма, которое произошло еще до ее рождения, сперва дедушка, а потом и папа Марины отказывались даже ногой ступать на русскую землю, пока на ней снова не будет восстановлено монархическое правление династии Романовых. Эдакое тихое помешательство мужской половины ее семьи, никому не мешающее, если не считать того, что к дедушке, а потом к папе, постоянно ходили разные единомыслящие личности, для которых эта тема была предметом каждодневного обсуждения.

– Да сколько же можно, Господи?! – восклицала мысленно Марина каждый раз, когда к ее папе в гости заявлялись очередные политические единомышленники.

Представьте себе, что с вами некто каждый день по несколько часов желает разговаривать о пиве и только о пиве – и так на протяжении всей вашей жизни, особенно если пиво как таковое вы вообще не пьете и даже на дух не переносите, а потребляете исключительно только красное вино или яблочный сидр. Или вообще исключительно минеральную воду, как один художник–неудачник. Это вовсе не значит, что у Марины были какие-то иные политические пристрастия, чем у ее папы. Таких пристрастий у нее совсем не было и она хотела держаться как можно дальше от политики, и как можно ближе к деньгам, размышляя кем ей стать в будущем: юристом или экономистом.

К политике, судьбе России и прочей белиберде Марина была полностью равнодушна. Целью ее жизни было получить хорошее образование и занять в обществе подобающее место, что во Франции довольно сложно, не имея в кармане тугого кошелька. Бесплатное образование там одновременно еще и непрестижное, а чем престижнее, тем дороже. Для того, чтобы найти по-настоящему хорошую и высокооплачиваемую работу, Марине нужно было закончить не университет, где образование бесплатное, а частную высшую школу, а перед этим отучиться в таком же частном и платном лицее.

Но теперь для нее все это не имело никакого значения, потому что в тот момент, когда их автобус пересек линию межвременного портала, обстоятельства для Марины переменились с точностью до наоборот. Здесь, в каменном веке, основную роль играло совсем не то, сколько у нее было денег. Этим вообще никто не заморачивается по причине отсутствия таковых. Ценность человека здесь определялась тем, что и насколько хорошо он умеет делать. Особыми талантами, которые могли бы сделать ее исключительной, Марина не блистала, но она считала, что способна быстро учиться и не боится никакой работы, так что стоит ей серьезно постараться, как она тут же окажется на хорошем счету.

Но был один немаловажный фактор, в котором у Марины имелось естественное преимущество – язык. В клане Огня на двадцать французов и почти сотню русских и аборигенок, владеющих русским языком, имелось всего три человека, что могли бы выступать в роли переводчиков. В эту тройку входил и скользкий подлец Никлас, по прозвищу Вонючка Ник, от которого неизвестно было чего ждать. Одна фатальная ошибка с его стороны, и переводчиков останется только двое – сама Марина, и педагог-практикант Ольга.

Этого могло бы быть достаточно, если бы французские лицеисты были обычными туристами. Но когда речь идет о совместной жизни и работе – этого катастрофически мало. Конечно, удобное положение переводчика не будет длиться вечно, и когда-нибудь французы тоже выучат русский язык – возможно, в форме пиджин-рашена, как аборигены (без склонений, спряжений и прочей белиберды), а возможно, это будет добротный литературный русский язык. Но до того времени Марина рассчитывала найти себе еще какое-то занятие, которое обеспечит ей не меньше уважения, чем профессия переводчика.

Марина была достаточно умна, чтобы понять, что если только все они (включая основателей этого племени) не погибнут, не сумев справиться с какой-нибудь фатальной трудностью, то она – достаточно образованная, а по местным меркам так и вообще, свободомыслящая, трудолюбивая и небрезгливая девушка – имеет все шансы оказаться в ближайшем окружении отцов будущей цивилизации. Эти четверо вождей, возглавляющих клан, выглядят достаточно серьезно, чтобы потянуть задачу по созданию своего государства (а следовательно, цивилизации), а значит, такое положение даст ей все необходимые привилегии. В таком случае, если сравнивать вождей клана – этих трех мужчин и одну женщину – с Ромулом и Ремом, то потомки Марины, если она все-таки обзаведется таковыми, станут в той цивилизации кем-то вроде патрициев. К тому же, в отличие от двух братьев, основавших Рим, эти четверо никогда между собой не ссорятся и даже серьезно не спорят, так что риск неудачи с их стороны минимален.

Да за такую возможность Марина продала бы душу дьяволу, а не только бы поехала в эту дурацкую поездку, от которой она уже хотела отказаться, но ее папа настаивал, чтобы она «отдохнула вместе с коллективом» – мол, такой опыт ей потом пригодится. Пригодился, да еще как!

Повернувшись на бок, Марина посмотрела на сопящую рядом Патрицию. Девочка замерзла, умаялась и к тому же очень напугалась, а теперь, когда она попала в эту теплую полутемную комнату, где вкусно пахнет свежим сеном и свежеструганным деревом, да еще и очень сытно поела горячего, ее тут же разморило и она уснула без задних ног. А то как же, ведь они вместе бродили по сырым и холодным кустам и буеракам почитай что всю ночь, и очень сильно устали. А вот к Марине, несмотря на усталость, сон не шел. Тут было не до сна, когда надо продумать то, каким образом можно половчее устроиться помощницей при этой Марине Витальевне. А что – женщина она незлая и переводчик с французского ей все равно будет нужен, да и работа на кухне – это вам не на стройке кирпичи таскать. Тут интеллект нужен. А готовить Марина любила, как, собственно, и есть приготовленное. Так бы она ела, ела, ела, да только фигуру ей было жалко. Фигура – это тоже был ее капитал, потому что если женщина за собой не следит, то на хорошее место она тоже не устроится – эту непреложную истину знают все молодые карьеристки.

Когда на улице и в доме раздались громкие голоса и топот босых ног, то Патриция только заворочалась, не желая просыпаться, а Марина не утерпела и перевалила через барьерчик (который был нужен для того, чтобы с кровати не рассыпалось сено) и спустилась по лесенке на теплый пол, сделанный из подогреваемых снизу гладко оструганных, чуть пружинящих, дубовых досок. Из-под кроватей с обеих сторон выходили потоки теплого воздуха, которые приятно обдували ее ноги в носках. Если первый ярус кроватей, очевидно, принадлежал хозяйке и ее супругу, рыжему бородатому кряжистому мужчине в возрасте за… (Марина не могла сказать так сразу – наверное, за пятьдесят), то на втором ярусе с одной стороны вдвоем спали двое мальчиков – один лет семи, а другой на два-три года младше. С другой стороны на кровати второго яруса, опершись на стену, полулежала молодая курносая женщина, пышной грудью кормящая сопящего младенца. Маленький вкушал материнское молоко с таким аппетитом, что сразу было понятно, что никакой лучшей еды на свете просто не существует.

– Здравствуйте, – вежливо кивнув, сказала ей Марина, – доброе утро.

– Здравствуй, – с сильным акцентом, но вполне понятно ответила женщина, – меня звать Нита, а вас?

– Очень приятно, Нита, – сказала Марина, нагибаясь, чтобы надеть сапожки, – меня зовут Марина. Скажите, а что это там происходит, почему все бегают и кричат?

– Там утро зарядка, – ответила Нита и крикнула, – Ник, негодник, быстро-быстро, идти зарядка, а то Лиза ругаться!

Мальчик постарше, одетый в одну набедренную повязку, метеором слетел со своего ложа, быстро натянул штаны из тонкой, хорошо выделанной шкуры, потом надел на ноги мягкие сапоги, вроде мокасин, после чего, голый по пояс, выбежал за занавес, отделяющий спальное помещение от коридора. Вышла вслед за ним и Марина, ведомая любопытством – посмотреть на то, что происходит на улице.

А там при полном свете утра происходило такое…

– Мамочка дорогая! – подумала Марина, – это получается какой-то завзятый милитаризм, причем с оттенком матриархата.

В одну шеренгу вдоль дороги выстроилось множество самого разного народу, и было его там, на Маринин глаз, явно больше полусотни человек. При этом взрослых парней среди этой толпы обнаружилось всего двое, ну, было еще несколько мальчиков в возрасте примерно от восьми до двенадцати лет, а все остальные собравшиеся на зарядку были женщинами и девушками, вперемешку – беленькими, чуть тронутыми загаром, и смугло-коричневыми, кофейного оттенка. Коричневые, в отличие от своих светлых подруг и товарок, щеголяющих длинными косами, были коротко стрижены «под мальчика». Даже с первого взгляда было видно, что многие светлые были подругами темных. Они улыбались друг другу, обменивались словами, а некоторые совершали странное действие, будто терлись носами. По их довольным и счастливым лицам при этом сразу можно было понять, что это явно знак приязни и доброжелательности.

Основатели клана легко узнавались по одежде и лицам. Марина Витальевна, одетая в спортивную майку и штаны, наравне со всеми вышла на зарядку. Также присутствовали те два парня, на которых Марина обратила внимание с самого начала: невысокий крепыш и высокий, худой, немного мечтательный юноша, явный ботаник. Правда, и вокруг крепыша, и вокруг ботаника тусовалось сразу по целому выводку черно-белых девиц, так что сразу становилось понятно, что эти двое – отнюдь не легкомысленные юнцы, а солидные мужчины, обремененные большими семьями. Из «основателей» там были еще трое девушек, а также мальчик лет двенадцати и две девочки в возрасте примерно десяти и восьми лет. Мальчик при этом держался как взрослый семейный мужчина и был окружен восемью своими сверстницами, явно предъявляющими на него свои права. При этом четверо из девочек были светлыми, а четверо темными. Такая пропорция, как поняла Марина, соблюдалась и в других местных семьях.

Все остальные собравшиеся на улице женщины и девушки, включая тех, кого Марина с той или иной степенью вероятности определила как «жен» вождей клана, были исключительно местными, и от их обилия у нее рябило в глазах. Клан Огня был многочисленным, богатым и сытым, женщины, если к ним подойти, пахли сосновой хвоей и чисто вымытым телом, а не козлом и протухшей помойкой, при этом их одежда из шкур была чистой и опрятной.

Но вот одна из «основательниц», стройная подтянутая девица в спортивном костюме, по виду китаянка или японка, вышла перед строем и, крикнув: «Внимание!», хлопнула над головой в ладоши. По этому сигналу строй выровнялся и подтянулся, разговоры в нем прекратились, и все взгляды сошлись на этой девице, которая выкрикнула:

– Доброе утро, клан Огня!

– Добрый утро, Лиза! – дружно и хором ответили все построившиеся на зарядку, и Марина поняла, что это не представление специально для нее, а регулярное событие, происходящее каждый день.

– Эта Лиза, – подумала Марина, – видимо, является очень важной персоной. Быть может, на иерархической лестнице она стоит только чуть ниже вождей. А ведь она является моей сверстницей, примерно плюс-минус год или что-то около того. Наверное, и я тоже смогу достигнуть не менее, а даже более высокого положения, потому что я нормальная европейская девушка, а не какая-нибудь там китайская фарфоровая фифа.

– Налево, – скомандовала тем временем Лиза, – бегом марш!

По этой команде строй повернулся и побежал куда-то в сторону леса по утоптанной и накатанной дороге.

Интересно, – снова подумала Марина, – маленькие дети тоже бегут дистанцию до конца, или им разрешается остановиться и немного отдохнуть?

Короче, жить тут было можно, и жить неплохо. Большинство фундаментальных проблем вожди решили еще до появления автобуса с французскими школьниками, по крайней мере, у клана имеется теплое сухое жилье и сытная еда. Единственное, что напрягало Марину, так это то панибратство, которое основатели клана проявили по отношению к аборигенам. Но это, как подумала она, были неизбежные издержки их большевистского прошлого, и их можно было немного потерпеть. Ей надо было только понять, каким образом сделать карьеру и зацепиться на удобном месте, а уж потом лет через двадцать она еще посмотрит, кто тут будет решать, кому быть патрицием, а кому плебеем…

Позади стоявшей на крыльце Марины раздались легкие шаги, и, обернувшись, она увидела выходящую на крыльцо Патрицию, из-за спины которой выглядывала Нита, с ребенком, закрепленным на животе в устройстве, похожем на наше «кенгуру» для молодых мам. Завернутый в мягкую шкуру малыш считал все происходящее само собой разумеющимся и сладко спал, посапывая носиком.

– Твой друг проснуться, Марин, – сказала Нита, – я дать она свой запасной обувь.

Марина опустила глаза вниз и увидела, что Патриция обута в мягкие красивые сапожки из оленьей шкуры – такие же, какие были и на ногах самой Ниты. На какое-то время ей стало стыдно своих прежних мыслей.

– Эти наивные добрые дикари, дети природы, – подумала она, – готовы поделиться с нами последним, а я думаю о том, как бы установить над ними свою власть, хотя и думать об этом пока еще как-то преждевременно.

– Марин, – с чувством произнесла Патриция, – скажи, пожалуйста, от меня «спасибо» этой доброй женщине – ведь она не говорит по-французски, а я не понимаю ни русского языка, ни языка аборигенов.

Марина скользнула взглядом по улыбающейся девушке, стараясь, чтобы та даже приблизительно не догадалась о ее мыслях.

– Вот, еще одна добрая душа – поделились с ней сапожками, она и растаяла. Патриция точно не одобрила бы моих соображений… А если бы еще она рассказала о них Роланду и мадмуазель Ольге – тогда, думаю, мне несдобровать. Мой план можно осуществить только тогда, когда все основатели этой цивилизации умрут, и в том случае, если я к тому времени займу очень высокое положение и обзаведусь такими же высокопоставленными единомышленниками. Вряд ли меня поддержит кто-нибудь из молодых основателей клана – все они выглядят вполне счастливыми со своими женами – а значит, я должна буду искать поддержки у наших французов, но не таких легкомысленных особей, как Роланд и Патриция, а у тех, кто мыслит более здраво и разумно. Но пока я не должна подавать ни малейшего вида о том, каково мое настоящее отношение к этом людям. По счастью, мой папа, наказывая меня за невнимание к своим длинным и пустым речам, сделал из меня первоклассную лицемерку, поэтому я, пожалуй, сумею сделать все правильно. А сейчас я должна делать вид будто я такая же добренькая и милая, как эта Патриция, – так думала Марин, одновременно изображая на своем лице дружелюбно-любезное выражение.

– Эта девушка, которую зовут Патриция, – произнесла она по-русски, обращаясь к Ните, – говорит, что очень благодарит тебя за сапожки.

– Пат-ри-це-я? – по складам произнесла Нита, – трудный длинный имя у этот девочка.

– Как зовут эту женщину и что она говорит? – спросила Марину Патриция.

– Ее зовут Нита, – ответила Марина, – и она говорит, что ей трудно произносить твое длинное имя.

– Тогда, – сказала Патриция, одаривая Ниту взглядом, полным симпатии и признательности, – скажи этой доброй женщине, что мне очень приятно с ней познакомиться, и пусть она называет меня просто Пат.

– Нита, – перевела Марина, – этой девушке приятно познакомиться с тобой, и ты можешь называть ее просто Пат.

– Пат – легкий имя, – сказала Нита, удовлетворенно кивнув, – я ее так звать. Я тоже приятно она знакомиться. Пат, Марин, идти с Нита помогать кухня. Пожалуйста.

– Вот и замечательно, – констатировала про себя Марина, – кухня – это недурная стартовая позиция для карьеры в этом обществе…

1 октября 1-го года Миссии. Воскресенье. 08:00. Промзона Дома на Холме и ее окрестности.

С прибытием французских школьников размеренный распорядок жизни в клане оказался сломан, и не в последнюю очередь из-за того, что требовалось быстро решить вопрос с похоронами погибшего водителя, а также провести медицинский осмотр и санитарную обработку всех новоприбывших. В переводе с медицинско-бюрократического жаргона последнее обозначало обыкновенную баню, мытье в которой было обязательно для всех новоприбывших. Также девочек и мальчиков ждал полный физический осмотр, являющийся прерогативой Марины Витальевны. Кто их знает, этих европейцев – какие болезни и какие проблемы они с собой принесли… Даже банальный грипп, переданный между временами из рук в руки, мог привести к тяжелым последствиям, и в то же время нельзя было относиться к этим подросткам бездушно и формально, как будто в клане Огня не вожди, а профессиональные чиновники, знаменитые своим равнодушием.

Еще в дороге вожди поделили обязанности: Антон Игоревич выделяет четверых полуафриканок копать могилу, и еще двоих – топить баню, Сергей Петрович готовит обряд похорон, Марина Витальевна сперва кормит новичков, а затем проводит медицинский осмотр, а Андрей Викторович тем временем продолжает руководить стройкой. При этом надо было учесть, что погода малость не располагала к ожиданию под открытым небом, поэтому первым делом нужно было провести переуплотнение казармы. Всех оставшихся незамужними (а это только те, которые были негодны для замужества по возрасту) юных Ланей и полуафриканок требовалось перевести на ближнюю сторону казармы, с тем чтобы на освободившееся место поселить французов.

При этом было никак не обойтись без помощи их бывших педагогов. Но Сергей Петрович, посмотревший на худую, как щепка, фигуру Люси, походкой горделивой цапли вышагивающей чуть в стороне от основной группы, отказался от намерения привлечь ее к этому делу и собрался обратиться за помощью к Ольге Слепцовой. Поискав девушку взглядом Сергей Петрович увидел, что она в этот момент как раз о чем-то спорила с рыжим вертлявым подростком, который вел себя так нагло, что хотелось подойти и дать ему по шее, но не рукой, а прикладом «мосинки». Предчувствие Сергея Петровича не обманули. Это и в самом деле оказался тот самый Николас, то есть Николай Петровских, сын беглого русского казнокрада и сам довольно неприятный человек. До Сергея Петровича донесся обрывок фразы, в запале сказанной молодым человеком:

– … вы теперь тут никто, мадмуазель Ольга, и не смейте делать мне замечания…

Петрович поудобнее перехватил «мосинку». Непорядок. Эдак вместе с людьми можно притащить в лагерь совсем ненужные проблемы, порожденные чуждым нам западным обществом потребления, толерастии и разгула всяческого разврата. И вообще он поторопился, объявляя о том, что снимает с Люси и Ольги все права начальствования над этими школьниками. Насчет Люси все было сделано правильно, а вот без помощи Ольги ему сейчас, да и в ближайшее время, просто не обойтись.

– Ольга, – громко, в полный голос, позвал девушку Сергей Петрович, – подойдите, пожалуйста, сюда, и расскажите мне, в чем предмет вашего спора. Если же этот молодой человек просто докучает вам из-за того, что вы по отношению к нему перестали быть начальством, то должен сообщить, что я принял решение назначить вас временным бригадиром всех этих людей. А молодому человеку должен заметить, что в нашем клане пререкаться со старшими запрещено, и он только что заработал себе замечание. Не то замечание, которое сделала ему Ольга, а мое личное. В следующий раз, когда он вздумает заниматься чем-то подобным, то последует предупреждение, а за ним изгнание из клана на все четыре стороны без права апелляции. Не к кому тут апеллировать.

Николас, отскочив от Ольги в сторону, прошипел в ее адрес нечто вроде «сучка» или «стукачка» и уже было с независимым видом направился куда-то в сторону, но был пойман за шиворот мускулистой рукой Гуга и повис между небом и землей.

– Не сметь говорить женщина свой грязный рот, – сказал Гуг, – а то моя ломать твой кости и кушать мозг.

Столь экзотическая угроза, сказанная серьезным тоном, не оставляла Николя ни малейших сомнений, что схвативший его дикарь в случае чего именно так и поступит – и мальчишка едва не наложил в штаны, мигом во всех красках вообразив себе такую ужасающую перспективу. С отвращением и страхом он глядел в суженые серые глаза Гуга, понимая, что пощады от такого ждать не придется.

– Отпусти его, Гуг, – устало сказал Сергей Петрович, – не надо ломать ему кости. Он получает свое предупреждение и месяц вне очереди на самых тяжелых и грязных работах. Скоро надо будет чистить выгребную яму, и эта работа как раз для него. Еще одна такая дурацкая выходка с его стороны – и мы попрощаемся с этим молодым человеком навсегда.

Французские школьники, которые все видели и слышали этот разговор, конечно же, не поняли из него ни слова, но и так было понятно, что Вонючка Ник (такое прозвище было в классе у этого маленького отморозка) отгреб начальственного неудовольствия по самые гланды. Этот русский вождь – такой солидный и суровый – выглядел куда более грозным, чем их школьная директриса, которая только и умела чуть что всплескивать руками и закатывать глаза к небу. К тому же тут не было Вонючкиного папы, который чуть что начинал жаловаться во все инстанции, что зажимают бедную жертву русских политических репрессий и почти что узника совести. Мелкий был папа, и очень говнистый, и только позиция политического беженца и «честно» сжиженное бабло создавали ему хоть какой-то вес, которым и пользовался его сынок, чтобы отмазаться от проблем. Но все французские школьники видели, что тут такое не прокатит, и теперь, наблюдая за бесплатным спектаклем, предвкушали тот момент, когда Вонючка Ник по-настоящему нарвется на неприятности. Одна из сверстниц и одноклассниц Никласа Петровских, худенькая невысокая девочка в очках по имени Сесиль Кампо подошла к Ольге и дернула ее за рукав.

– Мадмуазель Ольга, – тихо произнесла Сесиль, – скажите, пожалуйста, а что сказали эти люди Вонючке, то есть, ой, Никласу?

Ольга подумала и ответила:

– Вон тот большой и мускулистый, как Шварценеггер, дикарь сказал, что если Никлас еще раз кого-нибудь обидит, то тот сам переломает ему кости, а вождь наказал наше ходячее недоразумение месяцем чистки сортиров.

Сесиль, которой Вонючка Ник, еще там дома, постоянно не давал проходу, лапал и все время норовил задрать юбку, удовлетворенно кивнула.

– Сурово, – с явным злорадством произнесла она, – но справедливо. Выгребная яма – это как раз подходящее место для Вонючки.

Услышав эти слова Сесиль, французские школьники дружно загомонили, Вонючку Ника не любил никто, включая мадмуазель Люси, которая считала его ужасным фриком и гнусным отвратительным мизераблем, который вполне заслужил чистку выгребных ям.

– Может, эти ужасные грубые представители мужского пола, закосневшие в своем шовинизме, и в самом деле не так плохи, как кажутся, и у них есть определенное понятие о справедливости, – утешая себя, подумала мадмуазель Люси, оглядываясь на разговаривающих между собой Сергея Петровича и Ольгу.

Кстати, и сейчас конфликт между Ольгой и Никласом произошел по причине того, что последний чуть походя ущипнул Сесиль за тощую попку. Маленькому мерзавцу нравилось изводить эту тощую тихую девочку в очках, ощущая исходящий от нее страх и отвращение. Но теперь, поняв, что шутки кончились, он испугался и на некоторое время притих, затаив в душе страх и ненависть к этим людям, которые, по его мнению, лишили его блестящего будущего…

Тем временем Петрович наконец смог поговорить с по душам Ольгой и объяснить ей планы на ближайшее будущее. Ведь как говорил великий русский полководец генералиссимус Суворов – каждый солдат должен знать свой маневр.

– Понимаете, Ольга, – говорил ей Сергей Петрович, – ваше появление для нас – это как ушат холодной воды на голову и одновременно гром с небес.

– Это в каком смысле вы для вас ушат холодной воды, и тем более гром с небес? – не поняла Сергея Петровича Ольга.

– Это я в том смысле, – пояснил Сергей Петрович, – что сейчас нам требуется заново пересматривать всю социальную структуру клана. Раньше у нас были Основатели, то есть мы – пришельцы из будущего, спасенные от смерти Лани, и исправленные полуафриканки, которые на самом деле Тюленихи, а теперь к ним добавились еще и вы, причем сразу двух категорий русско-французы и просто французы. Все было относительно просто пока мы, Основатели, являющиеся для Ланей и полуафриканок в первую очередь учителями и наставниками и лишь потом вождями, были единственными выходцами из будущего, но сейчас эта стройная конструкция порушилась вдребезги, и необходимо срочно возвести на ее месте новую, пока не начались разброд и шатания. Вы девушка неглупая и вполне адекватная, так давайте подумаем над этим вместе.

– Вы имеете в виду, – задумчиво сказала Ольга, шагая рядом с Сергеем Петровичем, – что мы такие же высокотехнологичные и образованные, как вы, но в то же время пока еще чужие, в отличие от аборигенов, к которым вы успели привязаться. Хоть это было сильно непривычным, но я обратила внимание на то, какие счастливые у вас жены и как они дружны между собой, хотя и происходят из совершенно разных народов.

– Ну, – немного помявшись, ответил Сергей Петрович, – дело не в разных народах. Вы отнеситесь к людям по-человечески – и они ответят вам любовью. Дело в том, что в этом времени нам значительно проще, поскольку двуногие бибизьяны в образе людей, привычные нам там, дома, здесь просто не выживают. Здесь никто не будет обхаживать вас по кругу, принуждая к тому или иному действию, потому что или ты делаешь все что тебе сказали, ешь то что дали и спишь где положено, или проваливаешь прочь с гарантированным летальным исходом. Нам это отношение к человеческому бытию достаточно близко, и истину о том, что свобода – это дочь необходимости, мы выучили давно и очень хорошо, но вот ваши французские ученики и возможно, вы сами, можете навсегда остаться для нас чужеродным элементом. Дело в вашем индивидуалистичном европейском менталитете и представлениях о том, что вам, таким уникальным и неповторимым личностям, должны все поклоняться и сдувать с вас пылинки, а аборигены – это только грязь под вашими ногами или, в крайнем случае, средство для достижения сугубо меркантильных целей.

– Не все так просто, – покачала головой Ольга, – французы среди европейцев считаются самыми легкомысленным, и одновременно самым гуманным народом. Во время колонизации Америки европейцами наибольшее количество смешанных браков с аборигенами дала французская Канада, и именно французские миссионеры, в отличие от всех остальных прочих, крестили тех же индейцев, искренне веря, что перед ними такие же люди, как и они сами…

– Туше, Ольга, – сказал Сергей Петрович, – но все равно, несмотря на все вами сказанное, с тех времен утекло много воды. Особенно быстро эта вода текла во второй половине двадцатого и начале двадцать первого века, когда в Европу вообще и во Францию в частности массово проникало американское влияние. В любом случае (только не обижайтесь) всем вам еще долго придется промывать извилины, а у некоторых они останутся непромытыми вплоть до самого конца. Но, несмотря на это, вы все равно остаетесь грамотным, а потому очень ценным ресурсом, но при этом неблагонадежным с идеологической точки зрения. Ставить вас в бригады чернорабочими в подчинение аборигенкам, которые на два-три года младше вас, я считаю бессмысленным расточительством, вроде забивания гвоздей микроскопом. В свою очередь и вас тоже нельзя ставить начальниками над местными, потому что, во-первых, вы идеологически к этому не готовы, а во-вторых, не знаете местной специфики, и, в-третьих, это будет просто несправедливо по отношению к нашим девочкам, ведь среди них тоже есть первоклассные лидеры и прирожденные руководители. И что с вами делать в таком разрезе?

Ольга сперва задумалась, потом решительно тряхнула головой.

– Тогда, – сказала она, – я вижу только один выход. Вы должны сделать нашу бригаду постоянной и поручить ей какую-нибудь отдельную работу, что-нибудь такое не смертельно важное, но достаточно значимое, чтобы наши парни и девушки могли гордиться сделанным. И, кстати, скажите, изгнание из клана – это единственное наказание в этом мире, а то мне кажется нелепым обрекать человека на смерть за какой-нибудь мелкий проступок?

– В некоторых кланах, – покачал головой Сергей Петрович, – выгоняют просто потому, что считается, что человек приносит несчастье, или просто из-за того, что его рожа не нравится новому вождю. Таким образом, как приносящие несчастье, были изгнаны сестры Дара и Мара – те самые рыжие близнецы, жены нашего Валеры, которых вы видели во время ночного переполоха. Они первыми были приняты кандидатками в клан по обряду мыла и горячей воды и поэтому считают себя кем-то вроде настоящих принцесс крови. Мы в этом отношении намного гуманнее, и наказываем только за конкретные проступки.

– Какой ужас, – Ольга прикрыла рот ладонью, – как этот вождь мог быть таким жестоким, чтобы изгонять двух молоденьких девочек, которые совсем не могут себя защитить. Бедные малышки, должно быть, они натерпелись немало страха?

– Когда мы их встретили, они уже готовились к ужасной смерти, – сухо сказал Сергей Петрович, – но мы спасли и их, и их брата Гуга, который ушел из того клана вместе с сестрами, хотя его никто не гнал. Спасли и приняли их к себе, хотя на тот момент наше путешествию было еще далеко до завершения, и впереди нам предстояла почти тысяча километров плавания. Но впоследствии мы об этом ни разу не пожалели, думаю, что не пожалеем и сейчас, принимая вас в свой клан.

– Так значит, вы принимаете в клан по обряду мыла и горячей воды, – задумчиво протянула Ольга, – надеюсь, что для этого не требуется публично раздеваться догола?

– Совсем нет, – улыбнулся Сергей Петрович, – для этого всего лишь требуется сходить в баню вместе с нашими банщицами, теми же Дарой и Марой, а потом пройти обычный медицинский осмотр у Марины Витальевны – и все.

– Баня – это хорошо, – сказала Ольга, – баню я люблю, хотя посетить что-нибудь подобное получалось очень редко – чаще приходилось ограничиваться обычным душем. Да, кстати, вы мне ничего не сказали по поводу моего вопроса об отдельной работе для нашей бригады.

– Насчет отдельной работы для вас я еще подумаю, – сказал Сергей Петрович, – пришла мне одна мысль, но прежде чем хоть что-то вам говорить, я должен посоветоваться с остальными старшими товарищами и с самым главным заинтересованным лицом – нашей дорогой Мариной Витальевной – ну вы ее знаете.

– Надеюсь, – с лукавством сказала Ольга, – вы не заставите нас строить египетские пирамиды?

– Отнюдь нет, – ответил Сергей Петрович, – это будет всего лишь теплица, которую я давно обещал построить, но все никак не доходили руки. Правда, для этого вам придется освоить новые навыки, например забивать гвозди, класть кирпичи и плести сетку из лозы. Все подготовлено – лоза нарезана, площадка, расчищена, кирпич складирован, доски напилены, а дальше все никак не получается – не хватает рабочих рук, мешают то одни, то другие первоочередные дела, а самое главное, постройка Большого Дома требует участи всех наших людей.

– Большого Дома?! – с удивлением спросила Ольга, – а что, кроме тех домов которые мы видели, есть еще какой-то большой дом?

– Есть, – с довольным видом сказал Сергей Петрович, – то, что вы видели – это промзона, фактически деревообрабатывающий завод, казарма и столовая для рабочих, к которым было пристроено наскоро общежитие для специалистов, так как мы до осени не успевали с постройкой большого дома, и даже более того, до самого последнего времени просто не могли к ней приступить, так как были заняты подготовительными работами. В настоящий момент готовность Большого дома что-то около семидесяти процентов, и мы гоним его постройку, стараясь не потерять ни дня, потому что в течении двух недель мы должны закончить кладку стен и приступить к отделочным работам, чтобы еще до первого снега совершить переезд на новые квартиры. Но это вы еще увидите, потому что теплица тоже будет рядом с основным жильем.

Вот так они шли, шли и наконец пришли. Идти тут было всего то около трех километров и не по оврагам-буеракам, как брели на путеводный огонь Ольга с Роландом, Патрицией и Мариной, а по более или менее накатанной дороге и натоптанным тропам. На все про все, даже с учетом печально черепашьего темпа ушло не более полутора часов. Едва только Сергей Петрович привел несчастных французских скитальцев на землю обетованную, как там завертелась бурная деятельность.

Первым делом французских школьников требовалось накормить, ибо они были голодные как волки. Пока школьники будут есть, должны были подоспеть баня, которую уже усиленно топили, а за ней последует размещение в теплой казарме, после чего Сергей Петрович при помощи Ольги собирался провести с новенькими вводную лекцию о правилах социалистического общежития. Потом экскурсия на стройку, потом обед, а после обеда как уже и было обещано всему клану праздник осеннего равноденствия и прием новичков в клан кандидатами.

Но если смотреть в общем, все это были еще цветочки. Для того чтобы от новеньких была хоть какая-то отдача, их следовало как следует экипировать. У шести девушек, как и у Патриции Буаселье, не было даже приблизительно подходящей обуви, у половины учеников верхняя одежда ограничивалась легкими свитерами и ветровками, и уж точно ни у кого не имелось нормальной зимней одежды, а до Большой Охоты, на которой сильно выросший в численности клан только и мог добыть себе необходимое количество теплых шкур, еще было очень и очень далеко.

Такие мероприятия надо будет проводить зимой, когда ляжет снег и станут реки – тогда группа наиболее подготовленных охотников сможет подняться по льду вверх по течению Дордони, вплоть до границы тундростепи, где бродят бесконечные стада лохматых бизонов, диких лошадей, северных оленей, и самое главное, овцебыков – основных поставщиков шерсти. А шерсть у овцебыков просто замечательная. Их подшерсток, гивиот, тоньше кашемира и в восемь раз теплее обычной овечьей шерсти.

Но до овцебыков, как и до прочих животных, добраться можно будет не раньше чем через два-три месяца, так что пока Сергею Петровичу для утепления своего клана придется обходиться местными ресурсами.

Тогда же и там же. Люси д`Аркур – педагог и убежденная радикальная феминистка

Пока русские вели нас в свое поселение, у меня в голове зрели тягостные предчувствия и роились тоскливые мысли. Этого просто не может быть! Наверное, это всего лишь нелепый затянувшийся сон – и вскоре я проснусь, и все станет привычно, как всегда; все станет правильно, справедливо и надежно… Снова будет двадцать первый век, моя милая Европа, моя уютная квартирка, моя работа, мои перспективы… Нет, я не могу поверить, что все случившееся с нами – неумолимая реальность, настолько все это ужасно. Ужасно и кошмарно – до такой степени, что я готова потерять свое обычное самообладание… В то же время мне не хочется прослыть сумасшедшей, поэтому необходимо взять себя в руки и посмотреть на вещи объективным взглядом.

Итак, следует исходить из того, что это все же не сон, и мы действительно в прошлом. Это, безусловно, разбивает напрочь все мои представления о мироздании, но глупо отрицать уже свершившийся факт – с ним остается лишь примириться. Главное при этом – не повредиться рассудком, но я думаю, что мой рассудок достаточно крепок.

Потом – нужно составить представление о том, как здесь вообще живут, и что из себя представляет местное «цивилизованное» общество. Кое-какие, достаточно отчетливые, выводы я уже могу сделать, и они меня не радуют. Даже, если говорить честно, повергают в полное уныние, и даже в шок. Все, что я видела, слышала и ощущала с того момента, когда «познакомилась» с русскими, убеждает меня в том, что это – общество темных и отсталых угнетателей женщин (русские всегда таковыми являлись, этого в них не вытравишь – дикий, закоснелый народ – и почему они такие?).

Уклад их жизни – это просто ужасающий абсурд и издевательство над личностью. Как я поняла, здесь царит абсолютная уравниловка. Никого не интересует, к чему у человека лежит душа – все вынуждены заниматься тем, что прикажет Хозяин. Хозяин – это собирательное название, их тут на самом деле трое – представителей мужского пола, которые и управляют этой общиной. Женщина, которая якобы тоже входит в состав «правительства», не в счет. Это лишь обычный, свойственный угнетательскому строю, финт – вот, мол, у нас равноправие, и женщина тоже имеет власть. Никакой фактической власти эта женщина не имеет, и ее положение здесь – всего лишь показуха, повод покрасоваться перед другими и вдохновить их на «трудовые подвиги» – работайте, мол, слушайтесь мужчин, и тогда у вас тоже будет шанс достичь таких же высот.

Да-да, я вижу все это очень четко, ведь не зря я изучала историю угнетения женщины – и мне знакомы все хитрые приемы этих обладателей мужских половых органов, я знаю все их гнусные, отработанные веками, уловки… Неужели же, имея действительно равное положение с мужчинами, эта женщина, что входит в правящую верхушку, допустила бы здесь такое уродливое явление, как многоженство?! Да-да, сей чудовищный факт всколыхнул во мне такую волну негодования и протеста, что я еле сдержалась, чтобы не высказать все свое возмущение и не открыть этим несчастным женщинам глаза на то, как их унижают… Но я вовремя спохватилась, осознав, что меня попросту не поймут, ведь я не говорю на этом варварском языке – на русском. Но я очень надеюсь, что пусть не сразу, но еще придет то время, когда эти женщины задумаются над своим положением – не без моей помощи, естественно. Ибо освобождать разум женщины от векового мужского ига, неся идеи гендерного равенства – моя первая обязанность и священный долг.

Что ж, только благодаря тому, что за время пути от автобуса в поселение я достаточно подготовила себя морально, узнать многие факты из жизни этой общины не стало для меня сокрушающим потрясением. Тем не менее некоторые вещи были столь унизительны для человеческого достоинства, что я не могла сдержать возмущения.

Справедливости ради отмечу, что первым делом нас покормили. Увидев то, что лежало в тарелке, я с тоской поняла, что с моими пищевыми привычками здесь никто считаться не будет – даже не стоит и говорить им о том, что я употребляю только растительную пищу. Представив, как эти огромные куски мяса гниют в моем кишечнике, отравляя весь организм, я вздохнула и стала вылавливать из тарелки редкие куски картошки, которые, тем не менее, все были пропитаны жирным мясным соком. Но голод давал о себе знать – и я, прикрыв глаза и морщась от отвращения, все-таки глотала эти куски, а моему воображению рисовался любимый тыквенный супчик… а несчастные убитые животные укоризненно качали головами, стыдя меня за мой аппетит. Кажется, никто из учеников не обращал на меня внимания – с того момента, как этими русскими был подорван мой авторитет, я словно бы перестала существовать для своих бывших подопечных. Конечно же, это задевало меня, но в то же время и избавляло от тяжкого бремени ответственности. Ничего, я сильная и самодостаточная личность, и для того, чтобы любить и уважать себя, мне вовсе не требуется аудитория…

После еды я почувствовала себя гораздо лучше, и, как ни странно, меня даже не тошнило. Наоборот, умиротворение и безмятежность разливались от желудка по всему телу, наполняя его сладкой истомой – хотелось прилечь и уснуть, ни о чем не думая. Но у тех, под чьей опекой мы находились, были насчет нас другие планы, и о том, насколько эти планы дикие и извращенные, оскорбительные для человеческого достоинства, я узнала лишь по мере их воплощения…

Меня ужасно злило то, что мерзавка Ольга переговаривается с русскими на их языке, а я же ничего не понимаю. Я чувствовала себя в полной власти этих людей, и если прямой и видимой угрозы моей жизни и здоровью не наблюдалось, то на подсознательном уровне ощущалась скрытая и вкрадчивая опасность, грозящая моим жизненным принципам, моим взглядам, моей личностной свободе. Словно рука ожившего древнего патриархата, подобно кошмарному призраку, протянулась в мою сторону из холодных глубин прошлого… Да что уж там говорить – я действительно в прошлом, в каменном веке, среди первобытных дикарей и русских, мало чем от них отличающихся и потому так хорошо нашедших общий язык с этими… как их… неандерталопитеками. Надо же было со мной такому случиться…

А русские придумали для нас унизительную экзекуцию, которую начали приводить в исполнение сразу после того, как мы поели. Они заставили нас мыться. Причем мы должны были делать это все вместе, группой – ну, то есть, я вместе с девочками-ученицами, а мальчики потом. Во-первых, меня возмутила принудительность процедуры – я бы предпочла помыться позже, после некоторого отдыха. Во-вторых, нам было сказано, что после мытья нас ждет более серьезное испытание – медицинский осмотр, если я правильно поняла, и если Марин, которая сообщила об этом, не пошутила.

Что ж, пришлось повиноваться. Нас запускали внутрь по пять человек. Я оттягивала до последнего и зашла с последней партией. До сих пор мне еще ни разу не приходилось мыться в столь допотопных условиях. Немного запоздало меня осенило, что это и есть та самая «russkaya banya» – правда, без веника и пара. Просто это было маленькое, обшитое деревом помещение, натопленное так, что с меня сразу градом полил пот. С одной стороны амфитеатром возвышалось трехъярусное ступенчатое сооружение, как я позже узнала, именуемое полоком, а с другой стороны находилась огромная ванна с крутым кипятком, сложенная из очень плотного белого кирпича. Нам дали деревянные тазы, черпаки и грубые допотопные мочалки из коры какого-то дерева, а также мыло, которое оказалось жидким и к тому же было только одного сорта, с запахом сосновой хвои. Как сказала нам Ольга, мы должны были самостоятельно набрать черпаком в таз кипятка из ванны, затем разбавить его холодной водой из крана, и так вымыться с ног до головы. Ужасная дикость и варварство, к тому же с непривычки я чуть не обварилась, набирая черпаком кипяток. Девочки давно помылись и вышли, а я все возилась, мешая теплую воду с потоками слез о моей несчастной судьбе – сейчас меня все равно уже никто не мог видеть, и можно было не заботиться о своем реноме.

Слова Марин насчет медосмотра, к моему ужасу, оказались чистой правдой. Я вышла из этой бани последней, а в предбаннике меня уже встречала та самая русская женщина средних лет, которая была приближена к вождям, являясь женой самого старшего из них. При этом ей ассистировала мерзавка Ольга, и она же переводила мне ее вопросы, а ей мои ответы. В присутствии своей бывшей стажерки мне было тем более унизительно подвергаться осмотру, но я старалась не подавать виду, что меня это хоть как-то смущает. Лишь когда русская предложила лечь на кушетку и раздвинуть ноги для гинекологического исследования, я не выдержала и высказала со всей страстностью, выливая все накопившееся за это короткое возмущение и недовольство:

– Как вы смеете?! Это насилие над личностью! Вы принуждаете меня к тому, чего я делать не хочу! Вы – варвары, не имеющие представления о человеческом достоинстве! Вы не имеете права принуждать меня к чему бы то ни было! Неужели власть так ослепила вас, что вы можете безнаказанно издеваться над людьми? Я не стану делать то, что вы просите! Это гнусно, отвратительно и нарушает права человека!

Русская некоторое время внимательно смотрела на меня, не выказывая ровно никаких эмоций, затем совершенно спокойным голосом стала говорить, а Ольга бесстрастно переводила, стараясь не встречаться со мной взглядом:

– Милая моя, не надо так нервничать. Все, что мы делаем – это для вашей же пользы. Вы должны выполнять наши правила. Мне необходимо иметь представление о состоянии здоровья каждого члена клана. Видите ли, тут у нас несколько иной строй, чем в Европе двадцать первого века, и мы действуем в соответствии с местными условиями и обстоятельствами. Наши правила возникли не на пустом месте, и уж конечно, они существуют совсем не для того, чтобы кого-то унизить. Вы можете отказаться от осмотра – дело ваше, но в таком случае мы тоже будем вынуждены поступать по отношению к вам в соответствии с нашими правилами, из которых не может быть исключения. Успокойтесь и подумайте – каким образом гинекологический осмотр нарушает права человека? И почему это отвратительно? И еще вам следует усвоить одну вещь – все ваши «хочу» и «не хочу» не имеют здесь абсолютно никакого значения. Мы решаем более глобальные проблемы в разрезе нашего маленького сообщества – выжить или погибнуть. Возможно, вы этого еще не поняли, поэтому я проявляю к вам терпение и понимание. Если вы не готовы подвергнуться гинекологическому осмотру прямо сейчас, мы можем сделать это в другое время, но сильно затягивать с этим я вам не советую.

То, что она говорила таким спокойным голосом, заставило меня устыдиться своей эмоциональной вспышки. А слова ее заставили задуматься. Что-то было в ее тираде такое, что подействовало на меня странным образом – словно весь мой прежний мир, такой нерушимый и непререкаемый, на мгновение пошатнулся. Вдруг я со всей ясностью осознала, что моя прежняя жизнь, защищенная законом и конвенциями, закончилась. Что именно сейчас я осталась наедине с собой и со своими убеждениями. И что нет здесь у меня ни единого друга… И такая слабость накатила на меня, что я безропотно, молча легла на кушетку и позволила сделать с собой все, что было необходимо.

1 октября 1-го года Миссии. Воскресенье. 12:05. Промзона Дома на Холме.

Похороны погибшего водителя должны были состояться примерно в полдень. Местом для будущего кладбища Сергей Петрович определил небольшую возвышенность на опушке леса примерно в четырехстах метрах к юго-западу от промзоны. Тихое и красивое место отлично подходило для этих целей – вид и природа вокруг располагали к медитации и философским раздумьям. Петрович был удовлетворен, что деликатная проблема с созданием кладбища решилась быстро и успешно, ведь когда-то все равно пришлось бы озаботиться таким серьезным вопросом, как место последнего приюта для усопших. Все во власти Провидения, и смерть – неотъемлемая часть существования, а кладбища неизбежно являются печальными спутниками каждого человеческого поселения… Не на последнем месте у Петровича была и та мысль, что усопший не имел никакого отношения к клану, и погиб он случайно, а не по чьей-либо вине. Великий шаман надеялся, что еще очень не скоро кладбище пополнится новыми холмиками…

Пока Марина Витальевна проводила санитарную обработку и осмотр новоприбывших, старшие полуафриканки из бригад Антона Игоревича, Андрея Викторовича и Сергея Петровича посменно рыли могильную яму. Видимо, это занятие пробуждало в их сознании что-то такое, что заставляло их хранить на лицах торжественное и задумчивое выражение. Работали они молча, лишь изредка, блюдя важность момента, переговариваясь едва различимым шепотом – и к полудню могила была готова. Стандартная посмертная квартира в два метра длины, метр ширины и два метра глубины, чтобы не сумел разрыть ни один медведь. Разрытая могила, сырая и холодная, своим видом напоминала раскрытую пасть матери сырой земли, готовой поглотить еще одно тело, чтобы через некоторое время оно смогло прорасти травой и цветами. Поскольку при жизни погибший был мусульманином, то гроб при похоронах не требовался, а требовалось, как уже говорил Сергей Петрович, похоронить его до захода солнца, а это значит, что полдень – тоже подходящее время для похорон.

На похоронах присутствовал весь клан. Вечером они еще раз помянут этого человека, доставившего к ним свежую кровь, а пока необходимо предать земле его тело, которое Антон Игоревич уже подвез к будущей могиле на УАЗе. Тут же с одной стороны могилы – французские лицеисты, мадмуазель Люси и Ольга Слепцова. Они знали этого водителя меньше полусуток – он забрал их в пригороде Парижа, провез через половину Франции для отдыха и развлечений, а потом должен был вернуть обратно, но вместо этого доставил их сюда, найдя собственную гибель. Глаза французских школьников сухи – они не столько жалеют об этом человеке, сколько злятся на него, потому что, если бы он поехал по другой дороге, двигался быстрее или медленнее, то их автобус благополучно разминулся с бродячей межвременной дырой и сейчас они уже были бы у себя дома, с папами и мамами, сестрами и братьями, вспоминая о празднике, прекрасно проведенном на морском берегу. Это именно он привез их сюда, похоронив заживо в каменном веке – и многим кажется справедливым, что сам он сейчас лежит на краю сырой могилы.

С другой стороны большим полукругом (потому что их много больше чем французов) стоят Лани и полуафриканки, причем последние – смугленькие и короткостриженные – в первых рядах. Погибший сильно похож на них внешне, и им кажется, что они хоронят кого-то из своих – последнего мужчину племени, который не впал в грех людоедства. На глазах у многих стоят слезы, а девки помоложе откровенно плачут. Этот немолодой уже человек, которого они никогда не знали, стал им вдруг ближе самого родного из родных – возможно потому, что он был «оттуда», и в то же время обладал поразительным сходством с ними, аборигенами этого девственного мира…

Посмотрев на это проявление истинного горя, пятнадцатилетний мальчик-мулат по имени Бенджамен, чьи родители переехали в Медон из Мартиники, выбрался из окружения своих одноклассников и перешел на другую сторону, встав рядом с Алохэ-Анной, которая приобняла его за плечи, будто младшего брата. Следом за ним вышла и присоединилась к полуафриканкам его ровесница французская арабка Камилла, которую тоже приняли как родную, хотя своей внешностью она лишь весьма отдаленно походила на полуафриканок. Быть может, как раз в этот скорбный миг эти двое и поняли, что попали в общество, в котором они по-настоящему будут равны всем остальным, невзирая на цвет кожи и форму носа. Но им еще предстоит узнать и сделать для себя открытие, что оборотной стороной равных прав всегда являются равные обязанности – а это такая штука, что к ней применимо непреложное правило – взялся за гуж, не говори, что не дюж.

Сергей Петрович подумал, что все это надо понимать так, что клан французов стал меньше на двух человек, а клан Тюленей – на двух человек больше. В конце концов, ту же Ольгу или Марину тоже можно принимать в клан Основателей, но раз они не выказывают пока такого желания, то пусть остается все как есть – потом разберемся. А сейчас Сергею Петровичу требовалось прочитать заупокойную молитву, причем такую, чтобы ее сакральность признали как французские школьники из двадцать первого века, так и женщины и девушки из века каменного. Великий шаман едва ли сталкивался в своей прошлой жизни с необходимостью провожать человека в последний путь в качестве духовного лица. Но сейчас он как раз являлся таким лицом – и это накладывало изрядную ответственность, тем более дело касалось первого покойника, которого нужно похоронить по-человечески. Многое зависело от этого момента. Но у Петровича не оставалось времени на подготовку. И тогда он, приведя себя в состояние особого контакта с Всевышним, и преисполнившись чувства искреннего соучастия, понял, что ему и не надо ничего особого выдумывать…

И, подняв обе руки к небесам, шаман Петрович торжественно заговорил (а вслед за его словами звучал синхронный французский перевод Ольги Слепцовой для лицеистов и мадмуазель Люси):

– Отец наш Небесный, Творец Всего Сущего, и Великая Мать, примите душу своего сына человека Алена, отпустите ей все его грехи малые и большие, и поместите ее туда, где ему будет хорошо. Как трудился он в жизни своей, как уставал и печалился на земле этой, так пусть же теперь он покоится в земле с миром и спит вечным сном. Уберегите его от огня вечного, не допустите, чтобы им овладело зло. Во имя Отца Небесного, Творца Всего Сущего и Великой Матери. Аминь.

Немного странно было слышать возвышенную французскую речь, но это лишь добавляло моменту значимости, и у всех русскоязычных мурашки бежали по коже от проникновенности речи, звучавшей на двух, столь разных, языках.

Однако после первой тирады шамана полуафриканки загудели.

– Погоди, шаман Петрович, не надо вечный сон, – сказала вдруг Туэлэ-Тоня, чей большой выдающийся из-под парки живот говорил о том, что в течении месяца или двух она обязательно должна родить, – если моя родить мальчик, то я звать его Ален, чтобы этот Ален вернуться и снова быть с нами. Пожалуйста. Он будет лучше, чем мужчина его отец.

– А если у тебя родится дочь? – спросил Сергей Петрович.

– Тогда я буду назвать свой сын Ален, – откликнулась так же беременная на чуть меньшем сроке полуафриканка Маэлэ-Майя.

Или я… и я тоже, – хором отозвались Каилэ-Ксана и Куирэ-Кира, – пожалуйста, шаман Петрович.

– Хорошо! Пусть будет по-вашему! – сказал Петрович, подняв обе руки в жесте капитуляции и понимая, что теперь создаваемая им религия будет предусматривать реинкарнацию для добрых людей (в том случае если их именем будет назван новорожденный ребенок) и вечные муки в обители зла для злых, которые не удостоятся такой чести.

Когда этот вопрос решился, две самых старших, и при этом не беременных полуафриканки – Алохэ-Анна и Сонрэ-Соня – спрыгнули в могилу и приняли тело, завернутое в пожертвованную Мариной Витальевной белую простыню. Аккуратно уложив покойного, они подняли вверх руки, попросив извлечь их из ямы, и Сергей Петрович с Андреем Викторовичем выдернули своих супруг наружу. Дальше было все, как обычно бывает на похоронах – каждый из присутствующих подходил к краю могилы и бросал туда по кому земли, и после того, как это сделали все собравшиеся, тем полуафриканкам, что исполняли обязанности могильщиц, осталось совсем немного работы.

Возвращался народ на промзону молчаливым и задумчивым. Смерть этого человека напомнила всем, насколько они смертны. Этого Алена здесь никто не знал, и не представлял себе, хороший это был человек или плохой, угрюмый или веселый; о чем он мечтал и чего добивался, и даже французские школьники знали его всего лишь как наемного водителя, который наилучшим образом старался выполнять свои обязанности.

1 октября 1-го года Миссии. Воскресенье. 12:45. столовая на промзоне.

Обед прошел в полном молчании, а после обеда Сергей Петрович попросить Ольгу Слепцову оставить всех французских школьников и мадмуазель Люси в столовой.

– Господа, – сказал Сергей Петрович, а Ольга синхронно перевела его слова на французский, – мы все тут очень сожалеем о том, что в результате нелепой случайности вы оказались вырваны из своего привычного мира и оторваны от своих родных, близких и друзей. В отличие от вас все мы, Основатели, совершили шаг в далекое прошлое нашего человеческого вида вполне осознанно, имея целью стать учителями и наставниками для бродящих во тьме невежества племен – и тем самым, подобно Прометею, привести их к свету и цивилизации. И хоть мы понимаем, что вы – это совсем другое дело, но правила пишутся одни для всех, и каждому из вас придется взять на себя часть общей ноши. Этот мир жесток и не терпит бездельников и болтунов – для того, чтобы в нем выжить надо на самом деле быть, а не казаться. Все, что мы вам пока можем обещать – это тяжелая работа по двенадцать часов в день, однообразная еда и спальное место в казарме, рядом с другой незамужней и неженатой молодежью, – Петрович сделал паузу, отметив у аудитории именно ту реакцию, какую и ожидал – лица французов вытянулись и поскучнели, кто-то едва заметно мотал головой, словно пытаясь отрицать мрачную реальность, кто-то, полуприкрыв глаза, шевелил губами – вероятно, молился.

Тем не менее великий шаман продолжил свою речь, поскольку необходимо было именно сейчас внести окончательную ясность относительно положения дел – и для многих его слова звучали набатом, возвещающим о безвозвратности, о крушении надежд, о вечной разлуке с близкими, о затаившейся рядом смерти:

– Но не забывайте, что за пределами нашего клана вас ждет только смерть от холода и голода, а если вам повезет прибиться к какому-нибудь местному клану, то должен сказать, что условия у них еще хуже, а работы и риска больше. Но вы не прибьетесь – потому что у вас нет той силы, жилистости и стойкости, которые необходимы для жизни в местном обществе.

Сергей Петрович перевел дух и вновь обвел взглядом притихшую и внимательно внимающую ему аудиторию, над которой витал дух отчаяния.

– И еще одно, – подняв вверх палец, назидательно произнес он, – забудьте о том, что вы дети. По местным понятиям даже самые младшие из вас давно считаются взрослыми и обязаны тянуть свой воз забот. В шестнадцать лет здесь девушка выходит замуж, а тридцатилетняя женщина считается глубокой старухой. Мы, конечно, создаем нашим людям все условия для того, чтобы этого избежать, но в окружающих племенах дело обстоит именно так. Но не все так плохо, как кажется на первый взгляд. Здесь у вас есть шанс оказаться в числе основателей новой цивилизации, в которой и вы сами, и ваши потомки смогут стать уважаемыми людьми. Но должен сразу предупредить о том, что в нашем племени не будет никакой дискриминации, и в карьерном вопросе вам придется конкурировать с местными вполне на равных. А это будет сложно, потому что их мозг примерно на десять процентов крупнее нашего, и они очень хорошо соображают, а также быстро всему учатся. Как только закончатся массовые обязательные работы, вроде стройки, и последующей за ней заготовки лосося – короче, когда начнется зима – мы в обязательном порядке, вне зависимости от возраста, приступим к программе ликвидации безграмотности среди членов клана и тогда посмотрим, кто из вас на самом деле умнее и развитее…

Неожиданно среди сидящих и внимательно слушающих французских учеников поднялась одинокая рука. Петрович снова почувствовал себя так, будто он и в самом деле снова в школе на уроке, подменяет приболевшую физичку или географичку…

– Встаньте и назовите себя, свой класс и полный возраст? – сказал он невысокой фигуристой кудрявой шатенке в больших очках-колесах на пол-лица.

– Эва д`Вилье, – сказала шатенка, первый класс*, семнадцать лет. У меня вопрос, месье Петрович.

Примечание авторов: Во Франции нумерация классов обратна нашей и первый класс означает завершение среднего образования.

– Спрашивайте, Эва, – ответил Сергей Петрович.

– Месье Петрович, – произнесла Эва, смущенно потирая кончик носа, – а как так может быть, чтобы местные дикари оказались умнее нас?

– Все очень просто Эва, – ответил Сергей Петрович, едва заметно улыбнувшись, – ровно в тот момент, когда биологическая эволюция сменилась социальной, и человеческие сообщества начали постепенно укрупняться, мозг человека достиг в конце своей эволюции максимума в тысячу четыреста пятьдесят грамм, после чего начал постепенно усыхать, в наше время имея средним весом примерно тысячу триста грамм. Дело в том, что мы, люди цивилизованной эпохи, по большей части живем за счет общественной организации и коллективного мышления, механически исполняя придуманные не нами обычаи и законы, и лишь изредка пытаясь мыслить самостоятельно, когда результат прошлого опыта и коллективного мышления лично нас не устраивает. Есть мнение, что в нашем цивилизованном обществе вполне спокойно могли бы существовать и не выделяться из общей массы и неандерталец, и хомо эректус, имеющий интеллект ребенка в возрасте десяти-двенадцати лет.

Сергей Петрович сделал паузу и внимательно посмотрел на своих слушателей, переваривающих столь необычную информацию.

– Совсем не так обстоят дела в это время, – продолжил он, – когда каждый клан и каждое племя вынуждены самостоятельно решать вопросы своего выживания. Есть мнение, что именно в настоящий момент кроманьонский человек, чистейшими представителями которого в нашем племени являются женщины клана Лани, имеет максимальные интеллектуальные и физические способности. Например, сейчас на всей территории Франции живет около пятидесяти тысяч кроманьонцев. При среднем размере клана в пятьдесят человек им необходимо иметь тысячу вождей, умеющих быстро и безошибочно решать любые вопросы, связанные с выживанием, и интеллектуально одаренных не меньше, чем Наполеон Бонапарт, де Голль, Франсуа Митерран или Жак Ширак. В условиях сурового климата и крайне скудного набора технических возможностей любое ошибочное решение может быть фатальным для управляемого таким вождем клана и то, что человечество еще не вымерло, говорит о том, что со своими задачами они справляются.

– Месье Петрович, – снова спросила Эва, явно пораженная такими рассуждениями, – если с увеличением технических возможностей человечества интеллектуальный потенциал будет понижаться, то тогда какой смысл имеет задуманная вами прогрессорская операция? Ведь, как я понимаю, именно вы были автором этой идеи и финансировали ее воплощение…

– Хороший вопрос, Эва, – усмехнулся Сергей Петрович, – Дело в том, что при естественном развитии технические возможности росли очень медленно, и также медленно, в течении столетий, или даже скорее всего тысячелетий, снижался интеллектуальный потенциал, который вообще не способен к быстрым колебаниям, так как привязан к генетической базе человека, которая не может быстро изменяться. В этот раз мы намерены очень резко, на протяжении одного или двух поколений, увеличить технические возможности человечества и потенциал выживания – как отдельного индивидуума, так и вида в целом. Если убрать большинство причин, влияющих в настоящий момент на смертность – то есть бытовую неустроенность, голод, холод, а также большую часть болезней, связанных с плохими условиями – то в следующие две-три сотни лет человечество на пригодных к жизни пространствах Европы будет увеличивать свою численность в геометрической прогрессии.

Нечто подобное мы в своем времени наблюдали в странах Азии и Африки, когда внезапно пришедшая туда цивилизация стимулировала среди местных племен чудовищный рост населения. Вся проблема была только в том, что для тамошней нашей цивилизации этот рост населения был лишь побочным эффектом от ее деятельности, и сами эти люди ею востребованы не были. Мы же, как основатели всего этого процесса, должны будет привить этим людям привычку к производительному труду, к которому сейчас склонны только женщины. В результате мы должны получить быстро растущую цивилизацию с преимущественно молодым и интеллектуальным населением, а то, во что это все выльется, зависит уже он наших и ваших потомков.

– Месье Петрович, – поднял руку Роланд, – а разве нормальная развитая цивилизация возможна без производства стали и цветных металлов, или я в этом деле чего-то не понимаю?

– В настоящий момент, – сказал Сергей Петрович, – у нас имеется деревообрабатывающее, кирпичное, керамическое и отчасти химическое производство. Например, жидкое мыло, которым вы все мылись совсем недавно, было изготовлено уже здесь из жира, поташа и хвойной отдушки. Для того, чтобы получить привычное всем нам твердое мыло, необходимо использовать не поташ, а натуральную соду, которую можно получить пережиганием морских водорослей, чем мы и займемся будущим летом. Черной металлургией мы тоже займемся на следующий год, причем начнем не с домниц, а сразу с полного цикла домны с подогретым дутьем, плюс конвертер. Конечно, о кислородном дутье и мечтать не стоит, но и та сталь, которая получается после продувки чугуна воздухом, на первых порах тоже будет нас устраивать. К кислородному дутью, Роланд, перейдет уже ваше поколение, когда сможет построить первые турбодетандеры.

– Месье Петрович, – выкрикнул один из мальчишек, сидящих в задних рядах, – и вы уверены, что все это у вас получится?

– Во-первых, – сказал Петрович, – встаньте, молодой человек, и назовите себя.

– Жермен д`Готье, третий класс, пятнадцать лет, месье Петрович, – смущенно ответил мальчик, – мне повторить мой вопрос?

– Нет, не надо, – ответил Сергей Петрович, – мы вполне уверены, что у нас все получится, потому что у нас есть к тому все предпосылки. Главное, что мы имеем в своем распоряжении кирпичное производство, которое способно производить жаростойкие кирпичи. Правда, кварцевый кирпич, который мы сейчас производим для топок печей, в доменном процессе будет непригоден, ибо кварц вступает в химическую реакцию с чугунным расплавом, но нам уже известно находящееся относительно неподалеку месторождение каолиновой глины, разработкой которого мы займемся тоже по весне. Спроектированная нашим металлургом доменная печь будет трехслойной. Основой ее послужит кварцевый кирпич, внутренняя футеровка будет выполнена из жаростойкого кирпича на каолиновой основе, а внешняя облицовка – из обычного жженого кирпича. Кроме самой печи, нам понадобится массовое производство древесного угля, которое мы будем вести тоже по полному циклу с получением метилового спирта, уксусной кислоты и смолья, а также добыча озерной, болотной или луговой руды, и производство из нее рудно-известкового концентрата. Руду мы уже нашли, и она тут очень высокого качества, так что и за этим вопрос тоже не встанет.

– Месье Петрович, – спросил все тот же Жермен, – а почему вы сразу не начали с примитивных домниц?

– Во-первых, мы не нуждались в металле немедленно, – ответил Сергей Петрович, – во-вторых, если брать трудозатраты, то примитивный процесс чрезвычайно трудоемкий, а у нас каждый человек был на счету. В-третьих, производство металла в домницах – не только чрезвычайно трудоемкое, но еще и крайне неэкономичное по сырью. Только половина содержащегося в руде железа выходит в полезный продукт, а все остальное выходит из домницы вместе со шлаком. Кроме того, примитивный процесс чреват примерно двух-трехкратным перерасходом древесного угля, который тоже, как понимаете, на земле не валяется, и древесину для которого надо еще напилить, перевезти и пережечь, не говоря уже о строительстве для этого специальных печей. Надеюсь, мой ответ понятен?

– Да, месье Петрович, – кивнул Жермен, – спасибо.

– Месье Петрович, – подняла руку Патриция Буаселье, – скажите, а вы собираетесь заниматься ткачеством и швейным делом? А то у местных женщин вся одежда только из шкур и кожи, и нет ни клочка ткани.

– Да, – ответил Сергей Петрович, – собираемся, но это вопрос не близкий. Тут есть несколько путей. Во-первых – мы можем и будем налаживать производство крапивной пряжи, из тех зарослей этого сорняка, мимо которых мы проходили утром. Но убирать «урожай» крапивы возможно только весной, когда сойдет снег, или стеблям будет нужна предварительная обработка, на которую у нас сейчас нет ни условий, ни лишних рабочих рук. Во-вторых – собираясь в этот поход, мы захватили с собой достаточное количество льняных семян, но их все же очень мало, чтобы с самого начала организовать массовое производство ткани, и кроме того, цикл производства льняной пряжи от посева до готового продукта тоже занимает не мене полутора лет. Думаю, что год-два, или, скорее, даже три-четыре нам с вами придется обходиться крапивным бельем и простынями, ибо дикорастущей крапивы вокруг вполне достаточно. Кстати, как нам стало известно, крапивная ткань ничуть не уступает по качеству льняной, и только нежелание крапивы расти там, где ее посадили, заставило человечество перейти от нее ко льну. Сорняк – он и есть сорняк. В-третьих – у нас есть возможность развести на шерсть овцебыков. Ради отлова молодняка этих ценных животных мы собираемся совершить зимой охотничий поход в тудростепи.

– Месье Петрович, – спросила Патриция, – а почему вы решили разводить таких именно экзотических животных, как овцебыки?

– А потому, – ответил Сергей Петрович, – что в это время экзотикой являются как раз обычные для нашего времени овцы, а овцебыки, напротив, самая обычная часть пейзажа тундростепей. Моя вторая жена рассказывала, что клан, в котором она выросла, охотится на них каждую зиму. Кроме того, подшерсток у овцебыков очень длинный и тонкий, и он в семь раз теплее обычной овечьей шерсти, а нежнейший кашемир по сравнению с ним – это просто грубая дерюга. При этом овцебык неприхотлив, хорошо переноси мороз и зимой не требует для себя никакого ухода, кроме кормежки, так как ему очень сложно выкапывать траву из под глубокого снега.

– Понятно, месье Петрович, – кивнула Патриция, – но ведь пряжа – это далеко не ткань. Из пряжи еще надо получить нитки, из которых потом на ткацких станках надо ткать полотно…

– Мы все это знаем, мадмуазель Патриция, – согласился Петрович, – и имеем соответствующее оборудование для первоначального текстильного производства. Просто сейчас оно убрано на склад по причине отсутствия в нем необходимости. Будет пряжа – будут и автоматические прялки, а также ткацкие станки. Просто всему свое время и свое место.

– Спасибо, месье Петрович, – произнесла Патриция, глаза которой лучились восхищением, – мне все понятно.

– Итак, – сказал Сергей Петрович, оглядывая немного расшевелившихся школьников, – думаю, что вводную лекцию можно считать законченной. Сейчас мы все выйдем из столовой и направимся на экскурсию по нашим основным объектам. При это мы побываем на нашей береговой стоянке, которую мы оставили с наступлением осени, в керамических мастерских, и на главной стройке нашего племени на вершине холма.

1 октября 1-го года Миссии. Воскресенье. 15:15. Стройка Дом на Холме.

Ольга Слепцова.

Хозяйство, которое развели тут, в каменном веке, Сергей Петрович и его люди, впечатлило меня своим размахом и продуманностью деталей. Колония процветала, не зная горя, под мудрым руководством своих вождей. Здесь имелось буквально все, чтобы жить вполне здоровой жизнью. Некоторые вещи особенно поразили меня. Яма-холодильник, забитая свининой, огромный бурт с почти девятью тоннами картошки, керамические мастерские, в которых массово производится керамическая посуда (и неважно, что по примитивной технологии), деревообрабатывающий цех с пильным станком и прочим электроинструментом. Конечно же, венцом всего этого великолепия являлся самый настоящий мотор-генератор, переведенный на древесный газ. Ну и плюс к этому я не могла не отметить маленький, но гордый корабль с говорящим названием «Отважный», который и привез сюда будущих поселенцев – учителей и наставников. Ну, то есть, как я поняла, привез из точки проникновения, потому что условия именно этого региона наилучшим образом подходили для того, чтобы осесть тут на землю и начать сеять разумное, доброе и вечное. Да, много полезного сотворили тут для себя эти удивительные отважные и трудолюбивые люди – и это не говоря уже о построенных тут их руками двух жилых домах и прочих производственных помещениях. И не скажешь, что каменный век.

Что вызвало во мне особое уважение – это то, что в первую очередь Сергей Петрович и его товарищи поставили жилье не для себя, а для своих подопечных – сейчас это место называется казармой невест, и живут в ней только незамужние девушки, а сегодняшнего дня еще и мы, новоприбывшие французы. Не удивлюсь – если скоро это место будут так и называть «французским домом». И только потом, сильно позднее казармы, уже осенью, перед самым началом холодов, было отстроено здание, в котором и живут сейчас сами Основатели, называя его Общежитием. По меркам нашего времени, такое жилье – это ужасная теснотища и неудобство, с трехъярусными кроватями и занавесями вместо дверей, причем отхожее место расположено во дворе. А по меркам каменного века – это самый настоящий дворец в стиле хайтек, в котором есть все, что пожелает ваша душа: тепло, отсутствие сквозняков, электрический свет и возможность уединиться в кругу семьи.

Как противоречит этот подход моих соплеменников-прогрессоров всем общепринятым принципам, согласно которым начальство в первую очередь заботится о себе, и лишь только потом о своих подчиненных. Помимо всего прочего, нам показали плетеные из прутьев шалаши-вигвамы, в которых Основатели жили до того, как переехали в общежитие. Жить в таких легкомысленных сооружениях, несмотря на покрышку из шкур (отсутствующую сейчас), можно только в разгар лета, и то в хорошую погоду. В двух таких шалашах из восьми сейчас устроены коптильни, в которых директор керамических мастерских Антон Игоревич, внешне похожий на старого бородатого гнома-рудокопа, коптит про запас свиные окорока, пойманную в реке рыбу и пласты сала. Нам сказали, что в коптильни будут переделаны все восемь шалашей, потому что в разгар лососевой путины коптить придется очень много рыбы, и то, что сейчас поставляет на стол клана бригада Антона-младшего, покажется по сравнению с этим просто мелочью.

Кстати, меня просто шокировала история двенадцатилетнего мальчика, который из-за своей страсти к рыбалке сумел стать и одним из основных добытчиков пропитания для клана, а также обладателем гарема из восьми таких же юных жен. Девятой подругой юного Антона является рожденная на свободе, но прирученная кобыла, самостоятельно курсирующая с набитыми рыбой вьюками от устья маленькой речушки до столовой или коптилен. Самого младшего Антона тут считают бригадиром рыболовецкой бригады, и почти во всем таким же взрослым, как и остальные члены клана – например, Ляля и Лиза, первая из которых бригадирствует над швеями, а точнее скорнячками, а вторая аж над каменщицами, которых обзывает смешным словом «кирпичеукладчицы».

Этого мальчика можно поставить в пример некоторым нашим вполне великовозрастным болванам, которые и сами не желают брать на себя никакую ответственность, и могут помешать сделать это другим. Он вечно будет им живым упреком, потому что в двенадцать лет он как человек добился большего, чем некоторые добиваются к пятидесяти или шестидесяти годам. Что касается его жен, то девочки сами добровольно выбрали себе такого мужа и видно, что они не променяют его ни на кого другого. Их семейная жизнь осталась для меня тайной, но и Сергей Петрович и Марина Витальевна горячо меня уверяли, что Антон и его жены не ведут пока половой жизни, соблюдая табу, которое, как шаман, на них наложил Сергей Петрович. Не очень-то верится, но возможно, это и в самом деле правда, потому что местные люди должны очень серьезно отнестись к наложенным шаманом табу и строго соблюдать все предписываемые им ограничения и запреты.

После рыбачьего мыса мы прошли мимо бывшего картофельного поля и посмотрели на место битвы мужчин клана с дикарями-людоедами на прибрежном лугу. При этом Сергей Петрович в красках расписал нам тот день, делая особый акцент на тот момент, когда Андрей Викторович, с двумя обнаженными кинжалами-кукри, ворвался в самую середину толпы противников – еще более свирепый в своей ярости, чем эти невинные дети природы. После осмотра прибрежного луга мы, через специальный проход в колючих зарослях дикого шиповника, прошли в растущий на плоской возвышенности сосновый бор, где пышные сосенки перемежались редкими дубами, и через несколько минут ходьбы по влажному, пахнущему сыростью, лесу, вышли в то место, которое Сергей Петрович называл стройкой Большого Дома.

Первое, на что мы наткнулись в том месте, была торчащая из земли труба-не труба, но что-то похожее. Нам тут же пояснили, что это вершина печи для обжига известняка. Эта штука отчаянно воняла, испуская едкий дым из прикрытой навесом горловины. Как оказалось, очередной обжиг был в самом разгаре, и мы, заглянув в ров, ведущий к заглубленной в землю топке, увидели, как две женщины бросают дрова в гудящее пламя. Их смуглые лица блестели от пота, они были полураздеты – уж да, несмотря на прохладную и сырую погоду, жар, исходящий из жерла печи, должен был быть основательным. Однако, как объяснил Сергей Петрович, этот цикл отжига только начался, и сейчас пока идет просто сушка известняка, поэтому большая часть спецэффектов – это просто водяной пар. Когда мы, поглядывая на него, с опаской обогнули это дымящееся и воняющее дымом сооружение, наш гид объяснил, что обожженная известь превращается сперва в известковое тесто, а потом либо в известково-песчаный раствор для кладки кирпичей, либо в известковое молоко для побелки стен. Вот, значит, как. Ну, это они здорово придумали, что уж там говорить. А что, беленые стены – это очень мило и патриархально, и кроме того, крайне безопасно в смысле защиты от инфекции.

Дальше мы увидели так называемую кипелку, то есть специальную выложенную из кирпича ванну в которой негашеная известь становится гашеной без доступа атмосферного воздуха. Из продолжившейся лекции стало понятно, что из этой ванны раствор извести переливается в другую, в которой смешивается с песком для дальнейшего использования. Ну, а дальше, за кипелкой, находилось то, что отцы-основатели называли стройкой Большого дома.

Глядя на открывшееся моему взору зрелище, я застыла в благоговении и преклонении перед человеческим величием – и не я одна. Это ж надо было соорудить такое в условиях каменного века! С трудом верилось, что строителям не помогал сам Господь (хотя, впрочем, как знать). Перед нами высилось двухэтажное строение, возведенное на деревянном каркасе поверх сплошного кирпичного фундаментного цоколя примерно пятидесяти сантиметров ширины. С одной стороны под домом был довольно глубокий подвал, выдолбленный в сплошном известковом массиве, и результаты этой долбежки громоздились вокруг стройки внушительными горами.

Стены Большого Дома были обшиты кирпичом до середины второго этажа, а внутренние перегородки и массивная кирпичная стена-дымоход, делящая дом напополам, как в казарме, были подняты до самого верха. С одной стороны дома – той, что смотрела прямо на нас – почти до уровня всего первого этажа на стену была наложена белая известковая штукатурка. На той же стене, которая смотрела на дорогу, работы только начинались, а две остальные стены сверкали несущими столбами, перекрещивающимися досками деревянного каркаса и диагональной кладкой красным кирпичом. Сергей Петрович пояснил, что леса для штукатурки верхней части стены он начнет возводить позже, когда полностью закончится кладка стен и внутри дома начнутся отделочные работы.

Но самое главное, что поразило всех нас и меня лично, было то, что на этой стройке дружно работали не только беленькие лани, но и смуглые полуафриканки – причем девочки эти были на два-три года моложе моих оболтусов. Стоя на козлах, они клали кирпич с ловкостью профессиональных каменщиц, то есть, простите, кирпичеукладчиц. Девушки постарше и взрослые женщины только успевали подносить им известковый раствор в деревянных ведрах-бадейках, и подтаскивать стопки кирпича. В результате, стена дома прямо на наших глазах росла как на дрожжах.

Внутри недостроенного дома было сыро, царил холод и эдакий полумрак, однако становилось очевидным, что это здание обещает быть куда роскошней и просторней, чем временное общежитие. Вот тут уже можно будет жить, а не существовать, и при этом это великолепный дом способен вместить в себя очень много народа. Увидев его изнутри, мои ученики явно повеселели. Это уже было настоящее жилье, а отнюдь не та времянка, которая тут называлась казармой. Конечно, нам придется ждать, пока тут закончат все работы, но явно это ненадолго, учитывая энтузиазм рабочих и количество запасенных материалов. Явно же для этой постройки нет никаких особых препятствий, и она будет закончена сразу же, как будут выполнены все запланированные работы.

После экскурсии по Большому дому Сергей Петрович показал нам то место, где планировалось поставить теплицу. Он объяснил, что и как мы должны делать при постройке этой теплицы, для того, чтобы из кандидатов перейти в действительные члены племени. Немного посовещавшись, мы с моими французскими учениками решили, что сумеем справиться с этим заданием. Разумеется, в том случае, если нам предоставят инструктора по кладке кирпича, плетению лозы и всем тем специальностям, которые понадобятся при постройке. Сергей Петрович подумал и сказал, что специалистов он выделит, только посоветовал не обижать их, а то обидчику придется несладко. Я, разумеется, согласилась, и наша работа в клане Огня началась.

Тогда же и там же. Люси д`Аркур – педагог и убежденная радикальная феминистка

Чем глубже вникала я в тонкости быта этих людей, у которых мы очутились волей слепого случая, тем сильнее ощущала свою беспомощность, вместе с которой приходило и осознание того, что теперь, хочешь–не хочешь, а придется жить по чужим правилам. Но страшнее этого было ощущение бездонной тоски – оттого, что рушился весь мой привычный и уютный внутренний мир, так заботливо взращенный на таких, казалось бы, несокрушимых гигантах, как демократия, толерантность, свобода и равноправие. Здесь, в этом диком патриархальном мире, эти понятия повержены в прах – и вместе с ними, соответственно, все мои идеалы, планы, мечты и стремления. Волны тошнотворного ужаса накатывали на меня при мысли о том, какой теперь будет моя судьба… А чей-то слабый голосок тихонько нашептывал: «Может, ты еще сможешь вернуться?». Конечно же, это был голос надежды, но он звучал очень неубедительно… а потом и вовсе заглох. И тогда я, похоронив надежду, осталась один на один с этим миром, который никак не мог принять меня с моими убеждениями – он был чужд мне, он уже сейчас отталкивал меня. Мне оставалось только крепиться – и размышлять, анализировать, стараясь не сойти с ума и не поддаться истерике. Сейчас я особенно остро ощущала свое одиночество – несмотря на то, что вокруг была куча народу, и, в частности, мои ученики (увы, теперь уже бывшие). Никому не было до меня дела, и, похоже, никто не разделял моих чувств.

Я понуро плелась вслед за всеми, участвуя в полупринудительном ритуале «знакомства с местными условиями». Дети возбужденно обменивались между собой замечаниями об увиденном, и не скрывали своего восхищения. Я же еще не вполне отошла от омерзительной банной экзекуции, и после тех унизительных манипуляций чувствовала себя ужасно – у меня разболелась голова, а кроме того, мой желудок начал сжиматься в спазмах от непривычно жирной пищи, к тому же совсем не вегетарианской. А тут еще я увидела этот кошмар… Такое не могло мне присниться в самом страшном сне – огромная яма, заполненная МЯСОМ! Я, пошатываясь, стояла на краю этого жуткого хранилища – и мне виделись десятки невинно убиенных животных, которых эти жестокие варвары собираются употреблять в пищу, потакая своим извращенным вкусам… Как хорошо, что никто не заметил моей слабости. Я постаралась взять себя в руки, и вскоре головокружение и дурнота меня отпустили. Однако все остальное представало передо мной будто в тумане, а голос Ольги звучал, словно сквозь вату в ушах. Какие-то еще хранилища, какие-то мастерские… Эти русские вечно что-то мудрят. Единственное, что запечатлелось в моем восприятии, так это упоминание об электрогенераторе. Вынуждена признать – это они отлично придумали. Однако на этом блага привезенной цивилизации заканчивались.

Вообще, происходящее больше всего напоминало мой самый страшный сон, который вдруг стал явью. У меня не укладывалось в голове, что можно было добровольно уйти сюда, в этот дикий и темный, нецивилизованный мир – а как я поняла, основатели колонии поступили именно так. Для меня существовало лишь два объяснения этому – либо эти русские – сумасшедшие, либо они просто были вынуждены сбежать от чего-то. Возможно, что они являлись преступниками там, в нашем мире. Какой ужас! Ведь теперь мне придется жить с ними бок о бок, слушаться их приказов и заниматься тяжким трудом! Мое образование и заслуги никого здесь не волнуют. Здесь главный тот, кто сильнее, и никакой демократии нет и в помине. Чихать они хотели на идеи гендерного равенства – у них тут жесткая диктатура, возглавляемая мужчинами.

Вообще, сами слова «мужчина» и «женщина» изначально создают некоторое неравенство, учитывая все ассоциации, намертво прилипшие к каждому из них за период многовекового подавления первыми вторых – эти слова уже содержат в себе намек на устоявшиеся социальные роли. Я предпочла бы пользоваться определениями, больше соответствующими идее равноправия полов, ибо только наличие определенных половых органов отличает мужчин и женщин друг от друга, во всем остальном они абсолютно одинаковы. Так считают все здравомыслящие люди, которые не согласны мириться с неравноправием полов. Так что и я, и большинство моих соратниц предпочитают использовать термин «обладатель мужских (женских) половых органов». Как прекрасно, что наша славная Европа идет по пути феминистических начинаний…

Впрочем, мне уже не вкусить больше европейских прелестей, не насладиться воплощением идей гендерного равенства. Я сейчас – в каменном веке, черт бы побрал ту злосчастную поездку… Географически мы находимся там же, где и до попадания – то есть во Франции, но какая же тьма веков лежит между этими двумя мирами! От этих мыслей у меня по спине пробегают мурашки, и отчаяние касается моего затылка своей леденящей рукой.

И еще мне кажется возмутительным, что эти русские чувствуют себя полновластными хозяевами на нашей, французской, земле! Они гордо попирают ногами нашу территорию, и так же бесцеремонно они попирают и все идеи цивилизованного человечества. У них здесь царит тьма, невежество, страдание, обман, подавление и насилие – все атрибуты замшелого патриархата… Как им, должно быть, удобно держать в узде темных, необразованных женщин ради своих эгоистических гендерных интересов! Да, я, пожалуй, слегка начинаю понимать мотивацию побега в каменный век этих русских… Нет ничего слаще власти над человеком; там, в своем мире, они наверняка не могли проявить своего стремления к подавлению, ибо даже до темной России в наше время уже добрался победоносный дух феминизма.

Но здесь, среди отсталых дикарей, обладая познаниями современного человека, они могут быть чудовищно могущественными… Они авторитетны, их все слушаются и поклоняются – ибо не надо много ума, чтобы впечатлить первобытного человека. Несчастные дикарки считают за честь для себя составлять их гаремы! Да ведь это просто рай и предел мечтаний для очень многих, отвергающих гендерное равенство! Наверняка эти русские наслаждаются своей властью и положением.

Неудивительно, что они так обошлись со мной. Во мне они почувствовали скрытую угрозу своему гендерному превосходству. Что ж, пусть меня заплюют и затопчут – я не отрекусь от своих идеалов. Меня учили быть бесстрашной и стойко отстаивать наши светлые идеи. Следует помнить, что наше движение всегда стремилось достичь блага для всего человечества – а общество не может считаться полноценным, если ущемляются чьи-то интересы…

А Ольга-то, Ольга! Как она залебезила перед этими русскими – противно смотреть. Наверное, хочет заслужить себе привилегии. Чисто русская черта. Сама-то она тоже из них – и неважно, что родилась в европейской, благополучной и цивилизованной стране, а не в отсталой России – у них очень силен так называемый «зов крови», и все понятия, привитые им, рушатся моментально, стоит только попасть в определенные обстоятельства, добавляющие мнимого авторитета их этнической родине. И вот сейчас она, Ольга, уже считает, что их уклад жизни правилен, что руководители – молодцы, и наверняка мечтает стать двадцать пятой (или какой там – неважно) женой самого главного вождя… Это, видимо, здесь называется «женская карьера».

Ах да, ведь они построили дом (Ольга переводит его название как «Большой Дом», при этом просто брызжа восторгом). Они с гордостью нам его продемонстрировали, ожидая, вероятно, что мы будем плясать от счастья и восхищения. Вынуждена признать, что их ожидания оправдались – все ахали и удивлялись, кроме меня, ну и нескольких ребят. Ну, построили – а отчего бы не построить, когда можно произвести все необходимое и есть целая куча рабынь, которая занимается как производством материалов, так и постройкой самого сооружения?

Однако от моего взгляда не ускользнуло, что столь тяжелым трудом занимались исключительно девочки, причем довольно юные – младше наших ребят, а женщины постарше только подносили им все необходимое. Да в цивилизованной стране за эксплуатацию труда малолетних эти «вожди» пошли бы под суд! Зато мальчик у них ловит рыбу. Вот так – сидит весь день на берегу реки и рыбачит в свое удовольствие, и тяжелее удочки ничего не поднимает, при этом считаясь одним из главных кормильцев в общине. Ну а как же – с малолетства надо приучать всех, что мужские особи имеют неоспоримое преимущество. Вон, и гарем уже у этого мальчишки образовался – много желающих занять место рядом с таким привилегированным членом общины…

Нам было показано и так называемое «место битвы». Русский вождь раздувался от гордости, расписывая чудеса храбрости и отваги, что явили в бою с людоедами он сам и его соратники. Вот – еще одно свидетельство убежденности в своем гендерном превосходстве. До чего же нравится мужским особям думать, что их особое предназначение – защищать. Можно еще добавить – «тех, кто слабее», они сами думают именно в таком контексте. Женщины же, в чьих умах сильны гендерные предрассудки, навязанными многовековым патриархатом, просто млеют от восторга, когда их «защищают», тем самым позволяя мужчинам возвеличиваться над ними и диктовать свою волю. Они считают себя предназначенными для совершенно другого, что не позволяет им воевать (хотя для всех очевидно, что женщины могут справляться с этим ничуть не хуже). И это другое они высокопарно называют «продолжением рода», считая деторождение своим величайшим призванием и главным делом жизни, и ожидают от мужчин уважительного отношения к себе в силу этого факта. Несчастные! Как много они теряют, и как много возможностей упускают. Жизнь так интересна и многогранна, и запирать себя в узких рамках мнимого «предназначения» – все равно, что хоронить себя заживо, а подавление личностной свободы неизменно ведет к деградации.

Впрочем, что-то я увлеклась. Рассуждаю так, будто у меня есть какие-то перспективы. Неужели же я стану объяснять дикаркам про многогранность жизни? Но хотя бы наших девочек надо предостеречь – ведь они воспитаны на справедливых европейских ценностях, и я не могу допустить, чтобы их дух был сломлен, и их превратили в бессловесных рабынь и рожательные агрегаты. Также хорошо бы познакомится поближе и установить добрые отношения с теми молодыми девушками из русских, которые командуют бригадами. Это ведь не дикарки, наверняка они умеют здраво рассуждать. Что, если кто-то из них будет способен разделить мои взгляды? Вечером надо будет получше к ним присмотреться.

Тут у них намечается какое-то пиршество… Наверное, что-то вроде языческого праздника урожая – с песнями и плясками. Реверанс в сторону дикарей, как я понимаю. Впрочем, русские недалеко от них ушли. Если бы из Европы в течение веков не проникала в их дремучую страну цивилизация – они бы так и оставались темными и невежественными, закоснелыми в своем упрямстве и традициях, невосприимчивыми ни к чему новому. Как я понимаю, эти сбежавшие из двадцать первого века русские взялись строить тут цивилизацию… Разумеется, это будет цивилизация, подогнанная под их личные вкусы. И мне уже заранее жаль тех женщин, которым никогда не стать по-настоящему свободными… Которых будут эксплуатировать и заставлять рожать, при этом внушая им, что это и есть самое большое счастье из всех возможных для женщины – быть покорной своему господину, служить ему и слушаться во всем, имея от него миску похлебки и крышу над головой…

1 октября 1-го года Миссии. Воскресенье. 18:05. Промзона Дома на Холме.

Первыми на промзону вернулись усталые, намного ошарашенные и полные впечатлений французские школьники. Не все для них оказалось так плохо, как могло показаться на первый взгляд, но и хорошим их положение тоже назвать было нельзя. Дальнейшая жизнь им виделась полной опасностей и непрерывного тяжелого труда без всякой оплаты за него, кроме миски картофельно-мясного варева. Возможно, их европейские головы посетили бы еще какие-нибудь печальные размышления о бренности жизни и нависшем над ними злом роке, но этому мешали сытые желудки, которые, умиротворяюще побулькивая, отгоняли дурные мысли.

– Кыш отсюда, противные! – говорили они, – будет еда, тепло, уют, дом, будет и счастье с любовью.

Как хороший практический психолог, во время экскурсии Сергей Петрович наблюдал за этой колышущейся биомассой, пытаясь отделить агнцев от козлищ и зерна от плевел. На первый взгляд, вся эта масса делилась на три, или даже на четыре части (это если считать мадмуазель Люси, которая сама по себе была вещью в себе и стояла наособицу от всех остальных). Во-первых – активное меньшинство, готовое брать на себя ношу белого человека в ее лучшем смысле и тащить ее вместе с вождями, на раз-два взяли. Такими были Ольга Слепцова, Роланд Базен, Патриция Буаселье, с которыми Сергей Петрович уже был знаком, и еще два мальчика – один из самой старшей группы, и один из самой младшей. Конечно, жизнь покажет, кто и чего стоит, но эти пятеро подавали шаману Петровичу определенные надежды. Однако кое-кто, в противовес этой пятерке, создавал у Сергея Петровича крайне тяжелое и негативное впечатление.

Главной головной болью представлялся уже известный Николай Петровских, при одном взгляде на которого Сергею Петровичу хотелось одновременно и пристрелить его из своей «мосинки», и в приступе омерзения вымыть руки с мылом. Таких наглых и самодовольных болванов, уверенных в собственной безнаказанности, Сергей Петрович еще не встречал и всерьез подозревал, что в самое ближайшее время этим типом будет непременно спровоцирован какой-нибудь конфликт, который вынудит его, Петровича, изгнать этого человека из племени, если не приговорить к смертной казни. Сергей Петровича охватило неприятно свербящее ожидание еще неизвестного события, которое он совершенно не желал возглавлять, и одновременно был не в силах предотвратить. То есть предотвратить, конечно, было возможно, но это лишь означало, то, что высшую меру социальной защиты этому сынку казнокрада надо было выписывать не на основании совершенных им преступлений, а только из предчувствия того, что он их обязательно совершит. Мерзкая дилемма. И так плохо, и эдак тоже нехорошо.

Второй проблемой из упавшего буквально на голову пополнения была бывшая педагог этих французских школьников – мадмуазель Люси д`Аркур, к которой у Петровича установилась стойкая неприязнь, в основном из-за постоянной демонстрации ею стойкого неприятия, как самих вождей племени Огня, так всего того, что они делают. А также чувствовалось в этой особе нечто чуждое, скрыто-враждебное, очень глубокое, неразрывное с ее личностью и базовыми убеждениями – а, следовательно, и трудноискоренимое.

Совершая ознакомительную экскурсию для французских школьников по своей территории, Сергей Петрович окончательно решил повысить статус подведомственной ему социальной структуры, уже мысленно называя ее племенем. И в самом деле, сто с лишним человек, из которых чуть меньше ста дееспособных и экономически активных, к тому же разбитых по происхождению на четыре подсообщества – это далеко уже не клан, а именно племя.

Так вот, мадмуазель Люси выглядела в этом племени так же органично, как павлин в курятнике, и не было такого установившегося уже обычая, который бы не шел вразрез с ее особым личным мнением. Правда, никаких уголовных преступлений со стороны этой женщины Сергей Петрович не ожидал, а, следовательно, относился к ней весьма спокойно, как к неизбежному, но в общем-то безвредному злу. Тут надо было опасаться прямо противоположного – как бы Лани и полуафриканки, которых она попробует обратить в свою феминистическую веру, не устроили бы ей хорошей трепки с выдиранием волос и расцарапыванием морды лица.

За своих учениц, в смысле за Лизу и Лялю, Сергей Петрович был совершенно спокоен. Выдержки у них хватит, и в драку за любимых мужей они не кинутся. А вот насчет всех остальных такой уверенности не было. Что, если эта воинствующая феминистка начнет дурить головы местным женщинам? Налетят и разорвут, ибо такой уж у местных пылкий темперамент, особенно у полуафриканок. Надо будет поговорить с женщинами и объяснить им то, что не надо особо резко реагировать на возможную пропаганду дурацких идей гендерного равенства со стороны французской учительницы, которую, в крайнем случае, можно будет просто игнорировать.

Петрович призадумался. В ходе наблюдений за этой особой, а также со слов Ольги напрашивался вывод, что она весьма энергична, горда и самоуверенна, к тому же горячо предана своим идеалам. Если абстрагироваться, то это, безусловно, положительные качества, и вопрос в том, чтобы направить их если не в полезное, то хотя бы в нейтральное русло. Конечно, было бы желательно изменить саму идеологию мадмуазель Люси, но это, конечно же, вряд ли удастся. Непременно, она будет стремиться завоевать авторитет – а вот этого допустить никак нельзя. Авторитет дает власть, а власть всегда в некотором роде распространяется и на умы. Так что, после недолгих, но серьезных раздумий, Сергей Петрович решил, что Люська, как он ее окрестил, в отличие от той же инициативной пятерки, никогда не получит в племени никакой руководящей должности, и ее пожизненный удел – это тяжелый физический труд – месить раствор, таскать кирпичи, или в крайнем случае, как и положено добропорядочной женщине, прясть и ткать при свете свечи, то есть, пардон, пока что электрической лампочки. И это все – никакого преподавания французского языка и чего-либо еще, что она считает для себя достойной работой, она не получит. Тем более что этот самый французский язык должен был быть переведен на роль языка для бытового общения между самим французами, чему поможет уже созданное среди местных русское языковое поле, а затем французский язык должен и вовсе исчезнуть почти без следа, ибо у зарождающейся цивилизации должен быть только один центр кристаллизации.

Все же остальные французские школьники, в количестве шестнадцати человек, в основном девочек, в общей массе представлялись Сергею Петровичу таким неопределенным колышущимся болотом, из которого может выделиться как и нечто хорошее, так и нечто плохое, и которое будет следовать за сильным и ярким вождем. И очень хорошо, что Люська не имеет среди них абсолютно никакого авторитета, и падение бывшего педагога на дно социальной иерархии ее бывших подопечных скорее радует и забавляет, чем печалит и вызывает сочувствие. Это, конечно, тоже нехорошо, и говорит об их душевной черствости и грубости, но чего вы хотите от европейцев, которые предпочитают жить каждый сам по себе.

Кстати, глядя на нежно воркующую первую французскую парочку, Сергей Петрович уже подумывал, не стоит ли обвенчать – то есть повязать – Роланда с Патрицей прямо на сегодняшнем вечернем празднике…

С одной стороны, пара к этому явно готова – вон как держатся за руки, глядя друг другу в глаза, да и заявление соответствующее от жениха уже было. Теперь, если невеста согласна (а она явно согласна, и ей только надо прямо и в лоб задать соответствующий вопрос), то дело только за самим Сергеем Петровичем, ну и еще немного за женсоветом. Хотя в этом случае женсовет немного побоку – парень хочет взять в жены девушку, с которой он вместе пришел в племя. Нехорошо, если вопрос – быть или не быть их семье – будет решать женсовет племени.

С другой стороны, молодую семью надо будет где-то поселять, и хоть одна свободная комната в общежитии, зарезервированная как раз для вот таких непредвиденных нужд, имеется, но рассчитана она на шесть человек, и поселять туда только двоих будет излишней роскошью. При этом вопрос о наделении Роланда дополнительными женами даже не рассматривался. Во-первых, среди Ланей и полуафриканок половозрелые девушки уже закончились, а вторая, третья, пятая жена-француженка для Роланда – это не совсем то, что нужно для выравнивания генетических потенциалов.

Во-вторых, имеет место соображение, частично противоречащее тому, что «во-первых», а частично с ним согласующееся. Брак – это личное дело будущих членов семьи, причем всех членов. Это своего рода коллективный договор, обеспечивающий согласие и семейный уют, и принудительное вмешательство в это дело хоть со стороны совета вождей, хоть со стороны женсовета недопустимо, и Петрович просто не хотел этим заниматься, ибо такие вопросы должны устаканиваться сами по себе. Хочет Роланд взять в жены Патрицию – пусть берет, раз она согласна, а все остальное им пока можно дать авансом. Но все равно вопрос жилплощади для молодых следует обсудить с вождями.

Сергей Петрович его и обсудил, как только рабочий день был досрочно закончен (около пяти) и все вернулись к казарме и общежитию быстренько помыться, почиститься и приготовиться к празднеству, что должно было начаться ровно на заходе солнца. Историческое для Роланда с Патрицией заседание Правительства племени состоялось в полутемной столовой, где кипел большой казан с грибным супом двойной жирности и шкворчали казаны с разными деликатесами. Кроме того, Сергей-младший ради праздника сходил с Гугом на охоту, добыв молодого оленя, и теперь над наполненной рдеющими углями ямой, медленно вращаясь, жарилась эдакая огромная шаурма из цельной туши, нашпигованной кусочками свиного сала, диким луком, чесноком и прочими местными травами-приправами. Предусматривался еще шашлык от Антона Игоревича и другие вкусности, включая нарезанный ломтями прямо с сотами дикий мед.

Тем временем в столовой обсуждался вопрос намечающегося бракосочетания.

– Да, – сказала Марина Витальевна, ужом вертясь между казанами, – я только буду двумя руками за. А что? Комната все равно пустует, а еще одна семья нам не повредит. Патриция хоть и выглядит худенькой, но девка она вполне зрелая, и кроме, того давно уже не девушка, так что украдкой перепихиваться в кустах они все равно будут. К тому же она так понравилась Ните, что та дала ей свои запасные сапожки. Если бы речь шла о ком-то другом, то я бы еще подумала, а тут я только скажу только «да».

– И что, – спросил Андрей Викторович, – эта Патриция отдарилась?

– Да, – улыбнулась Марина Витальевна, – сережками из ушей и простеньким колечком. Конечно, и то, и другое просто бижутерия, но тут дорого внимание, а не реальная ценность предмета. А еще вещи из нашего мира – это вполне статусная вещь и говорит, что ее хозяйка занимает в своем клане достаточно высокое положение.

– Тогда я тоже согласен, – сказал Андрей Викторович, – похоже, что девка наш человек.

– По кухне она мне перед обедом неплохо помогала, – добавила Марина Витальевна, – Маринка – та лентяйка, делала все через силу, потому что хотела выслужиться, а у Патриции все получалось просто от души. И ловка, и старательна, и аккуратна, а еще доброжелательна и вежлива…

– Ну, прямо набор достоинств, – усмехнулся Андрей Викторович, – я же сказал, что я за. А из Роланда – не смотрите, что он такой худой – мы еще сделаем настоящего бойца.

– А не слишком ли мы торопимся, товарищи? – наконец высказался Антон Игоревич, – Я вот, например, сомневаюсь…

И так у него это получилось похоже на известного киноперсонажа, что все непроизвольно прыснули от смеха.

– Сомневается он, – сказал Андрей Игоревич, – Витальевна же русским языком сказала, что она с ним спала, и явно не один раз – и значит, будет это делать снова и снова. А зачем нам здесь внебрачные связи, один раз мы от этого едва отбились, и если мы срочно не поженим этих двоих, то у наших местных девок будет перед глазами дурной пример.

– Хорошо, – смущенно кивнул Антон Игоревич, – Только почему молчит наш Петрович?

– А потому молчу, – сказал Сергей Петрович, – что для себя я уже все решил, и для меня нет никакого сомнения, что женить Роланда на Патриции надо немедленно, и сделать это было вполне в моей власти. Единственно, чего я не мог сделать самолично, без совета вождей – так это выделить им пустующую комнату в общежитии… А молодой семье без своего угла никак.

– Тады лады, Петрович, – сказал Антон Игоревич, – я тоже за. Можешь записать – решение принято единогласно.

В этот момент в столовую заглянул Валера и сказал, что солнце уже приближается к горизонту, а вожди все еще сидят тут и делают вид, что это их совсем не касается. После этого сообщения все встали и направились на выход. Пора уже было начинать праздник, а то народ, наверное, ждет.

Первым делом Сергей Петрович выхватил из толпы Ольгу Слепцову и сказал ей, чтобы находилась рядом, потому что надо будет переводить его слова для французских школьников. После этого они все вместе направились на площадку за столовой, где на своем месте уже возвышалась сложенная из дров гора, предназначенная для праздничного костра, состоящая в основном из отходов работы пилорамы – горбылей и разнообразных толстых и тонких жердей. Вокруг этого будущего костра уже толпились умытые и улыбающиеся Лани и полуафриканки, чьи ноздри уже улавливали запах печеной оленины и свиного шашлыка на ребрышках. А-х-х-х-х! Объедение! Учуяв этот запах, французские школьники тоже как-то сразу сглотнули слюну и повеселели, только на лице мадмуазель Люси застыло такое кислое выражение, что это лицо запросто можно было использовать вместо уксуса. Но на нее никто внимания не обращал, наверное, потому, что вместо уксуса при приготовлении блюд использовалась настойка дикой желтой алчи. Ядреная вещь, сразу сводящая скулы, стоит только хоть раз положить ее на язык.

Петрович подошел к костру и, обернувшись лицом к заходящему солнцу, которое как раз в этот момент коснулось своим краем горизонта, поднял вверх обе руки, после чего гомон стих и наступила тишина.

– Сегодня, – громко сказал он, а Ольга Слепцова повторяла за ним по-французски, – мы на половину года прощаемся с летним теплом и благодарим уходящее солнце за то, что оно помогло земле взрастить ее плоды. Спасибо тебе, дневное светило, что радовало нас теплом своих лучей. Спасибо тебе за теплый ласковый ветер, шелестящий в зеленых ветвях. Спасибо тебе за наш урожай, который уже собран и лежит в закромах. Теперь ты можешь уходить на отдых. Мы тебя обязательно дождемся. А теперь, племя Огня, все сразу, скажите нашему дорогому солнцу «Спасибо!». За все спасибо. Три раза.

– СА-ПА-СИ-БО! СА-ПА-СИ-БО! СА-ПА-СИ-БО! – дружно проскандировали в ответ женщины и девушки племени, да с таким энтузиазмом, что с ближайших лесных деревьев в панике взлетели устроившиеся там на ночевку птицы, возомнившие о себе черт знает что.

– Очень хорошо, – сказал Сергей Петрович, – но нам еще нужно зажечь праздничный костер, и надеюсь, что лучшие из лучших уже выбраны и готовы к своей миссии.

В ответ на этот призыв рады собравшихся девушек и женщин начали раздаваться и выпускать на площадку перед костром шестерых молодых женщин и девушек: от бригады Андрея Викторовича – полуафриканку Каилэ-Ксану, беременную на четвертом месяце; от бригады Антона Игоревича – бывшую Лань Лану, тоже беременную, только с на шестом месяце, с куда большим животом; от бригады Сергея Петровича – его старшую полуафриканскую жену Алохэ-Анну; от бригады Лизы – юную четырнадцатилетнюю полуафриканку Алитэ-Алину; от восстановленной бригады Ляли – тринадцатилетнюю Лань девочку Тулу; от кухонно-медицинской бригады Марины Витальевны – старшую белую жену шамана Петровича, похорошевшую и расцветшую Фэру.

Дальше все повторилось как и в тот раз, когда племя (а тогда еще клан Огня) праздновало сдачу в эксплуатацию общежития. Женщинам и девочкам раздали факелы, и с последним лучом заходящего солнца они пошли по кругу, поджигая сложенные дрова. Пламя, которое с ревом и роем искр взметнулось в потемневшее облачное небо, было встречено громовым криком ура… Только вот шапки в небо никто не бросал – из-за неимения таковых, а также из-за отсутствия подобной традиции. Сергей Петрович заметил, что французские школьники и школьницы так же кричали вместе со всеми и подпрыгивали на месте – видно, и их подхватила волна всеобщего ликования.

К Сергею Петровичу подошел Сергей-младший и спросил, можно ли начинать дискотеку.

– Пока нет, – ответил Сергей Петрович, – у меня есть еще одно дело. Кстати, у тебя там вроде был Мендельсон, ну в смысле свадебный марш.

– И был, и есть, – кивнул Сергей-младший.

– Тогда приготовь его, – сказал Сергей Петрович, – запустишь по моей команде.

– Что, будем кого-то женить, – деловито спросил главный и единственный ди-джей племени, – раньше вроде обходились без этого?

– Женить будем двух новеньких, – немного сухо ответил Сергей Петрович, – они специально приехали к нам, чтоб пожениться. А для иностранцев, как ты понимаешь, свадьба без Мендельсона – это совсем не свадьба.

– Ага, – сказал Сергей-младший, – все понял, шеф, уже испаряюсь.

Едва только Сергей-младший отчалил, как Сергей Петрович снова поднял руки вверх и громогласно произнес:

– Патриция Буаселье и Роланд Базен, подойдите пожалуйста ко мне прямо здесь и сейчас.

Ольга повторила его слова по-французски и где-то минуту спустя из самых задних рядов, где они наверняка занимались тем, что миловались и целовались, вышли эти двое, которые еще не знали о своей грядущей судьбе и, неловко переминаясь, встали перед Сергеем Петровичем.

Великий и ужасный шаман, за спиной которого бушевал огонь, окружая его сияющим ореолом, строго посмотрел на будущих новобрачных.

– Роланд Базен, – раскатисто и торжественно произнес Сергей Петрович, – желаешь ли ты взять в жены стоящую рядом с тобой девушку Патрицию Буаселье?

Ольга перевела вопрос, и Роланд растерянно посмотрел на Патрицию, которая с широкой и дурацкой улыбкой закивала ему – энергично, как китайский болванчик.

– Уи (Да), месье Петрович! – ответил Роланд, и этот ответ Сергей Петрович понял даже без перевода.

– Патриция Буаселье, – обратился шаман Петрович к счастливой невесте, – желаешь ли ты взять в мужья стоящего рядом с тобой Роланда Базена?

– Уи (Да), месье Петрович! – ответила Патриция, и этот ответ Сергей Петрович тоже понял без посторонней помощи.

– Тогда, – громко сказал шаман, – есть здесь кто-нибудь, кто может четко и обоснованно сказать, почему эти двое не могут вступить в брак?

– Они еще несовершеннолетние, им нет восемнадцати лет, – выкрикнула со своего места мадмуазель Люси, и Ольга тут же перевела ее слова.

– Не подходит, мадмуазель Люси, – по-прежнему громко ответил Сергей Петрович, – в нашем племени совершеннолетие наступает с шестнадцати лет, поэтому они вполне взрослые и самостоятельные люди, полностью несущие ответственность за свои поступки. Кроме того, при медицинском осмотре наш врач и Мудрая женщина засвидетельствовала, что они оба вполне созревшие молодые люди, так что будущему мужу ничто не мешает зачать, будущей жене родить и выносить ребенка. Есть тут кто-нибудь еще, кто может назвать причину, по которой этот брак не может состояться?

Во второй раз ответом Сергею Петровичу было только молчание. Все остальные считали Патрицию и Роланда вполне кондиционными женихом и невестой. Бледная мадмуазель Люси открывала и закрывала рот, явно с трудом сдерживая себя от того, чтобы не высказать все, что она думает обо всем происходящем, и, в частности, о рождении детей и самом институте брака. И это было весьма благоразумно с ее стороны.

– Итак, – сказал Сергей Петрович, беря из рук Ляли свой любимый брачный шнур, – Роланд и Патриция, позвольте мне связать вас нерушимыми узами брака…

Ольга перевела и Роланд с вполне серьезным видом, смеясь одними глазами, переспросил:

– Надеюсь, вы будете связывать нас не за шеи, месье Петрович?

Первыми этой плоской шутке засмеялись французы, которые поняли ее без перевода, а потом, когда те же слова по-русски повторила Ольга, засмеялись и все остальные.

– Да нет, – сказал Сергей Петрович, – я свяжу вам только руки. Твоя левая рука будет привязана к правой руке Патриции, и на этот вечер вы станете как бы одним целым – и даже по нужде будете вынуждены идти только вдвоем…

И тут возникла обратная ситуация. Первыми засмеялись Лани и полуафриканки, самые старшие из которых уже прошли через такой обряд, а для французов юмор Сергея Петровича стал ясен только после перевода Ольги. Но смеялись, включая и новобрачных, они так же от души. Роланд при этом ржал как молодой жеребец, а вот Патриция только смущенно хихикала.

Дождавшись, пока все просмеются, Сергей Петрович продолжил:

– Да-да, одним целым. Есть и пить вы сможете только вместе, помогая друг другу. И только после того, как закончится сегодняшнее празднество и вас отведут в комнату, которую мы вам как молодой семье выделяем в общежитии – только тогда вы сможете снять эти шнуры, чтобы сполна насладиться уединением и обществом друг друга. Дайте сюда ваши руки…

– Ух ты, Роланд, – восторженно произнесла Патриция, пока Сергей Петрович обматывал их руки шнуром под звуки внезапно грянувшего Мендельсона, – у нас будет даже своя отдельная комната. Я, наверное, сплю и вижу счастливый сон, мой милый…

– Я тоже, наверное, сплю, моя милая, – ответил Роланд, нежно глядя на молодую жену, – и боюсь проснуться…

– Но помните, – погрозил новобрачным Сергей Петрович, – все это дано вам авансом, чтобы вы стали полезными членами племени, несли наравне со всеми нашу ношу и были бы полезными помощниками в наших делах.

– Мы будем об этом помнить, месье Петрович, – серьезно ответил Роланд Базен, – вы никогда не пожалеете, что оказали нам доверие. Меня, например, очень интересует кузнечное мастерство. У меня дедушка был в деревне кузнецом в те времена, когда еще была такая профессия. Потом он занимался этим только для себя и научил меня кое-чему.

– А я немного могу прясть и ткать, – вдохновенно произнесла Патриция, – честное слово, месье Петрович, вы действительно ни о чем не пожалеете….

– Ладно, Роланд и Патриция, – сказал Сергей Петрович, с удовлетворенной улыбкой глядя на обоих счастливцев, – поговорим об этом завтра, а сейчас это ваш вечер – пляшите, ешьте, веселитесь. Ведь сегодня у нас двойной праздник – и ваша свадьба, и день урожая, проводы лета. Маэстро, урежьте музыку.

Сергей-младший урезал – и начался тот обычный сумбурный праздник, когда люди танцуют, едят, снова танцуют и снова едят; и только одно отличало это мероприятие от аналогичных тусовок нашего времени. На этом празднике не было ни капли алкоголя, ни одной сигареты, ни щепотки «травки» или иного дурманящего зелья. Люди веселились сами по себе, и им этого хватало.

Но все же конец праздника оказался смазан и испорчен. В паузе между песнями, когда разгоряченные танцоры, а в основном танцорши, переводили дух после неистовой скачки, до ушей собравшихся вокруг прогорающего, рдеющего огромной грудой багровых углей костра, вдруг донесся чей-то негромкий придушенный крик, взывающий о помощи, и звуки возни двух человеческих тел…

Первыми на эти звуки бросились вожди, которые по правилам, принятым еще в самом начале их жизни в каменном веке, выходя из помещения, не расставались с оружием – как холодным, так и огнестрельным – так как именно на них лежала обязанность хранить жизни остальных членов клана, а теперь и племени Огня. Вспыхнули лучи аккумуляторных фонарей, высветившие неприглядную картину. У самых зарослей шиповника на земле барахтались двое. Тот самый Николя Петровских одной рукой душил девочку-арабку, которую, как Сергей Петрович помнил, звали Камилла, а другой рукой, задрав ей юбку, путался стащить с нее трусики. Он пыхтел, разгоряченный борьбой, его пегие волосы были взлохмачены, а глаза горели маниакальным блеском. Что его так возбудило, бог весть. Может, свадьба Патриции и Роланда, а может он посчитал, что нашел слабое безответное существо, сломав которое один раз, он потом сможет делать с ним все что захочет. А может, он увидел, как она отходит в темноту, чтобы справить там малую нужду, и воспылал похотью, справедливо рассчитывая, что за грохотом музыки и криками празднующих никто не услышит ни возни, ни криков жертвы.

Как бы то ни было, расчет Николаса не оправдался, и теперь он был пойман на месте преступления, прямо на жертве. Увидев, что он оказался в центре внимания, малолетний насильник вскочил на ноги, и выхватив из кармана пружинный нож, щелкнул кнопкой.

– Не подходите ко мне! – заорал он по-русски приближавшимся полуафриканкам, кривя губы и тяжело дыша, – а иначе я убью ее, убью…

Кого он там еще убьет, Петровских договорить не успел, потому что из его гортани уже торчала черная рукоять ножа «Казак-1», принадлежавшего Андрею Викторовичу. Покачнувшись, неудачливый насильник с хрипом рухнул навзничь, выронив свой нож и раскинув руки. В наступившей тишине стало слышно, как возится на земле и стонет пострадавшая девочка.

Старший прапорщик запаса подошел к трупу и вытащил из его шеи ушедший в нее по самую рукоять нож, разом перерубивший трахею и позвоночный столб.

– Нет, мастерство не пропьешь, – сказал он, покачав головой, – падаль раздеть догола, оттащить к берегу реки и бросить в воду. Пусть несет его река…

– Что так смотрите? – рявкнул он полуафриканкам, – Исполнять!

Девушки засуетились. Тем временем Камиле помогли встать. Напуганную девочку трясло, но вскоре она успокоилась. Праздник пора было заканчивать. Немного ошарашенных новобрачных отвели в их комнату, пострадавшую девочку забрала к себе Марина Витальевна, которая с помощью Ольги Слепцовой принялась отпаивать ее успокаивающими настойками, ошарашенных французских школьников отвели в казарму, а голый труп Петровских кинули в воду Гаронны. Жизнь в племени Огня продолжалась.

Тогда же и там же. Люси д`Аркур – педагог и убежденная радикальная феминистка

Вот и настало время их так называемого праздника. Конечно же, как я и ожидала, все шоу было рассчитано на дикарей (хотя пятилетним детям тоже было бы интересно). Сначала они провожали солнце. Небесное светило, очевидно, является у них чем-то вроде божества. Руководил всем этим дурацким спектаклем тот самый Петрович. Исполненный самодовольства, важности и осознания своей власти вкупе с гендерным превосходством, он, точно как служитель языческого культа, выразительно жестикулировал и убедительно вещал, применяя такие голосовые модуляции, которые, очевидно, были призваны воздействовать на групповое сознание дикарок. И они, без сомнения, воздействовали, приводя эту необразованную толпу в состояние восторженной экзальтации. И даже я, хоть и старалась не поддаваться гипнотическому воздействию этого голоса, все же отчасти подпала под его влияние. Отчего-то я засмотрелась на огненный шар солнца, гигантским апельсином величаво катящийся за горизонт. И это зрелище заворожило меня. Я даже не особо вслушивалась в Ольгин перевод. Что-то сладко-тревожное поднималось из глубин моей души – что-то такое, от чего хотелось плакать, но в то же время оно наполняло все существо странным и необъяснимым ликованием. Хотелось взять это «что-то» обеими руками и рассмотреть подробней, прочувствовать до мелочей… Мне было не по себе. Сердце билось, словно пойманная птаха. Я поймала себя на том, что нахожу закат солнца изумительно прекрасным – и это казалось странным, ведь я видела тысячи закатов и восходов в своей жизни… но мне не хотелось отрываться от этого зрелища. Запахи прелой травы волновали, будоражили, вызывая смутные и неуловимые полумысли-полувоспоминания… Разумом я осознавала, что это всего лишь результат гипнотического воздействия, и пыталась стряхнуть с себя приятный морок…

Но вот в конце тирады «шамана» женщины шумно и радостно заголосили, вознося солнцу благодарность – и я очнулась, снова с тоской ощутив ужасающую действительность. Огненный шар догорал на горизонте последними красными отблесками, давая волю густым синим сумеркам. Словно приходя в себя от сладкого и безмятежного сна, я озиралась вокруг. Шла раздача факелов. Все это теперь напоминало мне какой-то разнузданный шабаш – дикарки в странной одежде были возбуждены и смеялись, сверкая крупными белыми зубами. Как я поняла, поджечь сегодняшний праздничный костер – большая честь, которой достойны лишь лучшие из лучших. Уж да, вынуждена признать, что вожди здорово выдрессировали местных – они стараются даже не за какие-то особые привилегии, дающие практическую пользу, а просто за то, чтобы поучаствовать в ритуале.

Костер они подожгли очень ловко и быстро – огонь бодро взметнулся ввысь, разгоняя холодный сумрак. И тут же началось оживление и ликование. Я слышала раньше, как русские невоздержанны в выражении своих эмоций – но тут я лично убедилась в этом. Вот уж действительно, они совсем недалеко ушли от дикарей. Ведь они – все, кроме важно-сдержанной улыбающейся четверки вождей – скакали, хлопали в ладоши и орали вместе с аборигенами, словно неистовые болельщики на стадионе. Вот, значит, какой образ поведения культивируется здесь – мне, к счастью, известны уловки «властителей душ», подобных здешнему «шаману» – всякого рода мошенников и запудривателей мозгов. Именно таким способом, побуждая совершать одинаковые действия, они вводят публику в легкий транс – а потом и внушают все что угодно… Но что это?! Наши, французские дети, тоже принимают участие в этой языческой вакханалии? Горечь и негодование поднимались во мне, когда я глядела на «наших» детей, азартно вопящих и прыгающих вместе с русскими и дикарями. Кто-то из них даже лихо свистнул от избытка первобытного восторга. Какой кошмар… Неужели в них так сильны обезьяньи инстинкты? Разделяя ликование остальных, они уже явно причисляют и себя к этому так называемому племени…

Но то, что произошло дальше, прервало мои размышления на эту тему. Все, что свершалось после зажигания костра, воспринималось мной как нечто совершенно невозможное, иррациональное – настолько это было нелепо, абсурдно, дико и неожиданно. Русский «шаман» проводил обряд бракосочетания! И для кого? Я не могла поверить своим глазам и ушам – мерзавка Патриция и наглец Роланд стояли в роли жениха и невесты с счастливыми физиономиями, в то время как «шаман» на полном серьезе сочетал их браком – безусловно, он, являясь одним из вождей, имел такие полномочия, и все происходило вполне официально. Когда он спросил, нет ли у кого возражений, я, задыхаясь от возмущения, крикнула, что они еще слишком молоды для женитьбы. Но вождь, плохо скрывая свое презрение ко мне, преспокойно заявил, что у них тут другой закон, который гласит, что в брак можно вступать с шестнадцати лет. И все поддержали его. И никто, даже французы, не высказали никакого возмущения; эти мерзкие маленькие приспособленцы моментально забыли обо всех устоях своего европейского воспитания. И никто, кроме меня, не подумал с сожалением о том, что несчастной девочке теперь вменяется рожать – у них тут это всячески поощряется – а ведь она еще так молода! Неужели в таком возрасте человек способен принимать здравые решения? Пропала Патриция, все мы пропали – только ужас, беспросветная жизнь ждет нас впереди… Я едва не завыла от мрачных мыслей и тягостных предчувствий. Но кому здесь интересно мое мнение? Они словно все с ума посходили – наши дети. Да, русские это могут – сдвинуть мозги набекрень любому, этого уж у них не отнять. Но я никогда не изменю своим принципам и идеалам. Пусть лучше я погибну – но становиться чьей-то …надцатой женой и рожательной машиной для меня хуже смерти! И по возможности постараюсь уберечь от этого остальных. В любых условиях человек имеет право на свободу принимать решения. Как я поняла, в племени ни к чему не принуждают, однако мягко «вынуждают». И я все же надеюсь, что кое-кого из наших ребят сломать будет не так-то просто.

Итак, дикарский обряд бракосочетания, со связыванием рук новобрачным, был закончен довольно быстро. В конце даже прозвучал знаменитый бравурный марш Мендельсона, от звуков которого у меня почему-то еще сильнее испортилось настроение. Похоже, что всем было весело, и все радовались за эту парочку, которая, как только всеобщее внимание ослабло, снова принялась за свои нежности – поцелуи, прикосновения и поглаживания. Меня же все это ужасно раздражало. Если бы эти двое поженились в таком возрасте там, в нашем мире, они развелись бы уже через пару месяцев. Ведь они даже не имеют представления о том, что такое брак! Для них это как раз то самое – сю-сю-сю и чмок-чмок, ну и секс, разумеется, тоже. В то время как брак – это здоровый союз двух взрослых, равноценных и самодостаточных личностей. И уж конечно, никакой брак не будет счастливым при отсутствии в нем гендерного равенства. А о каком равенстве может идти речь здесь, в условиях абсолютного и непререкаемого патриархата…

Такие невеселые мысли одолевали меня в то время, когда вокруг все веселились. Играла музыка, люди танцевали. Внезапно началась какая-то суета. Я, погруженная в мрачные раздумья, не сразу сообразила, что происходит. И лишь когда я, подойдя к собравшейся у кустов толпе, увидела Николаса, лежащего с ножом в горле, поняла, что случилось ужасное, непоправимое. Беззвучный крик застрял в моей груди; я расширенными глазами смотрела, как струйка крови стекает по шее убитого мальчика, как хладнокровно, с оттенком презрения, один из вождей рассматривает труп – и чувствовала, как слабеют мои ноги, а к сердцу приливает волна мощного, невиданного доселе леденящего ужаса. Убийцы! Хладнокровные убийцы детей – вот кто эти русские. Слышатся шепотки: «Хотел изнасиловать…», и тут я замечаю всхлипывающую Камиллу, которая сидит на земле, поправляя порванную одежду. Понятно…

Но кто им дал право распоряжаться чужой жизнью?! Убивать детей без суда и следствия? Мерзкие, отвратительные варвары… Убийца ребенка подошел к мертвому телу Николаса и равнодушно, лишь с оттенком гадливости, вытащил у того из шеи свой кошмарный нож. Он глянул на нож, затем на труп, хмыкнул и что-то глумливо произнес. Остальные русские хранили на лицах выражение мрачного одобрения. Как можно быть такими черствыми? Видимо, они упиваются своей властью и безнаказанностью. Вот убийца прикрикнул на девушек – и те послушно поволокли мертвое тело прочь, в сторону реки. Все остальное я видела будто в тумане, и лишь одна мысль отчаянно стучала в моем мозгу: «Варвары! Дикари! Убийцы!».

После этого происшествия праздник закончился. Насколько мне удалось заметить, люди, расходясь, в основной своей массе были подавлены и задумчивы. Мне очень хотелось надеяться, что и они (по крайней мере, большинство из них) осуждают жестокого убийцу.

Потом я очень долго не могла заснуть. Я все думала о своей печальной судьбе, о свадьбе Патриции и Роланда, о жестоких хладнокровных вождях, и больше всего – об убийстве мальчика. Мне так и рисовалась эта жуткая картина, как Николас лежит с воткнутым в горло ножом… Как хрупка человеческая жизнь… Как непредсказуема судьба… В конце концов, когда благословенный сон уже начал обволакивать мой уставший измученный разум, последней яркой искрой в недрах моего сознания вспыхнула мысль о том, что все мои представления о жизни разрушились сегодня раз и навсегда…

Часть 11. Визит волчьей стаи

1 ноября 1-го года Миссии. Среда. Дом на Холме.

С момента появления французских школьников в племени Огня и кровавой развязки с Николаем Петровских, которого все знакомые за глаза звали просто Вонючка Никлас, минул месяц. Целый месяц, или всего месяц – это как посмотреть. Главные изменения, произошедшие в племени за это время, касались самих бывших французских школьников. При этом все французы, кроме самых младших, по законам племени Огня являлись вполне совершеннолетними и самостоятельно отвечающими за свои поступки. Да и младшие, к слову сказать, были старше всех девушек из строительной бригады Лизы – а бригада эта считалась одной из самых уважаемых в племени.

Свой неожиданно наступивший взрослый статус осознали совсем немногие – только те пятеро, которых изначально приметил Сергей Петрович, включая Ольгу Слепцову, которая по определению была взрослой и в том мире будущего. Большинство же французов, шокированных всем произошедшим, продолжали тянуть свою жизнь, как тяжкую лямку, не понимая ни ее смысла, ни цели. Они механически выходили на зарядку, механически поглощали пищу, механически ходили на работу по постройке теплицы, делая все как можно более старательно, но неловко и невпопад; после ужина механически зубрили русские слова, чтобы потом ответить урок мадмуазель Ольге или мадмуазель Марин. А потом они шли спать, втайне надеясь, что проснутся они уже у папы с мамой дома в мягкой постели, и весь этот каменный век окажется кошмарным сном, что привиделся после первомайской поездки.

Но кошмарный сон все длился и длился; и то, что раньше воспринималось как тяжкая обязанность, постепенно входило в привычку и не вызывало уже такого отторжения. Жизнь брала свое, и юные французы начинали прислушиваться к разговорам в столовой и, пока еще неловко, на уровне «твоя моя, не понимай», пытаться вступать в диалоги с Ланями и полуафриканками, а иногда и с самими вождями и основателями. Слово за слово – и у француженок стали понемногу заводиться местные подружки (благо и живут-то они через стенку), а местные девочки, вне зависимости от цвета кожи, уже присматривались к французским парням, заранее прикидывая, насколько те могут им пригодиться в качестве мужей.

В прихожих возле очагов уже случилось несколько якобы «случайных» свиданий, но бедные французские мальчики пока еще не могли преодолеть своего предубеждения по отношению к «дикаркам», а особенно к «черным дикаркам». Не влезала в европейские головы такая маленькая мысль, что не цвет кожи и не происхождение красят человека, а исключительно его личные качества. Толерантность – это отнюдь не синоним равноправия, ведь она требует преференций по отношению ко всем, кто отличается от базового этноса, по умолчанию подразумевая их ущербность.

За немногими исключениями не понравился французам и такой русский обычай, как регулярное посещение бани – со всеми ее атрибутами, паром, веником и прочими народными забавами. Но Марина Витальевна строго следила за соблюдением гигиены, и все попытки уклониться от помывки наказывала пока что моральной проработкой в виде ношения таблички с надписью «Я свинья».

Правда, кое-кому из французов банная процедура понравилась, и это оказалась отнюдь не Ольга Слепцова – она-то как раз относилась к бане без фанатизма. Да, она вместе с остальными девочками-француженками посещала ее по положенным дням, следила за тем, чтобы они тщательно мылись и стирали белье, иногда даже поддавала немного пара настойкой на иглах сосны, чтобы девочки подышали фитонцидами – но и только.

Настоящими любителями оказались Роланд Базен и его супруга Патриция, а чуть позже к ним присоединились приятель Роланда Оливье Жонсьер и три старшие девочки – Сабина Вилар, Эва д`Вилье и Флоренс Дюбуа. То, что началось как мода подражание вождям, вскоре переросло в некий ритуал, объединяющий старших и посвященных в особые тайны. Лишь одной персоны не хватало в этом «клубе» из числа учеников и учениц самого старшего класса – Марины Жебровской; но ее никто и не звал, недолюбливая за снобизм и отчуждение от коллектива, а сама она избегала подобных забав, предпочитая посещать баню как все. Никакого, упаси Боже, группового секса, обмена партнерами и прочих сексуальных игр на таких банных посиделках не практиковалось; просто люди культурно отдыхали, вписавшись в общество, совсем не стесняющееся наготы.

Тем временем впереди маячило еще одно праздничное событие, которого ждали с нетерпением. Уже к девятому октября бригада Лизы под самую крышу подняла наружные стены Большого Дома, к шестнадцатому октября были закончены, оштукатурены и побелены внутренние перегородки, проложена электрическая проводка, а к двадцатому числу в доме полностью установили щиты, патроны, выключатели и прочие электроприборы.

В священном деле ублажения Духа Молнии шаману Петровичу, помимо Валеры, оказали помощь три юноши-француза – Роланд Базен, Оливье Жонсьер и Жермен д`Готье, причем последний, несмотря на свою молодость, оказался прирожденным электротехником. Первая загоревшаяся в Большом Доме лампочка ознаменовала победу света над тьмой, и по этому поводу все три добровольных помощника за ужином были произведены в действительные члены племени. Наблюдая за церемонией посвящения, юная супруга Роланда Патриция испытывала невероятную гордость за своего мужа; она просто светилась от счастья, радуясь тому, что ее супруг так быстро оправдал кредит, выданный ему вождями племени. Рады были и два остальных парня – теперь по закону племени огня они могли брать себе жен и заводить семьи, ибо только так тут можно повысить свой социальный статус.

Но присутствовал там и такой человек, который наблюдал за счастливчиками с чувством зависти и негодования. И это была отнюдь нe мадмуазель Люси, которая скорбела над своей жизнью в дальнем уголке, почти не обращая внимания ни на слова Сергея Петровича, ни на перевод Ольги. Страдала Марина Жебровская. Пока другие росли в статусе, она по-прежнему ходила в ранге кухонной помощницы Марины Витальевны, которая все время распекала ее за лень и неаккуратность.

После завершения внутренних работ Сергей Петрович распорядился перетаскать в подвал из временных хранилищ имеющиеся в племени запасы картошки, грибов, ягод и иных продуктов, за исключением мяса; а также растопить уже просохшие к тому времени очаги. И теперь горящий в них огонь усердно сушил своим жаром основное жилье племени, создавая внутри удушливо влажную атмосферу; однако любой желающий мог зайти и убедиться, что еще немного – и их ждет комфорт, мало чем уступающий таковому в их времени. Отдельные комнаты с дверьми, запирающимися на шпингалеты, свежеоструганные деревянные полы, застекленные окна в коридорах, вставленные в настоящие деревянные рамы, пусть грубая, но мебель, столы и табуретки в комнатах, светодиодные электрические лампы, дающие яркий теплый, чуть желтоватый свет. И самое главное – внутри этого Большого Дома царили тепло и уют, а удушливая влажность обещала в скором времени окончательно исчезнуть, как только просохнут стены и перегородки.

Но особо впечатлились отнюдь не французы (которым было с чем сравнивать), а местные Лани и полуафриканки. Им новое жилище казалось чем-то вроде райских чертогов, причем эти чертоги выросли из самых обычных материалов старанием их же собственных рук. Вот где настоящее чудо из чудес, а вовсе не блестящие дверные ручки и шпингалеты. Придет время, и Сергей Петрович научит их делать и не такие красивые вещи. Не может не научить.

Если внутри Большого Дома ощущалась жара и сырость, то снаружи властвовала промозглая осень, с ее холодными нудными дождями. Температура воздуха колебалась от нуля градусов ночью до плюс восьми днем, при этом имея тенденцию к понижению, и ночной дождь уже не раз оборачивался мокрым снегом. В связи с этим Сергей Петрович распорядился, чтобы пристроенный к одной из четырех дверей Большого Дома большой навес для лошади и ее жеребенка, обшили внахлест двойным слоем горбыля и превращен в конюшню-псарню-птичник и гараж одновременно. Единственное исключение планировалось сделать для кошек, которым пребывание в доме, а особенно в его подвале, разрешалось в любое время суток. Подходило к концу и строительство теплицы, порученное французам – по крайне мере, печь в ней топилась и несколько девочек уже готовили рассаду к высадке.

Пройдет всего несколько дней и племя Огня окончательно переберется на зимние квартиры, вслед за береговым лагерем, забросив еще и промзону, теперь предназначенную только для производственной деятельности. И это будет еще один этап в его жизни.

Тогда же и там же. Люси д`Аркур – бывший педагог и пока еще убежденная радикальная феминистка

То ли у меня депрессия, то ли я начинаю привыкать к этой жизни – но чувства мои будто притупились; все, что происходит, мой разум воспринимает словно через призму некоторой отстраненности. Я словно наблюдаю за собой со стороны, смотрю странный фильм о себе. Так мне легче. Так я, по крайней мере, не скачусь к настоящему безумию.

И еще я заметила за собой одну странную тенденцию – я стала много фантазировать. Странно это потому, что я всегда была реалисткой, и в любой ситуации смело смотрела в лицо обстоятельствам. Хотя нет, не всегда… Но это было давно, еще до того, как я стала приверженкой идей гендерного равенства. Так вот. Когда мне становилось невмоготу на этой тяжелой, грязной работе, когда немели руки и ныла спина, а слезы отчаяния готовы были брызнуть из глаз – я утешала себя тем, что раньше бы с насмешкой назвала «нелепыми фантазиями». Когда-то мне доводилось слышать об одном агентстве, что организует необычные туры для богатых – например, провести неделю в качестве простого матроса на корабле, или там что-то в этом роде. Это давало необычные впечатления и хорошую встряску изнеженным организмам богачей. И у агентства не было отбоя от клиентов. Я же воображала, что, будучи наследницей Ротшильдов, пресытившись богатой жизнью, тоже купила подобный тур, и вот теперь я – чернорабочая на стройке. Деньги заплачены – значит, надо пройти этот путь до конца.

Да, стыдно признаться, но эти фантазии мне помогали, хотя и на время. Я так вживалась в роль, что порой даже невольная улыбка появлялась на моем лице. Днем, когда приходилось контактировать с другими людьми, мне почти удавалось убедить себя, что все это не по-настоящему. Ведь я с горечью замечала в их взглядах и словах, обращенных ко мне, плохо скрываемое презрение… Я понимала, что являюсь лишним элементом в этом сообществе. Я не вписывалась в уклад их жизни. Меня терзало чувство одиночества, хотя никому бы я не призналась в этом. Это давно забытое чувство делало меня несчастной и беспомощной. Но, стиснув зубы, я не подавала виду, как мне плохо. Еще меня мучил страх. Особенно сильны были его приступы вечером, перед сном. Я вспоминала убийство мальчика. И с новой силой приходило осознание того, насколько безнадежно мое положение. Каждый раз, мысленно возвращаясь к тому моменту, я убеждалась, что вожди Племени не потерпят никакого отклонения от установленных ими суровых правил. Нет, я совсем не испытывала жалости к лощеному и циничному подонку Николя; более того, предполагала, что рано или поздно с ним могут возникнуть проблемы. Он, конечно же, сам провинился, и при этом вовремя не понял, что шутки с этими русскими плохи. Но все во мне протестует при мысли о том, КАК он поплатился за свою оплошность. Именно оплошность – я не думаю, что он мог бы убить кого-то по-настоящему, хоть и угрожал ножом. Но никто не попытался даже поговорить с ним, убедить бросить оружие… Возможно, на мальчика так подействовал стресс, что он повел себя столь неадекватно. А ведь с каждым может случиться что-то подобное. Эти русские – другое дело; они готовились к побегу сюда заблаговременно, это было их осознанное решение. А мы? Так внезапно вырванные из привычной среды, мы испытываем огромную психологическую нагрузку, и адаптация все еще продолжается. Шутка ли – попасть в каменный век и узнать, что обратного билета нет… Но кто будет с нами считаться – не эти же толстокожие русские… Поэтому мне страшно. Страшно от мысли – а что, если я вдруг по незнанию совершу то, что не положено? Меня тоже в этом случае убьют?

А умирать мне совсем не хотелось. Глупо было бы умереть вот так – по нелепой случайности, не совершив ничего полезного, без всякого смысла, зная, что никто особо не будет по мне грустить. Однако и жить дальше в состоянии полной прострации, испытывая лишь уныние и сожаление, не казалось мне достойной перспективой. Мне требовалось снова найти точку опоры. Проблема заключалась в том, что со мной никто не общался. И если там, в нашей прошлой жизни, я не особо стремилась сходиться с людьми, то тут я ощущала настоятельную потребность иметь рядом человека, с которым можно просто поговорить. Ведь тут не было книг и интернета – только живые люди. Но им до меня не было никакого дела. Стало быть, мне нужно выкарабкиваться самой. Но как это сделать – я не имела ни малейшего представления. Но я решила, что ни за что не буду пустым местом.

Что еще примечательно – мне стали сниться странные сны. Они были всегда почти одинаковыми, лишь с небольшими вариациями. Я видела свое детство. Я была маленькой девочкой, прижимающей к груди любимого медвежонка Тедди; я лежала в темной комнате, слушая, как за стеной негромко переговариваются родители. Мерно тикали старинные настенные часы, колыхались занавески на окне, и голоса родителей становились все громче и раздраженнее. Вместе с этим тревога росла в моем сердце; вот она уже перестала в нем помещаться – она вырвалась и заполнила собой всю комнату, материализовавшись в злобное чудовище, которое тяжело дышало, наклонившись надо мной. Я все сильней прижимала к себе медвежонка, шепча ему «Не бойся…» и крепко зажмуривалась. И вот – я чувствую, как сильные ласковые руки взяли меня и понесли; и я ощутила легкость, и мой страх отступил. Открыв глаза, я увидела, что лечу над весенней, залитой солнцем землей. Леса, реки и озера проплывали надо мной – и я ощущала радость и ликование. Мои руки по-прежнему прижимали к груди медвежонка. Хорошо было лететь вот так, на чьих-то невидимых теплых руках. Но вдруг руки отпустили меня. Я падала, охваченная смертельным ужасом. Падала в пропасть. Пропасть дышала холодом и клубилась зловещим туманом. Мое падение замедлилось, и я увидела внизу необъятный первобытный лес, и среди него – яркое бело-голубое пятно. Внезапно я поняла, что это наш раскуроченный автобус, который возил нас в первомайскую поездку – и вспомнила все, что произошло. Осознание ужаса и безнадеги захлестнуло меня холодной волной. Но странно – я все еще была маленькой девочкой, и мой медвежонок доверчиво прижимался ко мне своим мохнатым тельцем…

В этих снах я никогда не касалась ногами земли, просыпаясь за долю секунды до этого момента, с бьющимся сердцем и пересохшими губами. Я со стыдом узнала, что кричала во сне, об этом мне сообщила Ольга, назидательно порекомендовав спать на правом боку.

Но, на каком бы боку я ни укладывалась, странные сны продолжали мучить меня. После этого я просыпалась с чувством тревоги и потребностью срочно что-то делать – но что именно – я, увы, не знала. Я никогда не относилась к приверженцам всякого рода мистики, однако замечала, что иногда сны дают какую-то подсказку – так работает подсознание. Но где я тут найду психоаналитика, который расшифрует мой сон? Наверняка эти примитивные русские даже не слыхивали о такой вещи, как психоанализ.

Поэтому я старалась справиться с этим сама. А поскольку днем обычно заняты были только мои руки, свободной головой я могла думать сколько угодно. Уж думать мне никто здесь не запретит.

Однако мои мысли все время убегали в неожиданную сторону. Почему-то больше думалось о практических делах – в основном о ненавистной теплице, которую нам приходилось строить по распоряжению вождя Петровича. Я с удивление обнаружила, что меня волнует, насколько она будет прочна, вместима, какие посадки лучше всего в ней сделать и как их расположить. И если поначалу меня преследовали апатия и раздражение, то теперь я стала интересоваться происходящим. Это могло означать только одно – самый тяжелый момент адаптации минул, и я начинаю привыкать. Очень ярко вспомнилась моя бабушка, которая частенько, вздыхая, повторяла: «Ко всему человек привыкает…» Уж не помню, к чему она это говорила (наверняка ей не приходилось таскать стройматериалы), но она была абсолютно права. По крайней мере, могу сказать точно, что я привыкла к бане. Конечно, с ее первым посещением у меня связаны не слишком приятные воспоминания, но зато я обнаружила, что после принятия всех положенных у русских банных процедур по телу разливается приятная нега и улучшается самочувствие – и это явилось весьма приятным бонусом.

Кстати, я стала делать большие успехи в изучении русского языка. Языки вообще легко мне давались – я, помимо родного французского, вполне свободно владела английским и испанским. Всего месяц, как мы здесь – а я уже в состоянии понимать шестьдесят процентов русской речи (с разговорной речью, правда, дела обстоят не столь блестяще – мне плохо дается славянское произношение, но это пока что и не требуется). Когда я отвечаю урок Ольге, она смотрит на меня с таким плохо скрываемым удивлением, словно предполагает, будто я владею каким-то секретным способом изучать другой язык. По крайней мере, у нее нет ко мне замечаний – и это избавляет меня от лишнего унижения. Ну а вообще способ у меня, конечно, есть, и он очень прост. Я всегда использую его, чему бы ни училась. Нужно просто сказать себе: «НАДО!» – и не отступать. Вот я и не отступаю. Я выживу даже здесь и назло всем добьюсь успеха.

3 ноября 1-го года Миссии. Пятница. Дом на Холме.

Сегодня утром вверх по Гаронне прошли первые стайки лососей, и эту весть принесла к нам на стройку Большого Дома быстроногая Маири-Марго. Лосось, идущий на нерест, на удочку или донку не клюет, поэтому Антон-младший просил разрешения взять пару кожаных челноков тюленей и поставить сеть. Но эта новость сильно встревожила Андрея Викторовича.

– Так, – резко сказал он, – насколько я помню – раз лосось пошел на нерест, то в самом ближайшем времени стоит ждать недружественного визита Волков?

– Стоит, – подтвердил Сергей Петрович, – если послушать мою жену, то эти Волки – отморозки, каких мало. Если им что-то понравится – то кулак, дубину или копье они пускают в ход даже не задумавшись, лишь бы добыть это что-то. Чтобы избежать гоп-стопа с их стороны, кланы с верховий Дордони объединяются в большие компании, когда идут на лосося. Слабого они ограбят не задумываясь – и ведь мимо них не может проскочить ни один клан, потому что их обычное место прямо на стрелке, где Гаронна сливается с Дордонью, то есть напротив нас.

– Нам такие соседи, которые ничуть не лучше людоедов, тоже не нужны ни в каком виде, – авторитетно заявил Андрей Викторович, – Неприятностей с ними нам точно не избежать, поэтому Антошку вместе с его девками с реки надо убирать, а вместо того выдвинуть на опушку леса наблюдателей, чтобы успели подать сигнал. Помнишь, как тут нас чуть было со спущенными штанами не застали.

– Помню, – ответил Сергей Петрович, – скажи спасибо, что времена сейчас бесхитростные и до специальных военных походов никто пока еще не додумался, и против нас будут не воины, а крышеватели ларьков, а то бы сидели мы в осаде, в любой момент ожидая какой-нибудь пакости.

– Да уж, – пожал плечами Андрей Викторович, – только воинов во врагах нам еще и не хватало. Да только и эти пакостники могут быть ничуть не лучше. У воинов вообще-то есть понятие о чести, а эти, как я понимаю, слова не держат, берут и убивают заложников, вырезают женщин и детей, и вообще ведут себя как последние козлы.

– Откуда дровишки? – заинтересованно спросил Сергей Петрович, – я тебе вроде бы ничего подобного не рассказывал…

– А причем тут ты? – удивился Андрей Викторович, – Не у одного тебя жена местная, мне Рана и Тами тоже немало чего рассказали, да и Нита старику Антону, должно быть, немало чего уже напела. Эти Волки тут у всех как любимая кровавая мозоль, и если мы их кончим, то все нам только спасибо скажут.

– Скажут, скажут, – проворчал Сергей Петрович, – потом догонят и еще добавят. Как бы они нас не меньше Волков бояться не начали. Насколько я понимаю, жизнь у местных настолько тяжелая, что кровавые разборки тут совсем не в моде. Потеря одного-двух охотников может поставить клан на грань голодной смерти. Людоеды потому и были тут королями, что местные не умели драться насмерть. Эти Волки пользуются тем же самым, только они не режут, а стригут овец.

– Да уж, – сказал Андрей Викторович, – на овец мы с тобой и с Игоревичем похожи мало, Гуг с Серегой, если что не так, тоже сперва голову оторвут, а потом будут фамилию спрашивать. И кстати, как с этим делом у твоих французов?

– Боец там только один, – подумав, ответил Сергей Петрович, – и это Роланд. В ближнем бою он ничего из себя не представляет, но арбалет или даже дробовик ему доверить можно.

– Вот уж наградил парня Господь имечком, – кивнул Андрей Викторович и спросил, – а как насчет остальных?

– Оливье тоже парень неплохой, – ответил Сергей Петрович, – но нет в нем боевого духа, он вроде нашего Валеры, а Жермен, хоть крепок духом, но еще слишком молод. Максимилиан, Бенджамен и Матье на самом деле ни рыба ни мясо, а девок я в этом плане вообще не рассматриваю.

– Неверно мыслишь, – покачал головой Андрей Викторович, – считай, у нас четыре ствола и восемь блочных арбалетов. Против местных – даже очень борзых Волков – огневая мощь просто запредельная. Но при этом оружие само по себе не стреляет. Теперь считай: у тебя «Мосин», у деда «Симонов», у меня с Серегой-младшим по «Сайге», но при этом мы с Серегой и с Гугом пойдем в рукопашную, поэтому «Сайги» надо будет передать Ляле и Лизке – что у твоей, что у моей рука не дрогнет. Еще два арбалета будут у Валерки с Катькой – и все, шесть штук остаются за штатом. Местным их давать бессмысленно, сколько я Гуга стрелять из арбалета ни учил, все без толку.

– Так, – сказал Сергей Петрович, – если речь идет только о стрельбе, то еще раз Роланд, его супружница Патриция и ее подружки Сабина, Эва и Флоренс, ну и, конечно, Ольга. Вот тебе и все шесть арбалетов пристроены. Больше годных к делу старших девок я тут не вижу.

– А Маринка? – спросил Андрей Викторович.

– Мутная она, – ответил Сергей Петрович, – смотрю я на нее и чувствую, что что-то не то. Как будто гнилью пахнет. Да и не нужно нам на арбалеты больше шестерых…

– Нужно или не нужно, это мне решать, – проворчал Андрей Викторович, поднимаясь с бревна, – ну да, ладно, Петрович, если ты говоришь, что она мутная, то, значит, тебе виднее. А я, как военный вождь, верховный главнокомандующий и вообще отец-командир, объявляю клан, то есть племя, на угрожаемом положении, сбор ополчения сегодня после обеда. Явка обязательна, форма одежды походная, личное оружие при себе.

Тот же день, после обеда, Промзона Дома на Холме.

– Равняйсь! Смирно! – скомандовал Андрей Викторович, а потом махнул рукой.

Состав, находящийся под командой военного вождя племени, ни в коем случае не был похож на кадровых военных. Один старик (правда, еще достаточно крепкий), один мужчина средних лет, четверо молодых безусых пацанов, причем один из них – чрезвычайно мускулистый местный абориген, и семеро девушек, большинству из которых не исполнилось еще и восемнадцати. И с этим воинством требовалось победить и уничтожить стаю отборных головорезов, поднаторевших в местной разновидности «крышевания ларьков». Вот именно, что Волков требовалось уничтожить – во-первых, для того, чтобы предотвратить рецидив этой истории, и во-вторых – для того, чтобы внушить у местных соответствующее почтение к племени Огня. Андрей Викторович уже несколько раз успел пожалеть, что не выставил на всеобщее обозрение отрезанные головы убитых людоедов, а приказал просто покидать их всех в речку. Отношение к ним со стороны других местных кланов тогда могло бы быть совсем другим. Но есть и один довольно значительный плюс. До того момента, когда прогремит самый первый выстрел, никто из местных крутых мачо не будет воспринимать воинство племени Огня как серьезную угрозу; ну а потом уже будет поздно.

– Значит, так, – сказал Андрей Викторович, – если не будет «Равняйсь» и «Смирно», то это не значит, что можно расслабляться. Оправиться всем и подтянуться. Значит, так – слушайте меня сюда. В самое ближайшее время к нам могут явиться очень нехорошие люди, задачей которых будет ограбить нас, а при сопротивлении еще и убить. Но вот хрен им поперек на голый череп. Убивать и грабить должны мы сами, ибо не имеем права проиграть. Понятно?

– Понятно, понятно, – хмуро произнес Антон Игоревич, – ты, командир, давай, переходи к конкретике, а то у меня работа стоит. Про Волков я уже все знаю – и то, что их надо будет просто истребить, тоже.

– Хорошо, Игоревич, – ответил Андрей Викторович, – давай перейдем к конкретике. Задача простая. Ты, Петрович и Ляля с Лизкой будете нашим отделением огневой поддержки. Оружие вычистить, смазать и держать в состоянии готовности. В случае схватки с противником не сближаться, вести огонь издалека. Господа французы и Валера с Катькой будут отделением арбалетчиков. Вооружение – арбалет, нож и кукри. Поэтому – арбалеты в руки и тренироваться. Командиром отделения назначаю Ольгу Слепцову, старшим инструктором – Валеру, он у нас вроде неплохо стреляет. В ближний бой вместе со мной пойдут Гуг и Серега. Петрович, щиты готовы?

– Да, – ответил Сергей Петрович, имея в виду два плетенных из лозы и обтянутых тюленьей шкурой круглых щита, которые заранее были изготовлены как раз для этого случая.

– Ну вот и отлично, – сказал Андрей Викторович, – вам двоим та же задача – щиты и кукри в руки – и тренируйтесь до седьмого пота. Теперь жалею вот, что касочек армейских из своего времени не прихватил. Пригодились бы. Ну что, все разойдись – и за дело.

– Погоди, командир, – остановила Андрея Викторовича Ляля, – а с волчицами – ну в смысле с их бабами – ты что собрался делать?

– Да, милый, – поддержала подругу Лиза, – там бабы, ребятишки. Насколько бы ни были паскудны их мужики, негоже обрекать на голодную смерть слабых и сирых.

– А вот это, – сказал Андрей Викторович, – вопрос Совета Вождей и Женсовета. Как решат, так и будет. Мое дело – всего лишь отразить атаку на наше племя и сделать так, чтобы она никогда не могла повториться.

– Понятно, дорогой, – кивнула Лиза и посмотрела на Лялю, сказав, – Подруга, нам надо поговорить.

– Пожалуй, ты права, – откликнулась Ляля, – поговорить надо. Начнем с женсовета, а потом уже и Совет Вождей можно будет собрать. Разве же мы не любимые жены своим мужьям?

– Любимые, любимые, – подтвердили Сергей Петрович и Андрей Викторович, и на этом разговор был закончен – каждый пошел заниматься своим делом.

6 ноября 1-го года Миссии, Понедельник, около 10 часов утра. Дом на Холме.

Только вчера, в воскресенье, племя Огня отпраздновало переезд в новый Большой Дом, где и холостяки, и семейные, и дети смогли разместиться с максимальным комфортом. Все, казалось, было хорошо, но уже сегодня утром к Сергею Петровичу прибежала девочка по имени Сали (невеста Антона-младшего) дежурившая этим утром наблюдательницей на специальном помосте, укрепленном на высоте трехэтажного дома в ветвях раскидистого дуба, росшего на опушке леса. Дежурила Сали вместе со своей подружкой и напарницей Ветой, и поэтому, как только на реке вдали показались темные точки, девочка сразу же спустилась по веревочной лестнице и бегом припустила по тропинке в сторону Большого Дома.

Прибежав на место, Сали нашла Сергея Петровича и сообщила, что они с подругой видели, как сверху по реке сплавляется множество деревянных челноков, наполненных людьми. Когда Сергей Петрович переспросил эту Сали, сколько точно там было челноков, то та два раза сжала и разжала ладони, а потом показала еще три пальца. И к гадалке не ходи, что по первобытной системе счета это составляло число двадцать три. Немного помолчав, девочка добавила, что столь много челноков может быть только у очень многочисленного клана Волков, который уже давно обходят стороной всяческие беды, потому что там очень умный и очень могущественный шаман.

– Ну да, – сказал Сергей Петрович, – слышали уже. Беги лучше к Андрею Викторовичу и сообщи ему, что радостный для него момент наконец настал.

– А почему радостный, Петрович? – недоуменно спросила девочка Сали.

– А потому, – ответил Сергей Петрович, – что с тех пор, как этот придурок Тэр удрал к своим дальним родственникам, Андрей Викторович ждет не дождется того момента, когда сможет поработать по своей основной специальности и оторвать все висящее спереди его ближайшим родственникам. А он это может.

Впрочем, никуда бегать за Андреем Викторовичем не пришлось. Заслышав шум и возбужденный гомон, товарищ старший прапорщик запаса сам спустился со второго этажа, а за ним повалило его разномастное войско, по большей части вооруженное арбалетами и кукри.

– Сикоко, сикоко? – потрясенно переспросил главный воин племени Огня, услышав о количестве челноков, на которых перемещались Волки.

Дело в том, что заполненный исключительно людьми, без груза, такой челнок вмещал около тридцати человек, а это значит, что будь это выступившие на тропу войны индейцы, племя Огня подверглось бы атаке около семисот воинов. Но до индейцев тут еще сорок тысяч лет пердячим паром, и до специальных военных походов, практиковавшихся с эпохи неолита, тоже не менее тридцати тысяч лет, так что это количество смело можно делить на десять, если не на двенадцать. Во-первых – в челноках должно быть оставлено место под наловленную и честно отжатую у соседей рыбу. Во-вторых – на промысел выходит все племя, вместе с бабами, девками, подростками, и детьми, а посему боеспособных мужчин в этих челноках не больше пятой части от общего количества пассажиров. Но в любом случае боеспособных охотников у Волков должно быть не меньше, чем всех Ланей до разгрома их клана, включая стариков, баб и грудных младенцев. Короче, семь-восемь десятков борзых, дерзких, здоровых мужиков, живущих за счет притеснения соседей и потому не знающих голода. Крышевание – вот еще один секрет успеха от «гениального» шамана.

Придя в себя после высказанных ему Сергеем Петровичем вышеприведенных соображений, Андрей Викторович тут же развил бурную деятельность, в первую очередь отослав Сали обратно на наблюдательный пост и направив к Антону Игоревичу еще одну антошину невесту – полуафриканку Маири-Марго, для того чтобы поднять его по тревоге и оттянуть его рабочих к Большому Дому, который был намечен в качестве последнего рубежа обороны. Время еще было, наблюдательный пост, с которого были обнаружены челноки, засекал их присутствие километров за десять, так что если Волки плыли вниз по течению не напрягая силы гребцов, то для того, чтобы они достигли траверза Большого Дома, потребовалось бы часа три, а если напрягая, то не менее часа.

Антон Игоревич приехал на УАЗе, а следом за ним прибежали, топая по холодной и мокрой земле, все шестнадцать его рабочих, прихвативших по пути всех полуафриканок из бригады Сергей Петровича и бригадирствующего над ними Валеру, ну а бригады Лизы и Андрея Викторовича и так были здесь. Одни, пока не пал снег и не ударили морозы, на передвижных лесах пытались доштукатурить наружные стены Большого Дома, ну а другие перед зимой начерно приводили в порядок прилегающую к дому территорию. Таким образом, на площадке перед домом собрался почти весь народ племени, исключая совсем маленьких детишек.

И тут случилось нечто совсем невероятное. Взрослые женщины, особенно полуафриканки, забунтовали, не желая отпускать своих мужчин одних на войну. У этих откуда-то, как по мановению волшебной палочки, появились дубинки, вырезанные из горизонтальных ветвей дуба, толщиной с человеческую руку. С виду данный инструмент удивительно напоминал старые добрые бейсбольные биты, и вполне был пригоден для того, чтобы раздробить череп пингвину, тюленю или человеку. При этом Лани, выглядевшие куда более мирно, обзавелись длинными легкими шестами (высушенными, кстати, в нашей же сушилке для дерева), к которым сыромятными ремешками были примотаны наши запасные кухонные ножи. Надо сказать, что здоровые от природы Лани и полуафриканки в последние месяцы по местным меркам довольно неплохо питались и вели активный образ жизни, занимаясь физическим трудом на свежем воздухе, накачивая мышцы, и поэтому находились в оптимальной физической форме. Уж полуафриканки точно – они крутили свои тяжелые дубинки так, как будто это были легкие сосновые палочки. По крайней мере, совсем уж безнадежным это предприятие не выглядело.

И это народное ополчение, размахивая своим доморощенным оружием, требовало, чтобы мы взяли их на поле боя для встречи с коварным врагом. Все были скорее возбуждены, чем испуганны, настоящий страх был заметен только среди французов, за исключением великолепной компании, тусовавшейся вокруг Роланда и Патриции.

– Месье Петрович, – заявила Патриция на ломаном, но вполне понятном русском языке, – я идти с вы. Я волноваться и бояться за мой муж. Я уметь делать перевязка и быть как санитар, если кто-то быть ранен. Пожалуйста, месье Петрович.

К Петровичу Патриция обратилась потому, что Андрей Викторович к тому моменту совершенно уже осатанел от натиска полуафриканок и Ланей, и не знал, как отбиться от их энтузиазма и загнать их внутрь дома. Но те не отставали, и наконец главный охотник и военный вождь махнул рукой, потому что спорить с женщиной, уверенной в своей правоте – это абсолютно бесполезное занятие. После короткого совещания женщинам, вооруженным самодельными копьями и дубинками, было поручено прикрывать стрелков, если дело дойдет до рукопашной схватки, и делать так, чтобы никто не смог ударить сражающимся в спину – то есть дубинами и копьями добивать раненых противников.

Едва только он принял это обрадовавшее всех женщин решение, как снова прибежала девочка Сали и сообщила, что долбленки с Волками уже совсем близко и явно направляются не к своему обычному месту на стрелке при слиянии Гаронны и Дордони, а к их берегу – примерно туда, где летом была посажена картошка.

Построившись в колонну по два, как на зарядке, защитники племени Огня быстрым шагом выступили на свою боевую позицию.

Тогда же и там же. Люси д`Аркур – бывший педагог и пока еще убежденная радикальная феминистка

Суета началась внезапно, и я долго не могла понять, в чем дело, да и мои бывшие ученики тоже в растерянности перешептывались, наблюдая, как вожди деловито отдают распоряжения, а девушки-аборигенки торопливо вооружаются. В воздухе явственно запахло тревогой, причем это была тревога зловеще-неопознанная, несущая с собой леденящее ощущение кошмара, напомнив мне почти забытое чувство, которое я испытала два месяца назад, в том автобусе, когда поняла, что очутилась в совершенно чужом и незнакомом мире. И вот теперь, только-только адаптировавшись здесь и примирившись со своей участью, я снова замираю от недобрых предчувствий и борюсь с подступающей паникой.

Однако недолго мы оставались в неведении. Вскоре нам сообщили, что над племенем нависла угроза, и необходимо готовиться к отражению атаки. Несмотря на внесенную ясность, я продолжала ощущать на себе холодные щупальца страха. Я не имела представления, чем все это могло закончиться. Судя по тому, что вожди, несмотря на внешнюю выдержку и деловитость, были обеспокоены не на шутку, угроза была достаточно серьезной.

Видя, как дикарки, все как одна, вооружаются – кто дубинками, кто ножами, а девицы из русских – арбалетами, я с тоской подумала, что сейчас, пожалуй, объявят всеобщую мобилизацию, и мне тоже придется встать в один с ними строй и идти на неведомую опасность – то есть на свою верную гибель, потому что воевать я совсем не умею и не чувствую к этому никакого призвания… Но для меня, как я уже поняла, исключения делать никто не будет. Здесь, очевидно, воевать не заставляют только беременных и кормящих матерей. Впервые в жизни я, стыдясь собственных мыслей, позавидовала этим женщинам и их привилегиям.

Но ведь я сама совсем недавно рассуждала таким образом, что мужчины, позиционируя себя «защитниками» и не допуская в эту сферу женщин, тем самым стремятся укрепить свое гендерное превосходство. Мы, феминистки, всегда отстаивали возможность для женщин служить в армии и делать военную карьеру. Если уж женщина чувствует в себе такое призвание – у нее, наравне с мужчинами, должна быть возможность реализовать свои желания.

Но впервые я всерьез задумалась о том, что равные права налагают также и равные обязанности… Обязанности, от которых невозможно увильнуть, которые невозможно оспорить – с какого боку ни посмотри, это справедливое положение вещей. Это там, в сытой и благополучной, вальяжно-ленивой Европе двадцать первого века у нас был выбор, гарантируемый законодательством. Это там каждый может заниматься исключительно тем, к чему лежит душа, и прав несомненно больше, чем обязанностей – права эти были завоеваны жестокой борьбой в течение многих веков. Особенно права женщин. И хоть об этом никогда не говорилось вслух (мы, феминистки, излагая свои идеи, всегда придерживаемся холодновато-вежливого тона), но тех женщин, которые не разделяли наших взглядов, мы считали попросту глупыми курицами, деградировавшими, примитивными существами, упрямо не желающими пользоваться своими правами. Хотя, по сути, их не следовало подвергать порицанию. Ведь ПРАВО – это то, чем можно воспользоваться, а можно и нет.

И вот теперь, оказавшись в этом первобытном обществе, я на собственной шкуре испытала, что такое обязанности. Я думала, что моя система ценностей универсальна; что гендерное неравенство было создано искусственно усилиями мужчин, которым хотелось быть господами; но теперь я все больше подходила к пониманию того, что в идеологии феминизма есть некая трудноуловимая каверза.

Я пыталась уловить ее, сформулировать, вытащить на свет из глубин своего разума, рассмотреть и проанализировать – но она все ускользала от меня; при этих попытках я порой начинала чувствовать себя крайне неустойчиво в моральном плане – и это было весьма неприятно и почти больно. Ведь феминизм был для меня всем – он являлся тем самым стержнем, который и держал меня на плаву, придавал уверенности и делал счастливой…

Тот же день, около полудня. Берег Гаронны вблизи Дома на Холме.

Выбежав во главе своих «ополченцев» на открытый берег Гаронны, Андрей Викторович полной грудью вдохнул свежий воздух тревоги. Длинные черные челноки Волков, долбленые из цельного дубового ствола, надставленные шитыми вицей бортами и вымазанными чем-то вроде смолы или жира для лучшей водонепроницаемости, легко скользили по воде, приближаясь к берегу реки между устьями Ближней и Дальнего. Прикинув, где они должны ткнуться в берег, Андрей Викторович презрительно усмехнулся. Пожалуй, этим горе-воякам не стоило даже мешать – глядишь, и сами с разбегу поубиваются, не портя жизнь честным людям.

Дело в том, что, готовясь к высадке, налетчики из клана Волков ориентировались на хорошо видимые с реки беленые дома Промзоны, до которых от берега было около километра. Но в тоже время их замутненные жадностью глаза совершенно не заметили, что прямо на пути у них лежит перекопанный прямоугольник картофельного поля, после прошедших дождей превратившийся в сплошное грязевое месиво, в котором способен увязнуть и разъяренный носорог.

– Принять влево, – махнул рукой Андрей Викторович, не желая, чтобы Волки, отвлекшись на его отряд, миновали такую красивую ловушку. Позицию следовало занимать сразу на окраине поля – для того, чтобы те Волки, которые смогут проскочить это болото, не попав под обстрел ружей и арбалетов, с первых же минут схватки оказались измотанными продвижением по липкой тяжелой грязи.

Увидев воинство племени Огня, по большей части состоящее из женщин, охотники Волков заголосили в своих челноках, потрясая в воздухе копьями и чем-то вроде помеси каменных топоров с молотками. Гребцы, которыми, к великому удивлению Сергея Петровича, оказались женщины, еще сильнее налегли на весла – и вот уже челноки Волков один за другим стали тыкаться в берег, а выскочившие из них охотники принялись подпрыгивать на месте и с воплями потрясать оружием. Эти манипуляции, очевидно, были призваны устрашить противника и усилить собственный боевой дух. А пока мужчины исполняли боевые пляски, женщины и подростки вытаскивали тяжеленные первобытные лодки на берег.

– Гемадрилы! – сплюнул на землю Андрей Викторович, в этот момент как раз расставляющий свою немногочисленную армию «по номерам».

Одними из последних на берег вышли два весьма колоритных персонажа – похожий на легендарного Голиафа здоровенный, сплошь покрытый шрамами мужик и маленькая сухонькая старушонка в просторных одеяниях, с развевающимися серыми патлами, увешанная бусами из костей. Ее голову венчал большой и претенциозный головной убор, сделанный из кусков кожи, перьев и переплетенных жил. Старушка, скорее всего, и была тем самым великим шаманом клана Волков. Она, видимо, одновременно являлась и его прародительницей, а зверовидный мужик несомненно был ее внуком или правнуком, причем его стать и повадки свидетельствовали о статусе вождя. Старая ведьма, несмотря на свою худобу и кажущуюся немощь, держалась горделиво и уверенно. В одной руке она сжимала бубен, а в другой – тонкий посох с кулакообразным утолщением комля на верхнем конце. Вот старуха воздела руки вверх и ударила в свой инструмент. Заслышав гулкий и ритмичный звук бубна, охотники Волков посерьезнели – они прекратили свои подпрыгивания и во главе со своим амбалообразным вождем деловито потрусили к защитникам племени Огня. Было их, конечно, далеко не легион, но вместе с державшимися чуть позади мальчиками-подростками не меньше сотни. В целом толпа выглядела довольно-таки устрашающе. Лица идущих в атаку Волков сияли грозными белозубыми оскалами, а в сочетании с узорами боевой раскраски их физиономии и впрямь представляли собой нечто демоническое. Однако девушек Клана Огня не так-то просто было напугать. В ответ полуафриканки и Лани, потрясая своим оружием, тоже разразились воинственными криками. Их глаза возбужденно горели, ноздри гневно раздувались – словом, сейчас это были грозные воительницы, в которых властвовал лишь один инстинкт – защитить свое.

– Не стрелять, – скомандовал Андрей Викторович, наблюдая за идущими в атаку Волками, – пусть сперва влезут в грязь, а там поглядим…

Конечно, при такой тактике терялось преимущество дальнобойности «мосинки» и карабина Симонова, который был у подъехавшего только что Антона Игоревича, но зато предоставлялось полное раздолье арбалетам и картечным выстрелам из «Сайги». А дальнобойное оружие можно будет использовать для устрашения, если бабы с ребятишками задумают сбежать. Это проблему вожди племени Огня собирались решить радикально. Никаких мстящих за свое поражение Волков в природе остаться не должно. Жалости к представителям этого клана, даже к женщинам и детям, в этот момент никто не испытывал. Они шли сюда грабить и убивать; и ни одна слезинка не прольется в том случае, если они сами окажутся ограбленными и убитыми.

Вот бежавший первым вождь Волков с разбегу вломился в грязь, присыпанную картофельной ботвой, сделал несколько шагов и, всплеснув руками, рухнул лицом вниз с арбалетным болтом, насквозь пробившим тело через правый бок. Мгновение спустя свистнули еще одиннадцать стрел и грохнуло четыре выстрела – два картечных и два пулевых. Над берегом, где развернулось, возможно, первое в истории сражение, разнесся многоголосый вой ярости, боли и отчаяния, разбавленный криками барахтающихся в липкой грязи людей. Две «Сайги» стреляли так часто, насколько это было возможно, Лиза и Ляля, как из шланга, поливали картечью скучившихся в центре охотников клана Волка, едва переставляющих ноги, на каждую из которых налипало по огромному грязевому кому. Стрелы из арбалетов свистели реже, но уже и так бы видно, что атака превосходящих сил в буквальном смысле увязла в обороне племени Огня.

Видимо, поняла это и та старая мегера, которая из жадности послала свой клан на грабеж – и теперь ее бубен звучал значительно чаще и с другой интонацией, видимо, командуя отступление уцелевшим. Вот этого допускать не следовало. Охотников в клане Волка все еще было больше, чем всех боеспособных мужчин и женщин в племени Огня, и этот клан, оставаясь сильнейшим среди окрестных, мог продолжить свою деятельность. Чуть позже, после тщательной разведки, он будет вполне в состоянии попробовать напасть на племя Огня еще раз, но уже с совершенно другим результатом. Поэтому, едва шаманка дала сигнал отступать, Андрей Викторович хлопнул по плечу Сергея Петровича:

– Заткни эту дрянь, – крикнул он, – потом стреляй по каждому, кто попытается столкнуть на воду челн. Давай! Мы пошли.

Сергей Петрович поплотнее вжал приклад в плечо, подвел перекрестье оптического прицела примерно на уровень пупка шаманки и нажал на спуск.

Дурацкий шаманский колпак слетел с седой головы сложившейся пополам мегеры, при этом бубен улетел в одну сторону, а посох в другую. Крик глубочайшего отчаяния, вырвавшийся из сотен глоток, потряс окрестности, а отступление охотников клана Волка превратилось в безоглядное бегство. А то как же – живой символ их клана, принесший им удачу и невиданное процветание, теперь был не более чем валяющимся на земле куском старой плоти. Вождя еще можно было заменить – любой охотник считал себя готовым встать на его место, а вот шаманку, в силу специфических особенностей этой должности, заменить было некем.

Сразу после этого выстрела полуафриканки, вооруженные своими дубинками, вошли в липкую черную грязь, преследуя отступавших. Был бы на их месте кто-нибудь еще – тут же увяз бы как муха в смоле, но полуафриканки за лето и осень перемесили ногами огромное количество глиняного раствора и на кирпичном заводе у Антона Игоревича, и на стройке у Сергея Петровича. Так что теперь они спокойно шли через поле, время от времени нанося барахтающимся в грязи раненым Волкам смертельные удары дубиной.

Одновременно стрелки и прикрывающие их Лани с легкими самодельными копьями начали с двух сторон обходить поле, время от времени делая прицельные выстрелы в спину убегающим Волкам. Впрочем, тем же самым занимались и Сергей Петрович с Антоном Игоревичем, когда им не надо было отстреливать тех женщин и подростков, которые все же пытались столкнуть челны на воду. Разбежавшиеся по окрестностям Волчицы и волчата вождям племени Огня были нужны не больше чем блохи под мышкой, но при этом стрелки старались больше пугать их, чем ранить или убивать, а вот охотников-Волков требовалось перебить всех до единого. Ибо здесь им не тут.

Все было кончено примерно час спустя после того, как противоборствующие стороны впервые увидели друг друга. Взрослых мужчин-волков в живых не осталось ни одного, и торжествующие полуафриканки, ловко орудуя кукри, сейчас отрезали трупам головы и насаживали на их же копья, которые планировалось воткнуть вдоль берега. Этот ужасный частокол станет предупреждением остальным гостям этого места, говоря о том, что тут стоит вести себя вежливо и не растопыривать пальцы на результат чужой работы. Нелишнее предупреждение, ибо понятие собственности у местных развито весьма слабо. Впрочем, женских голов в этом устрашающем заборе было всего три. Одна из них принадлежала шаманке, а две других – каким-то, видимо, авторитетным бабам, которые пытались продолжать распоряжаться уже после того, как их клан был разгромлен, а мужчины все до единого убиты.

Остальных же женщин, подростков и детей клана Волка отогнали от их челнов, и теперь они стояли, опустив вниз руки в ожидании решения своей судьбы. Чуть в стороне лежали раненые в ходе бесплодных попыток столкнуть на воду челны. У одной женщины и девочки-подростка были сквозные пулевые раны мягких тканей бедра и икры, а еще у двух девок – множественные картечные ранения ягодиц и ляжек. Это им досталось от Лизы за упрямую попытку продолжать толкать челн, когда все остальные уже оставили это запретное занятие.

Однако голову Сергея Петровича уже отягощали новые заботы. Боялись они этих Волков чуть ли не полгода, а разгромили меньше чем за полчаса. При этом почти семь десятков взрослых мужчин и два десятка мальчиков-подростков, у которых в руках было оружие, оказались убиты на месте, а судьбу чуть больше полутора сотен взрослых женщин и девушек, а также почти сотни детей обоих полов, еще предстояло решить. Но одно дело – превентивная атака в порядке самообороны, и совсем другое – массовое убийство беззащитных. От такой идеи сразу подступает дурнота. Хотя Сергей Петрович знает, что стоит только отвернуться в сторону, как полуафриканки, у которых нет никаких комплексов по этому поводу, разом отсекут головы бабам и ребятишкам, как только что после кивка Андрея Викторовича отсекли ее мальчику Тэру, с которого и началась вся эта история.

– Нет, – сказал Великий шаман Петрович, – это не наш метод, будем все делать совсем не так. Получилось с полуафриканками, получится и с волчицами. Надо дать команду, чтобы готовили большую баню. Будем стричь, мыть и прожаривать от насекомых их шмотье. И вообще – есть один метод, Фэра рассказывала…

Два часа спустя. Промзона Дома на Холме.

Полуафриканки сновали вокруг бани как черти в пекле в разгар аврала. Топка, в которой постоянно поддерживали огонь ради того, чтобы после грязной работы на стройке или кирпичном заводе люди могли ополоснуться и привести в порядок свою одежду, на этот раз пылала как в полный банный день, а в самой бане было жарко как в преддверии ада. Так было потому, что процедура условной смерти, обязательная в процессе смены идентификации, требовала большого количества горячей воды и мыла. Кроме того, немаловажным был психологический эффект от сочетания горячей воды, пара и березовых веников. Недаром же средневековые монахи из Европы, побывав в русской бане, были свято уверены, что именно таких образом ортодоксальные фанатики умерщвляют свою плоть.

Помимо бани, полуафриканки растопили очаги также и в оставленных было казарме и семейном общежитии, так как там планировалось поселить пленных «волчиц» на период перевоспитания. И пусть плотность населения в таком случае окажется достаточно высокой, но все же место должно хватить всем. Правда, совсем маленьких детей – тех, кто не дорос до тележной чеки – было решено сразу забрать в Племя Огня и передать для воспитания в семьи вождей, а дети постарше должны были жить своего рода интернатом. То, что у детей при этом были настоящие живые матери, никого на самом деле не волновало. Обычай усыновления в эти времена священен; и чужак, принятый в клан или племя согласно этому обряду, становится в нем по-настоящему своим.

Шаману Петровичу было откровенно жаль пышных и длинных – у кого-то соломенных, у кого-то рыжеватых, волос женщин из клана Волка. Но если подумать о том, сколько среди этих волос зловредных насекомых… Допущение приноса в племя Огня насекомых – это одно из тягчайших преступлений, которое только можно совершить в такой ситуации. Также стоило подумать и о платяных вшах, которые с древнейших времен сопровождают человечество на его пути к цивилизации. Однако главной в этом мероприятии была все же переидентификация личностей, а избавление от насекомых проходило по статье «дополнительные услуги». Кроме того, ритуал очищения был несколько упрощен, ибо «волчицы» все же принадлежали к клану грабителей, а не людоедов, а еще потому, что поздней осенью у нас не было возможности одеть с нуля полторы сотни взрослых женщин и подростков и почти сотню детей.

И хоть сами женщины и дети клана Волка и не чувствовали себя такими виноватыми, как полуафриканки четыре месяца назад, но все равно они были крайне унылыми и подавленными. Еще бы – их клан, считавшийся самым могущественным и сильным из тех, что обитали в долине Гаронны и Дордони, был разгромлен, уничтожен, стерт в прах, а сами они осиротели и подпали под власть чужаков. Эти чужаки были настолько безжалостны, что приказали убить всех до единого, кто поднял на них оружие. Ходили среди первобытных кланов истории, веками предававшиеся в устных преданиях из поколения в поколение, о том, как группы бродячих охотников-мужчин нападали на чужие кланы, оставляя в живых только молодых девушек, еще не знавших мужа, которых брали себе в жены. Но тут было совсем другое дело; женщин в этом клане хватало и, более того, они представляли в нем подавляющее большинство, деля между собой очень небольшое количество мужчин. Зачем им еще «Волчицы» вместе с их детьми?

Тем временем шаман Петрович готовился к обряду, а в голове у него боролись между собой два человека, два внутренних «я». Одно «я», оптимистичное, говорило, что он, шаман Петрович, все делает правильно, что только так можно создать великий народ, что чем дальше, тем больше им нужны будут рабочие руки и носители генетического разнообразия, а эти «Волчицы» – по крайней мере, рожденные в клане девушки – больше напоминают европейцев будущего, чем белокожие австралоиды-кроманьонцы*, представленные в племени Огня бывшими Ланями.

Примечание автора: * Мутации, сформировавшей современный европейский облик, произошли примерно 40-36 тысяч лет назад, при этом белая кожа, рыжие или светлые волосы появились значительно раньше, примерно 65-55 тысяч лет назад, когда закончился предпоследний ледниковый максимум и предки будущих европейцев, в момент ледникового максимума отсидевшиеся в Закавказье, двинулись осваивать свою новую родину.

Возможно,что именно члены клана Волков и были первыми европейцами современного нам облика. Позже этот облик, как более приспособленный к холодному климату, за счет генетического дрейфа распространился на народы, которые мы считаем европейскими. Но Сергея Петровича все это не волновало. Широкая переносица, вздернутый курносый нос, высокие скулы и курчавые светлые волосы женщин из клана Лани, а также смуглая кофейная кожа и черные курчавые волосы полуафриканок вождям племени Огня были теперь даже более милы, чем привычный «европейский» облик «волчиц». Лани и полуафриканки были своими, родными и близкими, а «волчицы» пока чужими.

При этом другое, пессимистическое, «я» Сергея Петровича, признавая все аргументы первого, оптимистического, хваталось за голову и в ужасе закатывало глаза с вопросом:

– Как мы вообще все это будем осеменять, товарищи? Своих девок буквально девать некуда, а тут еще и эти, числом в три раза больше! Караул! Тут даже не три жены выходит, не пять и не восемь, а как минимум по двадцать штук на одно мужское рыло. Кошмар, хоть стой, хоть падай – целый взвод жен. Равняйсь, смирно, на первый-второй рассчитайсь, в постель шагом марш.

Первое «я» (то, которое оптимистичное) при этом возражало, что распространять среди местных гены «человека цивилизованного» все одно надо, и кто же займется этим, если не мы. Тем более, убив мужчин и подростков клана Волка (на что они имели полное право, как обороняющаяся сторона), вожди племени Огня просто обязаны были взять на попечение их жен и детей, иначе в глазах местных (полуафриканки не в счет) это будет выглядеть уже не как самооборона, а как полный беспредел.

Но, как говорится, глаза боятся, а руки делают, и пришло Петровичу время приступить к очищающему обряду. В первую очередь от взрослых женщин, собранных за столовой, отделили детей, которых женщины и девочки-подростки бывшего клана Лани раздевали и стригли наголо, затем их одежду обрабатывали настойкой чемерицы и относили в сушилку для дерева, из которой устроили прожарочную, а самих малышей мыли в бане. Потом тех, кто был назначен к усыновлению, забирали их новые родители, а остальных ребятишек постарше отводили в бывшее общежитие, где размещали по десять-двенадцать человек в комнате. Вожатыми к ним были назначены самые добрые и ответственные девочки-подростки из бывшего клана Лани.

Вой при этом со стороны мамаш-«волчиц», правда, стоял такой, что, казалось, детей забирают исключительно для того, чтобы съесть, хотя Фэра на чистейшем кроманьонском языке объяснила им, что ничего страшного с детьми не произойдет, и что им, членам клана, задумавшего грабительский поход, чтобы взять то, что им не принадлежит, лучше бы подумать о своей собственной судьбе.

Но вот дети закончились и настала очередь подростков и взрослых. Вот тут уже было над чем работать, потому что в отличие от детей эти люди вполне осознавали свои побуждения и одобряли действия руководства своего бывшего клана, пока они шли им на пользу. Первыми обработке подверглись мальчики-подростки в возрасте примерно от десяти до тринадцати лет, которые не имели в руках оружия и вследствие этого сохранили свои жизни. Их заставляли раздеваться догола под мелким моросящим дождем, одежду отправляли на прожарку, а самих обстригали наголо. Далее Сергей Петрович плашмя проводил им ножом по горлу, а потом по губам, после чего пацанов отправляли в баню, где четыре взрослых полуафриканки мучили их веником, паром и горячей водой, а оттуда в казарму, которую охраняли вооруженные своими дубинками полуафриканки, контролировавшие процесс переидентификации взрослых. Инструкции полуафриканкам были даны самые жесткие, и любое сопротивление подавлялось беспощадно. Так, например, уже почти взрослый мальчик, решивший сопротивляться своей стрижке наголо, получил удар дубинкой по голове от Таэтэ-Тани, супруги Сергея-младшего, который по несчастной случайности стал для него последним. Значит, решили все, такова была его судьба. Вскоре голова этого несчастного заняла свое законное место в Частоколе Смерти на берегу, а процедура переиндификации продолжилась своим чередом.

После мальчиков под ножницы Дары и Мары, которые стригли, меняясь по очереди, попали девочки-подростки, и ни одна из них даже не вздумала сопротивляться; а за ними пошли и взрослые женщины. К вечеру, когда вся казарма оказалась битком набитой голыми женщинами и девушками, из прожарки начали доставать и заносить в казарму штаны, парки и мокасины, которые их хозяйкам еще требовалось смазать свиным и оленьим жиром, а потом как следует размять. Ночь вчерашним «волчицам» предстояло провести в казарме на голодный желудок, после чего с утра у них должна была начаться совершенно новая жизнь, и по истечении периода искупления, который может быть сокращен ввиду хорошего поведения и ударного труда, все они имели шанс влиться в ряды нового племени.

Тогда же и там же. Люси д`Аркур – бывший педагог и пока еще убежденная радикальная феминистка

Как оказалось, зря я паниковала насчет всеобщей мобилизации. Про меня никто даже не вспомнил. И вообще, внимательно понаблюдав, я с облегчением поняла, что воевать никого не принуждали – женщины сами рвались в бой. Они воспринимали предстоящую битву как развлечение, пусть даже и опасное. Они были возбуждены, но никак не напуганы. Почему-то, глядя на них, таких уверенных в себе, деловитых и явно настроенных на победу, я испытала нечто вроде стыда, что вот никто не впадает в панику и не трясется от страха, лишь я одна накручиваю себя и бледнею перед лицом опасности. Я постаралась успокоиться, проведя для себя нечто вроде медитации с закрытыми глазами (здесь я частенько стала это практиковать, чем, конечно же, вызывала еще больше насмешливо-снисходительных взглядов; наверное, со стороны казалось, что у меня появляются психические отклонения).

Мой ум, склонный все анализировать, пропуская через призму феминизма, работал на полных оборотах, пытаясь примирить мои убеждения с реальностью. Как стройно и логично укладывались мои идеи в действительность там, в нашем мире; все было просто и понятно как дважды два: вот это истина, а это ложь; это белое, а это черное. Но я никогда – никогда – не пыталась посмотреть на жизнь под другим углом. А наверное, стоило бы. Тогда бы мне не пришлось так страдать – в полном одиночестве, всеми избегаемой… Лучше бы мне иметь чистый и доверчивый, гибкий и податливый, как у моих бывших учеников, разум – тогда мне было бы легче принять ЭТУ реальность, которая сейчас меня убивает, а их, наоборот, бодрит.

Мне кажется, что я знаю истину, а остальные нет – но разве это делает меня счастливее здесь, в этом мире, на этой юной земле, среди детей природы и суровых русских? Мои идеи гендерного равенства выглядят смешно и жалко, и никто не воспринимает меня всерьез. Но я знаю, что в моих идеях нет ничего дурного или неправильного. Но почему же, когда я пытаюсь применить их к происходящему, у меня создается стойкое ощущение, что что-то не так с самими идеями? Надеюсь, мне удастся во всем этом разобраться, и в один прекрасный день я обрету гармонию в душе, которая, как известно, не должна зависеть от обстоятельств… Пока же я буду наблюдать.

Итак, подготовка к предстоящему сражению протекала в деловито-спокойной обстановке. Вожди отдавали распоряжения, заряжали свое оружие, о чем-то невозмутимо совещались.

Поначалу я не собиралась наблюдать это столкновение, а отсидеться где-нибудь в уголке, но отчего-то вдруг почувствовала нечто сродни так называемому «чувству локтя» и желание увидеть все своими глазами. И я присоединилась к наблюдателям, число которых составляли в основном дети, женщины на сносях и, за исключением нескольких человек, мои бывшие ученики.

И вот наконец то, к чему так тщательно готовились, свершилось. Странно было наблюдать происходящее – казалось, словно я нахожусь в 3D кинотеатре и смотрю кино. Мне даже приходилось время от времени напоминать себе, что все это – реальность, а не спецэффекты, что эти ужасные раскрашенные дикари – настоящие, и они действительно нападают на нас.

То, что происходило на моих глазах, собственно, даже боем трудно было назвать. «Наши», несмотря на то, что противник превосходил количеством, ликвидировали угрозу в самом начале при помощи хитрости и огнестрельного оружия. Надо отдать им должное – благодаря продуманности действий и изобретательности враждебный клан не успел нанести нам практически никакого вреда. Но я имела блестящую возможность убедиться, какое уродливое явление – война. Я увидела жестокость, возведенную в ранг необходимости, я слышала предсмертные стоны, я ощущала доносимый ветром сладковатый запах крови… Наблюдая это сражение широко открытыми глазами, я поняла, что имею весьма неустойчивую психику, и этот вывод меня не порадовал. Я буквально заставила себя досмотреть до конца. Все мое существо противилось и возмущалось, когда свирепые темнокожие дикарки стали добивать раненых врагов огромными дубинками. Я слышала, как лопаются кости черепа, и меня от этого корежило и передергивало. А другие дикарки в это время стреляли из своих луков в спины отступающим…

Увиденное явилось для меня настоящим шоком. Но это был еще не конец. Борясь с приступами тошноты, я смотрела, как русские стреляют в убегающих женщин и детей… Я хотела крикнуть: «Остановитесь!», но из горла вырывался лишь тихий нечленораздельный писк.

В то же время от меня не ускользнула реакция остальных наблюдателей, что стояли рядом со мной. Похоже, никто не разделял моих эмоций. Словно толпа футбольных фанатов, они с интересом смотрели на столкновение, на их лицах было написано возбуждение; охваченные азартом, криками они подбадривали «своих», бурно жестикулировали и живо обсуждали происходящее между собой. Что дикари, что французы – все они вели себя почти одинаково, разве что в моих бывших учениках ощущалась некоторая нервозность. Ни сочувствия, ни сопереживания, ни протеста… Да, горько подумала я, человеку понадобились века, чтобы выйти на высокий духовный уровень, и пара месяцев, чтобы утратить все приобретенное…

А вот то, что произошло дальше, я не могла предположить даже в страшном сне – настолько это было кошмарно, абсурдно и сюрреалистично. Дикарки, победно улыбаясь, стали деловито отрезать трупам головы своими жуткими ножами. И эти кошмарные трофеи они насаживали на копья и втыкали эти копья вдоль берега… И все это творилось под благосклонными взглядами вождей.

От многочисленного вражеского племени осталось не так уж много, около двух сотен – только женщины и дети, которых каким-то чудом не пристрелили. Уж не знаю, зачем их оставили в живых – едва ли я когда-нибудь постигну помыслы этих сумасшедших русских варваров. Некоторые из пленных были ранены, и теперь они жалобно подвывали и стонали.

Но кульминацией этого момента стало еще одно событие. Из толпы был вытащен мальчик лет двенадцати, по виду местный. Почему-то все были злы на этого несчастного перепуганного ребенка. Его, визжащего и отчаянно сопротивляющегося, чернокожие дикарки грубо волокли к небольшому плоскому пятачку земли, на котором собрались вожди, а я в это время с безмолвной мольбой переводила взгляд с одного русского вождя на другого – но видела в их глазах лишь холод, равнодушие и осуждение по отношению к этому мальчику. Вот один из них едва заметно кивнул – и одна из женщин преспокойно, не изменившись в лице, отсекла ребенку голову своим мачете… Минута – и голова мальчика пополнила собою ужасный частокол, а тело его, подобно телам остальных убитых, было раздето догола и брошено в реку. Увидев это, я покачнулась и рухнула в обморок, словно типичная, так презираемая мною, «слабая женщина»…

Очнувшись, я увидела, что надо мной хлопочет Ольга, а остальные смотрят на меня – одни с тревогой и любопытством, а другие в общем-то равнодушно. Мне было очень стыдно за этот обморок, и я поняла, что дальше так продолжаться не может. Во мне накопилось столько напряжения, что я боялась непроизвольно взорваться. Неприятие, непонимание мешали мне адаптироваться в этом обществе. Я ломала голову, но не видела решения этой проблемы. Мне казалось, что у меня один выход – просто перестать существовать. Это лучше, чем прожить остаток жизни в мире жестокости и абсурда. Но я слишком малодушна, чтобы покончить с собой, кроме того, подобный выход из ситуации претил всем моим убеждениям. Что же делать? К моим мучительным раздумьям присоединялась настоятельная потребность ощутить рядом хоть какое-нибудь живое существо, которое могло бы меня утешить…

Убедившись, что со мной все в порядке, все разошлись по своим делам. Я встала, осмотрелась вокруг и увидела, что возле тех домов, в которых мы жили до того, как переехали в Большой Дом, творится какая-то приподнятая суета. Наши дикарки младших возрастов – и черненькие и беленькие – сновали туда-сюда с поручениями, топилась баня, а также печи в казарме и общежитии – да так, что из труб валили столбы белого дыма с искрами, а Петрович отдавал своим помощникам какие-то указания. Спросив у Ольги, что там происходит, я получила ответ, что вожди решили принять женщин и детей побежденных дикарей в наше племя. Она сказала, что это делается для того, чтобы не дать этим несчастным умереть с голоду, так как их мужчины убиты, и некому стало добывать для них еду.

Что ж, вот он – наглядный пример того, как мужчины ставят женщин в зависимость от себя, веками и тысячелетиями насаждая в их головах убеждение, что без мужчин они ничего из себя не представляют. А ведь если бы эти невежественные дикарки задумались о том, что они ничуть не хуже мужчин могут справляться с добыванием пищи, они и сами могли бы выжить, и тогда им не пришлось бы зависеть от чужого племени. Хотя какие из них добыватели – они же почти все с маленькими детьми… Как же они их бросят ради охоты? Тут опять постарались мужчины – в постоянном стремлении закрепить и усилить свое гендерное превосходство они внушили этим женщинам, что нужно рожать как можно больше, что это их главная обязанность, что они не могут выбирать собственное поприще… Несчастные первобытные женщины! Никто здесь не борется за их права, и оттого у них жалкая, беспросветная, полурабская жизнь…

И вдруг в моей голове что-то щелкнуло. Стоп! А я? Ведь я ничем не отличаюсь от этих женщин по своему положению. Все достижения феминизма здесь не имеют абсолютно никакой цены – ведь борьба за права женщин еще далеко, за тысячелетия, впереди… И я, увы, ничего не силах изменить сейчас. Не в силах, потому что я одна. Моя жизненная позиция стоит наперекор убеждениям всех остальных. Но все остальные более-менее довольны, одна я несчастна… Наверное, мне стоит смириться. Другого варианта нет. Наверное, мне стоит наконец начать думать позитивно и постараться увидеть хоть что-то хорошее вокруг себя. Ну вот, например, просто справедливости ради, исходя из своих наблюдений, не могу не отметить, что наши вожди трудятся не меньше, а даже больше своих подопечных, и при этом едят то же, что и другие члены племени, и живут в таких же условиях. Это так, но неужели же я начинаю испытывать к ним что-то вроде уважения? Не может быть. Наверное, здесь, где у меня нет ни одного единомышленника, мои мысли стали несколько извращаться – и вот я уже готова зауважать этих русских, этих угнетателей женщин, этих самодовольных обладателей мужских половых органов. Нет, не бывать этому. Они могут запудрить мозг своим затюканным женщинам и темным дикаркам, но только не мне. Меня им не обмануть. Хотя и признаю, что они не такие ужасные и отвратительные, как показалось мне вначале.

Пока я размышляла, в общей суете нашлась работа и мне – Ольга, раздуваясь от осознания своего превосходства, вручила мне веник из прутьев и вместе с другими нашими девочками послала подметать пол в нашей бывшей казарме. Она только и ищет повод, как бы меня лишний раз унизить. Мысленно отхлестав Слепцову этим самым веником по шее, я поплелась исполнять свою повинность наравне с бывшими своими ученицами. Ну что ж – по крайней мере, меня не заставили чистить сортиры…

Пару часов спустя я в числе остальных членов племени наблюдала, как священнодействует Петрович, совершая некий шаманский обряд. В ходе обряда помощницы шамана торжественно раздевали догола женщин и детей побежденного племени, причем делалось это на холодном ветру и под мелким дождем. Потом им обстригали волосы во всех местах, и Петрович зачем-то проводил этим женщинам – обнаженным, обстриженным наголо и дрожащим от холода – плоской стороной ножа сперва по шее, потом по губам, отчего каждый раз неприятный холодок пробегал по моей спине. Было во всем этом что-то глубоко чуждое мне, противнице всякого рода обрядов, которые, как известно, тоже являются не более чем хитрым инструментом подавления и подчинения.

После этого обряда самих женщин отправляли в баню, а их одежду уносили на прожарку от платяных вшей в жаркое место, где до этого сушились бревна для стройки. При мысли о насекомых, которые обычно паразитируют на людях из самых низших слоев, дрожь омерзения прошла по моему телу. Да неужели у всей этой толпы насекомые?! А вслед за этой мыслью подумалось и о других паразитах, от которых так просто не избавиться – о глистах и им подобных, включая возбудителей опасных инфекций. Кто знает, каких мерзких микроскопических тварей носят в себе эти грязные дикари, не имеющие представления о правилах гигиены… Мое богатое воображение уже рисовало картины страшных эпидемий, которые выкосят Племя Огня за несколько дней… И настолько яркими были эти картины, что ком подступил к моему горлу, и тошнотворный ужас от предчувствия грядущих бед едва не заставил меня снова потерять сознание. Но я усилием воли взяла себя в руки.

Мне хотелось верить, что и Петрович, как вождь и духовный лидер нашего племени, и мадам Витальевна, как медицинский работник, знают, что делают, ведь они уже приняли к себе две группы дикарок и вымуштровали их так, что от цивилизованных людей их отличает только одежда, в которой отсутствует хоть малейший клочок тканого материала. По крайней мере, ментальные различия не бросаются в глаза. Все они чистые, регулярно моющиеся, и от них – хоть от темненьких, хоть от светленьких – всегда приятно пахнет, а не воняет козлом, как от некоторых вроде бы цивилизованных людей у нас там, во Франции. Мадам Витальевна – она же ярая фанатка гигиены, и чистота телесная является ее религией, а гигиена ее богом. Не завидую я этим дикаркам, если они вздумают поступать согласно своим прежним привычкам, потому что гнев мадам Витальевны, называемой здесь Мудрой Женщиной, будет тогда ужасен.

Я смотрела на этих дикарей, стараясь абстрагироваться, и мне отчего-то вспомнились толпы беженцев, наводнивших Европу за последнее время благодаря политике Евросоюза… С одной стороны, процедура обработки беженцев не включала в себя таких унижающих человеческое достоинство вещей, как раздевание догола перед всеми, публичную стрижку налысо во всех местах и обряд условной смерти и возрождения к жизни. Все там у нас в Евросоюзе были цивильно, аккуратно и толерантно, все проникнуто уважением к правам человека.

С другой стороны, нашим чиновникам там, в Евросоюзе, было на самом деле глубоко наплевать, что станет с этими беженцами потом, и относились они к ним как к бездушным животным или механизмам, на содержание которых выделены деньги, которые теперь требуется освоить. Потому-то те и не желали адаптироваться. И мне вдруг стало ясно, что в принципе и отношение к нам, гражданам ЕС, было тоже чисто формальным и механическим, в то время как Петрович и другие вожди отнеслись к нам с искренним сочувствием и старались исправить те части нашей натуры, которые, по их мнению, не соответствовали местным условиям. Я говорю себе честно. Иногда от действий этих русских мне было очень плохо, но я никогда при этом не чувствовала, что им на меня наплевать. Никогда!

Точно так же по отношению к женщинам клана Волка и их детям было видно, что все члены племени Огня – от Петровича до самой последней девочки-мулатки – совершенно искренне переживают за женщин бывшего клана Волка и хотят, чтобы те как можно скорее отреклись от своей прежней грешной жизни и влились в наш большой и дружный коллектив. Тому же сопереживанию оказались подвержены и мои французы, которые еще совсем недавно страстно желали, чтобы этих людей убили, а теперь они бережно относят на руках чисто вымытых детей клана Волка в бывшее Общежитие Вождей, где те намеревались сделать что-то вроде детского приюта.

Да, мысленно я одобряла эту процедуру очищения, зная, что по большей части и баня, и стрижка, и избавление одежды от насекомых делаются в целях гигиены и профилактики инфекционных заболеваний, но тем не менее все это было ужасно унизительно для человеческого достоинства женщин, которые подверглись этой процедуре. Но, видимо, по-другому было нельзя. Насколько я знаю, это не первый такой обряд для Петровича, и еще раньше, почти в самом начале, он уже очищал таким образом от скверны тех миленьких афро, которые составляют почти половину нашего племени. Они были – подумать только – людоедами… Но, однако, нет у вождей племени более преданных сторонников, чем эти шоколадно-смуглые женщины и девицы, готовые ради них и на тяжелый труд, и на опасную битву. Видимо, в ходе этого обряда Петрович делает какую-то психологическую установку этим дикарям с примитивными мозгами – впрочем, так, вероятно, действуют все шаманы, колдуны и целители. Я вообще подозреваю, что этот Петрович не так прост, как хочет показаться. Наверное, такое сильное влияние на умы обусловлено хорошей подготовкой специалиста по психологическим техникам – гипноз, внушение, и т. д. Что, если все остальные просто находятся под внушением, и одна я – невнушаемая, потому-то мне так плохо? Да ну, это просто мои фантазии… По крайней мере, очень на это надеюсь.

7 ноября 1-го года Миссии, Вторник, около 8 часов утра. Дом на Холме.

День седьмого ноября, красный день календаря. Правда, эпическая победа над кланом Волков случилась на день раньше, как и связанные с ней приятные и не очень хлопоты. Но последующий «разбор полетов» утомленные вожди решили отложить на завтра, по принципу «утро вечера мудренее». Масштаб событий лучше оценивать по прошествии некоторого времени, и тогда же решать, кто виноват и что делать. А то сгоряча, сразу после битвы, можно принять такое неверное решение, за которое потом будет мучительно больно очень и очень долго.

И вот теперь, глядя на бестолково толкающихся под мелким моросящим дождем женщин и уцелевших подростков бывшего клана Волка, не понимающих смысла мероприятия под названием «зарядка», вожди клана думали о том, какая пропасть, оказывается, отделяет этих новеньких подопечных от полуафриканок и бывших Ланей, вот уже четыре месяца находящихся под их влиянием. Небо и земля. И хоть клан Волков далеко не бедствовал, всегда имея свой кусок мяса с жиром, об этих женщинах и детях сказать такого было нельзя. Марина Витальевна нашла у них целую кучу обычно обостряющихся в холодный период хронических болезней, в основном связанных с неправильным питанием, жизнью в задымленной атмосфере чумов и пещер, тяжелым трудом и рукоприкладством со стороны их бывших мужей, братьев и отцов. По сравнению с ними старожилки племени Огня выглядели как воспитанники элитного интерната рядом с бомжами. Чистые, опрятные, они даже в это холодное и промозглое время года пахли здоровым вымытым телом, а не прогорклым запахом «мертвого ежика».

Кроме того, приняв в себя остатки разгромленного клана Волка, племя Огня увеличилось численно более чем в три раза, а это значило, что весь расчет по зимним пищевым запасам летит к черту. По расчетам Сергея Петровича, если они попробуют растянуть весь имеющийся запас картошки на семь месяцев, то на одного человека в день будет приходиться не более ста грамм, а то и меньше. Урожай, который еще недавно казался вождям вполне достаточным и даже избыточным, буквально в один момент превратился в довольно малозначащий компонент обеспечения их продовольственной безопасности. Природа как бы говорила им:

– А вам слабо добыть где-нибудь еще пятнадцать-двадцать тонн продовольствия, желательно высококалорийного, безопасного с точки зрения паразитов, и такого, чтобы его было легко хранить?

– Да не вопрос, – ответили природе вожди, – высококалорийное продовольствие вот-вот косяками поплывет вверх по течению, да так плотно, что среди этих косяков будет стоять воткнутое весло. Местные бьют этого лосося острогами с мостков и лодок, у нас же для этого есть специальные сети, даже ни разу не использованные. Добыть можно хоть тысячу тонн, хоть две тысячи. Обработать эту рыбу, при наличии почти трехсот трудоспособных взрослых и тридцати шести стальных ножей тоже вполне возможно. Вопрос только в сохранности конечного продукта.

Самым известным и простым способом консервации рыбы и мяса является его засолка, при этом на один килограмм рыбного филе берется сто грамм соли. При подсчете у вождей получилось, что для того, чтобы племя Огня с гарантией пережило зимний сезон и обычную весеннюю бескормицу, необходимо добыть и законсервировать около пятидесяти тонн рыбы в чистом весе, в смысле в филе. Никаких проблем в этом нет, если подходить к задаче с точки зрения наличия рыболовных сетей, пригодных для потрошения стальных ножей, и людей, готовых работать этими ножами посменно хоть круглые сутки и при свете дня и при электрических лампах.

Но! На пятьдесят тонн рыбы потребуется пять тонн соли, при ее наличном остатке всего в двадцать пять килограмм. Для местных соль деликатес, вроде шоколадных конфет, и они то и дело тянут ее в рот. Но это к делу не относится. Поскольку без соли жизни нет не только на Марсе, еще при планировании экспедиции Сергей Петрович имел в виду несколько способов добычи оной из окружающей среды. Поскольку организация выпаривания соли из морской воды требовала жаркой погоды и очень много времени, на ум ему пришел второй по доступности способ.

– Надо брать «Отважный», – сказал он другим вождям, – срочно приводить его в порядок, спускать на воду и отправляться по морю на юг, к устью реки Адур, где в районе Байонны на моих картах отмечено промышленное месторождение каменной соли. Кстати, как рассказали мне мои местные жены, обитающий там клан давно нашел это месторождение, сделал копанки, и вовсю использует эту соль в некоем аналоге меновой торговли, в основном прося за нее каменные инструменты и орудия.

Сергей Петрович помолчал, потом добавил:

– Судя по описанию Фэры, эти коренастые, круглоголовые и очень сильные люди с короткими руками и ногами и толстыми пальцами, вполне могут оказаться, к примеру, не нашими предками, а неандертальцами, северная граница распространения которых в настоящее время как раз должна проходить по предгорьям Пиреней. Не знаю, сможем ли мы с ними договориться, и вообще, поймут ли они нашу штатную переводчицу Дару?

– Ерунда, – сказал Андрей Викторович, – небось, будут не страшнее Волков, прибудем и разберемся на месте…

– Э нет, – сказал Сергей Петрович, – за солью отправлюсь я один. Ты, Викторович, должен остаться здесь и организовать процесс добычи рыбы, Игоревич займется копчением и вялением, пока без соли, а Витальевна при вашей поддержке будет командовать всей этой бабской дивизией.

– Ладно, Петрович, – махнул рукой Андрей Викторович, – пусть будет так. Но только ты там будь поосторожней и не подставляйся. Кстати, кого возьмешь с собой, и кто тогда, собственно, останется здесь с нами?

– С собой, – ответил Петрович, – возьму свое семейство. Лялю в качестве старшего помощника, Дару – в качестве переводчика, и трех своих полуафриканских жен в качестве матросов, а также трех полуафриканских же самых старших девочек-подростков в качестве юнг…

– Возьми Серегу-младшего, – предложил Андрей Викторович, – что-то в последнее время парень расслабился и размяк. Кстати, почему ты берешь с собой именно полуафриканок, а не Ланей?

– Есть в них что-то такое морское… – покрутил пальцем в воздухе Сергей Петрович, – возможно, я ошибаюсь, но мне кажется, что люди из их или родственого им племени были предками полинезийцам канакам и прочим людоедам и мореходам южных морей. Кроме того, их собственные предки явно попали сюда из Африки, не топая по берегу вокруг Средиземного моря, а как-то напрямую, что требует продолжительного плавания, ибо Пиренейский полуостров сейчас населен неандертальцами, которые вряд ли приветливо относятся к чужакам. Что касается Сереги, то взять его можно, но захочет ли он сам разлучаться с Катькой, которая брюхата от него на предпоследнем месяце и из-за этого постоянно изводит его своими капризами…

– Захочет, не захочет, – проворчал Андрей Викторович, – есть знаешь ли, Петрович, в армии такие понятия, как «приказ», «дисциплина» и «стойкость в перенесении лишений».

– Но мы-то не в армии, – развел руками Сергей Петрович.

– Но зато на тропе войны, – отпарировал Андрей Викторович, – короче, бери Серегу с собой, а то я уже не могу постоянно видеть его кислую морду и слышать истеричные вопли его «половины». Пока вы там ходите за солью, надеюсь Серегины жены Дита и Тата при поддержке Витальевны приведут Катьку во вполне приемлемое состояние.

– Хорошо, – кивнул Сергей Петрович, – тогда Лялю я оставлю здесь, а старшим помощником назначу Серегу. Пусть вспомнит, что такое ответственность и сжатый в руках штурвал. Я сейчас же начну подготовку «Отважного» к походу – загружу балласт, проверю машину и прочее, а вы пока обеспечьте его дровами, потому что ветра сейчас противные, и идти по большей части придется на моторе. Надо торопиться, ибо время не ждет и каждый час работает против нас.

10 ноября 1-го года Миссии, Пятница, два часа дня. Бискайский залив – река Адур,

коч «Отважный».

Как Сергею Петровичу ни хотелось поскорее отправиться в плавание к устью реки Адур, но пришлось задержаться еще на сутки, ибо подготовить к походу корабль, уже вытащенный на берег и законсервированный на зиму, было не простым делом. В первую очередь в трюм требовалось загрузить камни в качестве балласта; в походе из Балтики в эти края его роль исполняли мешки с цементом и кровельное железо. После того, как была проверена целостность обшивки (оказавшаяся во вполне хорошем состоянии), коч спустили в Ближнюю, ставшую снова полноводной, а затем, проверив работу мотора, стали грузить на борт дрова. Много дров. Весь путь на юг предстояло проходить в условиях господства противных ветров, и, чтобы не тратить время на лавирование всю дорогу туда, Сергей Петрович собирался идти под мотором.

Команда, как и планировалось, состояла из Сергея Петровича, Сергея-младшего, Дары в качестве переводчика, трех полуафриканских жен Сергея Петровича – Алохэ-Анны, Ваулэ-Вали, Оритэ-Оли, двух полуафриканских жен Сергея-младшего Таэтэ-Тани и Суилэ-Светы, Куирэ-Киры и трех самых старших полуафриканских девочек-подростков Алитэ-Алины, Салитэ-Салины и Заилэ-Зоси. Последние, когда узнали, что их берут в самый настоящий морской поход, отметили это дело таким восторженным визгом, что в окнах Большого Дома завибрировали доставленные из будущего дефицитные стекла, покрытые специальной пластиковой бронепленкой. Попутно эти вопли переполошили несчастных французов, непривычных к такому выражению эмоций.

А ведь только подумать – всего пять месяцев назад эти девочки были забитыми и озлобленными, обреченных на безвременную смерть существами, и только злосчастная коллизия вырвала их из спирали, ведущей к вымиранию* и сильным толчком отправила к счастливому будущему. Впрочем, юнги вахт не стояли, а были на подхвате у Дары, которая, помимо переводов, исполняла еще обязанности кока.

Примечание авторов: * По данным археологов такой народ африканского происхождения действительно жил на юге Франции 36.000 – 40.000 лет назад, разделяя с кроманьонцами и частью неандертальцев культуру шаттельперон, но по данным генетиков, в число предков современного европейского человечества они не вошли.

Остальные же полуафриканки стояли вахты в качестве матросов вместе со своими законными мужьями и полностью оправдали себя в этом качестве. На качающейся палубе «Отважного» все они чувствовали себя не менее уверенно, чем на твердой земле. Несмотря ни на какой дождь и холод, полуафриканки предпочитали ходить по палубе, сняв обувь, своими босыми смуглыми ногами. Алохэ-Анна сказала, что так они чувствуют корабль, будто он живое существо, дышащее и ворочающееся у них под ногами. Малейшее изменение крена, силы и направления ветра, удара волны в корпус, увеличившаяся или уменьшившаяся скорость – все это отмечалось чувствительными босоногими детекторами и тут же докладывалось стоящему на вахте рулевому.

Потратив седьмое и восьмое число на сборы, и выйдя из устья Ближней девятого прямо с утра, примерно за шесть часов Сергей Петрович скатил «Отважный» вниз по течению Гаронны до самого устья. Уже к двум часам дня «Отважный», обогнув мыс Приветствия, вышел в Бискайский залив, повернув нос навстречу катящим со стороны юго-запада непрерывным океанским валам. Неласков осенний Бискайский залив; шквальный порывистый ветер несет заряды холодного дождя, широкая размашистая океанская волна раз за разом накатывает со стороны правой скулы, из-за чего коч то взбирается в горку, подобно альпинисту, то скатывается в ложбину между волнами подобно горнолыжнику.

И в этих условиях, когда и сам Сергей Петрович, и Сергей-младший держались только на силе воли, а Дара откровенно захворала морской болезнью, полуафриканки показали себя настоящими морскими волчицами. Как сказала Сергею Петровичу Алохе-Анна, поход на «Отважном» был для них легкой прогулкой, ведь тут не надо было грести короткими веслами до изнеможения, и даже изнемогши, все равно продолжать грести. Тут этим занимается мотор или парус, а вахтенным рулевым и матросам остается только следить, все ли в порядке.

Видимо, до своего падения в людоедство хаживали все-таки полуафриканцы на морского зверя по островам и островкам гораздо более мелкого, чем в наше время, Средиземного Моря; хаживали далеко, ибо ближние угодья давно уже оскудели… Европейскую популяцию пингвинов так и вообще истребили под корень смуглые белозубые весельчаки с большими дубинами. Алохе-Анне и Куирэ-Кире Сергей Петрович даже несколько раз дал подержать штурвал. К самостоятельным вахтам допускать их было еще рано, потому что рулевой не только держит штурвал, но еще и контролирует положение стрелки компаса, показания лага и сонара. Но все равно рука у женщин оказалась твердая и курс они держали уверенно, даже не понимая показаний приборов, по одному только виду стрелки компаса.

Потом невидимое за тучами солнце опустилось за горизонт и наступила ночь. Но «Отважный», ориентируясь по приборам, все шел и шел вперед, то взбираясь на гребень волны, то скатываясь с него. Потом где-то уже полтретьего ночи характер волнения изменился. Длинные океанские валы куда-то пропали, вместо них волна пошла короткая, злая и какая-то бестолковая. Теперь «Отважный» уже не катался на американских горках вверх-вниз, а шел под мотором напролом, ежеминутно получая весьма ощутимые шлепки в правую скулу. Это изменение обстановки говорило о том, что «Отважный» вошел в южную часть Бискайского залива, прикрытую от нагонных океанских ветров выступом Пиренейского полуострова.

Рассвет «Отважный встретил милях в пяти от берега, раскинувшегося по правому борту, причем было видно, что впереди берег из равнинного становился гористым и сперва постепенно, а потом все круче и круче поворачивал к западу. К тому же прекратился дождь и в разрывы облаков кое-где начало выглядывать солнце. Сверившись со своей картой, Сергей Петрович убедился, что устье реки Адур должно быть где-то здесь, больше ему деваться некуда – и поэтому переложил штурвал на левый борт, разворачивая «Отважный» ближе к берегу. Между прочим, эту речку Адур удалось обнаружить случайно – по длинной полосе мутной заиленной воды, сносимой течением в океан, потому что непосредственно устье было прикрыто намытым течением длинным песчаным островом. И вообще по гидрологии ничего общего с Гаронной; Сергею Петровичу преизрядно пришлось покрутить коч среди топких илистых мелей, прежде чем удалось войти в реку и двинуться вверх по течению.

Поскольку ветер был попутный, Петрович приказал поднять парус и заглушить мотор, благо дров осталось меньше трети общего запаса. Но долго ли коротко ли, но в два часа дня по правому борту «Отважного», на возвышающемся над рекой пригорке, показалось стойбище, причем составляли его не походные чумы-типи, и не плетеные из прутьев и крытые шкурами шалаши-вигвамы, а несколько землянок, над кровлями которых поднимались тонкие струйки дыма. Дымил и одиночный костер, разведенный под навесом в центре поселения. Немного подумав, Сергей Петрович развернул коч к этому селению. По сведениям, полученным от его жен, как раз где-то здесь добывали каменную соль, которая потом путем мен из рук в руки в кожаных кисетах расходилась по всей южной Франции. К тому же примерно тут должен был располагаться и городок Юр, в окрестностях которого на его карте из будущего отмечены месторождения каменной соли. Кстати, все это хорошо, но почему в селении не видно ни одного человека, почему никто не выходит навстречу – то ли встретить хлебом-солью, то ли прогнать прочь незваных гостей?

В то же самое время в Доме на Холме и его окрестностях.

Люси д`Аркур – бывший педагог и пока еще убежденная радикальная феминистка

Вопли дикарок, раздавшиеся однажды вечером за перегородкой, изрядно напугали меня. Однако, прислушавшись, я поняла, что эти пронзительные звуки выражают совсем не ужас, а радость и восторг. Это бесхитростное ликование туземок заставило меня озаботиться его причиной. Интересно было и моим бывшим ученикам, которые тоже это слышали, поскольку находились мы с ними в одной комнате.

Вскоре интрига прояснилась. Оказалось, что Петрович собрался в морское путешествие. Его целью было добыть соль. И он объявил, что берет с собой кое-кого из юных африканских дикарок… Вот потому они и визжали так страстно и выразительно. Им выпала большая честь – сопровождать своего вождя в его великих свершениях. Ведь тот для них – все равно что божество… И далеко не каждому повезет приблизиться к своему божеству настолько, чтобы оказаться с ним в одной лодке – в буквальном смысле этого понятия.

Ну а я считаю, что Петрович просто сумасшедший (собственно, я так считала всегда, и не только по отношению к нему, а вообще ко всем русским). Это ж надо – отправиться в плавание по бурному в это время года Бискайскому заливу на утлой лодчонке*! Ну не отговаривать же мне его… Вот только погубит он не только себя, но и своих спутниц – этих несчастных девушек, которые даже не задумываются о том, что может с ними случиться в этом опасном путешествии.

Примечание авторов: * Люси просто не знает, что эта «утлая лодчонка» была спроектирована для условий намного более суровых Белого и Баренцева морей и что на таких вот корабликах, гораздо хуже сделанных и оборудованных, поморы бегали из Архангельска на Шпицберген и обратно, не говоря уже о морских походах к устьям Оби и Енисея.

Главное, что эти девочки были избраны самим вождем для того чтобы сопровождать его в дальнем и опасном походе. Им, наверное, и гибель ради своего обожаемого лидера будет в радость… Вот так гендерные предрассудки делают из женщин безвольных и инертных существ, неспособных думать, делать выводы и принимать решения. Но это дикарки, поэтому их поведение еще более-менее логично, ведь они выросли с сознанием мужского превосходства. Гораздо печальнее видеть подобное поведение у девушек, выросших в нашем мире, в двадцать первом веке, как у тех русских девиц или некоторых наших француженок, что полностью приняли социальную роль, предписанную им мужчинами…

Пусть та жизнь утрачена для меня навсегда, я искренне надеюсь и всей душой желаю, чтобы идеи феминизма и гендерного равенства победили в том мире, принеся наконец просветление и освобождение всем угнетенным женщинам. Хорошо было бы знать это наверняка, но, увы – мне этого не дано… И вообще, когда я начинаю об этом думать, то чувствую, как депрессия подкрадывается ко мне. А этого нельзя допустить. Нет, им меня не сломать. Я не поддамся. Люси д`Аркур – сильная, зрелая, самодостаточная личность, и кучка дикарей и сумасшедших русских не в силах уничтожить ее силу духа и повергнуть в прах ее идеалы…

Что же касается нашего жития, то из последних событий наиболее значитепльным стало то, что вверх по Гаронне пошел лосось. Нет, не по две-три рыбки, как это было неделю назад, а огромными стаями. Я первый раз видела подобное зрелище, и, надо сказать, оно меня впечатлило. Лосось – весьма дорогая и очень вкусная рыба, и, конечно же, видеть, как он здесь просто кишмя кишит, было очень странно. Говорят, что в верховьях реки, где-нибудь у подножья Пиренеев, там, где величественная и могучая Гаронна распадается на мелкие, узкие и быстрые истоки, рыба в реке теснится так, что в ее стаю можно втыкать весло и оно, продолжая стоять вертикально, будет двигаться вместе с рыбами вверх по течению. Врут, конечно, но очень поэтично врут. В наше время настоящий атлантический лосось, насколько мне помнится, остался только в бурных реках Канады, а в Европе его не видали, возможно, еще со времен Древнего Рима. Если у этих русских получится построить тут свою цивилизацию, то лосось в этих реках исчезнет и на этот раз, но на несколько десятков тысяч лет раньше по причине варварской эксплуатации этого природного ресурса.

Если местные бьют проходящую рыбу с мостков и лодок деревянными и костяными острогами, почти не нанося ущерба экосистеме водоема, то русские вытащили привезенные с собой из будущего сети из искусственного волокна и устроили лососю настоящее истребление. Сперва маленькая кожаная лодка, раньше принадлежавшая африканкам, завозила сеть подальше в реку, выставляя ее поперек течения, потом, когда перед препятствием начинала скапливаться рыба, лодка совершала полукруг, возвращаясь к исходному месту. При этом в ловушке оказывалась тонна или две бьющейся рыбы в красном брачном наряде, после чего сеть начинали вытягивать всем племенем.

В дело пошли даже плененные женщины клана Волка, которые добровольно, без всякого принуждения со стороны русских вождей или подчиненных им дикарок, включились в процесс, по-русски именуемый путиной. Наверное, это по имени их обожаемого президента, который и придумал эту народную забаву. Эти несчастные женщины, оболваненные идеями гендерного превосходства, которое им вдалбливали эти отсталые русские, предпочли за счастье работать ради мужского благополучия до седьмого пота. Но если бы работать пришлось только им… Меня, как всех остальных наших французов, оставшиеся с нами русские вожди тоже принудили заниматься этим грязным и тяжелым трудом.

Дело в том, что после того как рыба была вытащена на берег, ее грузили на русский пикап, именуемый УАЗ, и везли наверх к мастерским и прочим сооружениям, где под навесами* были установлены грубо сколоченные дощатые столы. На этих столах дикарки, специально отобранные за послушание и сообразительность, партиями по два десятка человек, потрошили, отделяли икру, чистили и пластали на две половины красную рыбу.

Примечание авторов: * бывший склад-навес непросушенных пиломатериалов, предназначенных для стройки Большого Дома.

Вычищенных и разрезанных на две половины лососей девушки помоложе относили в отапливаемый сарай и развешивали там, в ужасной жаре, похожей на жар финской бани, на длинных веревках, протянутых из конца в конец этого сооружения. Как мне сказали, в этом сарае Петрович раньше сушил доски и брусья, предназначенные для стройки Большого Дома, а также собранные детьми по осенней поре грибы, а теперь вот он пригодился для высушивания рыбы. И все бы хорошо, но только и меня тоже сочли годной для того, чтобы чистить и потрошить рыбу.

И теперь я, посменно с еще двумя партиями несчастных, стою, согнувшись над дощатым столом, и совершаю однообразные движения ножом, превращая прекрасных серебристо-красных рыбин в пригодный для длительного хранения пищевой продукт. Пока длится моя двухчасовая смена, у меня ужасно затекает спина, замерзают руки и я все время боюсь, что по неловкости вместо рыбины я полосну отточенным лезвием себя по ладони. Едва мы справляемся с одной партией рыбы, нам приносят новую, как будто эти сумасшедшие русские решили переловить всех лососей в Гаронне. Я, конечно, понимаю, что то, что мы взяли, это капля в море и никак не отразится на воспроизводстве этой рыбы, но воображение оказывается сильнее моего разума. Тяжелый труд в холоде и сырости, однообразное питание, состоящее из одной только жареной, вареной и печеной красной рыбы, а также безнадежно подчиненное положение под властью этих русских сковали во мне все мыслительные процессы, превратив мое тело в автомат для чистки рыбы.

Словом, сильнейший приступ осознания своего одиночества и униженности вновь заставил меня упасть в темную пучину тоски. Сила несокрушимых обстоятельств, отсутствие надежды и внутренние противоречия давили на меня и прогибали мою волю, и они же будили в душе смутное желание кому-то довериться, поплакаться на свою горькую долю… Что это? Ведь так не должно быть со мной. Такое желание – удел бестолковых клуш, алчущих «сильного мужского плеча»… Это сводит меня с ума одиночество и непонимание со стороны общества, среди которого я вынуждена находиться. Вот бы у меня завелся Друг… Или просто тот, кто выслушает меня, пожалеет… Тьфу ты, что это опять за сопли? Да неужели это мои собственные мысли? Не стыдно ли феминистке рассуждать подобным образом? Наверное, стыдно, но я ничего не могу с собой поделать. И вообще, если задуматься, то был ли у меня вообще когда-либо настоящий друг? Ну, я имею в виду – тот, кому можно доверить самые сокровенные мысли и сомнения, кто всегда поймет и утешит… Увы, задав себе этот вопрос, я с горечью ответила, что нет, мне не посчастливилось иметь такого друга. Были приятельницы, коллеги, соратницы, но ощущать на своем плече руку сочувствия, понимания и поддержки мне не доводилось. Но почему, почему я не страдала от этого так, как страдаю сейчас? Собственно, в Европе дружба не входила в разряд главных ценностей. Такой необходимости не было. Там каждый был сам по себе, наши интересы защищало государство, мы пребывали в достатке, неге и довольстве, и такая роскошь, как человеческая дружба, просто ушла на задворки общества за ненужностью. Исподволь в нас культивировалось мнение, что мы сильные и самодостаточные, и что показывать свою слабость – дурной тон. Но вот в этом обществе, в котором я живу сейчас – примитивном и бесхитростном по своей сути – потребность в близкой душе настойчиво сверлит мой разум, одновременно наполняя его отчаянием, ибо среди тех людей, что окружают меня (неважно, хорошие они или плохие) нет того, кто мог бы заполнить зияющую нишу в моей душе… Я знаю это точно. И оттого так серо и уныло выглядит для меня действительность, оттого грызет меня мучительная тоска и так отчетливо рвется наружу все то, что я так успешно глушила в себе долгие годы – все мои внутренние драмы и давно побежденные комплексы, все страхи и сомнения… Все это восстает из небытия и обретает очертания – словно убитые демоны воскресли и идут в атаку на мою несчастную душу…

И вот вчера ночью, когда мне привычно не спалось, я вышла на улицу. Я часто совершала небольшие ночные прогулки – они немного облегчали мое состояние, вне зависимости оттого, какая на дворе погода. Вчера к вечеру развиднелось и я смотрела на огромные пушистые звезды в бархатно-черном небе и старалась ни о чем не думать, а только лишь наслаждаться красотой и величием этой первозданной природы. Несмотря на ясную погоду, было очень холодно, в лужах нежно похрустывал ледок, и я накинула на плечи предусмотрительно взятую с собой самодельную куртку, сшитую из оленьей шкуры. Очень толстая, грубая и тяжелая, но очень хорошая защита от холода. Звездное небо над головой навевало мысли о вечности… Оно действительно умиротворяло. Но я знала, что завтра, при свете дна, тоска и беспокойство вновь оживут в моей душе.

Я присела на бревно, заменяющее нам скамейку. Идти в выделенную нам комнату на первом этаже Большого дома не хотелось. Все мои соседки-француженки спали, утомленные дневными хлопотами. Разумеется, за исключением Патриции, считавшейся замужней женщиной и жившей с Роландом вдвоем в такой же комнате, какая нам была выделена на пятнадцать человек с нарами в четыре яруса. Еще один способ подстрекнуть нас к предписанной гендерной роли – мол, делайте как вам скажут, и у вас на двоих с вашим мужчиной будет прекрасная отдельная комната.

Но так или иначе, никому до меня не было дела, и можно было позволить себе роскошь побыть самой собой… Это значило – отдаться чувствам. Выразить их сполна сейчас, без свидетелей – и завтрашний деть будет немного легче…

Я сидела на бревне и из моих глаз катились слезы. Я исступленно, с полной отдачей и наслаждением жалела себя. Я оплакивала свою судьбу, свои надежды, свое будущее – этот безмолвный плач был торжественным гимном моему одиночеству – и постепенно словно тяжесть спадала с моих плеч. Я заставляла себя думать, что эти звезды сочувствуют мне и обещают облегчение моей участи…

И вот, в разгар этой моей странной медитации я почувствовала тепло около своих ног. Уютное, скользящее, живое тепло; я с изумлением посмотрела вниз и увидела маленькое существо… Котенок! Обыкновенный серо-полосатый малыш, месяцев, пожалуй, двух от роду; он терся о мои ноги и издавал удивительно громкие вибрации – ах да, это он мурлыкал…

Я никогда не держала кошек. Я знала, что от кошек бывает вонь и грязь, и за ними нужен уход. А еще они могут испортить дорогую мебель… Так говорила моя мама, когда я, будучи четырехлетним несмышленышем, просила ее купить котенка. Став взрослой, я уже не хотела заводить никаких животных – отчасти потому, что аргументы мамы теперь казались мне убедительными, а отчасти потому, что просто была уже равнодушна к братьям нашим меньшим – меня занимали совсем другие интересы.

Но этот котенок, который так неожиданно пришел ко мне, словно почувствовал, как сильно я нуждаюсь в кусочке тепла… Я вдруг ощутила такую любовь к этому маленькому существу, что она захватила меня целиком; я задыхалась от не изведанных ранее чувств, казалось, вся моя тоска и депрессия моментально растворились от появления этого серого малыша… И я наклонилась и взяла его на руки – бережно, как собственную душу – и он, обрадовавшись, замурлыкал еще громче и стал тереться о мою руку. И я гладила его, и эмоции просто потрясали меня – казалось, я нашла что-то давно потерянное и забытое, чего мне не хватало всю жизнь… Я что-то ласковое бормотала ему на ушко, я рассказывала котенку о себе – и он утешал меня, да-да, от него шла такая огромная энергия любви, что я просто физически ощущала ее – я напитывалась ею, обретая спокойствие, уверенность и силу; я знала, что этот малыш не зря пришел ко мне, что он – именно тот, кого я так ждала – мой Друг, тот, кто поможет мне примириться с обстоятельствами и самой собой, кто подарит мне радость и избавит от одиночества…

10 ноября 1-го года Миссии, Пятница, два часа дня. река Адур, коч «Отважный».

Сергей Петрович после длительных размышлений наконец-то утвердился во мнении, что это как раз то место, которое им было нужно.

– Причаливаем, – сказал он Сергею-младшему, – но будьте осторожны. Не нравится мне все это. Явно же костры и очаги горят, но никого не видать. Спрятались, что ли?

Алохэ-Анна демонстративно шумно втянула холодный сырой воздух своим широким носом и улыбнулась, показав крепкие белые зубы.

– Они нас бояться, эти глупые уехэ, – сказала она, – им страшно, мы делать ням-ням.

– Никаких ням-нямов, – строго ответил Петрович, – все должно быть строго в рамках наших правил. Кстати, Аннушка, кто такие эти уехэ и почему они глупые?

Алохэ-Анна сделала назидательный вид, будто готовилась разъяснять прописные истины несмышленому малышу.

– Уехэ жить горы, – сказала она, надувая щеки и изображая из себя что-то медведеобразное, – уехэ толстый, уехэ медленный, уехэ думать долго-долго…

– Да-да, – закивала вторая полуафриканская жена Сергея Петровича Ваулэ-Валя, – уехэ, он такой – толстый, сильный, но очень глупый-глупый.

По всем приметам и описаниям Алохэ-Анны и ее товарок выходило, что в этом поселении жили неандердальцы. Кстати, интересно, как полуафриканки об этом узнали, не увидев тут ни одного человека?

– Петрович, – ответила на прямо заданный вопрос Алохэ-Анна, – уехэ – это не человек. Уехэ это уехэ. Только уехэ жить яма, как ужасный-косматый, который его брат. Уехэ не уметь делать дом из палка, ветка и шкура. Уехэ рыть яма, класть сверху палка, ветка, листья и насыпать земля. Уехэ глупый.

Сергей Петрович подумал, что, должно быть, это адский труд вырыть землянку не имея никаких инструментов, кроме деревянных палок-копалок. И на каменную соль неандертальцы, скорее всего, наткнулись случайно, копая землю по своей надобности. В свое время, когда Сергей Петрович готовился к этой экспедиции, то пытался отыскать в интернете хотя бы приблизительное описание соляного месторождения в Юре (Юрте), но в русскоязычном сегменте находил только роскошное индейское жилище фигвам, а французским, чтобы обратиться к первоисточникам, он не владел. В любом случае, это значило, что в наше время сколь-нибудь значимой добычи соли в этих местах не ведется, а также то, что какие-либо солевые пещеры в качестве объектов международного туризма в соответствующих справочниках не фигурируют.

Еще он помнил момент из романов Дюма о временах трех мушкетеров, что тогда своя, отечественная соль во Франции была крупной, грязной и дорогой, а контрабандная из Испании – мелкой, чистой и дешевой. И эта соль могла поступать только отсюда, с юга Франции, потому что главный соленосный регион – Лотарингия – вошел в состав французского королевства только спустя сто пятьдесят лет после того периода истории, в котором жили герои Дюма.

Пока Петрович размышлял на эти темы, все больше убеждая себя в том, что нашел то место, которое должен был найти, коч аккуратно ткнулся в берег, круто поднимающийся к пригорку, на котором и располагалось поселение этих уехэ. Полуафриканки спустили на берег сходни, и Сергей-младший первым сошел на берег с «Сайгой» наперевес и Майгой, бегущей по правому боку. В последнее время, оставаясь преданной Сергею Петровичу, у которого совсем не было времени ходить на охоту, часть своей благосклонности эта сука карельской лайки переключила на Сергея-младшего, который регулярно баловал ее любимыми забавами. Понюхав воздух, Майга снизу вверх посмотрела на Сергея-младшего, как бы говоря, что опасности нет и нервничать не из-за чего, затем она села на задницу и принялась преспокойненько чухаться как ни в чем не бывало. Следом за Сергеем-младшим на берег сбежали Алохэ-Анна и Куирэ-Кира, которые забили в песчаный берег по заточенному колу, намотав на него швартовы, а уже следом за ними на берег сошел и капитан «Отважного».

Оказавшись на берегу, Сергей Петрович еще раз окинул взглядом окрестности. Да, и весьма характерный поворот реки тоже на месте, и небольшой ручей-приток, впадающий в Адур чуть выше селения, тоже имеет место быть. Дальше поселения поросший лесом берег вздувался крутыми, поросшими лесом холмами, и где-то именно там, среди этих холмов, и располагается искомая соляная шахта. Теперь надо было решать, кто пойдет обследовать селение и тропы, ведущие от него вглубь холма, а кто останется охранять коч, ибо если местных уехэ не видно, то это не значит, что их тут нет. А раз настроены они недружелюбно, то стоит ожидать от них всяких пакостей. Хорошие люди от гостей, которые им еще не сделали ничего плохого, не прячутся.

По всему выходило, что оставаться надо Сергею-младшему и его женам, а все остальные, включая девочек-подростков и Дару-переводчицу, идут в поход. Кислая физиономия Сергея-младшего и радостные лица девочек-полуафриканок были ответом на это решение. Но по-иному поступить было нельзя. Кому-то из двоих мужчин следовало обязательно остаться на борту, и это мог быть только Сергей-младший, потому что с самостоятельной разведкой поселения местных аборигенов он бы не справился. На какое-то время Сергей Петрович пожалел, что с ними нет Андрея Викторовича, ведь такие вещи как раз соответствовали его специальности, но ведь кто-то должен был оставаться в Большом Доме, для того чтобы в племени Огня все шестеренки продолжали крутиться в правильном направлении.

Итак, минут через пятнадцать разведывательный отряд спустился с борта «Отважного» и начал подниматься к поселению уехэ по чуть заметной тропинке, ведущей наискось по береговому склону; на глаз оно располагалось на высоте семи-восьми метров, то есть примерно как третий этаж. Очевидно, этого было достаточно, чтобы землянки каждый год не заливало весенними разливами Адура. Кроме того, устроить поселение не представлялось возможным, так как склон там был еще слишком крут.

Поднявшись наверх и осмотрев поселение, Сергей Петрович понял, что действительность оказалась не настолько примитивной, как он предполагал со слов полуафриканок. Землянки уехэ выглядели похожими на закопанные в землю шалаши-вигвамы, по крайне мере бросалась в глаза купольная конструкция перекрытия, из-за веса земли подпираемая не шестами, а вполне-таки серьезными сосновыми бревнышками. При более внимательном взгляде выяснилось, что бревна, как и другие деревянные части землянок – не срубленные, а подточенные и обломленные, что говорило о дефиците инструментария и огромной физической силе тех, кто жил в этом поселении. Версия о неандертальцах становилась все более и более очевидной.

Но при этом Сергею Петровичу было ясно, что это конкретное поселение вымирало. Из пяти жилых землянок, отличавшихся от кладовок наличием застеленных шкурами земляных нар-лежанок, обитаемой была только одна, и жило в ней не больше шестерых особей. Остальные землянки имели вид заброшенного и разрушающегося жилья, а запасов в кладовках было едва ли достаточно для того, чтобы зиму пережили даже три-четыре обычных человека, а не пять-шесть неандертальцев. Возможно, в Адур чуть позже тоже зайдет лосось, и местные будут его ловить, а возможно, не зайдет, и тогда они умрут. Если верить археологам, то как раз в это время последние неандертальцы отступали за Пиренеи, освобождая Европу для своих более продвинутых и развитых двоюродных братьев.

Еще в обитаемой землянке обнаружился большой кусок каменной соли, которую местные, видимо, скоблили камнем для того, чтобы получить соляную крошку. После осмотра селения перед Сергеем Петровичем встали еще две задачи. Первая – найти место, где была добыта эта соль. Вторая – найти местных и понять, как им можно помочь. Шуточки Алохэ-Анны про ням-ням можно смело отбрасывать в сторону. Неандертальцы эти уехэ или нет, но они явно напуганы и нуждаются в помощи, а мимо такого случая Сергей Петрович в силу своей натуры пройти не мог. Шаман он или не шаман.

Тропу к соляному руднику – или, точнее, к вырытой в крутом склоне холма норе, исполняющей его роль – удалось отыскать быстро, потому что она была достаточно хорошо утоптана, а также потому, что именно по этой тропе Сергея Петровича потянула вперед Майга. Идти по негустому сосновому лесу было недалеко, метров шестьсот, после чего тропа уперлась в небольшую пещеру, вырытую в крутом склоне, с высотой свода около полутора метров. В этой примитивной шахте, идущей под наклоном вниз, не имелось никакого крепежа, что в любой момент грозило обвалом. Впрочем, когда Сергей Петрович посветил внутрь фонарем, то понял, что эта дыра не была и особо глубокой – метров через восемь-десять она утыкалась в серо-рыжий соляной пласт, поблескивающий изломами кубических кристаллов галита.

Вот она, поваренная соль – приходи и бери. Но для того чтобы взять, надо еще постараться. Во-первых – в этой шахте требовалось организовать какую-никакую крепь, поскольку Сергей Петрович самоубийцей отнюдь не был. Во-вторых – для того, чтобы подключить перфоратор сюда от «Отважного» было необходимо протянуть кабель, которого было не более пятисот метров «шестерки» и столько же «полторашки». В принципе, даже к «полторашке», которая у Сергея Петровича была двумя бухтами по двести пятьдесят метров, можно было без всякого риска одновременно подключить по два перфоратора или одну цепную пилу. При этом от стоянки «Отважного» расстояние составляло меньше семисот пятидесяти метров, а лес, из подлеска которого предполагалось нарезать крепежный материал, находился совсем рядом, так что технически вопрос разработки этой шахты и заполнения трюма «Отважного» солью до предельной нагрузки был решаемым.

Но прежде чем приступать к работе, требовалось найти хозяев этой «копанки» и спросить их разрешения на ее разработку. Сергею Петровичу было очевидно, что эти люди еще совсем недавно были здесь, топили очаги и лазили в шахту за солью, и только приближение «Отважного» согнало их с мест, заставив спрятаться. Вопрос о том, почему уехэ такие пугливые (раз уж ведут меновую торговлю этой солью с населением всего региона) пока можно было оставить открытым. Если они прячутся от любых незнакомцев, значит, тому есть причина. Но от Сергея Петровича уехэ прятаться не надо – он их не обидит.

Майга взяла след почти сразу, и, как реактивная, потащила за собой хозяина по узкой малозаметной тропке, ведущей вдоль довольно крутого склона холма. Хозяева этого места прятались совсем недалеко, втихаря наблюдая за незваными гостями. Об этом Сергею Петровичу сказали испуганные вскрики в кустах чуть поодаль и шум, какой обычно издают несколько человек, в панике продирающиеся сквозь кусты. Петровичу почему-то вспомнился эпизод из мультфильма про Простоквашино, где пес Шарик полдня бегал за зайцем с фоторужьем, чтобы сфотографировать, а потом должен будет бегать еще полдня, чтобы отдать фотографии. В принципе, если это неандертальцы со своими короткими ногами и большой массой тела, то их сумеют догнать не только Алохэ-Анна и ее быстроногие товарки, но и сам Сергей Петрович, в последнее время набравший неплохую физическую форму.

Но, догоняя убегающих, главное не загнать их в угол, потому что, загнанные в угол, они могут кинуться на своих преследователей, и тогда обязательно получится очень нехорошо. Пугливые уехэ продолжали убегать, несмотря на крики Дары, которая на торговом языке, местном лингва-франко, призывала их остановиться и вступить в переговоры. Все было тщетно ровно до тех пор, пока впереди не раздался отчаянный крик и шум катящегося через кусты вниз по склону тяжелого человеческого тела.

Сбавив ход, Петрович осторожно прошел до того места, где уехэ сорвался с тропы, и посмотрел вниз. А там, внизу, метрах в шести ниже по склону, запутавшись в ветках кустов, лежало массивное тело юного неандертальца, точнее неандерталки, потому что выпирающие вперед из под меховой накидки-пончо заостренные груди яснее ясного выдавали принадлежность этого тела к женскому полу. Коротко выматерившись, Сергей Петрович отдал поводок Майги Алохэ-Анне и принялся осторожно спускаться вниз по склону, стараясь не повторить такого же головокружительного полета.

Остальные убегающие тоже остановились сразу за ближайшими вечнозелеными можжевеловыми кустами, и теперь оттуда раздавались такие звуки, будто там пыхтела парочка паровозов, а через завесу покрытых хвоей веток блестели их глаза, настороженно наблюдающие за тем, что дальше будет делать Сергей Петрович, спускающийся в данный момент к их сорвавшейся со склона подруге. А Сергей Петрович видел, что сорвавшаяся со склона женская особь хомо неандерталенсис жива, и всего лишь находится без сознания оттого, что несколько раз неплохо приложилась о землю головой. Но череп у неандертальцев крепкий, так что пережить это приключение молодая неандерталка вполне способна. Правда, неестественно изломанная в предплечье левая рука и подвернутая правая босая ступня, из-за которой, скорее всего, и началось то злосчастное падение, говорили о том, что невольная жертва Сергея Петровича все же не избежала серьезных телесных повреждений.

И как ее, такую здоровую, вытаскивать наверх и приводить в чувство, ведь очнувшись, она может начать бушевать, и тогда мало не покажется никому. А вытаскивать ее надо, потому что левая рука нуждается в наложении шины или лучше настоящего лубка, а подвернутая нога – в тщательном бинтовании. Кстати, Сергей Петрович был абсолютно уверен, что остальные пыхтящие в кустах неандертальцы на него не кинутся, потому что, если бы они хотели это сделать, то давно бы сделали. Кстати, было совершенно непонятно, есть ли смысл вытаскивать наверх это бесчувственное тело, ибо тропа там настолько узка, что даже здоровый человек удерживается на ней с трудом. В принципе, лучше всего было бы спустить неандерталку вниз, где под кустами, метрах в пяти имеет место такой симпатичный и вполне ровный уступ. Приняв решение, Сергей Петрович окликнул Алохэ-Анну и начал отдавать распоряжения о том, что требуется сделать для того, чтобы безопасно спустить несчастную.

И хоть молодая неандерталка была на голову ниже Петровича, но весила она никак не меньше ста килограмм, и три молодые крепкие полуафриканки, которые не жаловались на отсутствие физической силы, с большим трудом смогли спустить со склона бесчувственное тело. Тем временем Сергей Петрович настороженно наблюдал за тем, как прячущиеся в зарослях можжевельника никуда не убегают, а вместо того настороженно смотрят, как Алохэ-Анна, Ваулэ-Валя и Оритэ-Оля, сами едва удерживаясь на ногах, тащат на небольшую полянку бесчувственную тушу их соплеменницы. При этом Дара продолжала выкрикивать на торговом языке слова о том, что никто никому не хочет зла, а все хотят только дружбы и справедливого торгового обмена.

Наконец тем, кто прятался в можжевеловых кустах, стало ясно, что молодой неандерталке, вместо того чтобы тюкнуть ее дубиной по голове, вспороть живот и начать есть еще горячую сырую печень, перевязывают вывихнутую ступню и готовятся наложить лубок на сломанную руку. Не врет, значит, та рыжая с курносым носом пимпочкой, которая кричит о дружбе, сотрудничестве и выгодной торговле. Ветви можжевельника раздвинулись и на верхнюю тропу вышли еще три взрослые женщины-неандерталки и четверо детей – один мальчик лет десяти-двенадцати, почти неотличимая от него девочка-ровесница чуть ниже ростом и двое девочек помладше, лет пяти-шести. Еще один малыш двух-трех лет от роду, пока непонятно какого пола, сидел на руках у своей матери. И все – никаких мужчин в данном клане, состоявших всего из трех семей, и в помине не наблюдалось.

Неудивительно, что такой немногочисленный и лишенный мужчин клан при виде хоть каких-то незнакомцев тут же бежал прятаться в кусты. После коротких переговоров старшая женщина неандерталка по имени Ла, которая немного владела торговым языком длинноногих, поведала Даре, а через нее и Сергею Петровичу, что этот год для клана Землеройки был крайне неудачным. Ее собственный мужчина, неуклюжий увалень, такой же, как и его дочь, еще весной скатился со скалы во время охоты и свернул себе шею. Другой мужчина и мальчик-подросток летом оказались засыпаны в шахте обвалом. Их откопали, но они были уже мертвыми. Потом пришли те, кто меняет соль на разные нужные вещи – они увидели, что в клане больше нет ни одного взрослого мужчины, и тогда они забрали всю соль, ничего не дав взамен, потому что женщины для них были все равно что никто.

– Если мы оставить их здесь, то зимой они умереть, как мы тогда умереть на том берегу, – стараясь казаться равнодушной, произнесла Дара. – Нет мужчина, нет охота, нет еда и нет защита. Нет и добрый Петрович, который плыть мимо и брать несчастный в новую жизнь.

– Хорошо, – сказал Петрович, – мы возьмем их в новую жизнь, это без сомнений. Как-нибудь уместимся, не впервой. Но сейчас нас интересует возможность поковыряться в их соляной шахте и добыть там столько соли, сколько нам надо.

Услышав о том, что им предлагают вступить в сильное и большое племя, в котором они будут равными из равных, предводительница неандертальского клана Землеройки и по совместительству Мудрая женщина по имени Ла сразу же согласилась. Также она согласилась на то, чтобы помочь длинноногим людям в добыче соли, тем более что они собираются это делать каким-то новым и почти безопасным способом. А пока эта Ла с интересом наблюдала за тем, как Сергей Петрович накладывает шину на руку девушке, которую, как оказалось, звали Дуп – за способность влипать в разные незапланированные приключения, сопровождаемые падениями и ударами.

15 ноября 1-го года Миссии, Среда, около Полудня. Дом на Холме.

Ольга Слепцова.

Это был день, когда из плавания к далекой реке Адур вернулся Сергей Петрович на коче «Отважный», а с ним и прочие наши аргонавты, ибо соль сейчас для племени Огня была поважнее какого-то Золотого Руна. Все мы тут убедились, что без золота и сопутствующей роскоши, синонимом которой оно является, прожить можно, а вот без соли нет. Тот же самый лосось без соли – это такая гадость, есть которую можно только от сильного голода и то, что мы сейчас потрошим, чистим и сушим в сушилке для дерева, на самом деле перед употреблением лучше всего будет вымочить в рассоле. Соответственно, из-за нехватки соли возникла проблема с консервированием икры. То есть без соли икру можно либо есть в свежем виде, либо выбросить, сушке она не поддается, уксуса для маринования у нас тоже нет, и пока не предвидится. Получить этот ингредиент в товарных количествах «хоть залейся» вожди обещали только на следующий год, в качестве побочного продукта после постройки специальных печей для пережога древесины на древесный уголь, необходимый для создания в племени собственной черной металлургии.

И вот, когда от рыбаков, тягающих на Гаронне сеть с лососем, прибежала быстроногая девочка по имени Сали и закричала, что вниз по течению виден одинокий парус, всех в племени Огня охватила бурное ликование и искренняя радость. Сергея Петровича тут любят и уважают, даже наши французы, и все надеялись, что он вернется благополучно и привезет то, что обещал. Соль – это такая местная валюта, за которую можно выменять все что угодно. И необработанные шкуры, и кремневые желваки для изготовления инструментов, и даже редкие бусины янтаря и красивые ракушки, которые идут на изготовление женских украшений. Немедленно по получении известия о приближении коча все работы были заброшены и, оставив инструмент и недочищенную рыбу на разделочных столах, народ дружно побежал на берег приветствовать своего вождя и учителя. Побежала и я вместе со всей нашей французской бригадой. На месте осталась одна лишь мадмуазель Люси, демонстративно усевшаяся на скамейку для отдыха, установленную под стеной казармы. При этом она заявила, что категорически не желает срываться с места ради прибытия каких-то русских варваров, которые управляют дикарями.

А ведь это камень и в мой огород, потому что я давно перестала видеть в Ланях и полуафриканках дикарей каменного века, а вижу в них надежных друзей, на чью помощь и поддержку могу опереться. И так же думают и большинство из наших французов, вместе со мной попавших в это созданное моими соотечественниками общество, игнорирующее различия во внешности и ценящее людей только за их умения и душевные достоинства. За то время, пока Сергей Петрович и его команда мореходов отсутствовали, я довольно близко сошлась с его семьей, в первую очередь с Лялей и Фэрой. Мы даже вместе ходили в баню и делились нашими мелкими сугубо женскими секретами. При этом психологически обе этих женщины показались мне значительно старше своего биологического возраста. Именно психологически, потому что внешние данные у обеих были выше всяких похвал.

Ляля, которая оказалась моложе меня на шесть лет и была сверстницей нашим старшим ученицам, на самом деле рассуждала как взрослая хорошо пожившая женщина, родившая и воспитывающая ребенка, а то и двух. Правда, у первой и любимой жены Сергея Петровича и в самом деле уже рос небольшой животик; фактически все равно она была рано повзрослевшим ребенком, вынужденным бежать в каменный век от неустроенности цивилизованной жизни. Что касается Фэры, которая была старше меня всего на три-четыре года, то за свою короткую жизнь она уже успела выйти замуж, родить пятерых детей, из которых двое умерли в младенчестве, а тринадцатилетний старший сын, первенец, погиб этим летом при нападении на клан Лани людоедов. Потом Фэра успела побыть вдовой и мудрой женщиной (то есть шаманкой-знахаркой), вместе с двумя дочерьми суметь сбежать при нападении людоедов, потом снова выйти замуж и прожить четыре с половиной месяца в качестве супруги шамана Петровича и первой помощницы Марины Витальевны. Весьма бурная, я бы сказала, карьера, которой иным другим хватило бы на две-три жизни.

При этом в отношении Ляли и Сергея Петровича к другим членам их семьи не было обычной европейской толерантности, которая подразумевает некую ущербность человека иной нации, цвета кожи или религии, и в силу того создание для него особо привилегированных условий, якобы компенсирующих его врожденные недостатки. Ляля и Сергей Петрович и в самом деле видели в Фэре, Илин, Мани, Алохэ-Анне, Ваулэ-Вале и Оритэ-Оле таких же людей, как и они сами, кроме разве что уровня образования и культуры. Но Сергей Петрович считает, что это-то как раз дело наживное, и изо всех сил работает над повышением этого уровня, и я с ним в принципе согласна. Если сравнить Ланей и только что попавших в племя диких «волчиц», то это небо и земля. Не знаю, смогла бы я так со своим педагогическим образованием, а ведь Сергей Петрович – всего лишь учитель трудового воспитания, а по основной профессии мастер на стройке. Я в полном восхищении.

Кстати, именно Ляля первой предложила мне стать членом их тесного бабского коллектива, то есть стать Сергею Петровичу восьмой женой. Сказано это было как бы в шутку, но сразу было понятно, что в этой шутке есть доля шутки, а все остальное серьезно донельзя. При этом Фэра поддержала Лялю, а две другие жены Петровича из клана Лани утвердительно закивали головами, будто китайские болванчики. Услышав это предложение, я призадумалась.

Вообще-то я совсем не спешила замуж, мол, еще успеется, однако не могла не осознавать, что замужество – это здесь и социальный лифт, и удостоверение о полной зрелости, и признание полноценным членом племени. Одним словом, пока мы новички, то на мой холостой статус смотрят сквозь пальцы, но пройдет совсем немного времени, и на меня тут начнут показывать пальцами как на полоумную, примерно также, как сейчас показывают на мадмуазель Люси.

С другой стороны, а за кого тут выходить замуж? Парней моего возраста или постарше нет и не предвидится, а Валерка, Серега и Гуг слишком уж молоды для такой девушки как я. Особенно Гуг – иметь его в любовниках я бы еще согласилась, а вот жить с ним уже нет. Так быть может, Сергей Петрович – это и в самом деле не самый худший вариант; по крайней мере, с его женами я уже подружилась и надеюсь, что семейная жизнь не будет для меня слишком тяжкой.

Я пообещала подумать и спросила, что неужели для таких вещей не требуется согласия самого мужчины, или оно совсем необязательно, если женщины сами договорились между собой.

– Да что ты, Ольга, – всплеснула руками Ляля, – сначала мы, девушки, договариваемся между собой, а только потом ставим в известность нашего дорогого мужа. Шучу, шучу. Прежде чем сделать какой-либо даме такое предложение, как тебе, мы присматриваемся к потенциальной кандидатке и к тому, как на нее смотрит наш дорогой муж. Если впечатление во всех смыслах положительное и у него, и у нас, то мы приступаем к переговорам с кандидаткой, и уже в случае ее согласия ставим в известность мужа, что наша семья снова готова расшириться, а если нет, то на нет и суда нет.

– Слушай, Ляль, – спросила я, – а зачем вся эта морока? Неужто Сергей Петрович такой ненасытный половой маньяк, что ему мало семерых жен, и понадобилась восьмая?

– Да нет, конечно, – махнула рукой Ляля, – какая уж там ненасытность. Просто с самого начала мы решили, что у нас не будет свободных художниц, перепрыгивающих из постели в постель, и что все девушки обязательно должны быть замужем. А поскольку сразу предполагалось, что после встречи с аборигенками женское население будет превалировать над мужским, то и нам, первым женам, придется смириться с многоженством в наших семьях. На самом деле все это очень неплохо получается, когда жены оказываются добрыми подружками, а муж ко всем ним относится с одинаковой теплотой и любовью.

Тогда в ответ на то заявление Ляли я только покачала головой и не сказала ни да, ни нет. Правда, некоторое время спустя начала присматриваться к семьям Основателей и сделала вывод, что если я не хочу остаться старой девой или второпях пойти замуж за какого-нибудь аборигена, то мне стоит принять это Лялино предложение, потому что с Лизой отношения у меня как-то не сложились, а при всем богатстве выбора других альтернатив для себя в племени Огня я не вижу, о чем я уже говорила.

Не стоит мне забывать и про новообретенных Волчиц. Когда Сергей Петрович начнет снимать с них карантинное табу, то от невест в племени Огня будет просто не протолкнуться. Думаю, что и Роланд с Патрицией недолго останутся парной семьей; подрастающие Лани, полуафриканки и даже юные Волчицы уже активно обхаживают мадам Патрицию на предмет подружиться и присоединиться. А Роланд, как всякий мужчина, готов к этому в любой момент.

Все это я передумала, пока ноги несли меня на берег Гаронны встречать корабль с моим будущим мужем и его полуафриканской половиной семьи. С первого же взгляда было видно, что «Отважный» сидит в воде очень глубоко. Он или гружен чем-то под самую палубу, или нахлебался воды во время шторма. Хотя последнее вряд ли – тогда были бы видны мечущиеся по палубе девки, выплескивающие воду из трюма, а ничего такого не наблюдается и в помине. Петрович, как и положено капитану, стоит за штурвалом, а вся остальная честная компания толпится на носу корабля и дружно машет встречающим, то есть нам.

По счастью, осенние дожди настолько наполнили Ближнюю водой, что Сергей Петрович на моторе сумел поднять его сразу до верхнего берегового лагеря и ткнуть носом в берег там же, откуда он и отплыл неделю назад. При этом нам всем пришлось бежать обратно вдоль берега, перекрикиваясь с прибывшими и узнавая, как прошло путешествие. Уж слишком велико было наше нетерпеливое любопытство. Как выяснилось, все у них прошло благополучно. Сергей Петрович не только нашел то место, где местные добывали каменную соль, но при помощи взятого с собой инструмента сумел укрепить шахту и наломать ее в таком количестве, что для того, чтобы взять с собой все добытое, пришлось выкидывать каменный балласт.

И еще одной новостью, которая сперва повергла меня в шок, а потом в неудержимый смех, было то, что наш шаман опять не удержался и подобрал брошенных котят, в роли которых на этот раз выступили остатки вымирающего неандертальского клана – несколько коренастых, мускулистых баб с ребятишками разного возраста. Я ничуть не сомневалась, что и этих женщин, пусть даже они и не совсем люди, наш женсовет отдаст замуж, потому что было в них нечто такое животно-магнетическое, из-за чего мужчины смотрели на неандерталок, как смотрят на самок капающие слюной самцы оленя в брачный сезон. Интересно, что по этому поводу скажет, или хотя бы подумает мадмуазель Люси, или, как ее называют здесь, просто Люська?

Тогда же и там же.

Люси д`Аркур – бывший педагог и пока еще убежденная радикальная феминистка

Настал тот день, когда Петрович со своей командой вернулся из похода за солью. Честно говоря, у меня не было даже малейшего сомнения, что это их предприятие закончится благополучно – такие уж они ушлые, эти русские; непостижимым образом им всегда удается успешно выпутаться из любых передряг, словно их поддерживает какая-то неведомая сила – то ли Бог, то ли Дьявол.

Все высыпали к реке, в радостном возбуждении наблюдая, как убогий кораблик вождя, горделиво расправив парус, приближается к берегу. Там присутствовали все, кроме меня – в отличие от дикарей, я никакого пиетета к вождю и его героическому путешествию не испытывала. Я продолжала сидеть на бревне, поглаживая Друга, свернувшегося калачиком у меня на коленях. Стала бы я еще его тревожить, да и чего ради? Обойдутся без моего присутствия.

Друг, недавно покормленный отборными кусочками рыбы, заботливо припасенными мной с утра, блаженно мурчал. Нам было хорошо. Пожалуй, так же хорошо я ощущала себя только в детстве, когда прижимала к груди любимого плюшевого медвежонка. Я с умилением смотрела на спящего серо-полосатика, и в душе моей ликующими струнами вибрировали нежность и блаженство. Наверное, впервые в жизни я столкнулась с такой искренней преданностью и любовью со стороны живого существа. Друг почти всегда был со мной, лишь изредка отлучаясь по самым неотложным делам. Когда, в свою очередь, мне надо было отлучаться, он жалобно мяукал и грустно смотрел на меня своими удивительными зелеными глазами, полными вселенских тайн. А потом он, не желая со мной расставаться, приспособился устраиваться на моей шее, на манер мехового воротника, который мне приходилось носить в то время как мои руки были чем-то заняты. Я осознавала, насколько эксцентрично выгляжу при этом, но мнение окружающих не могло заставить меня сбросить Друга. Я догадывалась, что в племени меня считают слегка чокнутой, но теперь, видя меня с котенком на шее и счастливой улыбкой на лице, и вовсе, наверное, решили, что у меня развилось явное психическое расстройство.

Но это было не так. Наоборот, мой ум теперь был намного более ясным, чем раньше, а депрессия растворилась без остатка. Какие-то смутно улавливаемые моим разумом перемены исподволь происходили в моей душе, и я им не противилась. Наличие Друга придало мне уверенности и спокойствия перед лицом неотвратимых обстоятельств, и теперь я относилась ко всему по большей части философски.

Несмотря на то, что в мои планы не входило идти на берег встречать Петровича, кое-что из происходящего там вызвало во мне на удивление жгучий интерес. Судя по доносящимся возгласам, из экспедиции привезли еще кого-то в пополнение нашего Клана. И эти «кто-то» – не совсем обычные.

Мне не хотелось тревожить Друга, поэтому, осторожно взяв его на руки (он даже не проснулся, только тихо мявкнул сквозь сон), я направилась к месту всеобщего столпотворения.

– Неандертальцы! Ух ты, это же неандертальцы! Точно они! Настоящие! – услышала я шепотки в толпе, произнесенные и по-русски, и по-французски.

Мой взгляд тут же остановился на группе необычно выглядящих людей, уже сошедших с корабля и теперь плотной кучкой робко топчущихся на берегу. Зрелище впечатляло, и меня захлестнули двоякие чувства. С одной стороны, осознание абсурдности происходящего с новой силой поднялось во мне, а с другой стороны, увидеть воочию настоящих, живых неандертальцев дано не каждому. А вот мне посчастливилось – и плевать на все остальное, все равно я ничего не смогу изменить; главное, что вот они, эти представители вымершей ветви человечества – стоят метрах в шести от меня, настороженно озираясь и время от времени издавая непривычные сипло-гортанные звуки. Всеобщее возбуждение передалось и мне, и я вместе со всеми принялась беззастенчиво разглядывать новоприбывших. Я никогда особо не увлекалась антропологией, но в памяти тут же всплыли реконструкции, виденные мной в европейских музеях. Изображенные на них якобы неандертальцы (исключительные уродцы) не имели ничего общего с теми существами, которых я в данный момент наблюдала. Мне вспомнилось, как один мой однокурсник – весьма неглупый молодой человек, отличавшийся нестандартным образом мышления (за что и не был особо любим обществом) – утверждал, что подобные реконструкции созданы с целью возвыситься над давно вымершими представителями человечества, понасмехаться над ними и их ущербностью – для того и представлены они по большей части такими нелепыми уродами, какими на самом деле не являлись. Я тогда отмахнулась от его слов, но сейчас вдруг отчетливо вспомнила свои ощущения рядом с подобными «реконструкциями» – гордость от того, что мы, современные люди европейского типа, такие красивые, умные и развитые, с большим потенциалом на будущее. А эти страшилища вымерли – и хорошо.

Как же звали того парня? Ах да – Андре. А ведь он ужасно нравился тогда мне, девятнадцатилетней, но его высказывания были порой столь радикальными, что мне пришлось признать наше с ним глубокое несходство…

А ведь он, Андре, был абсолютно прав. Я могла до бесконечности вглядываться в черты привезенных Петровичем неандертальцев, но не находила в их внешности даже оттенка той внешней ущербности, которую старался показать неизвестный художник ХХ века. Конечно, они выглядели очень необычно – но и только. Наверное, впечатление можно было сравнить с тем, что испытывает человек, увидевший впервые, скажем, африканца. К слову сказать, все трое взрослых особей были женщинами (да-да, я уже поняла, что тут мужчины отчего-то в дефиците); определить половую принадлежность детей я затруднялась. Все они были весьма коренастыми, с четко очерченными плотными мышцами. Туловище неандерталки напоминало бочонок, который держали коротковатые крепкие ноги. В целом – вполне себе человеческая фигура, просто более массивная, но не за счет жира, а в силу хорошо развитой мускулатуры. Разве что только голова на этой фигуре была посажена немного необычно – она вместе с шеей явно выдавалась вперед.

Лица этих женщин на первый взгляд казались одинаковыми – точно так же мы, европейцы, легко можем спутать одного азиата с другим. На самом деле, конечно, у них имелись индивидуальные различия, но сначала я отметила характерные черты, свойственные им всем – глубоко сидящие глаза, скошенный назад лоб, срезанный подбородок. Между прочим, они вовсе не обладали такими сросшимися кустистыми бровями, с которыми их обычно изображают на картинках. Обычные брови – просто неухоженные… Тьфу ты, это слово по отношению к ним не подходит. Просто брови – скажем так – в своем естественном виде…

Машинально я провела пальцем по собственным бровям. Как давно я не смотрелась в зеркало, не красила губы… Вообще я и раньше редко пользовалась декоративной косметикой. Ведь все эти ухищрения были придуманы женщинами в угоду мужчинам, чтобы им понравиться – и это один из самых стойких гендерных предрассудков. Я же считала, что необходимо просто выглядеть ухоженно.

Так вот, эти неандерталки, похоже, тоже придерживались такого же мнения, только на свой манер. Приглядевшись повнимательней, я увидела, что они все разные, начиная с прически. Одна даже была стриженой – ее волосы были обрезаны чуть ниже ушей в виде неровных, «рваных» кончиков. У второй пышные кудри были перехвачены на затылке чем-то вроде шнурка (отсюда было непонятно, чем именно), а третья носила нечто заплетенное и опускающееся до самых колен. Они различались также по росту, цвету волос, по разрезу глаз и форме рта. Их возраст было трудно определить из-за специфической внешности. Я мысленно окрестила их: Блондинка (стриженая, самая рослая из них, с малышом на руках), Синеглазка (та, что с собранными каштановыми волосами) и Рапунцель (обладательница темно-русой косы). Их тела были обернуты шкурами, также на разный манер (у Синеглазки наряд бы особенно кокетливым – с ее плеч свисали лапки какого-то неведомого зверька).

Они, эти трое, растерянно озирались по сторонам, и было видно, что все окружающее повергает их в самый настоящий шок. Дети испуганно жались к ним, нет-нет постреливая глазами в сторону наблюдателей. На руках у Блондинки хныкал ребенок, издавая несколько непривычные звуки. Малыш был завернут в шкуру, и лишь его ручки то и дело высовывались из этого свертка – при взгляде на эти тонкие ручки становилось понятно, что неандертальцы до приезда к нам переживали не самые лучшие времена.

И вдруг мной овладело неконтролируемое чувство гордости и сопричастности к чему-то важному и великому. Не пытаясь разобраться в причинах этого несвойственного мне чувства, я (пожалуй, первый раз в жизни) просто полностью отдалась ему – и воистину это было сродни пьянящему вину. Глядя на этих несчастных изможденных неандерталок, таких трогательных в своей необычности, я понимала, что отныне им не придется ни голодать, ни бояться, ни страдать. Здесь, у нас, к ним отнесутся со всей человечностью, со всем добром и заботой, на которую только способны члены нашего племени. Их примут как равных, и сделают это просто так, бескорыстно – по той лишь причине, что считают это правильным. А сколько таких обреченных на гибель спасли эти русские еще до нашей встречи? Все они теперь сыты, обуты, одеты и довольны жизнью. Глядя на них, становится понятно, что они совершенно счастливы. Так почему же я хочу подогнать окружающее под собственные представления о счастье?

Внезапно вся моя прежняя, до попадания, жизнь показалась мне серой, унылой и насквозь фальшивой. Даже я не была в той жизни самой собой – а ведь настоящая Люси д`Аркур – это не воинствующая феминистка, и не строгая преподавательница, а та девочка с плюшевым медвежонком в руках – наивная и смешная, которая любит малышей и животных, жалеет бездомных бродяг, а по ночам втайне разговаривает с Богом, прося у него счастья для всех людей…

К моим глазам подступили слезы. Мне было жаль ту маленькую девочку, которая, ступив на путь взросления, поняла, что жизнь полна разочарований… И она постаралась спрятаться от них. Она надела маску, ожидая, что неузнанной ей будет легче жить. Действительно, разочарования и обиды стали обходить ее стороной. Она убеждала себя, что бесконечно счастлива. А потом, как это обычно и бывает, маска приросла к ее лицу, и маленькая девочка забыла, как она выглядит на самом деле. Но однажды она испытала просто неодолимое желание снять эту уже не нужную личину… Она не могла себя больше обманывать. Она хотела встретиться с реальностью лицом к лицу.

Наверное, я выглядела как настоящая сумасшедшая, но слезы градом катились из моих глаз – в тот момент я чувствовала, как что-то тяжелое и темное покидает мою душу, и это чувство приносило одновременно и боль, и облегчение…

Часть 12. Первобытная дипломатия

17 ноября 1-го года Миссии. Пятница. Место слияния Дордони и Гаронны.

Два дня назад, ретроспекция.

Появление в лагере представителей вымершего к нашему времени вида людей произвело фурор, затмив даже радость от того, что соль была успешно найдена и доставлена. Теперь неандертальцы топтались на берегу, имея напуганный и обескураженный вид. Они вздрагивали и стремились спрятаться друг за друга, когда внимание к их персонам становилось чересчур навязчивым. Для местных уехэ не являлись особой невидалью, поэтому они не проявляли к ним сильного интереса. Но вот остальные… В толпе наблюдающих присутствовали даже Ляля, Лиза и Катя, которые приглушенно ахали и шептались между собой. И если юные французы, воспитанные в традициях толерантности, старались не сильно демонстрировать свой интерес, то уж младшие русские дети со всей непосредственностью подходили к низкорослым коренастым людям довольно близко, пялились на них во все глаза и беззастенчиво обменивались мнениями.

– Какие они смешные и неуклюжие! – говорила маленькая Вероника, моргая синими глазищами, – даже на человеков не совсем похожи…

– Ага, – подтвердила Марина-младшая, – но они точно не обезьяны…

– Это люди, только они недавно из обезьян вышли, – высказал свою версию Антон-младший, подошедший послушать о чем говорят девочки, – нам об этом в школе рассказывали.

– Интересно, они умеют разговаривать? – спросила Вероника.

– Глупая! Если они люди – значит, умеют, – уверенно ответила Марина.

– А почему не разговаривают?

– Как это не разговаривают? Вон, слышишь: «умт, гык, выйх, арр»?

– Ну, какие же это слова… – с сомнением произнесла девочка, – человеки так не разговаривают…

– Ну, я думаю, они не такие умные, как мы, и язык поэтому у них такой простой, -предположила Марина.

После эти слов старшей подруги Вероника с чувством некоторого превосходства посмотрела на неандертальцев.

– Да нет, – авторитетно заявил Антон, – они пока просто не умеют по-нашему. Вот мои жены вначале тоже не умели, а теперь трещат так, что не остановишь.

– Да, ты же у нас женовладелец, – насмешливо протянула Марина и высунула язык, – б-е-е-е-е!

В это время к детям незаметно подошла Ольга Слепцова, слышавшая весь разговор.

– Так, девчонки-мальчишки… – сказала она, – я вам кое-что скажу, и прошу запомнить мои слова.

Дети притихли, готовясь внимательно слушать.

– Это, конечно же, люди, и называются они неандертальцами… – начала Ольга, – по научному – «хомо неандерталенсис».

– Да, точно – неандертальцы, я просто слово забыл! – воскликнул Антоша.

Девушка строго посмотрела на него.

– Перебивать старших некрасиво, – сказала она, и, после того, как мальчик пробормотал извинения, продолжила, – итак, эти люди, которых вы видите, ничем не хуже вас. И к обезьянам они не имеют никакого отношения. Да, они необычно выглядят, их язык достаточно примитивен, но это ни в коем случае не говорит о том, что они глупы. Просто их ум своеобразен. Для той ступени развития, на которой они сейчас находятся, их умственных способностей вполне достаточно. В чем-то они, возможно, даже превосходят нас. Посмотрите, как они развиты физически. Я думаю, в скором времени мы познакомимся с ними поближе и сможем убедиться, что они мало чем от нас отличаются.

Дети дружно закивали. В этот момент Вероника, указывая куда-то позади Ольги, вдруг воскликнула:

– Смотрите, тетя Люся плачет!

Все, включая французов, тут же прекратили гомонить и повернули головы туда, куда указывала девочка. Зрелище вызывало замешательство – настолько оно было необычным. Мадмуазель Люси стояла, застыв как изваяние, и сцепив руки. С ее плеча свисал полосатый кошачий хвост. А по щекам ее катились крупные слезы… ее лицо было покрыто красными пятнами, прядь волос упала на лоб, отчего вид ее стал трогательно-простецким. Похоже, она была глубоко погружена в свои внутренние переживания. Она ни на что не обращала внимания, и ее взгляд был прикован к кучке неандертальцев.

У большинства тех, кто в этот момент смотрел на мадмуазель Люси, шевельнулось в душе что-то неопределенно-щемящее с оттенком легкого стыда. Нет, она совсем не походила на сумасшедшую. Так выглядит человек, внезапно признавший свои заблуждения…

Это длилось лишь полминуты, а потом мадмуазель Люси перестала быть центром внимания – любопытствующие отвернулись от нее, подсознательно чувствуя, что так будет лучше. И лишь маленькая Вероника, исполненная сочувствия, направилась к ней. Ребенок не мог знать, что так расстроило тетю Люсю, но доброе сердце требовало незамедлительно ободрить и утешить человека.

Тем временем началась суета. Петрович отдавал какие-то распоряжения; женщины засновали, начав разгрузку судна, а Марина Витальевна занялась новоприбывшими. Она осмотрела раненую, затем сказала, чтобы готовили баню.

Неандертальцы на удивление покорно снесли процедуру мытья и санобработку, лишь их выразительные глаза сверкали испугом и удивлением. С раненой пришлось повозиться – мало того, что ей трудно было переставлять ноги, она наверняка испытывала нешуточную боль из-за перелома руки; впрочем, к ее чести, она не стонала и не подвывала, а лишь бледнела и слегка поскрипывала зубами, когда Марина Витальевна, уже после мытья, ощупывала ее предплечье, стараясь вправить перелом. Затем их, всех восьмерых, отвели в выделенную им комнату на первом этаже Большого Дома, оставив там осваиваться и привыкать к новому образу существования.

Но уже через полчаса взрослые неандерталки, за исключение травмированной, вышли из своей комнаты и прошли на кухню, после чего старшая женщина по имени Ла, владеющая языком «длинноногих» (то есть кроманьонцев юга Франции), через Ниту обратилась к Марине Витальевне с просьбой дать им… нет, не поесть, а возможность делать что-нибудь полезное, потому что они не могут сидеть сложа руки, когда остальные работают. А с их детьми, мол, способна посидеть и травмированная Дуп, одной руки для этого точно хватит.

Марина Витальевна с сомнением посмотрела на плотные мускулистые фигуры, едва прикрытые накидками из шкур, скрепленными между собой многочисленными сыромятными ремнями, про себя отметив, что всем женщинам и детям надо пошить такие же костюмы, какие носят в племени Лани. Какой бы у этих неандерталок ни был уровень иммунитета, такая легкая одежда в зимнее время наверняка вызывает у них частые простудные заболевания, являющиеся причиной повышенной смертности.

Что же касается работы, то путем несложных испытаний было установлено, что все, чем неандерталки способны заняться на кухне – это колоть и носить дрова, а также рубить на колоде мясо; и при этом надо следить, чтобы отлетевший после богатырского удара мосол не угодил кому-нибудь в лоб. То же самое и с дровами. Сила удара у неандертальцев совершенно не дозировалась, и когда они орудовали топором, становилось просто не по себе.

Впрочем, после обеда Андрей Викторович, узнав о их горячем желании работать, забрал их на берег Гаронны помогать тянуть сети. Там их замечательная сила была как раз к месту.

Утро. Берег Гаронны близ впадения в нее Ближней, там где племя Огня ловит рыбу.

Этот день не предвещал никаких происшествий. Шаман Петрович, стоя на берегу, задумчиво всматривался в белесоватую дымку, которой была подернута река. Чуть поодаль женщины из бывшего клана Волка дружно тянули из реки сеть, набитую лососем. От реки тянуло сыростью и холодом, резко пахло прелой травой и чем-то неуловимо-волнующим, свойственным глубокой осени. Громкие голоса работающих женщин наполняли Петровича чувством уверенности и удовлетворенности. В такие минуты он ни о чем не думал. Он просто отдыхал.

Внезапно состояние блаженной расслабленности было прервано каким-то движением на реке, выше по течению. Петрович, замерев, напряженно всматривался в мутную даль. Через минуту он убедился, что нет, ему не померещилось – по реке спускались плетеные из прутьев и обтянутые промасленными кожами пироги.

Конечно же, со стороны Дордони, на кожаных пирогах, мог приплыть только клан Северного Оленя, из которого происходила Фэра и вдовая, находящаяся на последних днях беременности, Акса. Все остальные кланы пользовались лодками, долблеными из цельного ствола дерева (желательно дуба), но там, на севере, на границе тундростепей где живут Северные Олени, нужных деревьев просто нет, вот они и выходят из положения как могут. Мысль Петровича энергично заработала, анализируя происходящее и пытаясь предугадать, чем чреват визит родственничков. «Похоже, начинается время большой политики…» – усмехнулся он про себя, наблюдая, как лодки неумолимо приближаются. Ему пришло на ум, что Акса была из семьи с более низким статусом, чем семья Фэры, и поэтому не могла играть никакой роли в первобытных политических раскладах. А вот Фэра могла.

Тем временем приближающиеся пироги заметили и остальные. Они показывали на них пальцами и обеспокоенно переговаривались.

Петрович, вздохнув, решил, что раз уж эти родственнички все-таки прибыли, то теперь будет необходимо провести с ними переговоры по поводу разработки находящегося в их владениях каолина для нужд Антона Игоревича и организации совместной зимней охоты в тундростепи, как того хотел Андрей Викторович.

Слияние Гаронны и Дордони, Клан Северного Оленя

Старший брат Фэры по имени Ксим, который действительно был вождем в клане Северного Оленя, был премного удивлен, когда, миновав стрелку при слиянии Дордони и Гаронны, увидел на противоположном берегу кучу непонятно чем занимающегося народа. Во всем клане Северного оленя людей было раза в два меньше, чем в этой толпе. Но удивляло не только это. Все там выглядело настолько странно, что вождь пришел в замешательство. Прочих членов клана также весьма взволновало увиденное, и теперь они обеспокоенно поглядывали на своего вождя, который, ничем не выдавая своих чувств, сурово молчал, всматриваясь в противоположный берег.

На этом месте никто раньше не жил из-за отсутствия пещер, более того, ни один клан никогда не ставил здесь временного лагеря, так как низкий и топкий болотистый берег затруднял постройку мостков, с которых охотники могли бы бить проходящую рыбу острогой. Но это племя, похоже, не смущали неудобства. Они как-то смогли обустроиться на этом месте, и, похоже, отнюдь не бедствовали. По мере приближения Ксим замечал все новые детали. Он напряженно вглядывался, пытаясь разобраться в том, что происходит, но увиденное лишь добавляло вопросов. Например, что это белеет там, за деревьями? Что-то большое, внушающее прямо-таки мистический трепет своими правильными формами. И откуда оно тут взялось? Еще год назад на этом месте ничего не было. Ага, а вот что-то знакомое, виденное не раз, только не здесь – это Ксим увидел вдоль берега чудовищный частокол из копий с насаженными на них человеческими головами. Много копий и много голов. Такое могло случиться, если вдруг повздорили два клана, решивших, что эта земля слишком тесна для них двоих, и победители, убив всех мужчин побежденного клана, бросили умирать их женщин на этом бесплодном берегу*.

Примечание автора: * в те времена, когда из-за неразвитости материальной культуры каждый человек с трудом обеспечивал себя самым насущным, рабство как таковое оказывалось экономически бессмысленным и обычно результатом межплеменных столкновений являлось либо полное изгнание побежденных с плодородных земель, либо их такое же полное истребление. Только в том случае, когда на новые земли уходили группы молодых и неженатых охотников, то девушек и молодых женщин побежденного племени оставляли в живых для того, чтобы в дальнейшем они рожали от победителей.

Вождь Северных Оленей думал. А члены его клана не сводили с него глаз, не смея беспокоить вопросами. Это был важный момент. Мозг вождя сверлила одна мысль – приближаться к этим странным людям или плыть дальше на свое место ловли лосося в нижнем течении. А люди на берегу, собравшиеся в две большие группы, вдруг дружно закричали и начали вытягивать из реки что-то очень тяжелое, требующее огромных усилий. Вскоре стало ясно – то, что они тянули из реки, битком набито отчаянно трепещущей живой рыбой. От удивления у вождя непроизвольно отвисла челюсть – той рыбы, которую эти люди достали из реки всего за один раз, было столько, сколько клан весь Северного Оленя острогами не набьет и за несколько дней.

Изумление столь явственно проступило на лице обычно невозмутимого вождя, что его люди вдруг возбужденно загомонили, обсуждая увиденное. А Ксим тем временем заметил такое, что долго не мог поверить собственным глазам; он протирал их и часто моргал, тряс головой, но видение никуда не исчезало – а значит, было не видением, а неоспоримым фактом. Уехэ! Среди этих людей были уехэ. Две коренастые и мускулистые женщины с плоскими лбами – они тоже вместе со всеми тянули из реки рыбу при помощи загадочного приспособления, разглядеть которого вождь пока не мог. Это было немыслимо. Уехэ считались как бы не совсем людьми. Да, с ними велся обмен, но чтобы считать этих толстых, медленных и глупых существ равными себе – такое никто не мог себе даже вообразить.

Вождь отмечал все новые и новые странности и несуразности, и это повергало его в состояние этакого абсолютного ничегонепонимания, что в свою очередь, заставляло ощущать тревогу и беспомощность.

Он увидел, что среди белокожих людей со светлыми или рыжеватыми волосами есть достаточное количество темнокожих коротко стриженных женщин, по слухам, обитающих где то далеко на юго-востоке. Кроме того, там были еще нескольких мужчин в странной, просто невообразимой одежде, какую никогда не носили члены кланов, живущих в долине Гаронны и Дордони. Вождь непроизвольно содрогнулся – очевидно, что именно эти мужчины (а сколько их там еще, страшно подумать) убили всех тех, чьи головы были насажены на копья, а остальных заставили ловить рыбу.

Берег Гаронны. Женщины бывшего клана Волка.

– Раз, два, взяли! Раз, два, взяли! – не понимая смысла слов, кричали женщины бывшего клана Волка, таща из реки тяжеленную сеть, битком набитую красной рыбой. Смысл этих слов знали разве что вожди и приставшие к ним в самом начале Лани и полуафриканки, но так, соединяя свои усилия, и в самом деле было легче выполнять трудную работу. И, несмотря на серую сумрачную погоду и тяжелую работу, настроение у «волчиц» было хорошим. Гибель собственного клана осталась для них в прошлом, как и мужчины, которые частенько поколачивали своих подруг, зачастую заставляя их и их детей ложиться спать голодными. В новом клане порядки были другие. Мужчин там было мало, и когда они хотели наказать провинившуюся женщину, они не били ее, а назначали на грязную и тяжелую работу. Но то, что в племени Огня считалось тяжелой и грязной работой, в бывшем клане Волка было обыденной жизнью, и эта обыденная жизнь еще сопровождалась пинками, затрещинами и окриками вечно недовольных мужчин. Теперь эти мужчины убиты, и мало кто пожалел об их смерти. И самое главное, в новом племени никому из них не приходилось ложиться спать голодными, а сытый желудок настраивал к тому, чтобы примириться с переменами и успешно влиться в новый образ жизни.

Тем более что ни один мужчина нового племени не звал их на свое ложе, не требовал зашить порванную одежду либо приготовить ему еду. Да и зачем?! Еду на всех в этом племени готовит специальный кухонный наряд под руководством Мудрой Женщины. Еды много, ее хватает на всех, и она сытная – и это все, что нужно о ней знать. Порванную одежду мужчинам чинят их жены, и что это за работа, когда на одного мужчину приходятся по пять-семь жен! Которые, кстати, с точки зрения женщин бывшего клана Волка, по большей части бездельничают самым возмутительным образом. Нет, на вылове лосося все члены племени работают одинаково. «Волчицы» тянут рыбу из реки сетями и грузят ее в транспортные корзины, которые полуафриканки потом тащат к разделочным столам, где уже Лани превращают их в филе, икру, кожу и потроха. Работы хватает всем, и работают тут, вставая при первых проблесках зари и ложась тогда, когда мрак вокруг рассеивают только специальные колдовские светильники шамана Петровича…

Безделье у женщин начинается потом, когда старожилки этого племени, вместо того чтобы ублажать своих мужчин, собираются в одной из верхних торцевых комнат и сидя со скрещенными ноги на теплом деревянном полу, рассказывают друг другу разные истории или поют длинные и непонятные песни. «Волчиц» на эти культурные посиделки пока не допускали, так как они находились под табу, и им это было обидно. Кроме того, они уже несколько раз слышали, что когда местные мужчины призывают своих женщин к себе на ложе, то это для них, женщин, не тяжкая неприятная обязанность, а великое и долгожданное удовольствие. А ведь еще есть «банья», которую мужчина и все его женщины посещают разом, и тогда начинается такое, что изнутри доносятся охи, ахи, стоны и крики, но в итоге оттуда выходят все вместе, раскрасневшиеся и довольные.

Вот эта-то тайна и вызывала самое большое любопытство среди женщин бывшего клана Волка, а также желание как можно скорее по-настоящему присоединиться к этому племени, чтобы на собственной шкуре испытать все преимущества членства в его рядах. Какой женщине не захочется, чтобы ее мужчина был не только хорошим добытчиком, но еще и хорошим ласковым мужем, а также добрым и заботливым отцом ее детям.

Слияние Гаронны и Дордони, Клан Северного Оленя

Вождь Ксим только собирался дать команду, чтобы все пять лодок клана Северного Оленя, уже дошедших до стрежня Гаронны, разворачивались вниз по течению, как вдруг народ на берегу замахал руками, приглашая приплывших пристать к берегу. И в центре всей этой суеты был как раз человек в странной одежде.

«Ну что же, – подумал Ксим, решив покориться судьбе, – если просят пристать, то лучше выполнить их просьбу. К тому же мне ужасно хочется узнать, каким образом эти люди так ловко тянут из воды рыбу…»

Приблизившись к берегу почти вплотную, чуть в стороне от того места, где удачливые рыбаки разбирали свой улов, Ксим наконец опознал в тех головах, что торчали на копьях, своих старых знакомых из клана Волков, которые несколько лет подряд обирали другие кланы поменьше во время большой охоты на лосося, отнимая у них значительную часть добычи.

«Видимо, – подумал вождь, – эти люди, которые умеют так хорошо ловить рыбу (и поэтому очень многочисленны и сильны), решили, что клан Волков проще перебить, чем делиться с ним своей добычей. Но как они это сделали – ведь, похоже, среди них очень мало мужчин, а большинство представляют бесполезные на войне и на охоте женщины. Да, с ними приятно проводить время вечером у костра, а еще они готовят еду, чинят порванную одежду и рожают охотникам сыновей, но на этом вся польза от женщин для клана Северного Оленя заканчивается. Удивительно, как этим людям удалось заставить целую стаю женщин выполнять какую-то общую осмысленную работу, и при этом не кричать на них…»

Перед тем как окончательно пристать к берегу, вождя Северных Оленей постигло еще одно потрясающее узнавание. Стоявшая рядом с этим мужчиной женщина была никто иная как его сестренка Фэра, которая была отдана две руки лет и еще один год назад замуж в клан Лани. Виделись они с тех пор очень редко, ибо Северные Олени обычно рыбачили ниже места слияния двух рек, а рыбачьи угодья Ланей, наоборот, находились выше этого места. Причем очень часто Лани проводили на реке все лето, не поднимаясь в более сухую холмистую местность, потому что для летнего пропитания им хватало и выловленной вершами рыбы, а мех у летних животных очень плохой, и ради одежды на них лучше охотиться поздней осенью и зимой, еще до начала весенней линьки.

Последний раз Ксим виделся с Фэрой три сезона назад, и тогда она уже была вдовой с двумя очаровательными девочками-близняшками на руках, и если бы на статус Мудрой Женщины, ей пришлось бы нелегко. И хоть Мудрых Женщин обычно второй раз не выдают замуж, но очевидно, что вожди Ланей пошли на этот шаг, чтобы как можно скорее избавиться от женщины, чей жизненный цикл вскоре должен был подойти к концу. Кстати, в новом клане она посвежела и помолодела, и сейчас выглядела намного лучше, чем три года назад. Очевидно, это действительно был очень зажиточный клан, позволяющий пожилым женщинам* вроде его сестры жить дольше, чем в других местах.

Примечание авторов: * Фэре всего двадцать семь лет. По нашим понятиям, она еще девушка, по представлениям людей каменного века уже почти старушка.

Ксим был искренне рад за сестру, которая рядом с новым мужчиной выглядела счастливой, но во всем этом оставалась какая-то загадка, которую он непременно должен был разгадать, а иначе какой же он вождь. Его острый взгляд нашел в толпе еще несколько человек, одетых также, как муж Фэры. Это был еще один человек средних лет, распоряжающийся рыбаками, и потому явно имеющий статус вождя, молодой человек, помогающий ему и такая же молодая женщина; и еще одна молодая женщина, с чуть заметным животом, командовавшая теми темнокожими, которые уносили наполненные рыбой корзины прочь от берега. Вождь лихорадочно соображал, как такое могло вообще быть – женщина, тем более беременная, отдающая распоряжения… Это был такой нонсенс, от которого у Ксима едва не разболелась голова. Кто допустил такое, чего не должно было быть никогда, и почему вожди этого клана (которых тут явно двое) не прекратят это безобразие самым решительным образом?

Но несмотря на свое смятение, вождь Ксим дураком отнюдь не был и понимал, что это в своем клане он вождь, а тут он гость, и не более того. Понимал он и то, что его попытки распоряжаться могут привести его самого и весь клан Северных Оленей к тому же печальному итогу, к которому пришел обнаглевший до невозможности клан Волка, найдя себе конец на остриях собственных копий. На пользу пошло и то, что в вожди Ксим пробивался не силой мышц и ударами дубины, разбивая головы менее удачливым соперникам (как это было заведено в том же клане Волка), а изворотливым умом и проницательной сообразительностью, подмечающей, как те же вещи можно делать с гораздо меньшим приложением сил и энергии.

Поэтому, когда его лодка первой ткнулась в берег, он поднялся на ноги и, приложив руку к груди в знак искренности, сказал самым вежливым тоном, на какой был способен:

– Мира и благополучия вам, добрые люди, чтобы в вашем чуме вода не капала с потолка, в очаге всегда горел жаркий огонь, а ваши животы все время были наполнены жирной и вкусной пищей. Я, Ксим, вождь клана Северного Оленя, приветствую вас, стоя здесь на этой земле.

Фэра что-то сказала своему мужу на неизвестном языке, тот кивнул ей и тоже произнес небольшую ответную речь, также положив правую ладонь на сердце.

– Мира и благополучия вам, Северные Олени и лично тебе, вождь Ксим, – перевела Фэра, – я, вождь и великий шаман племени Огня Сергей Петрович Грубин, желаю, чтобы в ваших домах всегда было тепло и сухо, в очагах не угасал жаркий огонь, в обеденном котле никогда не переводилась сытная еда. Не соизволит ли ради закрепления дружбы клан Северных Оленей разделить обеденную трапезу с племенем Огня и только после нее поговорить о делах? Как-никак, мы с вами родственники.

«Ух ты, – подумал про себя Ксим, – новый муж Фэры не только вождь, но еще и великий шаман! Хорошо устроилась сестренка! И хоть он не говорит на нашем языке и вынужден обращаться к услугам женщины, которую научил своей речи, видимо, он хороший шаман, если у него женщины работают ничуть не хуже мужчин. Наверное, поэтому им отдают распоряжения другие женщины, которые специально обучены такой работе, чтобы своими командами не вызывать обычного женского хаоса и криков.»

Додумав эту мысль, вождь Северных Оленей стукнул себя кулаком в грудь, набрал в нее воздуха и вслух произнес:

– Хорошо, вождь племени Огня и Великий шаман Гуубин, клан Северных Оленей принимает твое гостеприимное приглашение и приветствует тебя и твое племя. Приветствую я и тебя, сестренка Фэра, очень рад видеть тебя счастливой и довольной. Надеюсь, что после этой трапезы вы оба мне расскажете о том, как получилось так, что моя сестра Фэра стала твоей женой, и как поживают мои племянницы… А потом ты, вождь, наедине поведаешь мне, каким образом головы мужчин из клана Волка украсили их же копья, воткнутые в берег, а их женщины работают у тебя с такой охотой, будто они никогда в жизни не имели лучшего занятия, чем тянуть из реки сразу много-много рыбы…

После этих взаимных любезностей, обозначавших предельно дружественный, и даже родственный, характер этой встречи, лодки клана Северных Оленей начали одна за другой причаливать к берегу, а сидящие в них мужчины, женщины и дети вылезать на землю и разминать затекшие за время путешествия ноги. При этом они, удивленно открыв рты, оглядывались по сторонам. Кругом было столько необычного и интересного…

Тот же день, после полудня. Дом на Холме.

Шок, который испытал вождь Северных Оленей Ксим, попав на стоянку племени Огня, был равносилен внезапной встрече с шерстистым носорогом. Носорог, несмотря на свою неуязвимость для охотников и дурной характер, явление хотя бы привычное, а тут нарисовалось такое, что никаким боком не влезало в голову вождю, как ни пыталась растолковать положение дел его любезная сестра. Если бы раньше кто-то попытался рассказать нечто подобное, то был бы поднят им его на смех, как беспочвенный фантазер, или даже изгнан из своего клана, чтобы не забивал людям головы нелепыми бреднями. И вот теперь такие же невероятные вещи ему рассказывает родная сестра, и не только рассказывает, но и показывает; и то, что она показывает, переворачивает представления вождя о жизни, а это хуже всего. От этих непостижимых уму вещей и абсолютно невообразимых идей хотелось бежать куда глаза глядят или в отчаянии биться головой о ствол дерева. Но это бы точно не помогло, потому что уж идеи-то, если они настоящие, всегда сильнее древесных стволов. В итоге вместо того, чтобы биться головой, вождь начал для наглядности загибать пальцы.

Первый палец – само это племя, с которым он породнился через сестру. Оно взяло своим тотемом не какое-нибудь животное (даже такое могучее, грозное и великолепное, как мамонт, шерстистый носорог или пещерный лев) – нет, оно выбрало в покровители огонь, благотворящий всему человеческому роду. Без огня мясо будет жестким и малосъедобным, а зимний холод убийственным. Именно огонь люди берут с собой на загонную охоту, чтобы пугать лошадей, северных оленей и лохматых быков, загоняя их к обрывам речных долин и крутым оврагам, где животные будут падать вниз и ломать себе шеи и ноги. И именно огонь отгоняет от пещер и стоянок как могучих кошек, вроде тех же пещерных львов, так и стаи хищников помельче – волков и шакалов. Но в племени Огня пошли еще дальше и подчинили себе сам дух своего тотемного покровителя… У них дух Огня превращает мягкую глину в камень, камни в белую краску для стен, кроме того, заключенный в клетку под названием печь, этот полностью укрощенный Огонь согревает жилища этого племени, не отравляя при этом своим дымом.

Второй палец – эти самые жилища. Как говорит Фэра, они были построены руками самых бесполезных членов человеческого сообщества – то есть женщин и девочек-подростков. Это самые настоящие рукотворные пещеры, в которых всегда тепло, сухо, светло и хорошо пахнет. Как рассказала сестра, попавшая в племя почти в момент его основания, для этого сперва потребовалось срубить множество толстых деревьев…

И для этого факта надо загибать уже третий палец. Если в вашем распоряжении только каменный топор, это само по себе невероятная идея. Для того чтобы срубить толстое дерево при помощи столь нехитрого каменного орудия, у его корня люди разводят кольцевой костер, а когда он прогорит, то отбивают топором слой обугленной древесины, потом снова разводят костер, снова отбивают обугленную древесину. И так до тех пор, пока дерево не будет пережжено пополам. С одним деревом для будущей лодки возни на пару лун или больше. А тут, по словам сестры, вожди племени Огня делали вжик-вжик-вжик, и бесполезное дерево из леса превращалось в разные нужные вещи… Это просто невероятно, но почему-то Ксим склонен был верить сестре.

Поэтому четвертый палец надо было загибать на то самое вжик-вжик, которое вождям этого племени помогал делать прирученный дух Молнии. Вождю Ксиму даже показали ту рукотворную пещеру, в которой живет этот укрощенный дух, и он сам, млея от благоговейного страха, слышал, как тот внутри рычит от злости на то, что его не выпускают наружу. Шаман Петрович воистину великий шаман, раз сумел приручить такого злого и капризного духа! Кроме вжик-вжик, укрощенный дух Молнии давал племени Огня очень яркий свет по ночам.

Пятый палец надо было загнуть на то, как из мягкой и бесполезной глины, годной только на то, чтобы ее комками маленькие дети кидались в друг друга, этому племени удалось сделать ровные и аккуратные камни, из которых и были сложены рукотворные пещеры племени Огня. Из этого же камня была сделана самая разная посуда – тарелки, плошки и горшки, которые – вы только послушайте! – можно наполнять водой, ставить на огонь и вода без всякой возни с кухонными камнями превратится в крутой кипяток. И опять же – мягкую глину в камень помогал превратить прирученный дух Огня.

Итак, получается целая рука чудес, а ведь их перечисление только началось. Заметил Ксим и лошадь с подросшим жеребенком, которые вели себя так, словно вокруг были не люди, что издавна охотятся на них, а родной табун. Обратил он внимание и на ужасное чудовище, которое, рыча и воняя сизым дымом, ездило повсюду, возя на своей спине старейшего вождя, но его – в смысле чудовища, а не вождя – никто не боялся. Лишь Ксим, к стыду своему, при виде его побледнел и затрясся мелкой дрожью (хорошо, что его люди, будучи поражены и испуганы не меньше, не обратили внимания на позор своего вождя, который, впрочем, довольно быстро вернулся к своему обычному хладнокровию). Слышал Ксим также и про «оу-горотт», когда племя Огня весной само клало в землю в нужном месте клубни для того, чтобы через три луны собрать там же в три руки раз больший урожай. И это, конечно же, были далеко не все чудеса; вождь понимал, что наверняка что-то не увидел, чего-то не понял, а на что-то не обратил внимание, но то, что племя Огня набито этими чудесами как соты диких пчел медом, было понятно и дураку, а вождь Ксим дураком не был.

Напротив, он являлся достаточно умным человеком и стремился к тому, чтобы его клан был сильным, многочисленным, всегда сытым и здоровым, но этому мешало то, что взрослых мужчин-охотников в клане было маловато – всего две руки и еще два человека, а бесполезных женщин в два раза больше, и у каждой по два-три ребенка. Всю эту обузу следовало кормить, одевать, обеспечивать им кров и постель, в то время как мужчинам клана Северного Оленя было бы достаточно вдвое меньшего количества женщин. Вождь был просто шокирован, узнав, что женщины племени Огня не являются обузой и способны делать разные полезные вещи, а также что там соотношение между полами даже еще более ужасное, чем в его клане (на одного мужчину приходится три руки женщин!), но по этому поводу никто и не думает роптать. Вождь Ксим своим гениальным умом понял, что при всех показанных и рассказанных ему чудесах женщины вместо балласта становятся очень выгодным активом, разумеется, после того как будут обучены хотя бы части всех тех штук, какие могут проделывать их товарки в племени Огня.

Вот об этом стоило разговаривать и договариваться с местными вождями; кроме того, те женщины, которых он намеревался оставить здесь для учебы, целый год вместе со своими детьми будут висеть на шее не у клана Северного Оленя, а у племени Огня – и это тоже было частью его хитрого плана. А потом, через год, обученные и необученные женщины поменяются местами; и в то время как первые примутся приносить пользу в родном клане, вторые вместо них начнут ускоренно постигать все премудрости племени Огня. Освободившись от женской обузы, клан Северного Оленя непременно сразу достигнет невиданного процветания, а его мужчины потом будут только отдавать ценные указания, а многочисленные женщины будут их с охотой выполнять.

После сытного обеда, когда всех, даже самых бесполезных женщин, накормили вкусной густой и жирной похлебкой из клубней, рыбы и грибов, вождь клана Северного Оленя Ксим и шаман племени Огня по имени Петрович уединились в специальном помещении для серьезного разговора. То, что при этом между ними в качестве переводчика сидела женщина, приходящаяся одному из них женой, а другому сестрой, для Ксима никакого значения не имело. От Фэры ему в данном случае требовались только уши и язык, и ничего более. Она должна была услышать его слова и пересказать их своему мужу, после чего выслушать его ответ и пересказать этот ответ ему самому. Результат для клана Северного Оленя того стоил, и ради этого результата вождь Ксим был готов пожертвовать чем угодно и кем угодно.

19 ноября 1-го года Миссии. Воскресенье. Полдень. Дом на Холме.

Ольга Слепцова.

Добровольное присоединение к нашему племени почти двух десятков женщин и еще большего количество разновозрастных девочек-подростков и детей, а также трех молодых охотников из клана Северного Оленя наглядно показало, насколько далеко «наши» Лани и полуафриканки всего-то за пять с половиной месяцев успели уйти от общей средней массы местных аборигенов. Круглые румяные щеки женщин и девочек племени Огня, подтянутые мускулистые тела, а также исходящий от них приятный запах чистого тела и сосновых иголок, вместо амбре типа «дохлый ежик», которым обычно «благоухают» местные дамы, говорят о хорошем питании и бытовых условиях, о добром отношении вождей, при регулярных физических нагрузках.

Напротив, клан Северного Оленя, самый обычный местный клан, не относящийся ни к разбойничьим кланам вроде клана волков, ни, тем более, к кланам-каннибалам, таким как клан Тюленя, из которого происходили наши полуафриканки, и в то же время женщины в нем выглядели голодными и изможденными, особенно девушки-сироты и вдовы, у которых не осталось мужчин-кормильцев, готовых поделиться с иждивенками своей долей добычи. Именно таких доходяг страшно довольный собой вождь Ксим и спихнул нам вместе с тремя «молодыми охотниками», которые по сути были никакими не охотниками, а тринадцати-четырнадцатилетними мальчишками, испуганными и худыми как швабры. Обряд посвящения в охотники проведен – и никого не волнует, что эти мальчики в своей жизни не убили и кролика.

Насколько я поняла, Сергей Петрович тоже был доволен достигнутыми при переговорах результатами и его не смущали ни изможденность и плохое физическое состояние переданных его попечению женщин, ни субтильность охотников, которые были в состоянии охотиться только на мелких грызунов. Правда, первое, что сделал Сергей Петрович, когда Ксим представил ему эту троицу, это наложил табу на любую самостоятельную охоту на территории лагеря и в его ближайших окрестностях. С той минуты эти трое юношей, которых звали Эрт, Нук и Стан, поступали в непосредственное распоряжение Главного Охотника Андрея Викторовича, который и становился хозяином их жизни и смерти. Впрочем, мальчишки, осовевшие от большого количества жирной пищи, отнеслись к переменам в своей судьбе довольно равнодушно. На их лицах было крупными буквами написано: «Еще два-три раза так пожрать от пуза – и помирать будет совсем не страшно». А уж Андрей Викторович знает, как использовать этих мальчиков и каким образом их тренировать, чтобы из них получились действительно хорошие охотники.

Что касается женщин (а, как я уже говорила, это оказались вдовы и незамужние девушки), то ими на первых порах занялась Марина Витальевна. Она увела их в баню, откуда потом вскоре донеслись выражения, достойные исключительно знаменитых загибов Петра Великого, ибо нормальными словами физическое состояние наших новых временных соплеменниц было описать невозможно. Как оказалось, совсем недавно клан потерял почти одновременно двух важных персон – Мудрую Женщину, которую во время сбора лекарственных трав задрал пещерный медведь, а через некоторое время от старости и отсутствия медицинского ухода умер и старый шаман клана Северных Оленей. Правда, как сказала мне Дара, ходят разговоры, что старость тут ни при чем и шаман умер потому, что перемудрил с настойкой на сушеных мухоморах. То ли добавил в нее чего-то не того, то ли просто перебрал с количеством. Наш шаман Петрович такую дрянь не пьет – и слава Богу, здоровее будет. Хотя, когда он начинает читать нам свои проповеди, от его речей озноб продирает до самых костей и без всяких мухоморов. Силен Петрович, силен.

Новеньких поставили на засолку рыбы. Так как бочек нам из-за нехватки времени не заготовили, то солили ее в выстланных полиэтиленовой пленкой ямах, пересыпая ее слои солью и перекладывая собранными Фэрой еще летом травами-приправами. Осенью еще до нашего появления в этих краях примерно таким образом племя Огня солило добытую на охоте свинину, а точнее, дикую кабанятину. Забегая вперед, скажу, что вкус у рыбки оказался вполне приличный, и в нашем двадцать первом веке в каком-нибудь «Ресторане первобытной кухни» за одну порцию лосося такого вот посола «от Фэры и Петровича» гурманы платили бы сумасшедшие деньги. Хотя, говорят, что кое-кто из Олених чуть было не упал в обморок, увидев, какие количества драгоценной соли имеются в распоряжении приютившего их племени.

Соль тут буквально на вес золота. Ведь добывают ее, скобля соляной пласт в неукрепленной шахте каменными инструментами, а потом добытую соляную крошку расфасовывают в кожаные кисеты и разносят их по кланам на обмен, как величайшую драгоценность. А Петрович своими перфораторами добыл этого сокровища несколько тонн, набив трюм своего кораблика так, что опять пришлось выбрасывать балласт. В настоящий момент, если брать в расчет котирующиеся здесь материальные ценности, наше племя самое что ни на есть богатое в окрестностях. Возможно нашлись бы горячие головы, решившие отобрать у нас это богатство, но вот головы мужчин-волков, торчащие над берегом на их собственных копьях, служат предупреждением для всех, кто, гонясь за призраком богатства, в то же время еще не готов расстаться с собственными головами.

За ту соль, которую нам явно не израсходовать до конца, мы можем выменять у местных все, чего нам сейчас не хватает для жизни, и в первую очередь – теплые шкуры северного оленя, которые необходимы для пошива зимней одежды и обуви, а также изготовления теплых матрасов и одеял на зимнее время. Кое-что мы взяли в трофеи при разгроме клана Волков, но этого нам мало, ведь Сергей Петрович говорит, что каждый член нашего племени должен быть одет тепло и удобно. В первую очередь, одежда и обувь для поздней осени и зимы необходимы как раз нам, французам, одетым для местного климата весьма легко, я бы даже сказала, легкомысленно. А дыхание настоящих холодов уже не за горами.

Помимо всего прочего, с тушек лосося снимают кожу, которую подвергают специальной обработке. Я с удивлением узнала, что из такой тонкой, но очень прочной кожи можно делать разные полезные вещи от демисезонных курток, сумок, кошельков и модельной обуви до нательного белья. Пока что эту кожу всего лишь снимали с тушек, очищали от остатков мяса и высушивали, растянув на специальных гладко оструганных досках. Весь остальной процесс обработки будет происходить потом, зимой, когда дни будут короткими, ночи длинными, а женщинам племени Огня останется лишь рукодельничать, выходя из дома только в баню и по естественным надобностям. Что касается мужчин и тех женщин, которые «как мужчины», в том числе и для меня, то им работа найдется всегда, ибо для них зима, когда встанут реки, это время дальних лыжных походов, больших охот и еще больших приключений. В то же время обычные домашние женщины и девушки будут шить, изделия из рыбьей кожи и оленьих шкур, и рожать детей.

19 ноября 1-го года Миссии. Воскресенье. Поздний вечер. Дом на Холме.

Люси д`Аркур – бывший педагог и уже не такая убежденная феминистка

С некоторых пор я стала хорошо спать. Я уже не вставала по ночам, чтобы выйти прогуляться. Друг обычно спал со мной, устраиваясь между плечом и головой. Приятно было ощущать его теплое тельце и шелковистую шерстку. От его усыпляющего мурлыканья я очень быстро погружалась в блаженную нирвану, которую, однако, мог прервать даже незначительный шум. Правда, сны я видеть перестала. Нет, точнее, вроде бы что-то и снилось, но по пробуждении я не помнила ничего, со мной оставалось лишь приятное ощущение легкости и освобождения, словно во сне меня утешал ангел. Но ведь только я ни в каких ангелов не верю… Значит, это мое подсознание подкидывает мне такие образы. Интересно, что бы сказал психоаналитик?

В эту ночь я проснулась от звуков деловитой суеты внизу, на первом этаже. Кто-то торопливо сновал там, доносились приглушенные голоса. Я прислушалась. Однако слов было не разобрать, и тогда я тихонько встала и на цыпочках подошла к двери, раздумывая, выйти или нет. Меня раздирало любопытство. В нашей комнате, кроме меня, больше никто не проснулся, только Марина Жебровская заворочалась и тяжко, со стоном, вздохнула во сне – наверное, ей снились кастрюли и поварешки, которые преследовали ее в кошмаре (уж я-то догадывалась, что эта девица ненавидит кухонную работу, но ей приходилось через силу этим заниматься ради своих каких-то целей, постоянно притворяясь, будто делает она это с удовольствием и от души).

Мой сон окончательно улетучился. Я решила спуститься и под видом того, что мне нужно в туалет, узнать, что же там происходит. Как я ни старалась все делать бесшумно, тяжелая деревянная дверь все же издала при открывании глухой стук. Я замерла, пытаясь понять, не проснулся ли кто-то из наших. Вроде нет. Даже Жебровская теперь лежала тихо, и даже не сопела. И вдруг оттуда, снизу, раздался приглушенный женский крик, перешедший в стон. Я невольно вскрикнула, закрыв рот рукой. Что это могло быть? Я терялась в догадках, продолжая мяться возле полуоткрытой двери, чувствуя, как беспокойство начинает скрестись в душе своими острыми коготками. И я буквально подпрыгнула, когда вдруг в тишине комнаты тихо, но отчетливо прозвучал голос Жебровской, полный скрытой издевки:

– Что, мадмуазель Люси, застыли как статуя? Испугались? Это одна из туземок рожает. Неужели нельзя догадаться? Так что успокойтесь и ложитесь спать, это эпохальное событие не имеет к вам никакого отношения и потому не стоит вашего беспокойства.

Она зевнула, демонстрируя свое полное безразличие к происходящему. Лицемерка Жебровская… А ведь она всячески старалась войти в доверие к этим русским. Более того, как приближенная к русской докторше, она одной из первых должна была спешить туда, где, возможно, требуется ее помощь. Знали бы они ее истинное отношение… Впрочем, эти русские далеко не дураки. Когда-нибудь Марина покажет свое настоящее лицо – и тогда даже сложно сказать, что с ней произойдет…

Что касается меня, то, узнав причину суеты и женского крика, я испытала странное чувство. Конечно, мое любопытство теперь было удовлетворено и можно было спокойно продолжать спать. Но что-то подсказывало мне, что заснуть у меня не получится. Вопреки словам Жебровской, я ощущала сопричастность к происходящему. Ведь это теперь – мой мир и моя жизнь, и все, что здесь происходит, так или иначе касается и меня. В нашем достаточно узком сообществе не может быть иначе.

И непреодолимая сила заставила меня начать спешно одеваться для того чтобы спуститься вниз. Как я могу проявить свое участие в родах туземки, я не представляла, но то, что я должна быть там – было для меня несомненным.

Жебровская что-то удивленно бубнила мне вслед, но я ее не слушала. Я спешила вниз со окрыляющим чувством, прежде мне неведомым. Вообще, что касается беременности, родов и прочего – то к подобным вещам я обычно относилась с долей некоторой брезгливости. Я пребывала в твердой уверенности, что высокопарные слова о предназначении и продолжении рода – полная чушь, придуманная мужчинами для подавления женщин. Я, как и все мои соратницы-феминистки, презирала женщин, которые, не имея достаточной базы (мужа, работы, хорошей зарплаты) отваживаются рожать.

Но сейчас почему-то у меня было такое ощущение, что происходит что-то важное и великое. Словно эта неизвестная туземка-роженица – моя сестра, и от благополучия ее потомства зависит и мое душевное состояние…

Словом, трудно было объяснить, что руководило мной в тот момент. Но когда я появилась в дверях комнаты на первом этаже, заменяющей приемную врача (где как раз и находилась роженица), все, кто там был (кроме русской докторши, хлопотавшей возле пациентки), уставились на меня в молчаливом изумлении.

– Могу ли чем-то помогать? – взволнованным, срывающимся от бега по лестнице голосом, спросила я по-русски.

Туземка лежала на кровати и тяжело дышала. Одна из русских девушек стояла рядом с ней и говорила что-то успокаивающее, поглаживая по руке. Вторая русская складывала в стопку какие-то тряпки или пеленки, то и дело давая указания двум туземкам, которые бегали туда-сюда по коридору, что-то принося, подогревая воду и производя еще какие-то непонятные для меня манипуляции. Обе эти русские девушки были обременены животами… Сама же русская докторша сидела в ногах роженицы и была собрана и деловита. Мне понравилось, что она одета как настоящий врач – в халате, шапочке и стерильной повязке. Когда я предложила свою помощь, она не спеша повернула голову в мою сторону и ее пронизывающий взгляд просканировал меня с ног до головы. В ее глазах явственно читалось недоверие. Видно было, что она ищет подвоха с моей стороны, но не находит. Я смотрела прямо в ее глаза – мои намерения были чисты. Вот в ее взгляде появилась легкая усмешка – и после этого словно рухнула плотина; разбегающиеся от уголков ее глаз лучики-морщинки сказали о том, что она улыбается там, под своей белой повязкой.

Она слегка кивнула мне, и я возликовала – эта старшая русская женщина, главная среди них, как они говорят председатель женсовета, не просто проявила ко мне дружелюбие, она выразила готовность принять мою помощь! И ровно с этого момента я перестала чувствовать себя изгоем в обществе этих русских.

А русская докторша тем временем на короткое время опять повернулась к роженице, что-то сказав ей, после чего та энергично закивала. Затем, глядя на меня, она стала распоряжаться.

Вымыть руки и протереть их спиртом. Взять вату, марлю, приготовить тампоны. Знаешь, как делаются тампоны? Конечно, я знаю, нас учили. Где учили? Когда-то в юности я собиралась стать волонтером, и даже прошла курс по первой медицинской помощи. Насчет волонтерства я потом передумала, а вот кое-какие знания остались, хоть я ни разу их с тех пор не применяла. Я запросто могу сделать укол – хоть внутривенный, хоть внутримышечный, поставить капельницу, сделать непрямой массаж сердца, и даже вправить перелом, если он не слишком сложный. Однако, несмотря на это, к медицине я оставалась равнодушна, хоть мои друзья и шутили, что из меня получился бы неплохой хирург, поскольку, в отличие от многих, у меня получалось сохранять завидную выдержку в случаях, когда приходилось иметь дело с кровью, глубокими ранами и тому подобным. Правда, тот эпизод, когда прямо подо мной проткнуло водителя того злосчастного автобуса, действительно привел меня в состояние ужаса. Но, наверное, никто не догадывался, что я так орала просто от испуга, а не от вида крови. Все же такая ужасная смерть человека вкупе с ситуацией в целом – это совсем не то, чтобы, к примеру, сделать перевязку или даже провести хирургическую операцию.

Приготовить хирургические иглы. Зачем? На всякий случай. Вдруг разрывы будут. Плод у девушки крупный – вон какой живот огромный. А нитки? Да, нитки тоже. Вон там, в шкафчике все лежит, в баночках со спиртом.

У роженицы между тем начались потуги. Я уже совершенно не обращала внимания на русских девиц, которых, похоже, изрядно удивила благосклонность ко мне со стороны докторши. Хорошо, что у них хватило ума и такта продолжать свои занятия, не глядя в мою сторону. А докторша лишь изредка кидала на меня быстрые взгляды, и в них я читала молчаливое одобрение.

В то время когда я так активно участвовала в процессе принятия родов, я ощущала себя удивительно хорошо, словно сама жизнь струилась по моим артериям. Наверное, никогда ранее я не испытывала такого чувства, словно являешься маленьким, но очень полезным звеном чего-то единого. Кроме того, мое отношение к родам и вообще ко всему, что имело к этому отношение, стремительно и безвозвратно менялось – и я никак не могла повлиять на этот процесс, подспудно происходивший в моем мозгу. Это было то, что сильнее меня. Я остро осознавала важность и торжественность того момента, когда рождается новая жизнь…

Я сделала все, как требовалось, и теперь внимательно следила за тем, как проходят роды, извлекая из памяти остатки тех знаний, что усвоила когда-то по этому вопросу. Пока вроде все шло нормально. Однако я знала, что не стоит расслабляться, ведь технологические возможности в родовспоможении двадцать первого века здесь были недоступны, а роды – это тот процесс, во время которого случаются самые разные неожиданности, и некоторые из них представляют угрозу для матери и ребенка. Словом, несмотря на внешнее спокойствие, некоторую нервозность мой чуткий разум все же улавливал. Роженица тужилась и кряхтела, на ее лбу выступила испарина, которую одна из русских помощниц докторши заботливо промокала марлей.

Я безошибочно определила тот момент, когда что-то пошло не так. Глаза докторши потемнели, между бровями залегла складка, а движения ее становились все более нервными. Роженица отрывисто дышала в перерывах между потугами, которые, вместо того чтобы усиливаться, стали ослабевать. Девушка лежала бледная, вокруг ее страдальческих глаз залегли темные тени.

В глазах докторши сквозила пронзительная тревога. Она уговаривала роженицу потужиться еще чуть-чуть, но та лишь слабо стонала в ответ. Нервозность нарастала. Одна из туземок – кажется, ее имя было Фэра – торопливо зашла в комнату, подойдя к своей рожающей товарке и стала что-то ласково ей втолковывать. Потом деловито-встревоженным полушепотом переговорила с русской докторшей, после чего так же торопливо вышла. Русские девушки при этом сидели притихшие и бледные, беспомощно моргая глазами, в которых была заметна паника и настоящий ужас. Они явно растерялись, и толку от них ждать не приходилось.

В это время у роженицы открылось кровотечение. Она мотала головой по подушке и тихо и страшно стонала. Докторша встала и, наклонившись над ее лицом, громко позвала ее:

– Акса! Акса! Ты слышишь меня?

Та слабо кивнула, продолжая стонать.

Кажется, это называется «ослабление родовой деятельности». К сожалению, я почти ничего больше не могла вспомнить из того, что касается родов. Эта тема никогда особо не увлекала меня. А зря. Я вдруг поняла, что нет ничего важнее продолжения рода. Все теряет смысл, если допустить мысль, что человечество закончится… Здесь, в эту темную доисторическую эпоху, когда оно, это человечество, еще было совсем юным и бесхитростным, до меня внезапно дошло, что возможность продолжать свой род – это великий дар, посланный нам свыше. Что было бы, если бы женщины вдруг перестали рожать? Да, они умирают иногда, но ведь они, даже не задумываясь об этом, следуют самому главному Промыслу, и на самом деле из таких вот жертв и выстроен весь путь к сияющим вершинам цивилизации… «Плодитесь и размножайтесь, и наследуйте землю» – откуда это? Ах да, из Библии… Почему, почему именно эти слова всплыли сейчас в моей памяти?

Эта туземка наверняка умрет, если срочно не предпринять какие-то меры. Кровь хлыщет из нее как из ведра, и русские девушки находятся в полуобморочном состоянии. Они ведь и сами в положении… Кажется, докторша тоже в замешательстве, но старается этого не показывать.

– Так, Лиза, Ляля, быстро мне хирургический пакет! – ее голос, звучавший резко и глухо, был почти неузнаваем. Что она собирается делать?

Девицы разом вскочили, едва не стукнувшись лбами, опрокинув при этом на пол лоток с заготовленными мною тампонами.

– Осторожнее! Там, в шкафу, быстро!

Они кинулись к шкафчику. По дороге одна из девушек, глянув на кровавую лужу под роженицей, вдруг закатила глаза и осела на пол.

– Лиза! – вскрикнула докторша, бросившись было к той, но тут роженица особенно громко застонала, и она переключилась на нее.

– Потерпи, потерпи, моя милая… Сейчас, сейчас…– она резко сорвала со своего лица белую маску и я увидела, как напряжены ее губы, – Фэра! – громко позвала она.

Та тут же появилась в дверях.

– Фэра, Ляля, быстро унесите Лизу отсюда! И не заходите сюда! – сказала она таким властным голосом, что обе девушки – туземка и русская – принялись быстро и молча выполнять ее распоряжение. Они ловко подхватили лежащую в обмороке и торопливо вынесли ее за дверь.

– Побрызгайте на нее холодной водой! – крикнула она вслед. – И закройте дверь! И не смейте никто заходить, пока я не позову!

После того как дверь была закрыта, воцарилась тишина, нарушаемая лишь жалобными стонами роженицы.

Докторша взглянула на меня так, словно вся моя душа лежала перед ней нараспашку.

– Ну что, Люси… – тихо сказала она, – поможешь мне?

Было непонятно, вопрос это или утверждение. Я кивнула. Она положила пальцы на запястье роженицы и покачала головой.

– Надо торопиться…

Она сама, действуя быстрыми и точными движениями, достала чемоданчик со стерильными хирургическими инструментами, и, раскрыв его, положила передо мной. Такой набор был мне знаком. Правда, мне не доводилось им пользоваться.

Будем делать кесарево сечение, – сказала она, и по ее глазам я поняла, что она никогда не делала такую операцию самостоятельно.

Однако я снова кивнула. Да, я чувствовала, что этой русской докторше страшно, что на ней огромная ответственность за человеческую жизнь, и что, возможно, она жалеет, что не может оказать этой девушке самую лучшую медицинскую помощь, доступную в двадцать первом веке.

Она открыла ампулу и наполнила шприц. У нее слегка тряслись руки. Почему-то как раз в этот момент я и заметила ее выступающий живот… И она тоже беременна! А ведь ей около сорока. И ей явно в таком возрасте противопоказаны разные нервотрепки.

– Можно, я делать инъекция? – спросила я.

– Ты точно умеешь? – спросила она, боясь поверить такому везению.

– Я умею. Я просить вас не беспокоиться, – решительно сказала я и она отдала мне шприц. Мои руки не тряслись, и я была спокойна.

– Это анестетик, – сказала она.

Я кивнула и, завязав жгут на руке девушки, ввела иглу. Желтоватая жидкость медленно перетекала из шприца в вену. Русская докторша смотрела на меня очень внимательно, но я все делала правильно, и понемногу ей стало передаваться мое спокойствие. Честно говоря, мне хотелось сказать ей несколько добрых слов поддержки, но я опасалась, что она сочтет себя униженной. Кто же их поймет, этих русских… Однако, раз она собралась производить операцию, значит, знает, как это делать.

Итак, мы решительно приступили к спасению этой несчастной девушки и ее ребенка. Я слишком мало разбиралась в таких вещах, чтобы судить, насколько велики шансы выжить у каждого из них.

Наша пациентка уснула, и дыхание ее стало ровнее. Мне также пришлось облачиться в белое, а докторша снова натянула на лицо маску, из-под которой то и дело слышалось невнятное бормотание, которое можно было принять и за ругательства, и за молитву – так могут только эти странные русские. Время от времени она заговаривала со мной, очевидно, таким способом стараясь себя подбодрить. Я не знала, как называются инструменты хирурга по-русски, поэтому она просто тыкала сверху пальцем в нужный, и я ей его подавала.

– Ты училась медицине, Люси? – спрашивала она, намазывая чем-то ярко-лиловым линию будущего разреза.

– О, нет, я заканчивать курсы три месяц…

– Понятно. А ты знаешь, я первый раз сама делаю полостную операцию… – сказала она бесстрастным голосом, указывая на скальпель, – но я много раз видела, как это происходит. У меня был хороший учитель, великий хирург, он спас не одну сотню жизней…

– Я верить… – сказала я, – у вас получится. Вы… как это говорить… храбрый человек…

В ответ она лишь хмыкнула, и я почувствовала, что мне удалось ее приободрить.

– Ну, с Богом! – сказала она приподнятым тоном и решительно сделала разрез.

Она действовала, я ассистировала, и у нас все получалось быстро и точно. Метаморфоза, начавшая происходить со мной, усиленно продолжалась сейчас, когда я заглянула в сокровенные тайны женского организма. Мне не было страшно. Мое хладнокровие очень пригодилось мне сейчас. Я испытывала лишь священный трепет. Мы спасали человеческую жизнь. Даже две. И я сочувствовала этой девушке, предполагая, что она может и не выжить, также как и ее ребенок.

Но вот мы извлекли на свет ребенка… Он был жив, мы успели. Это была девочка. Действительно, довольно крупная. Пока докторша возилась с родильницей, я обтерла малышку чистой тряпочкой и завернула в пеленки. У меня получилось немного неуклюже – но ведь никто не учил меня пеленать младенцев… Она уютно расположилась на моих руках – маленький комочек человеческой плоти, олицетворяющий собой величие жизни…

Но надо было заканчивать с мамочкой. Я положила ребенка в специальное ложе, чтобы помочь с последними манипуляциями. Наконец мы закончили. Пациентке был сделан еще какой-то укол, после чего мы, вымыв руки, сели передохнуть. Теплый комочек тихо попискивал на моих руках.

– О черт… – пробормотала докторша, рассеянно шаря по своим карманам, при этом я понимала, что это похожее на ругательство слово было просто присказкой, призванной немного снять перенапряжение, – черт, черт… Как ты думаешь, Люси, – она кивнула спящую девушку, лицо которой было очень бледным, – она будет жить? Она потеряла много крови…

– Я не знаю… – я действительно не рискнула делать прогнозы, – будем иметь надежда…

– Да, теперь остается только надеяться… – вздохнула она, – ты не представляешь, как мне было страшно, – вдруг прорвало ее, – но, кажется, мы все сделали как надо, правда? – и она улыбнулась, отчего лицо ее чудесным образом помолодело.

Она наконец нашла пачку с сигаретами и с задумчивым видом вытащила одну. Она вертела ее в руках, погруженная в какие-то свои мысли. А я с изумлением смотрела на маленькую и тонкую, набитую табаком, палочку. Неужели закурит?!

– Люси… – она посмотрела прямо мне в глаза, – спасибо тебе. Если бы не ты, я бы вряд ли справилась. Ты же видела, что от девчонок толку нет. И, знаешь… ты меня прости, я иногда бываю грубовата… Но я не со зла, Люси… – ее голос дрогнул. Наверное, она имела в виду ту банную экзекуцию – да, она была грубовата, но я давно забыла об этом, а больше мы с ней, в общем-то, и не сталкивались.

Она медленно всунула свою сигарету в рот. Тут я не выдержала.

– Нельзя! – сказала я, показывая на сигарету и от волнения с трудом вспоминая русские слова, – это плохо здоровья, сигарет есть вредить! Надо думать ваш ребенок!

– Что? – она растерялась. – А, это… – она вынула сигарету изо рта, затем рассмеялась и принялась давить ее пальцами, – черт возьми, я просто машинально… Я давно бросила, просто пачка в кармане меня успокаивает… Вытащу, посмотрю и обратно засуну… – она помолчала, а затем вдруг скомкала сигарету и швырнула на пол. Затем достала всю пачку и с оставшимися пятью сигаретами поступила так же. Каждую она терзала так, словно душила зловредного демона. Наверное, таким образом она отпускала все накопленное напряжение последних часов.

Пустая скомканная пачка тоже отправилась в угол.

– Все! – она с улыбкой развела руками. – Еще раз спасибо тебе, Люси.

– Сколько у вас детей? – спросила я.

– У меня нет детей, – она с каким-то вызовом посмотрела на меня, – это, – она погладила себя по животу, будет первый… – она чуть помолчала, а затем со смешком добавила, – надеюсь, что не последний!

Мы помолчали, понимая, что надо наконец открывать дверь и сообщать о результатах. Ведь там волнуются…

– Ты заходи, Люси… – сказала мне докторша, накрыв своей ладонью мою руку и внимательно глядя прямо в глаза, – заходи. Мне бы очень хотелось еще раз пообщаться с тобой. Сегодня все уж очень сумбурно получилось, но я рада, что узнала тебя получше…

27 ноября 1-го года Миссии. Понедельник. Поздний вечер. Дом на Холме.

В ту ночь, неделю назад, племя Огня стало больше на одного человека, а утром, выглянув в окно, люди увидели, что все вокруг укутало пушистое белое покрывало – пока еще тонкое, с проглядывающими темными пятнами. Но крупные хлопья, похожие на куски ваты, продолжали сыпаться с неба – словно дорвавшись до дела, они торопливо укрывали деревья, землю и постройки, наводя сияющую чистоту и первозданную белизну.

В связи с плохим самочувствием Аксы, перенесшей кесарево сечение и находившейся на постельном режиме, обряд наречения имени ее новорожденной дочери был отложен на неделю. Но шаман Петрович не посчитал нарушением правил с разрешения Марины Витальевны зайти в комнату к роженице и тихонько шепнуть той, что девочка будет наречена Снежаной, в честь снега, выпавшего в ночь ее рождения. Матери такие вещи знать можно, не то что всем прочим, не имеющим отношения к таинству рождения новой жизни.

Впрочем, несмотря на выпавший снег, Гаронна все так же продолжала нести свои серые воды к океану, а навстречу им, к истокам, все также продолжал идти сплошной поток нерестящихся лососей. Фэра, этот шаман женского рода, утром посмотрела на небо, понюхала ветер, не упустив и других малозаметных для несведущего человека примет, и сказала, что лосось будет идти самое малое руку дней, а самое большое две руки, после чего река начнет покрываться льдом. Сергей Петрович решил, что это тоже очень хорошее совпадение – можно будет одновременно отпраздновать окончание путины и рождение Аксиной дочки, будущей красавицы, спортсменки и почти комсомолки. Ну а как же иначе, ведь вокруг царит как раз первобытный коммунизм.

Вожди понимали, что пройдет еще немного времени и в прошлое отойдет еще один этап жизни племени Огня, после чего настанет момент оглянуться и оценить сделанное, а также наметить то, что еще только предстоит сделать. Пока в их племени все идет удачно, но это не значит, что так будет продолжаться вечно. Жизнь еще возьмет свою кровавую жертву. Но не надо пытаться заменить одну жертву на другую, задабривая капризное божество удачи жизнями тех, кто пока не имеет для племени особой ценности – например, женщин и детей из клана Волка. Эти бедняги и так уже уверены, что их убьют сразу, как закончится путина и отпадет надобность в грубой рабочей силе, необходимой для того, чтобы тянуть невод или перетаскивать большие связки насаженной на кукан рыбы с берега к разделочным столам.

И над этим вопросом вождям тоже следует подумать. В отношении женщин из клана Волков просто нет возможности применить все те приемы глубокой интеграции, которые были применены к Ланям и полуафриканкам, когда те, верша нечто для них экстраординарное, выходили за рамки привычной обыденности и готовили свои души к восприятию новых идей. Изготовление кирпичей, их обжиг, лесоповал, обработка дерева, а также строительство казармы, общежития, мастерских и прочих сооружений – то есть то, чего прежде тут не делал никто и никогда – совпали с радикальным изменением их бытовых условий и полностью перевернули представления об окружающем мире и о себе самих. К тому же большое влияние на их восприятие оказало вхождение в семьи основателей Племени и близкое общение с вождями и их юными помощниками.

К сожалению, а может и к счастью, Волчицы пока не могут быть приняты в семьи Основателей, ведь слишком большое количество женщин, взятых не по любви и дружбе, а по необходимости любой ценой пристроить замуж всех женщин до единой, обязательно разрушит семейные очаги, привнеся в них склоки и скандалы и уничтожив душевное тепло и уют. Но именно ради тепла и уюта создаются семьи, а отнюдь не из-за секса, как об этом думают сопливые подростки, еще не знавшие своей семейной жизни. Девушка может быть прекрасной, как стройная лань, и внешне нежной, как весенняя лилия, но если у нее истеричный и скандальный характер, ей никогда не стать желанной и любимой женой.

Нет, если все женщины какой-то семьи (например, того же Петровича) согласятся с тем, что какая-то из Волчиц подойдет именно их компании и муж при этом будет не против – тогда возможно все. Но так как кандидатура новой невесты требует единогласного одобрения всеми законными женами, то по известным причинам такой вариант полностью невозможен. Брака не получится, если хоть одна жена отвергнет кандидатуру соискательницы. Причиной отказа может стать несоответствие соискательницы, ее привычек и жизненной натуры, тем жизненным установкам, уже сложившиеся в семье, в которую она собирается войти.

Так что эти судорожные попытки Марины Витальевны через женсовет пристроить в семьи хоть некоторых волчиц раз за разом оказывались бесплодными. Женсовет ведь не принуждает (по крайней мере, не в этом случае) а всего лишь советует и уговаривает. А на уговоры можно и «забивать», местные это знают, как знают разницу между уговорами и приказом, а также советами и распоряжениями. А вот приказывать и распоряжаться в этом деле не стоит, причины смотри выше. Сергей Петрович уже даже несколько раз обдумывал введение института наложниц, детей которых воспитывали бы полноправные жены, но отступался от этой мысли по той же причине, по какой не хотел отменять принцип единогласного одобрения невесты со стороны уже существующих жен. Лишняя конфликтность в семьях никому не нужна, а она появится, если хоть чье-то мнение в семейном вопросе будет проигнорировано.

Единственный путь, более-менее реальный, до которого сумел додуматься великий шаман, заключался в том, что волчиц необходимо подтянуть хотя бы до того культурного и цивилизационного уровня, на котором в настоящий момент находятся Лани и полуафриканки. Тогда они перестанут быть «угнетенным» меньшинством, требующим позитивной дискриминации, и превратятся в полноправных членов племени, которые на равных смогут конкурировать в брачном вопросе с местными старожилками. Для этого их требуется загрузить таким занятием, которое по факту вывело бы их за рамки привычной социальной роли. Обработка рыбы тут категорически не подходит, так как, несмотря на более совершенные инструменты, эта работа для женщин клана Волка вполне привычна и не способна вывести их мироощущение на новый уровень.

И все зимние женские работы в племени будут такими вот традиционными – охота (для тех, кто особо избран помогать в этом деле мужчинам), закладка мяса на хранение, выделка шкур, кройка и шитье теплой одежды, выделка запасенных лососевых кож и пошив из них рубах и прочего нижнего белья. Вся новизна этих занятий заключается в технологических приемах, которые будут быстро освоены, после чего женщин начнет заедать рутина. Конечно, есть еще и теплица, но ею уже в поте лица занимаются бывшие французские школьники, только-только начавшие врастать в коллектив Основателей, да и почти двух сотен трудоспособных женщин и подростков, которых пламя Огня унаследовало от покойного клана Волка, для одной теплицы будет многовато. Эти рабочие руки потребуются племени весной, когда зазеленеет трава и запоют птицы, и начнется сезон строек и массовых полевых работ – то есть как раз тех занятий, которые меняют образ мышления аборигенов каменного века. Так что окончательную интеграцию волчиц в племя Огня вожди отложили до весны, а пока единственным способом повлиять на их мышление оставалась запланированная Сергеем Петровичем на зимнее время школа для взрослых, включающая в себя уроки по первой помощи, математике и языку, а также проповеди Шамана Петровича об истинном строении мира. Долгими темными вечерами только этим и заниматься.

Все эти вопросы вожди обдумывали в течении прошедшей недели, постепенно приходя к общему мнению. Тем временем снег, выпавший в ночь на понедельник, к полудню почти весь стаял, превратив землю в жидкую раскисшую грязь, но к вечеру пошел с удвоенной густотой, покрывая раскисшее грязевое непотребство новым снежным покрывалом – и так происходило изо дня в день, пока в пятницу не ударил морозец и снег перестал таять даже днем, а вода у берега Ближней и даже в Гаронне у берега стала покрываться тонким ледком. Лосось тоже явно заканчивал свой ход, с каждым днем рыбы было все меньше и меньше, да и чистить ее на морозце покрасневшими от холода руками было сомнительным удовольствием, поэтому бригады потрошильщиц менялись чуть ли не каждые пять минут. Потом вожди махнули рукой и приказали последние уловы просто морозить, не извлекая из рыбы даже икру. И так ее насолили несколько больших бочонков, которые Сергей Петрович и Валера наготовили из дубовых досок по той же технологии, по какой делались тазики и шайки для бани.

Помимо того, в ночь с субботы на воскресенье случилось еще одно событие. Полуафриканка Туэлэ-Тоня, примерно двадцати лет от роду, разродилась крикливым плотным мальчишкой, которого по просьбе матери Сергей Петрович собирался наречь Аленом, в честь того шофера афро-араба, который и завез в Каменный век французских школьников. Можно сказать, что этот Ален был первым коренным мужчиной полуафриканцем в племени Огня. Роды у Тони прошли на удивление легко – стоило ей как следует потужиться, как ребенок прямо в «рубашке» дынным семечком вылетел наружу. Дело, наверное, было в том, что эта полуафриканка была статной широкобедрой флегматичной девушкой, не то что узкобедрая и нервная Акса; а отличное питание в течении пяти последних месяцев и умеренный физический труд хорошо подготовили ее организм к родам.

Кроме Туэлэ-Тони, беременными в племя Огня пришли еще две взрослых женщины и девочка-подросток, от которых можно было ожидать одного, максимум двух мальчиков, по происхождению принадлежавших к злосчастному полуафриканскому клану Тюленя. Что касается тринадцатилетней Футирэ-Фриды, которая сейчас ходила на восьмом месяце, то в настоящий момент она напоминала животик на тонких ножках и никакая самая обильная и калорийная кормежка была не в состоянии исправить это положение. Животик на ножках так им и оставался, и Марина Витальевна уже заранее вздыхала о том, что этой девочке тоже неизбежно надо будет делать кесарево сечение, иначе из них двоих не выживут ни мать, ни ребенок. Ну ничего, опыт уже есть, и с таким замечательным ассистентом, как мадмуазель Люси, теперь уже не так страшно браться за скальпель.

Также между делом у Сергея Петровича состоялся разговор с этой неистовой феминисткой. Довольно мягко, но решительно вождь отчитал молодую женщину за то, что она скрывала свой очень важный для выживания всего племени медицинский навык, и из работниц теплицы перевел ее в медсестры при Главном Докторе. Такими специалистами не разбрасываются, и в каменном веке особенно. Также главный шаман племени Огня попросил новоявленную медсестру подобрать себе несколько помощниц из числа интересующихся медициной Ланей и полуафриканок, для того чтобы обучить их оказанию первой помощи в случае травм, родов и прочих неизбежных в каменном веке случайностей, а самой начать учиться у Марины Витальевны и Фэры всему тому, что знают они. У первой – медицине двадцать первого века, а у второй – узнавать о тех «препаратах», которые произрастают прямо в природе, в лесу, на лугу и болотах.

Кажется, что от обилия полученных ею заданий несчастная молодая женщина была просто сбита с толку. Совсем недавно она была никем, презираемым всеми изгоем, влачащим жалкое существование на периферии общественной жизни – и вот вдруг она уважаемый человек, ценный специалист и важный член племени. Тут волей-неволей голова пойдет кругом. Странные люди эти русские. Если гнобят за что-то – то так, что не поднять головы. Если любят, то сразу превозносят до небес, так что та же голова начинает кружиться от звенящей высоты.

В воскресенье двадцать шестого ноября улов лосося был настолько незначительным, что собравшийся в обед совет вождей постановил закончить с этим черным делом, тем более что остальные кланы-соседи, рыбачившие тут же вниз по течению (в том числе и Северные Олени) свинтили по домам с добычей еще дней пять назад, как только вода у берега стала покрываться ледком. В ознаменование этого события было решено устроить праздник, означающий, что с завершением лососевой путины завершается, и осень, передающая свои права наступившей зиме.

В прямые переговоры со страшным племенем Огня никто из местных кланов, кроме Северных Оленей, не вступал, но остановившийся на один день на знакомом месте вождь Ксим передал, что местное «опчество» вроде довольно исчезновением клана Волков, доставших всех до глубины печенок, но все же опасается суровости пришельцев, для которых безразлично, на кого охотиться – на зверя или человека. Вот, как наглядное доказательство того, торчат на кольях обклеванные птицами человеческие черепа, смотрят на реку мертвыми глазницами, отпугивают незваных гостей. Слишком хорошо сработала наглядная агитация Андрея Викторовича, до глубины души напугав наивных детей природы. Впрочем, и на это тоже махнули рукой. Испуг тоже не бывает вечным, а пример вождя Ксима, собравшегося провернуть с племенем Огня несколько удачных сделок, как надеялись вожди, подвигнет еще какие-то кланы к более активной жизненной позиции.

А пока племя Огня целиком и полностью отдалось подготовке зимнего праздника. Обычно зима – это время голода, скорби и печали, когда из-за недостатка запасов, холода и вечных сквозняков в задымленных пещерах люди в местных кланах болеют и мрут как мухи. Но племя Огня совсем другое дело – теплый дом жаркий огонь в очаге, стены или пол, распространяющие вокруг себя волны зноя, большие запасы пищи, которой хватит на всех, и умные вожди, твердой рукой ведущие свой народ в светлое будущее. Для Ланей, полуафриканок и даже для повеселевших волчиц, которые поняли, что их никто не собирается убивать, наступающая зима была временем отдыха от тяжких трудов, неспешного сытного существования в ожидании прихода весны, и тогда, как обещают вожди, начнется новый трудовой день, который принесет новую пищу.

Всю вторую половину воскресного дня, до самого заката, племя Огня потратило на подготовку к завтрашнему зимнему празднику, возводя из свежевыпавшего снега под руководством вождей и их юных помощников настоящий зимний городок с несколькими ледяными горками, снежными бабами и разными зверями, которых только может породить человеческая фантазия. Как оказалось, вожди владели еще одним колдовством, превращающим самый обычный снег – бесполезный, мягкий и холодный – в замечательный строительный материал, принимающий самые причудливые формы. Стоит только немного полить все эти сооружения водой, как они становятся такими твердыми, что по ним можно ходить ногами, а залитые водой и успевшие заледенеть горки после захода солнца уже при искусственном свете были опробованы членами племени Огня, причем не по одному разу. Особо эта забава, как ни странно, понравилась не местным Ланям, полуафриканкам или волчицам, а бывшим французским школьникам, которые с визгом и хохотом раз за разом скатывались с ледянки, после чего снова забирались наверх и начинали все с начала. И так после ужина и до самого отбоя, когда разъяренная Марина Витальевна с помощью Люси позагоняла замерзших гуляк в свои комнаты. Тут, в самом начале зимы, ей только бронхитов и насморков у изнеженных европейцев не хватало.

28 ноября 1-го года Миссии. Вторник, Утро. Дом на Холме.

Ольга Слепцова.

Утром, когда багрово-красное зимнее солнце в ясном небе поднялось над горизонтом, все увидели, что выпавший ночью снег украсил построенный нами вчера зимний городок с его башнями и горками, фигурами людей и животных, придав ему особое праздничное очарование. Там были фигуры Санта-Клауса и семерых гномов (их вылепили наши французские школьники), его русской внучки-Снегурочки, которую делали русские дети во главе со своими старшими товарищами, а также различных диких животных вроде северных оленей, пещерных медведей, ланей и диких кабанов, вылепленных местными старшими девочками, оказавшимися неплохими скульпторами. И все эти снежные статуи тоже обзавелись снежными шапочками и муфточками, создававшими впечатление, что все эти люди и животные укутались в пышный снег от холода.

Перед завтраком мы вместо зарядки немного почистили дорожки вокруг Большого Дома деревянными лопатами, потом играли в снежки. И тут, когда веселье было в разгаре, Марина Витальевна высунулась из двери и позвала на завтрак первую смену, то есть тех, кто в кланах Волка, Лани и Тюленя еще числился детьми. Их всегда кормили в первую очередь, чтобы потом они не путались под ногами у тех, кто в каменном веке уже считался взрослым и был обязан трудиться ради общего блага. Без малышей веселье как-то сразу пошло на спад. Ведь только маленькие дети способны смеяться и радоваться жизни без всякой причины.

Кстати, старших волчиц и их подростков кормили отдельно, в старой столовой на Промзоне, и заведовала там наша Маринка Жебровская, каким-то образом сделавшаяся в той столовой заведующей кухней, притом что работали там женщины из того же клана Волка. После того как были прекращены работы по ловле и обработке лосося, на Промзону продолжала ходить только работающая в деревообрабатывающей мастерской бригада Сергея Петровича, который попутно присматривал за бытом и питанием волчиц, время от времени делая Маринке строгие выговоры. Но тем не менее других желающих на эту должность не находилось, и Маринка продолжала справлять там свои обязанности.

Но не будем о грустном, в том числе о Жебровской… Завтрак был более чем великолепным, потому что подали первую зелень из нашей теплицы. Огурцов и помидоров, наверное, не будет даже к Новому Году – пока это всего лишь тянущиеся вверх кустики с первыми цветами, а вот укропом и зеленым луком тепличники нас уже побаловали, за что мы их дружно хором поблагодарили, сперва по-русски, а потом (по большей части с ужасным акцентом) и по-французски.

После завтрака Сергей Петрович объявил, что диск-жокей нашего времени Сергей-младший устраивает танцы на открытом воздухе, и что, поскольку дам гораздо больше, чем кавалеров, то все медленные танцы на сегодняшнем празднике будут белыми, и кавалеры не имеют права отказать дамам в удовольствии потанцевать. А для того чтобы народ не замерзал, в перерывах между танцами будет горячая медовая настойка на травах, а также активные игры на свежем воздухе, вроде утреннего перебрасывания снежками и катания с ледяной горки. Пока она у нас еще не очень большая, но наши и русские мальчишки обещали, что после каждого снегопада будут ее наращивать, перетаскивая туда весь снег, собранный с расчищенных дорожек, и что к Новому Году мы сможем насладиться катанием с настоящей русской горки, а к весне это будет вообще Монблан. Судя по тому, как много снега навалило за первую неделю зимы, с этим проблем не будет, и план по снежному строительству удастся перевыполнить в несколько раз.

М-да, что касается танцев, то там будут присутствовать абсолютно все, включая и вождей. Я уже давно хотела потанцевать, в том числе и медленные танцы с хорошим партнером, и теперь мне надо решить, на ком я остановлю свой выбор, тем более что этот выбор в какой-то мере можно будет воспринять в качестве своеобразного брачного предложения. Вот подхожу я к кому-то из наших мужчин, и так уже окруженному женами, и приглашаю его на медленный танец, а кумушки тут же начнут меня оценивать и выносить свой вердикт – гожусь я в их семью в качестве еще одной жены или нет. Ох как не хочется, а ведь надо, ведь перспектива остаться старой девой или оказаться замужем за таким дикарем как Гуг, куда хуже, чем стать седьмой или восьмой женой у вполне достойного и уважаемого человека, пусть он даже в два раза старше меня годами.

Никого из своих французских мальчишек, и тем более молодых русских я в качестве партнера видеть не хочу. На самом деле мой выбор заключается только между Сергеем Петровичем и Андреем Викторовичем, других мужчин «в самом расцвете сил» тут нет, а Антон Игоревич сразу сказал, что в танцах он пас, потому что радикулит и острый ревматизм делают его жизнь невыносимой и без всяких танцев. На самом деле я думаю, что Антон Игоревич прикидывается таким уж старым и больным, потому что еще утром он вместе с нами без всякого радикулита и ревматизма расчищал перед домом дорожки и ту площадку, которая в самый ближайший момент должна будет стать нашим танцполом.

Тогда же и там же

Люси д`Аркур – бывший педагог и уже не такая убежденная феминистка

Когда сегодня объявили, что после завтрака будут танцы, я долго не могла поверить собственным ушам. Впрочем, давно пора уже привыкнуть к причудам этих русских. Танцы на морозе – это для них нормально. Ну ладно, это еще не так страшно. А вот то, что на медленный танец будут приглашать только женщины – мужчин, с особенной остротой напомнило мне, что я нахожусь в обществе, основой которого является гендерное неравенство. О да, здесь мужчина – господин, а женщины должны обхаживать его и стараться понравиться. Вот они и лезут из кожи вон, чтобы обратить на себя внимание. А что же им остается – ведь дело здесь поставлено таким образом, что замужество дает весьма высокий статус. На фоне этого, разумеется, идет еще и негласная борьба за мужчин, которые, между прочим, тоже различаются по рангам, хоть они этого, конечно же, не подчеркивают в целях сохранения иллюзии равенства. Самые желанные здесь женихи – это месье Петрович и месье Андре. Думаю, что у них отбоя не будет от желающих пригласить на танец. А они будут выбирать, словно пирожное в кондитерской лавке… Выбор-то богатый. Женщины в основном молодые, свежие, действительно как пирожные; хочешь – со сливками, хочешь – с шоколадом…

Двое русских парней тоже наверняка будут пользоваться спросом, но уже поменьше. А вот интересно, туземец этот, как его – Гуг, что ли – много девиц сегодня осчастливит? Что ж, посмотрим…

Заиграла зажигательная музыка – и вот уже две русские девушки принялись танцевать в центре площадки, жестами приглашая остальных. Одетые в короткие шубейки, со своими небольшими животиками, они были похожи на трогательных медвежат. Вскоре к ним присоединились русские парни и дети. Все румяные, улыбающиеся… Что-что, а веселиться эти русские умеют. А когда же я танцевала последний раз? Надо же, сразу и не припомню… Кажется, еще в студенческие годы. Да-да – помнится, меня пригласил в клуб тот самый чудной парень Андре…

Ага, вот и наши почтенные вожди присоединились к танцующим. Даже месье Антон, и даже мадам Марина, моя начальница… Ну вот, после этого и мои бывшие ученики радостной толпой устремились на танцплощадку. И только местные робко переминались в стороне. Наконец русские девушки потащили их в круг за руки – и вскоре количество танцующих изрядно увеличилось.

Так-так, а кому это машет маленькая девочка по имени Марина? Неужели мне? И правду пойти, что ли? Вон как им весело…

Через минуту я уже танцевала вместе со всеми, получая при этом огромное удовольствие. Внезапно до меня дошло, что я пропустила очень многое в своей жизни… Я поняла, что мне не хватало как раз вот таких ощущений – забыв обо всем, отдаться танцу, избавляясь от всего накопившегося негатива. Я чувствовала себя легко и свободно, словно парящая птица. А кругом были улыбающиеся лица, и я чувствовала общность со всеми этими людьми. Я ощущала их дружеское одобрение и поддержку, а главное, признание – и это было окрыляющее чувство, а не то, что несколько недель назад, когда меня здесь все считали за пустое место. И пусть эти русские не такие, как я, и у нас есть множество разногласий, но все же мы – одно целое, а иначе и быть не может.

Мои щеки горели, сердце стучало, и душу переполняла такая радость, что хотелось кричать. Я уж было заподозрила, что русские подмешали в чай какой-то наркотик… но тут же устыдилась своих мыслей. Ведь очевидно же – вожди являются ярыми поборниками здорового образа жизни.

Нет, вероятно, это пьянит меня морозный воздух, а эти танцующие вокруг люди заразили меня своим весельем и задором. А может быть, мне просто начинает здесь нравиться… С тех пор как ко мне стали относиться как к человеку, который чего-то стоит, я испытала огромное облегчение. Самое главное, что я смирилась с тем, что уже никогда не вернусь в прежнюю жизнь. После осознания и принятия этого факта с моей души словно свалился тяжкий груз. Я стала находить в своем нынешнем существовании светлые стороны. Не то чтобы я себя уговаривала и занималась самообманом, но я научилась радоваться простым вещам – и при этом ощущала, что сама становлюсь более естественной, что ли… Мне больше не нужна была защита в виде идеологии, создающая видимость, что я сильней, чем есть на самом деле. Тем более что мои убеждения не играли здесь никакой роли и ничего не могли изменить. Они выглядели так нелепо и неуместно… Так стоит ли цепляться за них? Какой смысл бежать за ускользающими миражами?

Сейчас я вдыхаю полной грудью и каждый момент моей жизни исполнен по-настоящему глубокого смысла. Там, в прошлом, я была одна из многих – стервозная феминистка-педагог, презираемая своими учениками, заполняющая пустоту в своей душе звонкими идеями… О чем я думала, о чем мечтала? О гендерном равенстве, о том, чтобы окончательно стереть половые различия между людьми – все это во благо человечества. Но что я хотела для себя лично? Сделать карьеру, написать научный труд… Вряд ли это уже получится, но зато сейчас я приношу действительно реальную пользу. Я делаю то, что больше никто делать не способен. А ведь получилось это совершенно случайно, благодаря стечению обстоятельств. И теперь в глазах вождей я вижу не насмешку с ледяным презрением, а уважение и теплоту. И от этого в моем сердце тоже стремительно тает лед отчуждения, и я начинаю проникаться добрыми чувствами к этим сумасшедшим русским, и ничего с этим поделать не могу…

Вообще-то надо сказать, что медицина – это не та область, которой я бы хотела себя посвятить, но поскольку выбирать тут не приходится, я буду этим заниматься. И вовсе не потому, что это дает мне признание и почет. Самое главное – это удовлетворение о того, что я вношу свой вклад в общество, которому отныне принадлежу. Разве не об этом я всегда мечтала? Пусть это и не совсем то, что мне представлялось когда-то…

А мечтала ли я когда-нибудь о семье, о детях? Так, иногда задумывалась… Но каждый раз приходила к выводу, что вряд ли встречу подходящего человека, который бы разделял мои взгляды. У моих соратниц по идеологии это обычная история. Мужчины, что бы они ни провозглашали, всегда склонны к гендерному превосходству – это заложено в них тысячелетиями патриархата…

Но сейчас, танцуя в одном кругу с немногочисленными мужчинами нашего клана, я слышу настойчивое биение в свою голову мысли о том, что и мне когда-нибудь придется выбирать… Мне никто не говорил этого вслух, но на ментальном уровне я улавливаю некоторые вещи – и сейчас я догадываюсь, что мой стремительный взлет сделал меня статусной персоной и вполне желанной потенциальной женой. И наверняка меня будут мягко подталкивать к «замужеству».

Ха-ха, когда думаю об этом, хочется истерически смеяться… Я, Люси дАркур – обитательница гарема русского варвара, наравне с дикарками обхаживающая своего господина… Да мои подруги-феминистки в обморок бы грохнулись, если б о таком услышали, а потом дружною толпой пошли бы топиться. Я бы предпочла остаться одинокой до конца жизни и не подпускать к себе ни одного мужчину, чем делить своего мужа с парой дюжин разномастных диких красоток…

Кстати, эти красотки весьма талантливы – у них неплохо получается перенимать у нас движения танца. Хотя, собственно, там нет ничего сложного – просто дергайся под музыку. У них довольно мило это дергание получается. А русские девушки, хватая их за руки и хохоча, с удовольствием учат их разным особо замысловатым «па».

Вообще, дикарки, кажется, в изрядном шоке от музыки. Интересно, как они ее воспринимают? От некоторых звуковых эффектов они, по-моему, готовы впасть в панику; хорошо хоть, ди-джей включил не самую сильную громкость. И вообще, танцуют далеко не все, некоторые стоят в сторонке и жмутся друг к другу. Неандерталок моих тоже не видать… Вот интересно, их вообще можно научить танцевать? Надо попробовать – надеюсь, это не последняя такая дискотека.

Наконец, когда разгоряченным танцорам потребовалось слегка перевести дух, заиграла медленная музыка. Неужели? Неужели Патриция Каас? Удивительный голос с множеством оттенков, который будит в душе что-то такое, от чего слезы выступают на глазах… Я всегда любила ее, но редко слушала – и именно из-за свойства ее голоса вызывать непонятные эмоции… А я не хотела давать им волю. Мне требовалось воспитывать свой характер, ибо от природы я была слишком чувствительной, и любые проявления излишней эмоциональности я старалась подавить на корню.

Но сейчас в этом не было необходимости. И не хотелось плакать, а хотелось ощущать мужские руки на своей талии… да-да, просто непреодолимое желание… и плевать, откуда оно взялось – мне надоело постоянно контролировать свои побуждения… я только помню, что мы с Андре танцевали именно под эту музыку тогда, в клубе, и мне было так хорошо в его руках – до головокружения… И никогда, никогда мне не довелось больше испытать ничего подобного…

Я сейчас пойду и… Однако оба вождя уже заняты. Да и не хотелось бы мне приглашать кого-то из них. Вот и оба русских парня с дурацкими улыбками раскрыли свои объятия для шустрых девиц, соперницы которых, оказавшиеся чуть менее расторопными, разочарованно хмурятся в стороне. Ладно, эти мальчики тоже не очень-то меня вдохновляют… Ага, один кавалер пока свободен… Местный рыжеволосый красавчик по имени Гуг. Но на него уже нацелились несколько юных хищниц…

Кажется, все просто обалдели, когда я подошла к рыжему туземцу и протянула ему руку. Кто-то даже наступил кому-то на ногу, а кто-то чуть не упал вместе со своей партнершей.

Но мой избранник оказался не промах. Он не выказал никакого замешательства, любезно оскалился и, бросив быстрый взгляд на другие пары, решительно подхватил меня за талию.

Этот мальчик совсем не умел танцевать… Он делал это первый раз в жизни. Но он так старался, что я не могла этого не оценить. Он отдавил мне все ноги, но, к счастью, довольно быстро поймал ритм – правда, вести пришлось все равно мне. Но удовольствия это не портило. Молодой человек был хорош. Нет, не в том смысле, что он вызывал у меня влечение, а просто он был очень мил, необычен, от него приятно пахло, и руки его были сильными и уверенными. Рыжий… Андре тоже был рыжим – вспомнилось мне некстати…

Странно было ощущать прикосновения другого человека. Странно и приятно. Почему-то последние пять лет я этого избегала. Или просто отвыкла. Ведь я всегда была так занята – о, мою жизнь нельзя было назвать скучной. Я много работала, читала, занималась исследованиями. Я даже как-то и забыла, что на свете существует близость, телесный контакт человека с человеком. У нас с моими соратницами не было принято обниматься, или еще как-то выражать дружеские чувства при помощи прикосновений – обычно только сухое рукопожатие. А уж что касается мужчин… Они там, в Европе, вообще боятся до женщины дотронуться, даже случайно – ведь, чего доброго, сочтут за домогательство. Ну а насчет более близких отношений… Я старалась просто не думать об этом. Я отвлекалась на что-то другое, стараясь заглушить то беспокойное чувство, которое, дай ему волю, выгонит меня на поиски мужчины – любого, лишь бы удовлетворить этот проклятый зов плоти… Мне не хотелось, чтобы это произошло, ведь я хотела быть выше и чище… А еще какой-то неприятный страх появлялся, когда я думала об этом… Когда-то в юности – мне было семнадцать – я пережила слишком бурный роман, и он испепелил меня, уничтожил, разорвал на части… С трудом я собирала себя по кусочкам в течение многих лет, и настоящим спасением явились как раз те идеи, которые и объяснили мне всю суть происходившего со мной. Я поняла, что поведение большинства мужчин обусловлено желанием подавления, порой неосознанного. И я пообещала себе, что никто больше не посмеет меня унизить и заставить страдать. Так оно и было. Жизнь моя стала спокойной, я научилась достигать своих целей, я воспитала в себе железный характер и сильную волю. Но почему-то я опасалась сближаться с мужчинами, даже когда они казались мне нормальными (то есть согласными с моими взглядами). Глядя на соратниц, я утешала себя тем, что многие ведут себя таким же образом – они просто не интересуются отношениями такого рода. Некоторые, правда, практиковали однополую любовь, но для меня это был не выход, ведь на свой счет я знала точно – я гетеросексуалка.

И вот теперь, в объятиях этого неуклюжего мальчишки-туземца, стоит закрыть глаза – и мне кажется, что рядом со мной тот рыжий чудак Андре, который мне очень нравился. И я ему тоже… Мы провели вместе одну ночь, и после этого я решительно порвала наши отношения. Потом были еще мужчины, но именно Андре я не могла забыть. Он был особенный…

Что ж, здесь, в каменном веке, у меня так или иначе нет особого выбора в мужчинах. И если и придется «выходить замуж», то не все ли равно за кого? Любовь в общепринятом понимании – это вздор, этот постулат я усвоила очень хорошо. Байки о «большой любви» придумали мужчины, чтобы манипулировать женщинами и заставлять их подчиняться. На самом деле любовь – это взаимное уважение, понимание, привязанность, общие интересы. Но в этом обществе немного по-другому. Тут достаточно симпатии. Ну и кто же мне наиболее симпатичен?

Я украдкой взглянула на своего партнера. Парень был сосредоточен на том, чтобы не наступить мне на ногу и не сбиться с ритма. Но вид он имел гордый. Я не спешила отводить взгляд от его лица. А мальчик красив… У него просто удивительного цвета глаза – сине-зеленые, как же этот цвет называется – аквамарин, что ли? И ничего-то я не могу прочитать в этих двух океанах… ничего такого, что выдало бы его отношение ко мне. Но этот юноша вряд ли захочет сделать мне предложение, я ведь для него старая. Да, собственно, если и сделает, я, конечно, откажусь. Я вообще не хочу вступать в брачные отношения ни с кем из имеющихся здесь обладателей мужских половых органов… тьфу, то есть мужчин.

1 декабря 1-го года Миссии. Пятница, Утро. Дом на Холме.

После того как племя Огня отгуляло Праздник Начала Зимы, жизнь в нем начала втягиваться в новую колею. Больше не было тяжелых работ с авралами и штурмовщиной, но зато появившееся свободное время было заполнено учебой и мелкими домашними работами. Занятия по разным предметам, включающими как новые практические навыки жизни, так и ликвидацию неграмотности (то есть обучение письму и счету) вели Сергей Петрович, Андрей Викторович, Марина Витальевна, Лиза, Ляля и даже Люся, которая передавала местным девочкам все, чему в свое время научилась на курсах волонтеров.

А на всех остальных направлениях работа постепенно затихала. Все остановилось даже в керамическом цеху, ибо копать мерзлую глину в карьере было уж чересчур мучительно, да и не требовалось сейчас племени никаких дополнительных гончарных изделий. Поэтому, переработав весь запас заготовок, печи были погашены и законсервированы до лучших времен, то есть до наступления весны. А в построенном Валерой и девочками из бригады Лизы здании керамического цеха нынче разместилась химическая лаборатория, перегоняющая запас золы, образовавшийся за время активной работы кирпично-керамического завода, в порошкообразный поташ. Вещь нужная, а то мало ли – мыла понадобится сварить или провести пробную плавку силикатного стекла.

Была у геолога такая идея, тем более что силикатные стекла плавятся при тех же температурах, при каких обжигается кирпич. Но это дело было еще в некоторой перспективе, в основном связанной с производством древесного угля и постройкой специальной печи, а пока поташ предполагалось использовать исключительно для получения мыла, которого требовалось изрядное количество, потому что Марина Витальевна фанатично следила за соблюдением личной гигиены как среди основного контингента Ланей и полуафриканок, так и среди опекаемых племенем Волчиц, и переданных на временное обучение Северных Олених.

Жизнь этих женщин в новом племени началась с лошадиных доз глистогонных трав в течение месяца и неукоснительного правила мыть руки с мылом перед едой. Вождь Ксим, большой хитрец, наладил на это дело разного рода многодетных вдов, дополнительно обремененных сиротами, потерявшими обоих родителей и вот теперь эти женщины с радостью учились новой, «правильной» жизни и учили тому же своих детей. А то те дураками и неучами родились, дураками и помрут – разумеется, если так и останутся неучами. Когда тебя учат ремеслу – так и учись, болван, и неважно, что это – столярное дело, новый способ выделки шкур, оказание первой помощи при травмах и ранах или плетение макраме. А самое главное – учись читать и писать. Раз люди, которые владеют этой мистической способностью, живут такой сытой и зажиточной жизнью, то это очень важное дело, такое же, как ловля рыбы сетью и производство звонких кирпичей из мягкой глины.

Кстати, на занятия по оказанию первой помощи, которые вела Люси д`Аркур, вдруг повадился ходить рыжий верзила Гуг. Садился на пол в первых рядах слушателей (ибо до парт руки у Петровича еще не дошли) внимательно слушал ломаный русский язык Люси, который, собственно, был даже хуже его собственного, поедал смущенную преподавательницу влюбленными глазами, что время от времени не мешало ему задавать вполне дельные вопросы.

Все же в своем старом племени он был охотник не из последних, да и в племени Огня Андрей Викторович держал его за своего первого помощника в охотничьих делах, которые уже не раз проходили считай что на грани фола. Шаг влево, шаг вправо – и готов труп или калека (что в первобытные времена не слишком отличается от трупа). Таким образом, после первых же двух занятий все племя точно знало, что Гуг «запал на Люсю» и теперь строились самые разнообразные версии, сколько времени продержится осажденная рыжим громилой худощавая тонконогая крепость. Жены Гуга сперва были встревожены такой неожиданной страстью своего благоверного, а потом, следуя обычаям племени, сходили на те же занятия, где познакомились с будущей товаркой поближе, после чего смирились со странным увлечением мужа. Женщиной Люся оказалась незлой, не склонной затевать скандалы по всякому пустяку, ну а то, что она старше даже Фэры или Алохэ-Анны, не имело никакого значения, потому что с внешней стороны все выглядело вполне приемлемо. И ничего, что худая…

В настоящий момент Гуг вместе с Андреем Викторовичем, Сергеем-младшим, Роландом и его приятелем Оливье, а также с несколькими наиболее храбрыми Ланями и полуафриканками готовили большую облавную охоту на диких кабанов. Пришло время кровавой мести, которую отставной прапорщик обещал кабанам, когда те совершали набеги на картофельное поле. Теперь, когда выпал снег и стало холодно, эта охота больше уже не будет выглядеть как напрасный перевод продуктов, которые все равно придется выкинуть тем же псам. К тому же за осеннее время безудержного жора кабаны набрали жирку, округлились и сейчас представляли собой наиболее ценный охотничий объект для любителей свиного сала.

Правда, численность всех участников этого мероприятия – как охотников, так и загонщиков – была лимитирована наличием широких и коротких охотничьих лыж, ибо без оных в заснеженном зимнем лесу делать просто нечего. Расчет был прост. Двенадцать пар Сергей Петрович погрузил на борт «Отважного», когда собирался в прошлое, и еще десять пар, куда более грубых и тяжелых, было изготовлено уже здесь из высушенного в сушилке пиломатериала, подбитого оленьими шкурами.

Единственной бригадой, продолжавшей работать с полной нагрузкой, был столярный цех, где сейчас Валера занимался в основном изготовлением тех самых лыж. Дело в том, что местным аборигенам такой девайс известен еще не был. Для передвижения по глубокому сыпучему снегу они употребляли плетеные из ивовых прутьев снегоступы, которые в летнее время превращались в мокроступы, позволявшие без опаски разгуливать по топкой и болотистой почве. Но по скорости передвижения человек в снегоступах никак не мог соперничать с человеком на лыжах, и поэтому их изготовление считалось делом первоочередным. В идеале каждый член племени Огня, включая маленьких детей, должен был иметь свою пару охотничьих лыж. Но скоро сказка сказывается, но не скоро дело делается, хотя старались Сергей Петрович со своим учеником вовсю.

Именно эти двое рано утром первого декабря, взяв с собой большой кусок вчерашнего перетертого с лососиной холодного вареного картофеля и термос с горячей травяной настойкой, подслащенной медом, ни свет ни заря встали на лыжи и отправились на промзону, чтобы до прихода своей бригады успеть обтянуть оленьим камусом* оставленные с вечера на колодках запаренные заготовки, после чего на лыжи останется только установить крепления и выдать их новым владельцам, а точнее, владелицам.

Историческая справка: * Ка́мус – специальная подкладка на скользящую поверхность лыжи, чтобы та не проскальзывала при подъёме. Камус также – жестковолосная часть шкуры нижней части ног животных, принадлежащих в основном семействам оленевых (северный олень, лось, косуля), лошадиных или ластоногих (например, нерпы), из которой эта подкладка первоначально и изготавливалась.

Ничто не предвещало того, что этим утром должно произойти хоть что-то необычное и чрезвычайное; с момента переезда в Большой дом они проделывали этот путь по нескольку раз за день туда и обратно. Всего-то триста пятьдесят метров по набитой лыжне вдоль просеки – не успеешь разогнаться и согреться, уже пора и тормозить. Вот осенью, когда шли непрерывные дожди, надо было все время смотреть под ноги, чтобы не вляпаться в лужу, а сейчас это не дорога, а исключительная благодать.

Но если за лесом на промзоне кто-то будет кричать, едва ли будет слышно; учитель потому так и размещал свое хозяйство, чтобы находящихся в Большом Доме не беспокоил шум генератора и работающей пилорамы. Подходя к лесной опушке со стороны промзоны, Сергей Петрович с Валерой услышали крики типичного женского скандала, в котором громче всего выделялся пронзительный голос Марины Жебровской, сыпавший вперемешку французскими, русскими и польскими ругательствами. Петрович на всякий случай скинул с плеча мосинку, а Валера изготовил свой арбалет. Мало ли какие негативные нюансы могли стать причиной таких громких бабьих разборок. Тот случай, когда взбунтовались тихие как овечки Лани, мужчина помнил хорошо и понимал, что тогда чудом обошлось без рукоприкладства или даже кровопролития.

Даже подойдя вплотную к дверям столовой, из-за которых доносился шум, Сергей Петрович все еще сомневался, стоит ли ему входить держа оружие наизготовку. Не хотелось понапрасну пугать девушку – вот они с Валерой ворвутся, такие грозные, а окажется, что мадмуазель Жебровская всего лишь распекает утренний кухонный наряд за плохо помытую посуду, хоть и несколько эмоционально. Ее старшая тезка, Марина Витальевна, регулярно проверяла состояние кухни, и не дай Бог обнаруживался хоть какой-то огрех, нагоняй за него получала именно заведующая столовой. Но вождь ни минуты не сомневался в том, что ему обязательно стоило войти и разобраться в происходящем. Ведь всем и каждому из попаданцев, в том числе и Жебровской, многократно говорилось о том, что с аборигенами каменного века надо разговаривать спокойно, не роняя ни своего, ни их достоинства. Все знали, что строго запрещено срываться на истошный крик и базарную брань, как это сейчас делала по ту сторону двери мадмуазель Марин. С другой стороны, мужчины и женщины клана Волка известны своим взрывным и импульсивным характером, а также тем, что в отношении равных или слабейших руки они распускают значительно чаще, чем решают вопросы путем переговоров.

Петрович и Валера, уже сняв лыжи, все еще колебались, как лучше поступить – войти с взведенным и готовым к бою оружием наперевес или забросить его за плечо, поставив на предохранитель. Но тут дверь распахнулась перед ними – и на порог выскочила босая и голоногая худенькая девчонка лет двенадцати, кутающаяся в большую, не по размеру, затертую парку. Насколько помнилось Петровичу – когда остаток разгромленного клана Волка принимали на воспитание, женщины, дети и подростки – все до единого – имели по полному комплекту осенне-зимней одежды и обуви вроде мокасин. А эта, что, собралась делать пробежку по снегу и льду босиком и с голыми ногами? Очень, очень странно… Сама же девчонка, с разбегу уткнувшись носом в его куртку, от неожиданности заверещала тонким голосом, подпрыгивая то на одной ноге то на другой (снег на крыльце жег ей босые пятки): «Шаман пришел! Шаман пришел!».

Решительно отодвинув ребенка в сторону, Петрович шагнул внутрь и остолбенел от открывшейся ему картины. Битком набитое взрослыми Волчицами и подростками помещение было скудно освещено одной тусклой лампочкой и тем небольшим количеством утреннего света, который просачивался через узкие окошки под самым потолком, затянутые двойным слоем пленки. Какое-то время мужчина не мог понять смысла происходящего – настолько это было неожиданно и дико. Несколько женщин и подростков, раздетые снизу по пояс (грубо говоря, без штанов), стоят лицом к стене, заложив руки за голову, а другие взрослые волчицы и некоторые мальчики-подростки (кто постарше) держат в руках длинные тонкие березовые прутья. И посреди всего этого, явно в качестве руководителя столь впечатляющего представления, стоит сама Жебровская. При этом у нее вид демоницы, руководящей одним из филиалов ада, и дополняет это сходство ременная плетка с несколькими хвостами, которую она держит в руках с видом заправской садистки. Весьма внушительное орудие… Такие плетки используются в некоторых садомазохистских ритуалах для истязания и самоистязания. И откуда только эта гадость здесь взялась? Но поразмышлять на эту тему Петрович решил после того, как разберется в ситуации.

– Что тут происходит?! – рявкнул он, беря оружие наизготовку и глядя в расширенные от возбуждения зрачки Жебровской.

О, эта девица преобразилась… Сейчас она была похожа на хищную кошку – на пуму или рысь – грозная и одновременно вкрадчивая. На щеках ее играл румянец (нельзя было не признать, что он добавлял ей некоторого порочного очарования), а глаза блестели так, словно внутри них горел источник света. Такой эту юную мадмуазель вождь еще не видел.

Он уже понял (но только пока боялся себе в этом признаться), что это был как раз тот случай, когда он допустил ошибку, неправильно восприняв Марину Жебровскую. Ему казалось, что это – немного ленивая, но все же достаточно исполнительная девочка с задатками организатора. Главное, чтобы предлагаемая ей работа не была связана физическим трудом – и тогда она все сделает в лучшем виде. Но оказалось, что девчонка непроста… но кто ж мог заподозрить подобное? Следовало бы помнить, что у некоторых людей живущие в голове бесы сидят тихо и не бегают голышом по поверхности, оглашая окрестности улюлюканьем и дикими воплями (как это было у покойника Петровских), а спокойно дожидаются удобного момента, когда можно будет выйти наружу и оторваться по полной программе.

А она смотрела на него открыто и даже дерзко. Было такое чувство, как будто она находится «под кайфом». Ее ноздри подрагивали, грудь вздымалась, и даже губы потемнели от прилива крови. Да уж – девица со странностями, причем не совсем приятными… В сердце Петровича закралось тягостное чувство, что грядут новые проблемы – в том смысле, что с этой демоницей надо будет как-то поступить, и поступить правильно.

А она, после небольшой паузы, во время которой оглядывала мужчину каким-то затуманенным взглядом, едва заметно усмехнулась и ответила вдруг ставшим другим – низким и хрипловатым – голосом:

– Ничего особенного, месье Петрович. Я всего лишь наказываю глупых ленивых дикарок за не подметенный пол и плохо помытую посуду. Они ничего не хотят делать правильно, и мне приходится контролировать каждый их шаг, наказывая за любую ошибку.

– А кто тебе дал право наказывать хоть кого-то, устраивая порку? – грозно вопросил вождь. – Телесные наказания в нашем племени применяются только в ограниченном количестве случаев, и только по приговору Совета Вождей, когда за порку голосуют как минимум трое из четырех…

Жебровская в запале выкрикнула:

– Плевала я на ваш отстойный совет вождей! И сами вы, русские, отстойные тупые люди, не умеющие обращаться с дикарями, которые понимают только плеть и больше ничего…

Тут она осеклась, поняв, что все хорошее для нее только что закончилось. Лицо ее на мгновение исказилось, она резко побледнела, и, молниеносно переложив плеть в другую руку, правой она потянулась за лежащим поблизости маленьким кухонным топориком для разделки мяса. Она уже схватила его за рукоять, воображая, видимо, как сейчас, запущенный ею изо всех сил, он кувыркаясь на лету, полетит в ненавистного шамана и воткнется острием ему в голову… Но эти замыслы как раз вовремя предотвратил болт, выпущенный из арбалета Валеры – он пробил ей правое плечо ниже ключицы, попутно раздробив верхнюю часть лопатки. Плечо тут же окрасилось кровавым пятном, а сама Жебровская от дикой боли принялась отчаянно верещать, как верещат, погибая в когтях беспощадных хищников, маленькие, но противные зверьки вроде крыс. Остальные участники и участницы этих садистских игрищ, увидев, что стало с их начальницей и покровительницей, тут же побросали прутья, которые они держали в руках и встревожено загомонили меж собой.

Как Сергей Петрович понял из сбивчивых и едва понятных объяснений – такие вот порки, наказывающие за истинные или мнимые провинности, Жебровская начала устраивать сразу после завершения путины, как только волчиц перестали привлекать к тяжелым работам. Помимо порок розгами или плетью, она практиковала лишение провинившихся одежды и обуви, чтобы наказанные не могли пойти и пожаловаться в Большой дом. Хотя им это даже и в голову не приходило. Какое там жаловаться – Волчицы и их дети боялись, что если шаман узнает о том, что они такие плохие и ленивые работницы, то наказание будет только увеличено, ведь об этом им сказала сама «госпожа Марин», ведь именно так требовала себя называть Жебровская.

Надо ли говорить, что работа в столярной мастерской была сорвана, как и та трудовая деятельность, которой должны были заниматься волчицы. Большой гурьбой все участники утреннего происшествия направились к Большому Дому, гоня перед собой бледную от боли и страха Жебровскую. Плечо ее уже было перевязано*, но все еще сильно кровоточило. Куда делось все ее демоническое великолепие… Теперь у нее был вид драной кошки, которой как следует наподдали. Хвостатую плетку нес Валера, брезгливо держа мерзкое орудие двумя пальцами, словно жабу.

Примечание авторов: * там, где имеет место быть пилорама, а также тяжелые и острые предметы обязательно должны быть и перевязочные средства.

Петрович понимал, что на промзону нужно назначить нормального коменданта, который будет вести себя по-человечески, а не как дорвавшийся до власти маньяк-садист. Было у шамана несколько кандидатур, и одной из них являлась пара Ролан и Патриция. Конечно, их придется проверять, а самих волчиц интенсивнее вовлекать в общую жизнь племени, но это все вопросы решаемые. Нерешаемым вопросом было то, что сейчас делать с подраненной Жебровской. Если бы Валера попал ей в грудь или в горло, то после некоторых охов и ахов труп можно было бы кинуть в реку, списав дело в архив. Но парень оказался слишком гуманен, оставив стерву в живых; и это при том, что ни к чему, кроме изгнания или смерти, приговорить было нельзя. «Нанесение побоев» и «легкие телесные повреждения» – это ерунда по сравнению со статьями «злоупотребление доверием» и «превышение должностных полномочий». Или все-таки попробовать перевоспитать эту ненормальную? Людоедки трудом перевоспитались – так может, и на эту подействует, правда в этом варианте придется ждать, пока у нее заживет раненое плечо. Но так далеко Петрович не загадывал, потому что в этом деле будет важно как мнение каждого члена Совета Вождей, так и настроение по этому поводу племени в целом.

1 декабря 1-го года Миссии. Пятница, Полдень. Дом на Холме.

Люси д`Аркур – бывший педагог и уже не такая убежденная феминистка

Кажется, в моем лице русская докторша обрела хорошую приятельницу, которой ей здесь раньше явно не хватало. По интеллекту мы были примерно равны, кроме того, могли считаться коллегами. Нам всегда было что обсудить, и порой дело доходило до горячих споров – но я уже была совсем не той воинствующей феминисткой, что раньше, и потому в большинстве случаев предпочитала соглашаться со своей начальницей. Первое время, не в силах выговорить ее имя так, как это принято у русских – то есть вместе с отчеством – я обращалась к ней «госпожа Марин», каждый раз видя, как она морщится от такого обращения, пока однажды она не сказала мне: «Знаешь что, милая моя… Все господа остались в Париже. Называй меня просто Марина, ладно?». О, это был жест, которого я не могла не оценить. Он означал, что мы с ней равны, и лишь условно делимся на начальника и подчиненную.

Меня же она называла на русский манер – Люсей. Иногда она звала меня немного странно, вот так: «Люськ! А Люськ!», и при этом задорно, но по-доброму улыбалась. И я понимала, что эта суровая женщина относится ко мне тепло и искренне, как к настоящему другу.

С тех пор как мной заинтересовался этот туземец, с которым я так неосмотрительно решила однажды потанцевать, Марина стала откровенно намекать мне на «замужество», неизменно наталкиваясь на мой решительный протест. Я вообще не собиралась «вступать в семью» – именно так я это называла. А уж жить с неграмотным мальчишкой-дикарем – это просто нелепо! Я даже не пыталась представить себе возможные перспективы – для меня такой союз был за гранью возможного. Однако Марина отчего-то придерживалась другого мнения.

Вот и в это утро она снова завела этот щекотливый разговор, которого я бы предпочла избежать.

– Пойми, Люся, ты молодая здоровая женщина, – говорила она, стоя ко мне спиной и перебирая в шкафчике бутылочки и флаконы, – тебе нужно рожать детей…

– Никто не сможет убедить меня в том, что рожать детей – мое главное предназначение, которое я просто обязана выполнять, – отвечала я, уже заранее примерно предполагая содержание дальнейшего диалога. В это время мои руки были заняты тем, что проводили влажную уборку, протирая поверхности в нашем докторском кабинете.

– А какое же твое предназначение? – она повернулась и теперь внимательно наблюдала за мной. В ее взгляде явно прослеживалась ирония.

– Предназначение – это вздор, – твердо отвечала я в полном соответствии со своими феминистскими убеждениями, стараясь только не заходить слишком далеко и не быть чересчур многословной, – человек вправе строить свою жизнь так, как ему нравится.

– А я считаю, что как раз это вздор. Жизнь человека непредсказуема, и часто он ничего не может поделать с обстоятельствами. Можно, конечно, пытаться строить жизнь в соответствии со своими взглядами, но не следует забывать, что все мы подвластны воле некоего провидения, которое может разрушить все наши планы и всю нашу жизнь в один миг… Разве с тобой не так произошло?

Этими словами она затронула в моей душе болезненные струнки, напомнив об утраченном, которого мне было все же жаль. Глаза ее смотрели внимательно, пытливо, словно нащупывая во мне то, что приблизило бы мое мировоззрение к ее собственному. Что я могла ей ответить? Мои соратницы не признавали никакой воли провидения. Они говорили, что причины всех бед – в самом человеке, и если обстоятельства вокруг него сложились неблагоприятным образом, значит, он сам непроизвольно их создал, дав где-то слабину или сделав что-то неправильно.

Но я не создавала этих обстоятельств. Я оказалась здесь случайно. Случайно! Я не могла этого предотвратить. Да-да, со мной произошло невозможное… Но если оно все же произошло, значит, не такое уж оно и невозможное? А если подобное случается, значит, случается и многое другое, пусть и не столь экстраординарное. Так, выходит, я шла тропой заблуждений? И, может быть, пора наконец отбросить внушенные идеи и открыться миру во всей своей первозданной беззащитности? Как же это больно и тяжело… Ведь мне придется снова почувствовать себя слабой и сполна осознать, что не все зависит от моей собственной воли. Что же касается предназначения, то об этом надо еще подумать. Но в моем мозгу уже почти сформировалась мысль о том, что в кажущемся хаосе случайностей именно Предназначение должно все упорядочивать на свой, плохо мне знакомый манер…

Я не успела ничего сказать в ответ на риторический вопрос Марины. Внезапно началась какая-то суета. В коридоре раздались мужские голоса и торопливые шаги; через мгновение дверь в наш кабинет открылась – и мы обе на некоторое время потеряли дар речи от увиденного зрелища. Перед нами стояли трое, причем все они были крайне возбуждены. Вождь Петрович и русский парень по имени Валера подталкивали впереди себя Марину Жебровскую, которая сама на себя не была похожа. А больше всего она напоминала ведьму, которую только что поймали за непотребным занятием типа полета на метле. Ее волосы неряшливо разметались по плечам, она была бледна, тяжело дышала и смотрела каким-то безумным взглядом. Ко всему прочему, у нее было перевязано плечо, и сквозь повязку алой кляксой проступало кровавое пятно.

И было во всем этом нечто такое, тревожное, что выбивалось из привычного и размеренного уклада жизни в нашем племени; правда, пока это было лишь чувство. Но как только вождь заговорил, картина стала проясняться.

– Обработайте рану, быстро! – сказал он и пояснил, – выстрел из арбалета. Болт мы уже вытащили…

При этом он так смотрел на Жебровскую, что и мне, и докторше стало понятно – девушка совершила преступление, за что, видимо, и поплатилась.

Мы быстро и деловито принялись делать все что надо, не обращая внимания на брань пациентки. А она, с ненавистью глядя на меня, шипела по-французски, то и дело дергаясь и поскрипывая зубами от боли:

– Что, мадмуазель Люси, рада прислуживать русским? А где же весь твой гонорок, где твоя гордость? Ты у нас теперь доктор, да? А ты не дура… Смотри-ка ты – всех обхитрила, ходишь теперь такая чистенькая, в белом халате… Забыла, как вонючую рыбу чистила? Ну ничего, еще будешь в сортирах убирать – долго ты тут не продержишься, феминистка чертова…

– Закрой рот, – спокойно сказал Петрович, которому надоело это злобное бормотание.

Когда мы закончили, вождь позвал нескольких темнокожих туземных женщин из его плотницкой бригады, попросив их увести Жебровскую и присмотреть за ней. Та в конце процедуры уже как-то обмякла – видимо, из-за потери крови – и едва ли представляла опасность.

Только когда мы остались в кабинете вчетвером, я заметила, что у Валерия за пояс заткнута плетка-кошка с несколькими хвостами, которая была изобретена в Англии как средство поддержания дисциплины на военных кораблях, а в наше время используется разными извращенцами для садомазохистских игр. Они что, ее еще и били перед тем, как подстрелить?! Я так и застыла с открытым ртом. Моя начальница, проследив за моим взглядом, тоже заметила орудие для истязаний и, нахмурившись, вопросительно глянула на Петровича. Тот брезгливо кивнул в сторону плетки и сказал:

– Ошибся я в ней, Витальевна, в Жебровской этой, таки дела… Нет, ты только представь – она принесла к нам эту плетку в своей сумке! У девочки странные фантазии. Но самое ужасное в том, что она стала их воплощать здесь, в нашем племени…

Он замолчал, хмурясь и задумчиво барабаня пальцами по стене.

– Но постой, Петрович… – сказала докторша, быстро переводя взгляд с мужчины на парня и обратно, – неужели вы за это…

– Нет, что вы, Марина Витальевна! – тут же поспешил внести ясность юноша. – Она схватилась за мясницкий топорик, собираясь убить Сергея Петровича, а я ее остановил… Испугался и выстрелил из арбалета ей в плечо.

Тут мы обе непроизвольно ахнули.

– Как убить? – моя начальница расширенными глазами ошарашено смотрела то на одного, то на другого. – Мне кто-нибудь объяснит, наконец, что там у вас произошло?

Вождь вздохнул и начал рассказывать, как все произошло:

– Ты представляешь, она каждый день перед завтраком выбирала из волчиц нескольких провинившихся и устраивала им порку розгами и этой плетью. Мало того, она обзавелась там фаворитками и фаворитами, и тоже начала приучать их к этой забаве. Мы и засекли ее за этим занятием…

Свой рассказ он закончил словами:

– Теперь мы должны ее судить. Сегодня перед обедом общий сбор в столовой. Подобного больше не должно повториться. Никогда!

Немного помолчав, он добавил:

– За то, что она совершила, в местной правоприменительной практике есть только два наказания – смертная казнь или изгнание из племени и клана, которое сейчас, в зимнее время, тоже выглядит как разновидность смертной казни. От холода. Но я не хочу ее убивать и думаю, что ей надо дать шанс исправиться, как мы его дали полуафриканкам и тем женщинам клана Лани, которые взбунтовались против наших порядков в первые дни нашей совместной жизни.

Моя начальница тряхнула головой и решительно заявила:

– Не майся дурью, Петрович. Полуафриканки и Лани были наивными детьми природы, которые не знали другого образа жизни, и когда ты его им показал, они с радостью пошли за тобой, то есть всеми нами. А эта Жебровская – все она знала, все понимала, но не могла или не хотела держать в узде сидящих внутри ее демонов. Где гарантия, что она в следующий раз не схватится за нож, топор или что-нибудь еще, и не ударит тебя или кого-то из нас в спину? Если ее оставить в живых, то, скорее всего, так и будет, поэтому на суде я буду голосовать за смертную казнь, и уверена, что Андрей Викторович с Антоном поддержат меня, а не тебя.

Так и получилось. Моя начальница сказала свое слово, Андрей Викторович добавил, что никто и никогда не должен ударить нашему племени в спину, старый Антон кивнул – и в результате тремя голосами против одного вожди проголосовали за смертную казнь для преступницы. У меня сердце зашлось от ужаса, неужели эти жестокие русские прямо здесь и сейчас будут убивать эту несчастную семнадцатилетнюю девушку, к несчастью, сбившуюся со своего истинного пути. Но тут встал Петрович и сказал, что накладывает на этот приговор свое шаманское вето, заменяя смертную казнь изгнанием и откладывая его до весны, когда сойдет снег, зазеленеет трава и запоют птицы. До тех пор преступница будет никто, так как для племени она умерла, обращаться к ней будут «эй ты», а чтобы она даром не ела свой хлеб, ее будут назначать на самые грязные и тяжелые работы. В случае если ее поведение изменится к лучшему и хотя бы два вождя из четырех попросят о пересмотре приговора, состоится новый суд, который будет вправе вернуть преступницу в ряды живых.

После этих слов шамана меня охватило величайшее облегчение, и я даже расплакалась от счастья. Быть может, эта девочка еще изменит свое поведение, или суровые русские вожди станут чуть добрее. Этот мир и так достаточно жесток, и мы должны делать его лучше, а не хуже.

Content

Михайловский Александр Борисович и др Отцы-основатели

Часть 9. Осенняя гонка