Кейтлин Даути

Уйти красиво. Удивительные похоронные обряды разных стран

Посвящается Маме и Папе,

а также всем родителям, которые позволяли своим детям-чудакам оставаться чудаками

Взрослые, охваченные страхом смерти, – не белые вороны, зараженные неким экзотическим недугом, но мужчины и женщины, чьи семьи и культуры не смогли сшить для них достойные защитные одежды, чтобы они выстояли против ледяного дыхания смерти.

Ирвин Ялом, психиатр

From Here to Eternity

Caitlin Doughty

Copyright © 2017 by Caitlin Doughty

First published by W. W. NORTON & COMPANY, INC.

© Дементьева К. В., перевод на русский язык, 2018

© ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

Заметки автора

Книга «Уйти красиво. Путешествие по миру в поиске самой достойной смерти» – научно-популярная работа. Я изменила только некоторые имена и детали.

Введение

Зазвонил телефон, и мое сердце бешено заколотилось.

Когда мы только открыли наше похоронное бюро, первые несколько месяцев телефонный звонок был для меня целым событием. Нам звонили редко. «Что, если… Что, если кто-то умер?» – и у меня тут же перехватывало дыхание. (Дорогуша, это же похоронное бюро – в этом-то и суть.)

Голос на другом конце провода принадлежал сиделке из хосписа. Она сообщила, что десять минут назад скончалась Джозефина; ее тело было еще теплым на ощупь. Сидя на кровати умершей, сиделка спорила с дочерью Джозефины, которая не хотела, чтобы ее мать куда-то увезли сразу после того, как та испустила последний вздох. Она хотела забрать ее тело домой. Вот почему она решила обратиться именно в мое похоронное бюро.

– Может ли она так сделать?

– Конечно, может, – ответила я. – На самом деле мы рекомендуем так поступать.

– Это законно? – с сомнением спросила сиделка.

– Абсолютно законно.

– Обычно мы звоним в похоронное бюро, и они увозят тело в течение часа.

– За тело матери отвечает дочь. Не хоспис, не больница и не дом престарелых, и уж точно не похоронное бюро.

– Ну хорошо, если вы так уверены…

– Я уверена, – ответила я. – Пожалуйста, скажите дочери Джозефины, что она может перезвонить нам сегодня вечером или завтра утром – как ей будет удобнее! В любое время, когда она будет готова.

Мы забрали Джозефину в восемь вечера, через шесть часов после смерти. На следующий день ее дочь прислала нам видео, снятое на телефон. В этом тридцатисекундном ролике ее мертвая мать лежала в постели, одетая в свой любимый свитер и шарф. Отблески свечей играли на комоде позади кровати, а тело было покрыто лепестками цветов.

Несмотря на сомнительное качество камеры телефона, было очевидно, что в свою последнюю ночь на земле Джозефина выглядела великолепно. Ее дочь по-настоящему гордилась своей работой. Мать всегда заботилась о ней, и теперь она позаботилась о своей матери.

Подход моего похоронного бюро поддерживают немногие мои коллеги. Некоторые считают, что для сохранности тело необходимо сразу обработать специальными веществами (вовсе нет) и что такая работа под силу только лицензированным специалистам (тоже нет). Такие люди говорят, что молодые прогрессивные владельцы похоронных бюро «делают из нашей профессии фарс», и удивляются, «в какой цирк превращаются похоронные услуги». Один джентльмен заявил:

– Когда похороны сведутся к погребению небальзамированного тела, три дня пролежавшего дома, я уволюсь!

Я живу в США, и здесь на смерти делали хорошие деньги уже с начала XX века. Текущее состояние дел доказывает, что жители Америки позабыли, чем были похороны раньше – достоянием семьи и общества. В XIX столетии никто и не подумал бы усомниться в праве дочери Джозефины подготовить тело матери к погребению, скорее наоборот – людям показалось бы странным, если бы она этого не сделала. Никто бы не помешал жене омыть и одеть тело мужа и не остановил бы отца, несущего в самодельном гробу умершего сына. Но за невероятно короткое время похоронное дело в Америке стало самым дорогим, самым организованным и формализованным в мире. Если бы кто-то спросил, в чем мы лучшие, ответ был бы один: в том, чтобы держать скорбящую семью подальше от покойного.

Пять лет назад, когда до создания моего похоронного бюро (и этой книги) было еще далеко, я сняла домишко в деревне на берегу залива в Белизе. В то время я жила романтичной жизнью работника крематория и возила покойников, так что домишко должен был быть очень недорогим. Там не было ни телефона, ни Wi-Fi. От ближайшего города до залива было девять миль, и проехать их можно было только на полноприводной машине. Меня привез смотритель дома, тридцатилетний житель Белиза по имени Лусиано.

Чтобы вы лучше представили себе Лусиано, скажу, что его повсюду сопровождала свора верных и довольно тощих собак. Когда его хижина была занята, он с мачете и в шлепанцах отправлялся в белизский кустарник и проводил там дни напролет, окруженный собаками. Он охотился на оленей, тапиров и броненосцев, и, когда ему удавалось кого-нибудь поймать, он убивал животное, свежевал его, вынимал сердце и съедал.

Лусиано спросил, кем я работаю. Когда я сказала, что работаю с покойниками в крематории, он сел в своем гамаке.

– Ты их сжигаешь? – спросил он. – Ты поджариваешь людей, как барбекю?

Я обдумала это сравнение.

– Ну, печь гораздо жарче, чем барбекю. Температура там достигает почти тысячи градусов Цельсия, так что они нагреваются гораздо сильнее, хотя и проходят стадию барбекю, да.

Если в общине Лусиано кто-то умирал, семья забирала тело домой и устраивала поминки длиною в целый день. Население Белиза очень разнообразно: с одной стороны, ощущается карибское, с другой – латиноамериканское влияние, а их национальный язык – английский. Лусиано был метисом – потомком аборигенов майя и испанских колонизаторов.

Дедушка Лусиано был в их обществе похоронным служителем: человеком, которого местные семьи звали, чтобы подготовить тело к погребению. Когда он приходил, покойник часто был окоченевшим, так что помыть и одеть тело было невероятно сложно. Если верить Лусиано, в таких случаях дедушка разговаривал с мертвецом:

– Слушай, ты ведь хочешь хорошо выглядеть на небесах? Я не смогу тебя одеть, если ты будешь так сопротивляться.

– То есть твой дедушка уговаривал покойников стать менее окоченевшими? – спросила я.

– Ну еще нужно было натереть их ромом, чтобы они легче сгибались. Но да, он просто говорил с телом, – ответил он.

Убедив мертвеца стать более гибким, дедушка переворачивал его на живот и надавливал, чтобы вышли газы и продукты разложения. Это как подержать младенца после кормления вертикально: помоги ему срыгнуть, иначе он срыгнет на тебя.

– Ты тоже так делаешь в Америке? – поинтересовался Лусиано, глядя поверх лагуны.

Конечно, в больших городах Белиза есть похоронные дома, перенявшие американскую бизнес-модель и продающие семьям умерших гробы из красного дерева и мраморные надгробья. Такой модернизации подверглись и больницы Белиза, где могут провести вскрытие независимо от согласия семьи умершего. Бабушка Лусиано перед смертью отказалась от этой процедуры.

– Вот почему мы выкрали ее тело из больницы, – поведал мне Лусиано.

– Погоди, что ты сказал?

Я все верно расслышала: они украли ее тело из больницы. Просто завернули в простыню и забрали его.

– А что в больнице могли с нами сделать? – спросил Лусиано.

У него была припасена еще одна история о друге, который утонул в этой самой лагуне. Лусиано не стал беспокоить власти и сообщать об утонувшем.

– Он же умер, что они могли сделать для него?

Лусиано хотел, чтобы после смерти его завернули в шкуры и похоронили в обычной яме, устланной листьями. Саван из шкур он собирался шить сам. Он рассказал, что они с друзьями все время говорят о смерти. Они спрашивают друг друга:

– Эй, а как ты хочешь, чтобы тебя похоронили?

Лусиано спросил:

– А там, откуда ты приехала, люди не говорят об этом?

Мне было сложно объяснить, что, как правило, – нет, они не говорят об этом.

Мне всегда хотелось понять, почему люди моей культуры так брезгливы по отношению к смерти? Почему мы боимся заводить о ней разговор и спрашивать наших родных и друзей, как они хотят, чтобы их похоронили? Избегание этой темы ни к чему хорошему не приводит: уворачиваясь от разговоров о неизбежном, мы не только рискуем деньгами, но и лишаем себя возможности оплакать умерших.

Я подумала: если бы я смогла лично увидеть, как относятся к смерти в других культурах, я бы доказала, что нет неправильного способа умирать. В последние несколько лет я путешествовала по всему миру, чтобы увидеть похоронные ритуалы Австралии, Испании, Италии, Индонезии, Мексики, Боливии, Японии и США. Многие знают о погребальных кострах Индии и причудливых гробах Ганы, но в местах, которые выбрала я, живут не менее замечательные легенды, которые вы вряд ли могли слышать. Я надеюсь, мои находки помогут вернуть смысл традиции погребения в нашем обществе, и для меня это очень важно – не только как для владельца похоронного бюро, но и как для дочери и друга.

* * *

Более двух тысяч лет назад греческий историк Геродот впервые описал, как представители одной культуры ужасаются погребальным ритуалам другой. В его «Истории» император Персии вызвал к себе группу греков, которые традиционно сжигали тела мертвецов, и поинтересовался: «За какую плату вы съели бы ваших умерших предков?» Греки возмутились и объяснили, что ни за что на свете не стали бы каннибалами. Затем царь вызвал группу каллатиев, о которых было известно, что они поедали тела своих покойников, и спросил их: «За какую цену вы готовы предать ваших умерших отцов огню?» Каллатии стали умолять его не говорить о «таких мерзостях».

Такое отвращение к тому, как в других культурах обращаются с покойными, существовало тысячелетиями. Если вы когда-нибудь подходили ближе чем на сто пятьдесят метров к современному похоронному бюро в США, то знаете, что гробовщики обожают цитату, которую приписывают Уильяму Гладстону, британскому премьер-министру XIX века:

Покажите мне, как нация обращается со своими покойными, и я с математической точностью расскажу вам о глубине сострадания этого народа, его уважении к законам земли и верности высшим идеалам.

Похоронные бюро гравируют это изречение на настенных табличках и помещают на шапках своих сайтов, для них это такой же символ, как американский флаг и музыка «Amazing Grace» (христианский гимн, написанный английским поэтом и священнослужителем Джоном Ньютоном). К несчастью, Гладстон так и не предоставил формулу, которая позволила бы определить с обещанной математической точностью, что один конкретный способ обращения с покойниками на 79,9 % варварский, а другой на 62,4 % достоин уважения.

(На самом деле Гладстон, возможно, никогда и не заявлял ничего подобного. Впервые эта фраза появилась в 1938 году в мартовском издании The American Cemetery в статье под названием «Успешная реклама кладбища». У меня нет доказательств, что Гладстон такого не говорил, но один видный знаток его биографии поведал мне, что никогда не встречал такой цитаты. Самое большее, с чем он смог согласиться, – что это звучит вполне в духе Гладстона.)

Даже если умом мы соглашаемся с преимуществами ритуалов определенной культуры, мы все равно не принимаем их из-за всяческих предубеждений. Однажды в 1636 году в Канаде две тысячи индейцев племени вендат (самоназвание гуронов) собрались вокруг групповой могилы на берегу озера, которое мы сейчас называем Гурон. Могила была огромной – два метра в глубину и семь метров в ширину. Она предназначалась для захоронения семисот человек.

Но эта погребальная яма была не единственной остановкой на пути покойников. Когда скелеты были еще телами, их завернули в бобровые шкуры и положили на деревянные помосты на высоте трех метров над землей. Каждые десять лет или около того члены разбросанных вокруг Гурона племен вендатов приносили останки своих умерших к общей могиле, известной как «кулак мертвеца». Перед похоронами тела спускали с помостов, и члены семьи, в основном женщины, должны были очистить кости от остатков плоти.

Сложность этой процедуры зависела от того, как долго покойник был мертв. Некоторые тела успевали разложиться, и тогда на скелете оставалась только высохшая, тонкая, как бумага, кожа. Другие тела сохранялись лучше и почти мумифицировались – с них нужно было снимать высохшую плоть полосками и сжигать. Но сложнее всего было работать с телами недавно умерших, которые еще поедали черви.

Этот ритуал очищения скелетов был засвидетельствован и описан Жаном де Бребёфом, католическим миссионером из Франции. Вместо того чтобы ужаснуться, он с величайшим восхищением описал трогательное отношение индейцев к телам своих покойников. Помимо прочего, Бребёф рассказал о семье, склонившейся над телом, буквально сочащимся от разложения, – не напуганной, а погруженной в процесс очищения и переодевания умершего в новые бобровые шкуры. «Не это ли достойный и вдохновляющий пример для христиан?» – вопрошал Бребёф. Такие же чувства вызвала у него церемония захоронения у погребальной ямы, когда тела были покрыты песком и корой, – он был тронут такой «фабрикой милосердия».

Я уверена: в тот момент, стоя на краю ямы, Бребёф был впечатлен посмертными ритуалами племени вендатов. Однако и это не повлияло на его пламенную надежду, что их «глупые и бесполезные» обычаи и церемонии будут искоренены и на смену им придут христианские, «священные» ритуалы.

Стоит упомянуть, что туземные племена Канады вовсе не были открыты чужим традициям, которые привез им Бребёф. Историк Эрик Симан отмечает, что коренные народы и европейцы часто обнаруживали «ужасающие странности» в культурах друг друга. Как можно было ожидать от вендатов веры в якобы благородные цели французских католиков, когда те открыто признавались в каннибализме, заявляя, что поглощают плоть и кровь (ни много ни мало самого Бога!) во время обряда, называемого «причастие»?

Поскольку религия – источник множества погребальных ритуалов, мы часто ссылаемся на свою веру, чтобы отвергнуть обычаи других. Совсем недавно, в 1965 году, Джеймс У. Фрейзер в книге «Кремация – по-христиански ли это?» (ответ: нет) написал, что кремация – «варварское действо» и «пособничество в преступлении». Для достойного христианина «омерзительно даже подумать о теле друга, с которым обращаются словно с ростбифом, запекаемым в духовке, со всеми этими вытекающими жирами и шипящими тканями».

Я пришла к выводу, что преимущество погребальных обычаев основывается не на математике (например, «варварский поступок на 36,7 %»), а на эмоциях и вере в исключительное достоинство своей собственной культуры. Это означает, что мы считаем погребальные традиции дикими, только если они не совпадают с нашими.

* * *

В мой последний день в Белизе Лусиано повел меня на кладбище, где покоились его предки (включая украденную бабушку). Кладбище состояло из наземных бетонных склепов. За некоторыми присматривали, другие обветшали. Один крест, опрокинутый на траву, был обмотан женским бельем. На двух склепах виднелись надписи черной краской «Земля Газы» и «Покайся во всем, мужик».

В самом дальнем углу кладбища, под деревом, в одном из бетонных склепов покоились предки Лусиано – в гробах, сложенных друг на друга.

– Моя бабушка хотела не быть похороненной в цементе, а упокоиться в земле, прах к праху. Но ты ведь знаешь, как это бывает…

Лусиано заботливо смел опавшие листья с крыши склепа.

Больше всего меня поразило то, что Лусиано участвовал во всем, что происходило с телом его бабушки. Начиная с кражи из больницы, поминок, во время которых семья пила ром и играла песни в жанре ранчера (бабушкины любимые), и заканчивая уходом за ее склепом все эти годы.

Сравните это с западной погребальной индустрией, вынуждающей скорбящих бесцельно брести через дебри неизвестности после каждой потери. Большинство людей не имеют ни малейшего понятия, какие химические вещества предохраняют тело их родной матери от разложения (ответ: смесь формальдегида, метанола, этанола и фенола) или почему они должны покупать для кладбища нержавеющий сейф за три тысячи долларов (ответ: чтобы облегчить кладбищенским сторожам уборку газона). Расследование, проведенное в 2017 году Национальным общественным радио в похоронных бюро, «обнаружило запутанную, неработающую систему, которая будто специально создана для того, чтобы сбить с толку клиентов, вынужденных принимать дорогостоящие решения в минуту скорби и финансовых проблем».

Мы должны изменить нашу похоронную индустрию, внедрить новые методы, нацеленные не столько на получение прибыли, сколько на вовлечение родственников в подготовку к похоронам. Но мы не сможем ничего сделать до тех пор, пока, как Жан де Бребёф, будем уверять себя, что наши традиции единственно правильны, тогда как «другие люди» – невежи и варвары.

Такое пренебрежительное отношение можно обнаружить в совершенно неожиданных местах. Lonely Planet, одно из крупнейших издательств в мире, включило в путеводитель по Бали описание идиллического труньянского кладбища. Местные жители помещают своих мертвых в связанные из бамбука клетки, а после того как те превращаются в скелеты, выкладывают композиции из черепов и костей, украшая и без того роскошный ландшафт. До этого момента все звучало неплохо, не так ли? Но Lonely Planet, вместо того чтобы объяснить значение этого древнего обычая, советует путешественникам «не смотреть на это дьявольское зрелище».

Вы вряд ли согласитесь съесть своего престарелого отца, как это делали каллатии. К слову, даже я не согласилась бы, ведь я вегетарианка (пап, я шучу). И все же это ошибка – заявлять, что погребальные ритуалы Запада более продвинутые, чем все остальные. Более того, из-за акционерных обществ и погони за прибылью в похоронном деле мы отстали от остальных стран во всем, что касается близости, родственных отношений и традиций.

Хорошие новости: мы вовсе не обязаны держаться подальше от всего, что связано со смертью, или стыдиться ее. Первый шаг к решению проблемы – осознать ее, почувствовать к ней интерес и вовлечься в ее решение. В крупных современных городах, таких как Токио и Барселона, я видела семьи, которые проводили весь день с телом умершего родственника и присутствовали на кремации. В Мехико я видела родственников, которые посещали кладбище и приносили подарки давно умершим, чтобы убедиться, что никто не забыт.

Многие ритуалы, описанные в этой книге, будут сильно отличаться от привычных вам, но я надеюсь, вы сможете разглядеть красоту в этих различиях. Возможно, вы из тех, кто испытывает настоящий страх и тревогу при мысли о смерти, но вы уже читаете эту книгу. Вы уже здесь, как и люди, которых вы совсем скоро повстречаете.

Колорадо

Крестоун

Однажды в августе я получила долгожданное письмо:

Кейтлин,

одна из уважаемых членов нашего общества, Лаура, была найдена мертвой сегодня утром. Ей недавно исполнилось семьдесят пять лет, и у нее были проблемы с сердцем. Надеюсь, ты неподалеку, мы будем ждать тебя.

Стефания

Смерть Лауры была неожиданной. В воскресенье вечером она самозабвенно танцевала на местном музыкальном фестивале. В понедельник утром ее нашли мертвой на полу собственной кухни. Уже на следующий день ее семья должна была приехать на церемонию кремации, и я тоже туда собиралась.

Кремация была назначена на семь утра, когда лучи солнца прорезаются из-за горизонта. Скорбящие начали собираться уже около половины шестого. Сын Лауры привез на грузовике ее тело, одетое в саван кораллового цвета. Собирались даже привести любимую лошадь Лауры, Биби, но в последний момент семья решила, что большое скопление народа и огонь могут напугать животное. Объявили, что лошадь, «к сожалению, не сможет присутствовать».

Родственники Лауры вытащили ее тело из пикапа и на матерчатых носилках отнесли через поле рудбекии на небольшой пригорок с погребальным костром. Звучал гонг. Когда я шла с парковки по песчаной дорожке, сияющий от радости волонтер протянул мне свежесрезанную ветку можжевельника.

Лаура лежала под огромным куполом сияющего неба на решетке, установленной поверх двух параллельных плит из гладкого белого кирпича. Прежде мне дважды доводилось видеть погребальный костер, но лежащее на нем тело делало его более понятным и логичным. Один за другим скорбящие подходили к телу Лауры и клали на него веточки можжевельника. Как единственная, кто не был знаком с Лаурой, я колебалась, стоит ли мне следовать их примеру, – можете назвать это похоронной неловкостью. Но у меня было не очень-то много времени на раздумья (слишком очевидно), спрятать веточку в рюкзак я тоже не могла (она была липкой), так что я подошла к телу и положила можжевельник поверх савана.

Семья Лауры, включая мальчика лет восьми-девяти, выложила вокруг костра еловые и сосновые поленья – эти сорта дерева были выбраны из-за интенсивности горения. Муж Лауры и ее сын стояли с факелами по обе стороны от погребального холма. Как только солнце появилось над горизонтом, им подали сигнал, и они одновременно подошли, чтобы зажечь пламя.

Когда тело Лауры вспыхнуло, белый дым заструился маленькими циклонами, закручивающимися кверху и исчезающими в утреннем небе.

Запах напомнил мне строки Эдварда Эбби:

Огонь. Запах горящего можжевельника – это сладчайшие духи на свете, как мне кажется; сомневаюсь, что курильницы дантового рая могли бы сравниться с ним. Один глоток можжевелового дыма, словно аромат полыни после дождя, рождает такое же волшебное чувство, как музыка, пространство и свет, ясность и необычайная пронзительность американского Запада. Пусть можжевельник горит долго!

Несколько минут спустя дымовые вихри рассеялись, и на их месте осталось плясать пылающее красное пламя. Огонь набрал силу и достигал уже двух метров в высоту. Скорбящие – все сто тридцать человек – молча стояли вокруг костра. Был слышен только треск горящего дерева, словно воспоминания Лауры одно за другим растворялись в эфире.

Обряд кремации, такой, как я сейчас описала, существует уже десятки тысяч лет. Древние греки, римляне и индийцы были самыми известными среди тех, кто использовал скромные возможности огня для уничтожения плоти и освобождения души. Но сам обряд кремации возник гораздо раньше.

В конце 1960-х годов в австралийской глубинке один молодой геолог раскопал скелет кремированной взрослой женщины. Он определил, что костям около двадцати тысяч лет. Дальнейшие исследования увеличили их возраст до сорока двух тысяч лет, то есть эта женщина жила задолго до того, как двадцать две тысячи лет назад Австралию населили коренные жители. Ее жизнь прошла среди зеленых ландшафтов, населенных гигантскими животными (кенгуру, вомбатами и другими грызунами непривычного нам размера). Она питалась рыбой, зерновыми и яйцами громадных эму. Когда эта женщина, теперь известная как леди Мунго, умерла, соплеменники ее кремировали, после чего раздробили и снова сожгли кости. Перед похоронами их покрыли ритуальной охрой, и так они и пролежали в земле все эти сорок две тысячи лет.

Кстати об Австралии (это отступление окупится сполна, обещаю вам): через десять минут после начала кремации Лауры одна женщина подняла диджериду (музыкальный инструмент австралийских аборигенов, бамбуковая труба) и подала сигнал джентльмену с деревянной флейтой, чтобы он присоединялся к ней.

Я собралась с духом. Диджериду – довольно нелепый музыкальный инструмент для американских похорон. Но сочетание всепоглощающего жужжания диджериду и стенаний флейты захватило, успокоило людей, и они еще глубже погрузились в созерцание огня.

Так все и шло: еще один небольшой американский городок, еще одно скорбящее общество вокруг погребального костра. За исключением очевидного «но»: погребальный костер в Крестоуне – единственный публичный крематорий в Америке и во всем западном мире. (Если не считать погребального костра в горном центре Шамбалы, буддистском месте для уединений в северном Колорадо.)

Кремации в Крестоуне не всегда предполагали такое смешение ритуалов. Когда-то, задолго до торжественных процессий на рассвете, диджериду и организованной раздачи можжевеловых веток, были только Стефания, Пауль и их портативный погребальный костер.

– Мы всегда были неотделимы от погребального костра, – как бы между прочим бросила Стефания Гейнс. Она говорила о себе как об увлеченной буддистке. – Я сильный Овен, – добавила она, – тройной Овен – в Солнце, Луне и асценденте.

В свои семьдесят два она носит короткий боб на седых волосах и с невероятным обаянием организует крестоунские погребальные костры.

Стефания и Пауль Клоппенберг, не менее замечательный человек с сильным голландским акцентом, позаботились о мобильности своего погребального костра. Они перевозили его с места на место, организуя кремации на частных территориях и уезжая прежде, чем власти могли остановить их. Всего они организовали семь таких кремаций.

– Мы просто приезжали и устанавливали костер в вашем дворе, – сказал Пауль.

Порта-Пайр был низкотехнологичной системой из шлакоблоков с решеткой поверх них. Решетка деформировалась и изгибалась от сильного жара во время каждой кремации.

– Нам приходилось проезжаться по ней грузовиком, чтобы она снова выпрямилась, – весело и без смущения рассказывала Стефания.

В 2006 году пара стала подыскивать постоянное место для погребального костра. Крестоун, расположенный в четырех часах пути от Денвера, показался им идеальным местом, классическим провинциальным городком с населением в сто тридцать семь человек (тысяча четыреста человек с окрестными деревнями). Это придавало Крестоуну либеральный налет и гарантировало особое преимущество невмешательства властей. Ни травка, ни бордели здесь не запрещены (не то чтобы они здесь были, но могли бы быть).

Городок привлекает разнообразных искателей духовности. Люди со всего мира, включая Далай-ламу, приезжают сюда медитировать. Рекламные листовки предлагают натуральную еду, инструкторов по цигун, преподавателей «теневой мудрости», курсы для детей «по пробуждению их природного гения», курсы североафриканских танцев и еще что-то под названием «Зачарованное святое лесное пространство». В Крестоуне живут хиппи и растаманы, но большинство жителей – серьезно практикующие буддисты, суфии и кармелитки. Сама Лаура много лет была последовательницей индийского философа Шри Ауробиндо.

Первая попытка Пауля и Стефании найти постоянное место для погребального костра разбилась о сопротивление владельцев домов с подветренной стороны («Курильщиков, между прочим», – прокомментировал Пауль), которые начали протестовать под лозунгом «только не на моем дворе». Стефания назвала их «грубиянами», которые не желали слышать, что никакой угрозы в виде лесных пожаров, неприятного запаха, отравления ртутью или летящего пепла нет. Курильщики написали жалобу в совет округа и в Агентство по охране окружающей среды.

Для борьбы с ними команда Порта-Пайр решила легализовать проект и основала некоммерческую организацию «Крестоунский проект „Завершение жизни“». Они подавали прошение за прошением, собрали четыреста подписей (почти треть жителей округи) и накопили толстую папку бумаг и исследований. Они даже навещали жителей Крестоуна, чтобы выслушать их возражения.

Вначале сопротивление было очень сильным. Один из противников назвал свою группу «Соседи сожгут соседей». Когда Пауль и Стефания в шутку предложили финансировать платформу на местном параде, одна семья заявила, что «ужасно непочтительно» украшать платформу языками пламени из папье-маше.

– Люди в городке боялись, что из-за погребального костра здесь будет слишком интенсивное дорожное движение, – рассказывала Стефания. – И учтите, что для Крестоуна шесть машин – это уже пробка.

– У них было очень много страхов, – объяснил Пауль. – «Как насчет загрязнения воздуха? Оно не спровоцирует болезни? У меня от мертвых мурашки». Нужно было много терпения, чтобы выслушивать их вопросы.

Пауль и Стефания не сдавались, несмотря на многочисленные юридические препятствия, потому что идея погребального костра была принята обществом. (Люди настолько заинтересовались кремацией на погребальном костре, что вызывали Пауля и Стефанию и просили установить шлакоблоки и решетку костра на своих подъездных дорожках.)

– Много ли людей предлагают услуги, которые находят отклик у других людей? – спросила Стефания. – Если что-то не находит отклика, забудьте об этом. Этот отклик подпитывал меня.

Наконец они нашли подходящее место: за городом в нескольких сотнях ярдов от главной дороги. Земля была пожертвована Храмом горного дракона – группой дзен-буддистов. Погребальный костер не стараются скрыть. Наоборот, на въезде в город красуется металлический указатель в виде языка пламени с надписью «Костер». Этот знак – весьма недвусмысленный – собственноручно изготовил один местный фермер, выращивающий картофель (по совместительству еще и коронер). Сам костер расположен на песчаном ложе, окруженном бамбуковой стеной, которая чем-то напоминает каллиграфическое письмо. Здесь были кремированы более пятидесяти человек, включая основателя группы «Соседи сожгут соседей», который перед смертью переменил свое мнение.

Волонтеры из «Крестоунского проекта „Завершение жизни“» приходили к Лауре за три дня до ее кремации. Они помогли ее друзьям помыть и подготовить тело и уложили его в специальное охлаждающее одеяло, чтобы замедлить разложение. Одели умершую в одежду из натуральных волокон, так как синтетика плохо горит.

Организация помогает с перевозкой покойных независимо от финансовых возможностей семьи. Также необязательно выбирать кремацию на погребальном костре. Волонтеры «Крестоунского проекта „Завершение жизни“» готовы помогать, даже если семья выбирает традиционное погребение (с бальзамированием или без) или кремацию в похоронном бюро в одном из отдаленных городков округи. Пауль говорил о такой кремации как о «коммерческой».

Стефания прервала его:

– Пауль, это называется «традиционная кремация».

– Нет, – возразила я. – «Коммерческая кремация» – правильный термин.

Крестоун привлекает меня как специалиста, поэтому я снова и снова возвращаюсь сюда – хотя здесь я испытываю грусть (граничащую с завистью). У них есть знаменитый погребальный костер под открытым небом, а я вынуждена сопровождать семьи умерших в пыльный и шумный крематорий, расположенный в бывшем складском помещении на окраине города. Я даже пообещала себе пригласить музыканта с диджериду, если однажды и в моем похоронном бюро появится возможность организовать такие впечатляющие кремации.

Индустриальная кремация в печи впервые была предложена в Европе во второй половине XIX века. В 1869 году группа медэкспертов собралась во Флоренции, объявила захоронение антисанитарным методом и предложила перейти к кремации. Почти одновременно с этим и в Америке возникло движение в защиту кремации, одним из лидеров которого был человек с очень странным именем – преподобный Октавиус Б. Фротингем, который верил, что телу лучше обратиться в «белый прах», нежели в «гниющую массу». (Мой следующий альбом фолк-музыки будет называться «Реформа кремации Октавиуса Б. Фротингема».)

Первым «современному и научному» методу кремации подверглось тело барона Джозефа Луиса Чарльза де Палма. (Я передумала, лучше назову свой альбом «Сожжение барона де Палма».) Досточтимый барон, безденежный дворянин из Австрии, которого New York Tribune назвала «главным образом известным благодаря своему трупу» (в буквальном и переносном смысле сгоревшему), умер в мае 1876 года.

Кремация была назначена на декабрь, через шесть месяцев после смерти барона. Чтобы приостановить гниение, в его тело ввели мышьяк, а когда и он не помог, местный гробовщик удалил внутренние органы, а кожу покрыл глиной и карболовой кислотой. По пути из Нью-Йорка в Пенсильванию, где должна была состояться кремация, мумифицированное тело куда-то пропало из багажного вагона, что, по словам историка Стивена Протеро, запустило «жуткую игру в прятки».

Для такого выдающегося события в Пенсильвании на средства врачей был построен крематорий. В нем стояла работающая на угле печь, в которой огонь не должен был коснуться тела, а разложение материи должно было произойти от высокой температуры. Несмотря на то что врачи обещали провести кремацию как «чисто научный и санитарный эксперимент», тело де Палма было умащено пряностями и уложено на лепестки роз и примулы, пальмовые листья и хвойные ветки. Когда тело отправили в печь, участники «эксперимента» отметили отчетливый запах горящей плоти, но затем он уступил место ароматам цветов и специй. Проведя в печи час, тело де Палма начало светиться розовым, затем золотистым и, наконец, засияло красным светом. Через два с половиной часа тело превратилось в кости и пепел. Журналист и другие участники объявили, что эксперимент завершился «первым в мире бережным (и без постороннего запаха) запеканием человеческого тела в печи».

С тех пор приспособления для кремации становились все больше, быстрее и производительнее. Сейчас, почти сто пятьдесят лет спустя, популярность кремации достигла рекордных цифр (в 2017 году впервые за всю историю Америки кремированных тел было больше, чем захороненных). Но эстетика и ритуалы вокруг этого процесса не сильно изменились. Современные машины для кремации по-прежнему похожи на первые модели 1870-х годов – десятитонные бегемоты из стали, кирпича и бетона. Каждый месяц они пожирают природного газа на тысячи долларов, выделяя в атмосферу угарный газ, сажу, диоксид серы и очень токсичную ртуть (следствие сгорания пломб в зубах).

Большинство крематориев, особенно в крупных городах, выведены в промышленные зоны и спрятаны среди невзрачных складских помещений. Из трех крематориев, которые я видела за девять лет работы в похоронном деле, один располагался напротив распределительного склада Los Angeles Times, и грузовики грохотали там днями напролет, другой стоял позади склада «Структура и термит» (чем они там занимаются?), и еще один был по соседству со свалкой, где машины разбирали на металлолом.

Конечно, встречаются крематории на территории кладбищ, но чаще всего они скрыты среди других подсобных помещений, и для скорбящих это означает блуждание среди газонокосилок марки John Deere и сваленных в кучу увядших венков, собранных с могил.

Некоторые крематории называются «учреждения празднования жизни» или «центры кремации в дань уважения». В таких семьи умерших сидят в комнате с кондиционером и смотрят через стеклянное окно, как тело исчезает за маленькой металлической дверью в стене напротив. Механизм, скрытый за этой стеной, представляет из себя все ту же промышленную печь, которую вы найдете в складах-крематориях, но родственники умерших не могут заглянуть за кулисы и увидеть изнанку волшебства. Эта уловка отдаляет людей от реальности смерти и не позволяет увидеть громоздкую неуклюжесть экологически вредных машин. Стоимость такого удовольствия может достигать пяти тысяч долларов.

Я не берусь утверждать, что кремация на открытом воздухе решила бы все проблемы. В тех странах, где кремация является нормой, например в Индии или Непале, ежегодно сжигается более пятидесяти миллионов деревьев, и в атмосферу выбрасывается огромное количество аэрозолей углерода. Это вещество стоит на втором месте после диоксида углерода в ряду негативно влияющих на климат веществ, создаваемых человеком.

Но крестоунская модель прогрессивнее. Индийские реформаторы звонили в некоммерческую организацию Пауля и Стефании и просили разрешения перенять опыт их поднятого над землей погребального костра, который позволяет сжигать меньше леса и уменьшает вредные выбросы. Если изменениям могут быть подвержены древние традиции, неразрывно связанные с религией и культурой, то современные промышленные машины кремации уж точно на это способны.

* * *

Лаура прожила в Крестоуне многие годы, и в то утро казалось, будто на похороны пришел весь город. Ее сын Джейсон произнес первые слова своей речи, и взгляд его был прикован к огню.

– Мама, спасибо тебе за любовь, – сказал он, и голос его дрогнул. – Не беспокойся о нас теперь, улетай и будь свободна.

Пока огонь горел, одна женщина вышла вперед и стала рассказывать о том, как переехала в Крестоун одиннадцать лет назад. В то время она страдала от хронической болезни.

– Я приехала в Крестоун, чтобы найти радость. Тогда мне казалось, что облака и синее небо излечили меня, но теперь я думаю, что это была Лаура.

– Мы всего лишь люди, – сказал другой ее друг. – Мы все совершаем ошибки. Но я не вспомню ни одной ошибки Лауры.

Языки пламени быстро справились с коралловым саваном Лауры. Пока собравшиеся говорили, огонь переключился на ее обнаженную плоть. Жар пламени иссушил мягкие ткани, которые в основном состоят из воды, и они съежились и сгорели. Ее внутренние органы обнажились, чтобы также быть преданными огню.

Это стало бы жутким зрелищем для непосвященных, но бдительные волонтеры старались замаскировать внутреннюю работу костра. Они передвигались с достоинством и знанием дела, следя за тем, чтобы ни запах, ни вид обугленной руки не омрачил мероприятие.

– Мы не пытаемся скрыть тела от людей, – объяснила Стефания, – но на кремацию зачастую приходит вся округа. Мы никогда не знаем, кто и как отреагирует на костер. Ведь кто-то представляет, как он сам будет однажды лежать на нем.

В течение всей церемонии волонтеры незаметно подходили к костру и подкладывали дрова. За одну кремацию сжигается около трети поленницы – больше кубометра леса.

Тем временем пламя добралось до костей Лауры: в первую очередь до коленей, ступней и лицевых костей. Чтобы охватить кости таза, рук и ног, огню потребовалось еще некоторое время. Вода испарилась из ее скелета, равно как и органика. Цвет костей изменился сначала с белого на серый, затем на черный и из черного снова стал белым. Под тяжестью дров остатки костей Лауры прошли сквозь металлическую решетку и упали на землю.

Один из тех, кто поддерживал огонь, взял длинный металлический стержень и направил его в костер, туда, где недавно была голова Лауры. Но теперь ее череп исчез.

Мне рассказали, что каждая кремация в Крестоуне – неповторима. Одни проходят очень просто: сожгли и можно расходиться. Другие длятся часами, поскольку скорбящие разрабатывают целые ритуальные церемонии. Бывают довольно легкомысленные, как похороны молодого человека, который пожелал быть сожженным с двумя литрами текилы и самокруткой с марихуаной.

– Знаете, с подветренной стороны все были довольны, – сказал один из волонтеров.

Что всегда остается неизменным, так это переживание костра. Он преображает всех, кто при этом присутствует. Самым юным покойником, которого они кремировали, был двадцатидвухлетний Тревис, погибший в аварии. Согласно полицейскому рапорту, они с друзьями выпили, были под кайфом и гнали по темной проселочной дороге. Машина перевернулась, Тревис вылетел из нее и погиб на месте. Вся молодежь из Крестоуна и округи пришла на кремацию. Когда тело Тревиса лежало на кострище, его мать приподняла покров и поцеловала сына в лоб. Отец Тревиса схватил водителя той злополучной машины и перед лицом всех собравшихся сказал:

– Посмотри мне в глаза, я тебя прощаю. – Затем зажгли костер.

Час спустя после начала кремации Лауры собравшихся накрыло волной скорби. И вот вперед вышел последний оратор, и еще полтора часа назад ее речь была бы неприемлемой.

– Все, что вы сказали про то, что Лаура была замечательной, – правда. Но на мой взгляд, она была немножко ведьма. И умела веселиться. И я хочу повыть о ней на прощание. У-у-у-у-у-у-у-у-у! – завыла она, и все собравшиеся подхватили. И даже я подхватила, хотя еще недавно сомневалась, положить ли в костер можжевеловую ветку.

* * *

К половине десятого только мы со Стефанией остались сидеть на резной деревянной скамье у костра (ну и, конечно, с нами было то, что осталось от Лауры). Среди углей тихо догорали последние поленья. Инфракрасный термометр зарегистрировал температуру этих углей на уровне семисот градусов.

Стефания зачастую приходит первая и уходит с места погребения последней.

– Я люблю тишину, – призналась она.

Стефания замерла на несколько минут и вдруг снова поднялась на ноги. Она подняла кусок металлической решетки и принялась его разглядывать.

– Это придумал Пауль для защиты от искр. Должно помешать золе и пеплу разлетаться ночью. Догорающие поленья-то не выпадут, но что насчет искр от угольков?

Через пару минут Стефания уже звонила в пожарное отделение, чтобы заказать проверку безопасности тлеющих углей и золы. Ее безграничная энергия не давала ей подолгу сидеть сложа руки. Я удивляюсь, какой терпеливой была она все эти годы, прежде чем смогла организовать погребальный костер.

– Ожидание, пока общество примет нас, было выматывающим. Мне стоило большого труда не разругаться со всеми этими людьми.

Чем дольше я оставалась в Крестоуне, тем больше он напоминал мне нездоровый городок Мейберри.[1] Владельцы некоммерческой организации объединились с местными жителями для того, чтобы гарантировать законность деятельности проекта «Завершение жизни». Люди останавливают Стефанию на почте, чтобы сказать:

– Я рад, что вы у нас есть! Я приду на собрание и заполню анкету о моей последней воле.

Жители Крестоуна прекрасно знают, что нужно делать после смерти родственника. Когда волонтеры приходят в дом умершего, его родные теперь зачастую отвечают: «Спасибо за помощь, но мы сами привезем тело».

Провинциальность присуща даже самим телам покойников. Одна женщина захотела быть похороненной традиционным способом на крестоунском кладбище (старейшем в штате). После ее смерти дочери привезли ее останки, обложенные льдом, прямо в кузове грузовика.

– Нам негде было держать тело до погребения, – сказала Стефания, – и мы решили оставить ее на ночь в городском музее.

Дочери одобрили такой вариант.

– Мама была любителем истории, ей бы точно понравилось.

Присутствовать на традиционном обряде погребения в земле могут все желающие, а на сожжение на костре пускают только местных жителей. В организацию Стефании поступают звонки от индуистов, буддистов, представителей коренных американских народов, а также сторонников кремации под открытым небом, которые хотят похорон в Крестоуне. Поскольку это маленький волонтерский проект, они попросту не располагают возможностями и рабочей силой для того, чтобы организовывать похороны для приезжих (а даже если бы они смогли, местная комиссия позволит им принимать покойников только из соседних округов). Отказ в похоронах неприятен и для проекта, и для звонящих.

Единственное исключение было сделано, когда нашли туриста из Джорджии, который пропал девять месяцев назад и стал причиной обширных поисков. Вернее, нашли его часть: позвоночник, бедро и ногу. Его разрешили кремировать, решив, что «место его проживания было изменено посмертно».

Погребение на костре стало таким привлекательным, что есть люди, купившие землю в Крестоуне только ради права на такие похороны. Сорокадвухлетняя женщина, умирающая от рака шейки матки, приобрела маленький участок земли в округе, и ее двадцатилетняя дочь после смерти матери помогла подготовить тело к кремации.

Экзистенциальное стремление к пламенным объятиям костра существует повсеместно. В Индии родственники привозят тела покойников на берег реки Ганг к целой улице погребальных костров. Если умирает отец, то костер под его телом зажигает старший сын. Огонь разгорается, и плоть пузырится и сгорает. В определенное время череп мертвого разбивают деревянной палкой. Считается, что в этот момент душа человека освобождается.

Сын, описавший кремацию своих родителей, написал, что «сперва [до того как разбиваешь череп] ты дрожишь – ведь этот человек был жив всего несколько часов назад; но как только ударяешь по черепу, ты понимаешь, что то, что догорает перед тобой, всего лишь тело. Все привязанности растворяются». Душа свободна, и, как поется в индуистской духовной песне, льющейся из громкоговорителя: «Смерть, ты думала, что победила нас, но мы спели песню горящего костра».

Питту Лаугани, индуист, живущий на Западе, рассказывает о боли, которую доставляет ему коммерческая, промышленная кремация. Вместо того чтобы поместить тело на дрова погребального костра, скорбящие родственники наблюдают, как гроб «съезжает на электрическую карусель и исчезает в закрывающемся отверстии». Запертая в стальной или кирпичной комнате, человеческая душа вырывается из черепа, но остается пленником этой ловушки, смешиваясь с тысячами других заточенных там душ. Это акал мртыа, плохая смерть. Для родственников привычный нам обряд может показаться неприятным и нелепым.

Давендер Гай, индуистский активист, на протяжении многих лет боролся с городским советом Ньюкасла в Англии за право легализировать погребальные костры, подобные крестоунскому. Гай выиграл судебную битву, и погребение под открытым небом может скоро стать реальностью в Соединенном Королевстве. Он объяснил, что совсем иначе представляет себе «величие древнего таинства, нежели быть уложенным в ящик и сожженным в печи».

Разрешить погребальные костры в любом обществе было бы довольно просто. Однако государственные кладбища и похоронные комиссии отчаянно сопротивляются этой идее. Подобно ворчливым жителям Крестоуна, они твердят, что кремации под открытым небом будет слишком сложно контролировать и совершенно неизвестно, как это повлияет на качество воздуха и окружающую среду. Крестоун доказал, что открытые погребальные костры можно инспектировать на предмет соблюдения требований безопасности так же, как и любой промышленный крематорий. Агентства по охране природы могут брать тесты для оценки влияния на окружающую среду и регламентировать похороны в соответствии с ними. Так почему же местные власти по-прежнему против?

Ответ настолько же грустен, насколько и очевиден: деньги. В среднем похороны в Америке стоят от восьми до десяти тысяч долларов – без учета платы за место на кладбище и услуг. Погребение в крестоунском «Завершении жизни» стоит пятьсот долларов – фактически это добровольный взнос, чтобы «покрыть расходы на дрова, выезд представителя пожарных, стоимость носилок и аренду земли». Другими словами, это составляет, по приблизительной оценке, пять процентов стоимости традиционных американских похорон. И если у члена общины нет денег, некоммерческая организация закроет на это глаза. Гай обещает создать в Англии такую же модель. Он планирует установить цену в девятьсот фунтов стерлингов и обещает также «делать это на благотворительных началах, бесплатно. Нужно только найти землю».

В XXI веке отказ от зарабатывания денег на смерти – неслыханный шаг, который к тому же так сложно осуществить. После урагана «Катрина» группа бенедиктинских монахов в Южной Луизиане стала продавать дешевые кипарисовые гробы, сделанные вручную. Государственный совет бальзамировщиков и директоров похоронных бюро издал запрет на продажу погребальной продукции кем-либо, кроме похоронных бюро, аккредитованных этим самым советом. В итоге федеральный судья встал на сторону монахов, объявив, что продажа кипарисовых гробов не несла риска для здоровья населения. Очевидно, что действия совета были обусловлены исключительно желанием защитить свои экономические интересы.

Технически и юридически почти невозможно обойти законы похоронной индустрии и создать некоммерческую погребальную службу. В условиях, когда похоронные советы преследуют монахов – монахов! – сложно передать, каких поразительных успехов добились в Крестоуне.

* * *

Наутро после похорон в Крестоуне я пришла на место погребения и встретила двух очаровательных собак, привязанных около костра. Макгрегор, брат Стефании и волонтер, собирающий пепел, пришел сюда, чтобы просеять останки Лауры – семнадцать литров костей и золы. Из кучки пепла он вынул самые большие фрагменты костей – узнаваемые куски бедренной кости, ребро и череп – некоторые семьи желают сохранять их как реликвии.

Эта кучка пепла была гораздо больше тех, что остаются после обычной коммерческой кремации, – те умещаются в банку из-под кофе Folgers. В Калифорнии мы должны измельчать останки в серебристой машине под названием «кремулятор», чтобы они стали «нераспознаваемыми фрагментами костей». Государство осуждает передачу больших частей костей родственникам.

Некоторые друзья Лауры захотели взять немного пепла, а остальное будет развеяно на холмах вокруг костра или в горах чуть поодаль.

– Ей бы понравилось, – сказал Джейсон. – Теперь она повсюду.

Я спросила Джейсона, что изменилось для него со вчерашней кремации.

– Моя мама привела меня сюда в мой последний приезд. Я был расстроен, мне казалось, что она просит меня сидеть здесь в одиночку и кремировать ее самому, это было бы ужасно. Три дня назад я был шокирован тем, что мне предстояло сделать. Но мама сказала: «Я выбрала такие похороны, ты можешь прийти на них, а можешь не приходить».

Когда Джейсон прибыл в дом матери на поминки, все начало меняться. К моменту кремации он понял, что с ним рядом будут все местные жители. Люди разговаривали и пели, и он позволил себе принять поддержку от каждого, кто любил его мать.

– Это было так трогательно и все изменило.

Присев на корточки перед кучкой пепла, Макгрегор объяснил Джейсону, на что они смотрят. Он показал, какими хрупкими стали кости под действием высоких температур, растерев их пальцами в пепел.

– Что это? – спросил Джейсон, вынимая из золы маленький кусочек металла. Это оказался переливающийся циферблат часов Swatch, которые были на Лауре во время погребения. Одаренные жарой костра радужными цветами, они остановились на 7:16 – в момент, когда занялось пламя.

Индонезия

Южный Сулавеси

В Индонезии есть отдаленный регион, где люди обращаются с мертвыми с обстоятельностью, которую мы даже близко не можем себе вообразить, – Священный Грааль взаимодействия с телом. Годами я думала, что посетить эти места мне не дано. Но я забыла об одном решающем факте: знакомстве с доктором Полом Кудунарисом.

Однажды весной я была в гостях у доктора Пола, исследователя мрачного и древнего лос-анджелесского культа сокровищ. В лос-анджелесском доме Пола, так называемом «марокканском пиратском замке», мне пришлось сидеть на твердом деревянном полу – там совсем нет мебели. Зато есть целая коллекция чучел животных, живописи Ренессанса и фонарей в ближневосточном стиле, подвешенных к потолку.

– В августе я еду в Тана-Тораджу на манене, – сказал Пол с присущей только ему беспечностью. За последние двенадцать лет он объехал весь свет, фотографируя все подряд. Начинал он с погребальных пещер в Руанде и чешских церквей, построенных из костей, а заканчивал мумифицированными монахами Таиланда, с головы до ног покрытыми сусальным золотом. Чтобы долететь до деревень Боливии, этот парень прокатился на десантном самолете времен Второй мировой войны, который перевозил мороженое мясо. Кроме него, пассажирами были фермер, его свинья, овца и собака. Когда самолет попал в зону турбулентности, животные разбежались, и Пол и фермер бросились их ловить, однако второй пилот повернулся к ним и закричал:

– Прекратите раскачивать самолет, мы разобьемся из-за вас!

Пол из тех людей, которые могут себе позволить поехать в Тораджу. Затем он позвал меня с собой.

– Но имей в виду: это путешествие – настоящий геморрой.

* * *

Несколько месяцев спустя мы приземлились в Джакарте, крупнейшем городе Индонезии. Эта страна объединяет более семнадцати тысяч островов и гордится тем, что находится на четвертом месте в мире по численности населения (после Китая, Индии и Соединенных Штатов).

Чтобы пересесть на следующий самолет, нам нужно было пройти паспортный контроль.

– Какой город Индонезии вы собираетесь посетить? – спросила нас миловидная девушка из пограничной службы.

– Тана-Тораджу.

На ее лице появилась озорная усмешка:

– Решили посмотреть на мертвецов?

– Да.

– Серьезно? – она казалась ошеломленной, должно быть, ее вопрос был просто попыткой вежливо поддержать разговор. – Вы не знаете, эти мертвецы действительно ходят сами?

– Нет, их водят родственники. Это не зомби, – ответил Пол.

– Я их боюсь! – она нервно засмеялась, переглянулась с сотрудницей в другой конторке, и в наших паспортах появились печати.

К моменту нашего прибытия в Макассар, столицу Южного Сулавеси, я была на ногах уже тридцать девять часов. Когда мы вышли из аэропорта и вдохнули тяжелый местный воздух, Пола обступили люди, словно он был знаменитостью. Забыла сказать, что сам Пол выглядит не менее диковинно, чем его дом, – заявляю это с предельным уважением художника. У него впечатляющие дреды, украшенная бисером борода волшебника и татуировки. Путешествует он в пурпурном бархатном сюртуке и высокой шляпе с черепом горностая, приколотым к тулье. Никто не знает, сколько Полу лет. Один наш общий друг описал его так: «разбойник из XVIII века, созданный Тимом Бертоном». Сам Пол говорит о себе как о «чем-то среднем между музыкантом Принсом и Владом Цепешем[2]».

Люди даже приостановили свою неистовую охоту за такси и подошли поближе, чтобы взглянуть на татуировки Пола и его шляпу с черепом. Его странности открывают двери в тайные монастыри и костяные пещеры, в которые никто другой попасть не смог бы. Люди оказываются слишком потрясены его видом, чтобы отказывать в посещении.

На то, чтобы вздремнуть в отеле, у нас не было времени. Мы нашли нашего водителя и умчались в восьмичасовое путешествие. Мы ехали на север, справа и слева от дороги тянулись зеленые рисовые поля, а в лужах грязи вяло бултыхались азиатские буйволы.

Пока мы ехали по южным долинам, из громкоговорителей придорожных мечетей доносились призывы мусульман к молитве. Большинство индонезийцев – мусульмане, но в удаленных районах Тана-Тораджи долго – вплоть до начала XX века, пока голландцы не принесли христианство, – сохранялась анимистическая религия под названием «Алук тодоло» («Путь предков»).

Вскоре мы достигли гор. Наш водитель гнал джип, петляя по двухполосной дороге, обгоняя и уворачиваясь от мопедов и грузовиков в этой вечной игре «кто первый свернет». Я не говорила на его языке, и в конце концов мне пришлось продемонстрировать международный жест «я серьезно, парень, меня сейчас стошнит».

К тому времени, как мы приехали в Тораджу, у меня от недосыпа начались галлюцинации. Но Пол успел несколько раз вздремнуть в самолете, и ему не терпелось до наступления темноты сделать несколько фотографий в ближайшей погребальной пещере.

Мы были единственными посетителями погребальной пещеры Лонда. Поверху скалы тянулись шаткие подмостки, на которых стопками были составлены гробы из хлебного дерева в форме лодок, буйволов и свиней. Радиоуглеродный анализ показал, что такие гробы использовались в Торадже с восьмисотого года до нашей эры. Черепа выглядывали из трещин и наблюдали за нами, как любопытные соседи. Когда дерево гробов разрушалось, кости высыпались из них и скатывались по склону скалы.

Но еще более сюрреалистичным было то, что открывалось за гробами: тау тау – тораджанские деревянные копии мертвецов в полный рост, сидящие рядами, словно деревенский совет старейшин. Они представляли собой души неведомых обладателей костей, разбросанных по пещерам. Более старые тау тау были вырезаны довольно грубо – белые огромные глаза и сбившиеся парики. Новые тау тау шокировали реалистичностью своих тонко вырисованных лиц, убедительными бородавками и испещренной сосудами кожей. На них были надеты очки, одежда, драгоценности, и казалось, будто они вот-вот пошевелят тростью или пригласят подняться к ним.

Внутри темных пещер черепа лежат в расщелинах и на естественных выступах скалы. Некоторые из них искусно уложены в пирамиды, а другие перевернуты. Одни выбелены, а другие позеленели от покрывающего их мха. У некоторых изо рта небрежно торчит сигарета. А одна нижняя челюсть (остальная часть черепа отсутствовала) курила две сигареты сразу.

Пол позвал меня за собой в небольшое отверстие, которое, как я думала, было еще одной пещерой. Присев на корточки и вглядываясь в темноту, я поняла, что придется ползти на животе.

– Ну уж нет, я останусь здесь, – сказала я.

Пол не раздумывая пополз в отверстие, ведь время от времени он спускается в заброшенные шахты по добыче меди и пемзы в Лос-Анджелесе (что, конечно, неудивительно для Пола). Полы его бархатного сюртука исчезли в отверстии.

Мой телефон – единственный источник света – показывал всего 2 % зарядки, так что я его отключила и уселась в темноте среди всех этих черепов. Прошли минуты – может быть, пять, может быть, двадцать, – когда тьму пробил свет фонаря. Это была семья индонезийцев-туристов из Джакарты: мама и несколько подростков. Должно быть, для них я выглядела как опоссум, выхваченный из тьмы фарами машины на фоне стены гаража.

Один юноша ростом не выше моего локтя обратился ко мне на любезном и возвышенном английском:

– Прошу прощения, мисс. Если вы направите ваше внимание в камеру, мы создадим фотографию для Instagram.

Сработала вспышка, и мое изображение отправилось в интернет с тегом #LondaCaves. Странно, но в тот момент я вполне могла понять, почему фотография с двухметровой белой девушкой в платье в горошек, сидящей в углу пещеры, под завязку наполненной черепами, отлично подходит для Instagram. Они сделали несколько фотографий и двинулись дальше.

* * *

Я проснулась отдохнувшей после четырнадцатичасового коматозного сна в отеле в Рантепао. Вскоре мы должны были встретиться в лобби с нашим гидом, Агусом (произносится «Ах Гуус»). Он был симпатичным, подтянутым и невысоким. Агус сопровождал голландских и немецких туристов в походах в джунгли и сплавах на рафтах вот уже двадцать пять лет. С Полом у них установились особые отношения, основанные на общем интересе к мертвым. Агус сказал, что манене (ритуал, ради которого мы приехали) будет проведен только на следующий день («в установленный в Торадже срок»). Но нас уже ждало другое приключение – аперитив перед манене: тораджанские похороны.

Мы прокатились на джипе Агуса по бесконечным грязным дорогам, протянувшимся среди изумрудно-зеленых холмов. Несколько миль нам пришлось следовать за мопедом с мохнатой черной свиньей, привязанной позади водителя ярко-зеленой веревкой. Я наклонилась вперед: жива ли свинья? Словно в ответ, ее копытца задергались.

Агус поймал мой взгляд.

– Свиней на мопеде перевозить сложнее, чем людей. Они вырываются.

Свинья направлялась на те же самые тораджанские похороны, что и мы. Но одному из нас не суждено было вернуться обратно.

* * *

Похороны были слышны издалека: из-за барабанов и цимбал. Выйдя из машины, мы попали в человеческий водоворот, следующий за телом, помещенным в копию традиционного тораджанского дома. Эти дома не похожи ни на какие другие жилища: установлены на сваи, крыша с двух сторон устремляется к небу. Уменьшенная копия такого дома с трупом внутри была водружена на плечи тридцати пяти молодых мужчин. После того как покойник был пронесен вокруг центрального двора, туда протиснулась толпа. Она двигалась медленно: дом оказался тяжелее, чем предполагалось, и люди останавливались каждые тридцать секунд или около того, чтобы отдохнуть.

Посреди площади стоял буйвол, мощный, но смирный. Его присутствие туманно намекало на неизбежное. Привязанный к столбику короткой веревкой, он был похож на ягненка, оставленного на съедение тираннозавру в парке Юрского периода. Как сказал Чехов: «Если вы в первом акте повесили на стену пистолет, то в последнем он должен выстрелить».

Туристов (по крайней мере, тех, в ком я могла распознать туристов благодаря их белой коже и европейскому акценту) оттеснили в дальний угол двора. Это главный вопрос туристической индустрии мертвых Тораджи – как подпустить туристов близко, но не чересчур. Наше изгнание на галерку казалось мне вполне справедливым, и я плюхнулась на землю, наблюдая, как Пол подготавливает камеру для фотосъемок. В тот день его одежда больше подходила для такой высокой влажности: джинсовый комбинезон, значок шерифа, носки в горошек и ковбойская шляпа.

Кое-кто из туристов не понял намека. Одна пара уселась на складные стулья, как в VIP-ложе, – прямо перед родственниками покойного. Местные были слишком хорошо воспитаны, чтобы попросить их переместиться. Пожилая дама из Германии с явно крашеными светлыми волосами бесцеремонно прошла в центр двора прямо сквозь готовящихся к торжеству, направляя камеру iPad на детские лица, не вынимая изо рта сигарету Marlboro Reds. Мне захотелось взять в руки водевильную трость и вытащить ее оттуда за шею.

Туризм в Тана-Торадже – новинка, а до 1970-х годов и вовсе почти неслыханное явление. Правительство Индонезии активно и вполне успешно развивало туризм на других островах, таких как Бали и Ява. Но в Тана-Торадже есть то, чего нет в других регионах: впечатляющие ритуалы для мертвых. Сегодня остальная Индонезия смотрит на жителей Тораджи не как на «охотников за головами и колдунов», а как на хранителей высококультурной традиции.

Наконец труп прибыл на свое место в центральном дворе. Мужчины, державшие дом покойника, принялись с песнями и охами поднимать и опускать его. Так продолжалось, пока они совсем не выдохлись и не поставили дом на землю, затем вдохнули поглубже и начали снова. Эти движения вверх-вниз были гипнотическими, особенно в сравнении со степенной поступью западной похоронной процессии.

Тело когда-то принадлежало (принадлежит, если вы из Тораджи) человеку по имени Ровинус Линтун. Он был государственным служащим и фермером, и его уважали в деревне. Позади меня стоял постер высотой в полтора метра с портретом Ровинуса. С фотографии смотрел пожилой мужчина в ярко-голубом костюме и с тонкими, как у Джона Уотерса, усами.

Дети, одетые в вышитые бисером костюмы, бежали перед мужчинами, которые несли визжащих свиней, привязанных к шестам. Мужчины скрылись на заднем дворе. Дверь главного дома была завешена тканью с изображением полного комплекта диснеевских принцесс; Белль, Ариэль и Аврора наблюдали, как свиней понесли на убой. Я пыталась понять, была ли моя знакомая свинья – путешественница на мопеде – среди них.

Каждая семья привела свинью или другое жертвенное животное, и каждое было в обязательном порядке зарегистрировано. Существует целая система долгов, из-за которой каждая семья приходит на похороны из года в год. Агус пояснил:

– Сегодня ты приносишь свинью на похороны моей матери, в другой раз я принесу такую же на твои. – Такая щедрость присуща как тораджанским, так и американским похоронам; никто не хочет выказать неуважение к смерти.

Все эти ритуалы могут показаться слишком сложными, но Агус заявил, что теперь они гораздо проще, чем раньше. Его родители родились в области Алук, исповедующей анималистическую религию, но в шестнадцать лет его отец перешел в католичество. У Агуса есть теория на этот счет:

– В Алуке семь тысяч семьсот семьдесят семь ритуалов. Это слишком сложно, и люди уходят в другую религию.

Я не сказала бы, что в христианстве мало ритуалов, но отцу Агуса виднее.

Когда пришел священник с громкоговорителем и начал проповедь, толпа замолчала. Я не понимала слов, но улавливала, когда время от времени он обращался к покойному с нарастающим «РО-винус ЛИН-ТУ-У-У-УН!». Он говорил минут двадцать и уже начал терять внимание толпы. Снова и снова он выкрикивал в микрофон, словно рокер на концерте, слово «КО-О-ОО-ОИ-И-И-И-И!». Знаете, когда вы сидите рядом с оратором и тут он внезапно выкрикивает «КО-О-О-О-ОИ-И-И-И-И!», это действует опустошающе. Агус сказал, что это переводится примерно как «послушай!». В последние годы сценарий тораджанских похорон (равно как хореография и костюмы) черпает подсказки из различных телешоу.

Ровинус умер – если использовать термины западной медицины – в конце мая, за три месяца до его похорон. Однако согласно тораджанским обычаям, Ровинус до сих пор оставался жив. Пусть он и прекратил дышать, но его физическое состояние было определено как лихорадка, болезнь. Эта болезнь будет продолжаться, пока в жертву не принесут первое животное – буйвола или свинью. После жертвоприношения макарудусан («испустить последний вздох») Ровинус сможет наконец-то умереть вместе с животным.

За два года полевых исследований в Торадже антрополог Димитрий Цинтьилонис подружился с местной женщиной Не’Лаюк, которая относилась к Димитрию как к сыну. Он вернулся девять лет спустя и предвкушал радость Не’Лаюк от встречи, однако обнаружил, что она умерла за две недели до его приезда. Димитрий пришел в ее дом, и его провели в заднюю комнату. Один из членов семьи объявил Не’Лаюк, что Димитрий вернулся.

Глядя в ее лицо, я присел рядом и прошептал приветствие. И хотя с одной стороны ее лицо начало разлагаться, она выглядела спокойной и безмятежной… она всего лишь «заснула» (мамма) и «знала» (натандай), что я приехал. Более того, она могла меня слышать и видеть; на самом деле она не была «мертва» (мате); она была всего лишь «больна» (хот) и «могла все воспринимать» (насадинган апа-апа»).

В Торадже до похорон тело содержат дома. Звучит не так уж и шокирующе, если не знать, что это может продолжаться от нескольких месяцев до нескольких лет. Все это время члены семьи мумифицируют покойника и заботятся о нем: приносят еду, меняют одежду и разговаривают с ним.

В свой первый визит в Тораджу Пол спросил Агуса, насколько это необычно – держать умершего родственника в доме. Агус рассмеялся в ответ.

– Когда я был ребенком, мой дедушка оставался в нашем доме семь лет. Мы с братом спали с ним в одной кровати. Утром мы его одевали и ставили к стене. Ночью он возвращался в постель.

Пол описывает смерть в Торадже такой, какой ее увидел, – не «железный занавес», не непроницаемая стена между живыми и мертвыми, но граница, которую можно перейти. Согласно анимистической системе верований, нет разницы между человеческими и нечеловеческими аспектами природы: животными, горами и даже мертвыми. Беседа с умершей бабушкой позволяет создать связь с ее духом.

Священник замолчал, его последнее усиленное колонками «КО-О-О-О-ОИ-И-И-И-И!» милосердно затихало. Пол подкрался ко мне сзади и прошептал:

– После того как в жертву принесут буйвола, возможно, за ним последует один из туристов.

В этот момент к буйволу подошли двое мужчин. Один продел голубую веревку через кольцо в его носу и ласково почесал ему подбородок. Похоже, буйвол не заметил, что оказался в центре внимания. Второй присел на корточки и привязал ноги буйвола к деревянным кольям, вбитым в землю.

Я ждала сама не знаю чего – возможно, что снова начнется пение, возможно, что запоют все члены семьи. Но мужчина быстрым движением поднял морду буйвола за веревку, достал из-за пояса мачете и перерезал ему горло. Буйвол встал на дыбы, демонстрируя мускулы и рога. Он попытался убежать, но веревка удержала его на месте. На его шее виднелась ярко-красная рана, но крови не было. Первый раз мужчина разрезал недостаточно глубоко.

Несколько мужчин подбежали и схватили веревку, продетую через нос буйвола, но тот отчаянно сопротивлялся. Он вырывался и брыкался, выставляя на обозрение свою разорванную трахею. Смотреть на это было непросто. Мужчина вытащил мачете из-за пояса и во второй раз рассек шею животного. На этот раз из горла буйвола толчками полилась красная кровь.

Буйвол с силой рванулся назад и освободился от привязи. Он споткнулся и ринулся направо к толпе. Началась паника и крики. Съемки моей маленькой видеокамеры стали похожи на видеоряд из фильма «Монстро», с тяжелым дыханием за кадром и землей в объективе. Толпа стала уплотняться вокруг меня, и я порезала руку об угол бетонного столба.

Я была уверена, что кто-нибудь (возможно, я) падет жертвой мести буйвола, но участники обряда поймали его и утащили обратно в центр двора, где он наконец упал и замер, и его кровь вытекла из шеи, образовав лужу. Причитания и нервный смех толпы слились в сложную полифонию. Опасность вернула похороны к жизни.

* * *

Агус возбужденно говорил по телефону.

– Что случилось? – спросила я у Пола.

– Мы должны привезти свинью.

– И где мы достанем свинью?

– Агус как раз договаривается. Невежливо явиться без свиньи.

Джип был забит под завязку. В нем сидели я, Пол, Агус и Атто, пятнадцатилетний парень, которого мы подвозили до удаленной деревни. Для свиньи места не было.

Агус положил телефон и объявил:

– Завтра мой друг на мопеде привезет свинью.

Атто всю дорогу неистово переписывался с кем-то, что можно было ожидать от подростка, оказавшегося в машине со взрослыми. Во время обряда манене могилы его дяди и дедушки будут открыты. Оба его родственника умерли еще до его рождения, так что он встречался только с их трупами.

В этой деревне не было центральной площади, она состояла из нескольких отдельных поселений. Большинство местных жителей, включая наших хозяев, занимались выращиванием риса. Они жили в семи тонгконан (просторные тораджанские дома на сваях), расположенных вокруг общего двора. Кукарекали откормленные петухи. Тощие собаки гонялись за петухами, а смеющиеся дети – за собаками. Женщины монотонными, завораживающими движениями молотили палками недавно собранный урожай риса.

Люди стекались в деревню, чтобы начать чистить десять или около того домов-могил, которые стояли отдельной группой. Тяжелые висячие замки на дверях могил были новинкой. Дело не в том, что соседи не доверяют друг другу, а в том, что несколько лет назад одну мумию украли из деревни, вывезли в Рантепао и продали в частную коллекцию. Жители деревни узнали, кто украл мумию, и поехали в Рантепао, чтобы выкрасть ее назад. Несколько мужчин обсуждали предстоящее проветривание домов-могил. Местного жителя по имени Джон Ганс Таппи похоронили два года назад. Через открытую дверь можно было увидеть его гроб из темного дерева, стоящий на подпорках в углу. Сын Таппи беспокоился, что воздух внутри слишком влажный.

– Я надеюсь, с моим отцом все в порядке, мумифицирующие средства по-прежнему действуют, и он не разложился.

Манене много значило для Джона Ганса Таппи. Когда он умер, его сын понял, что семья финансово не готова сделать все необходимое. Они не могли себе позволить пожертвовать буйвола, и с тех пор мысль о неуважении к отцу преследовала сына. Он верил, что, если не забить животное, его «отец не обретет вторую жизнь». Все должно было измениться на этой неделе – буйвол уже был выбран и ждал на поле неподалеку.

Через два дома-могилы женщина открыла дверь и распыляла внутри освежитель воздуха с запахом лимона.

Выше по дороге семья забила свинью и ждала приезда протестантского священника для благословения их новой могилы, предназначавшейся для шести членов семьи. Они спросили, не хотим ли мы присоединиться к ним за ужином.

Куски плоти свиньи были нарезаны кубиками и уложены в бамбуковые трубки. Свинья была забита прямо у костра, на котором сейчас жарилась. Пока мы ели, лужи свиной крови свернулись, и несколько ленивых мух жужжали вокруг нас. Отрезанные копыта висели на бамбуковых подмостках неподалеку. Маленький пес украл кусок свиных потрохов, все еще эластичных, истекающих кровью. Тот, кто готовил свинью, закричал: «Эй!», но позволил псу убежать и насладиться добычей.

Одна женщина протянула мне лист бамбука с горкой теплого розового риса. Бамбуковые трубки сняли с огня, мясо в них продолжало шипеть. Многие кусочки были жиром. Съев примерно половину, я приблизила лист бамбука и повнимательнее рассмотрела кусочки мяса и жирную кожу, увидела четко различимые волосяные фолликулы. «Это же плоть мертвого животного», – осознала я, и на какое-то время мной овладело отвращение.

Все время сталкиваясь с человеческой смертью, я не смогла распознать мертвое животное, не упакованное в пластик. Французский антрополог Ноэли Вьяль так написал о системе питания во Франции, и это можно сказать почти о любой стране на Западе: «Забой должен стать промышленным; это масштабно и анонимно; он должен быть ненасильственным (в идеале – безболезненным); и он должен быть невидимым (в идеале – несуществующим). Должно быть так, будто его вовсе не существует».

Женщина, такая старая, что ее глаза замутила катаракта, взяла немного риса и уставилась на долину. Она не общалась ни с кем из присутствующих, возможно потому, что уже не могла. Агус ткнул меня жирным от свинины пальцем и прошептал:

– Это могила для нее. – Он насмехался над ней, но в то же время говорил правду. Эта женщина скоро отправится к предкам и переселится в этот новый желтый дом, «дом без огня и дыма».

Вечером на мопеде приехала наша свинья. Она немедленно поселилась под одним из домов и зачавкала объедками, не ведая, что из-за нас с Полом назавтра ей суждено встретить свою кончину. (Примечание: позднее, когда мы подсчитали расходы, выяснилось, что я должна Полу 666 долларов за свинью, отель и услуги Агуса. В моей налоговой декларации за 2015 год появилась статья расхода «666 долларов на жертвенную свинью».)

В ту ночь мы спали в брюхе дома тонгконан. Снаружи он казался огромным, и мы были удивлены, когда, вскарабкавшись по деревянной лестнице, увидели одну комнату без окон. Постели лежали прямо на полу, и мы забылись благодарным сном. Только поздно ночью мы поняли, что ошиблись насчет единственной комнаты. Три защелки в стенах закрывали три другие комнаты. Всю ночь за стенами вокруг нас люди тихо заползали внутрь и выползали наружу.

* * *

Следующее утро началось с заунывного звука гонга, разлившегося по деревенской дороге. Это был знак официального начала манене.

Первая мумия, которую я увидела, носила очки-авиаторы в желтой оправе в стиле восьмидесятых. «Черт, – подумала я. – Этот парень выглядит как мой учитель алгебры в средней школе».

Один молодой человек держал мумию вертикально, а другой разреза́л ножницами ее морскую куртку и штаны, обнажая торс и ноги. Учитывая, что этот джентльмен умер восемь лет назад, он необычайно хорошо сохранился – без очевидных повреждений или разрывов плоти. Парень через два гроба был не столь удачлив. Его тело полностью усохло, и на костях остались лишь тонкие полоски кожи, которые удерживала вышитая золотом одежда.

Когда мумия осталась в одних трусах-боксерах и очках-авиаторах, ее положили на землю и подложили ей под голову подушку. Фотографию покойника размером двадцать на двадцать пять сантиметров, сделанную при жизни, прислонили к телу. Живым он гораздо меньше походил на моего учителя математики, чем сейчас, после восьми лет пребывания в виде мумии.

Несколько женщин опустились около него на колени и принялись звать его по имени и гладить его лицо. Когда их плач утих, к ним подошел сын покойного и принес набор кистей для рисования – такой можно купить в местном магазине аппаратуры. Сын принялся очищать труп, проводя по морщинистому лицу отца короткими, ласковыми поглаживаниями. Из трусов-боксеров выскочил таракан. Сын как будто не заметил этого и продолжил очищать мумию своего отца. Такого траура я никогда не встречала.

За десять минут до этого Агусу позвонили и сказали, что прямо сейчас из труднодоступных могил у реки вынимают мумии. Мы помчались между рисовыми полями по узкой грязной тропе, оборвавшейся рвом с коричневой водой. Не было ни брода, ни моста. Мы поохали и полезли в густую грязь. Я поскользнулась и упала на попу.

Когда мы добрались до другого берега, почти сорок тел уже извлекли из домов-могил и сложили на земле. Одни были одеты в яркие цветные одежды, другие лежали в худых деревянных гробах, а третьи были завернуты в одеяла и покрывала с изображениями героев мультфильмов – Hello Kitty, Губки Боба и различных персонажей Disney. Родственники переходили от тела к телу, решая, кого нужно раздеть. Некоторых мумий не смогли узнать; никто не помнил, кто они такие. А другие стояли в списке первыми – любимый муж или дочь, по которым скучали и не могли дождаться, чтобы увидеться снова.

Одна мама раздевала своего сына, который умер в шестнадцать лет. Сначала виднелась только скрюченная пара ступней. Затем появились руки, и, похоже, они хорошо сохранились. Мужчина с другой стороны гроба осторожно вытаскивал тело, пытаясь понять, можно ли его поднять, не разрушив. Они смогли поставить его вертикально, но, хотя его торс сохранился хорошо, на черепе ничего не осталось, кроме зубов и густых каштановых волос. Мать как будто не заметила этого. Она была настолько рада увидеть своего ребенка, даже ненадолго, даже в таком состоянии, что постоянно держала его за руку и трогала его лицо.

Неподалеку сын очищал кожу своего отца, окрасившуюся в розовое от полинявшего покрывала из батика.

– Он был хорошим человеком, – сказал он. – У него было восемь детей, но он никогда не бил нас. Мне грустно, что он умер, но я счастлив, что могу позаботиться о нем так же, как он заботился обо мне.

Тораджанцы напрямую обращались к телам, объясняя каждое свое движение: «Сейчас я тебя достану из могилы», «Я принес тебе сигареты, прости, но больше не было денег», «Твоя дочь и ее семья приехали из Макассара», «Сейчас я сниму твою куртку».

Глава семьи поблагодарил нас за то, что мы пришли и принесли несколько пачек сигарет. Он разрешил Полу фотографировать, а мне задавать вопросы. Взамен он попросил:

– Если увидите в деревне чужаков, не рассказывайте им об этом месте, это тайна.

Мне вспомнилась бестактная немка с сигаретой во рту и ее iPad, направленный на лица людей. Я испугалась, что стала похожей на нее. Наше желание увидеть то, чего мы ждали много месяцев, привело нас туда, где нам были совсем не рады.

Обратно мы приехали по главной дороге и обнаружили, что наши хозяева наконец начали раздевать своих мертвецов. Я узнала мужчину моего возраста, который работал в Рантепао графическим дизайнером. Он приехал на мопеде вчера ночью и забрался в дом, когда я уже спала. Он вытащил скелет, завернутый в золотую материю.

– Это мой брат, он погиб в аварии на мотоцикле, когда ему было семнадцать. – Он указал на завернутое тело рядом с ним: – Это мой дедушка.

Ниже нас на склоне холма другая семья устроила для дедушки, который умер семь лет назад, пикник на клетчатом пледе. Это было его второе появление на церемонии манене, и он был по-прежнему в хорошей форме. Родственники почистили его лицо веником из травы, перевернули его и сняли засохшую плоть с задней части головы. Затем его поставили вертикально, чтобы сделать семейную фотографию, а сами встали вокруг него – одни оставались серьезными, другие улыбались. Я смотрела по сторонам, когда одна из женщин позвала меня присоединиться к фотосессии. Я помахала рукой, как бы говоря: «Нет, ужасная идея», но они настояли. Где-то в глубинке Индонезии есть моя фотография с тораджанской семьей и только что почищенной мумией.

Я слышала о естественной мумификации в очень сухом или очень холодном климате, но Индонезия с ее пышной растительностью и влажным воздухом с трудом вписывается в эти категории. Так как же мертвецы в этой деревне стали мумиями? Ответ будет зависеть от того, кому задать вопрос. Одни говорят, что бальзамируют тело только древним способом: заливают масла в рот и горло покойника и накладывают на кожу особые листья чая и кору дерева. Танины чая и коры связываются друг с другом и сокращают количество протеинов в коже, делая ее более прочной, твердой и устойчивой к воздействию бактерий. Процесс похож на тот, что используют таксидермисты (отсюда слово «таннинг» – дубление кожи).

Новый тренд в тораджанской мумификации – не что иное, как введение в тело старого доброго формалина бальзамировщиков (соединение формальдегида, метилового спирта и воды). Одна женщина, с которой я беседовала, сказала, что не хотела бы, чтобы членам ее семьи делали слишком много инвазивных инъекций.

– Но я знаю, другие делают это, – сообщила она заговорщицким тоном.

Местные жители этой области Тораджи – любители-таксидермисты по человеческим телам. Учитывая то, что тораджанцы сейчас используют те же химические составы, что и жители Северной Америки, я удивляюсь, почему западные люди так ужасаются этим обычаям. Возможно, их коробит не традиция тщательного сохранения тела, а то, что тораджанский покойник не уединяется в запертом гробу за стенами подземной цементной крепости, а осмеливается слоняться среди живых. (Отсюда вопрос к американцам: зачем так тщательно сохранять тело, если вы не планируете держать его при себе?)

Столкнувшись с идеей хранить дома тело мамочки еще семь лет после ее смерти, западные люди вспоминают фильм «Психо» и его героя – сумасшедшего владельца отеля. Жители Тораджи сохраняют тела своих матерей; Норман Бэйтс сохранил тело своей матери. Жители Тораджи живут с их телами многие годы; Норман жил с телом своей матери многие годы. Тораджанцы разговаривают с телами, словно с живыми; Норман разговаривал с телом своей матери, словно она была жива. Но пока жители деревни проводят послеобеденное время, мирно очищая могилы и выполняя предписанные ритуалы, Норман Бэйтс остается вторым из самых ужасающих кинозлодеев по версии Американского киноинститута, уступая Ганнибалу Лектеру и оставляя позади Дарта Вейдера. Он получил это зловещее признание не за то, что убивал невинных гостей отеля, наряжаясь в одежду матери; он выиграл благодаря тому, что западные люди увидели нечто мерзкое в том, чтобы общаться с тем, кто умер много лет назад. (Я рассказала про фильм все самое интересное – простите.)

Вчера я встречалась с сыном Джона Ганса Таппи. Сегодня мне предстояло встретиться с ним самим. Он лежал на спине и грелся на солнышке в клетчатых трусах-боксерах и золотых часах. После смерти в его грудную клетку и брюшную полость был введен формалин, что объясняло их безупречную сохранность два года спустя, а вот лицо его стало черным и рябым, с обнаженными тут и там костями. Когда семья начала чистить тело под трусами-боксерами вокруг его мумифицированного пениса, они выглядели весьма смущенными. Они шутили над собой, но закончили работу.

Маленькие дети бегали от мумии к мумии, разглядывая их и тыча в них пальцем. Одна девочка лет пяти вскарабкалась на дом-могилу и уселась рядом со мной на коньке крыши, подальше от суматохи внизу. Мы сидели в молчании, объединенные одинаковой неловкостью и предпочитая наблюдать за всем издалека.

Агус заметил меня наверху и прокричал:

– Смотри, это все заставляет меня задуматься, как буду выглядеть я. Меня это ведь тоже ждет, а?

Позже, когда мы снова сидели в доме, где остановились, мальчик четырех лет наблюдал, как мы едим рис. Он просунул голову сквозь перила и завизжал от восторга, когда я скорчила ему рожу. Его мама велела ему оставить нас в покое, и он занялся кистью для краски. Мальчик прошел по двору и уселся на корточки перед высохшим листом бамбука, лежавшим на земле. Он принялся чистить его кистью, предельно сосредоточенно, не пропуская ни одной трещинки или складочки. Если традиция манене сохранится, есть все шансы, что, когда он вырастет, он будет это делать с телом кого-то из людей, которых мы встретили в деревне.

* * *

На следующее утро Джона Ганса Таппи переодели в новую одежду: черный пиджак с золотыми пуговицами и синие брюки. Сегодня он переезжал в новый голубой с белыми крестами дом-могилу дальше по дороге. Украшение дома было смешением культур: традиционные символы буйволов соседствовали с ликом Святой Девы Марии, Иисусом в позе молитвы и полным собранием Тайной вечери.

Прежде чем вернуть его в гроб, семья Джона Ганса поставила его вертикально, окружила и сделала фотографию с ним в новом наряде. Они положили сверкающие черные выходные туфли рядом с его ногами, укрыли его и подоткнули покрывало. Закрыв крышку и протерев стенки гроба, они понесли его на плечах под песни и бой барабанов. Это был конец увеселений Джона Ганса, и теперь только через три года он снова выйдет погулять.

Когда я погрузила вещи в джип, Агус как бы невзначай заметил:

– Ты знаешь, что в том доме хранят тело? – Он указал на тораджанский дом неподалеку, всего в трех метрах от того, в котором мы ночевали. Та семья не сразу решилась рассказать нам о семидесятилетней женщине по имени Санда, умершей две недели назад. Вначале они хотели посмотреть, как мы отреагируем на манене.

– Хотите на нее посмотреть? – спросил Агус.

Я медленно кивнула: мне стало совершенно ясно, что все это время мы спали по соседству с трупом.

– Эй, Пол! – прошептала я, заглянув в комнату, где мы спали. – Я думаю, ты захочешь спуститься.

Согласно указаниям Агуса, мы принесли Санде остатки нашей еды – считалось, она поймет, что мы их принесли. Мы забрались по лестнице в заднюю комнату, где на подстилке из высушенного бамбука лежала Санда. Она была одета в оранжевую блузку и розовый шарф и укрыта зеленым клетчатым пледом. Рядом с ней лежала ее сумочка с выложенной на ней едой. Ее лицо было замотано в тряпку, а кожа походила на резину – такой эффект я много раз видела на бальзамированных телах.

Чтобы сохранить ее тело, местный специалист ввел Санде формалин. Родные не могли сделать инъекции сами, так как химический препарат был слишком едким для глаз. Семьей Санды были зажиточные фермеры, и они не могли ухаживать за телом каждый день, как того требовал древний способ бальзамирования.

Она будет жить со своей семьей, пока не переедет в дом-могилу. Они приносят ей еду, чай и делают подарки. Она приходит к ним во сне. Всего лишь две недели назад она пересекла едва различимую, почти незаметную границу смерти. После того как запах формалина выветрится, ее семья будет спать с ней в одной комнате.

Агус – который, как вы помните, семь лет спал в одной кровати с мертвым дедушкой – пожал плечами.

– Мы привыкли к таким вещам. К такой жизни и смерти.

* * *

До приезда в Индонезию я изо всех сил старалась найти описание того, какие ритуалы мне предстоит увидеть в Тана-Торадже. Последние отчеты – по крайней мере, на английском – скудны. (Если загуглить манене, поиск выдаст НеНе Ликс, участницу реалити-шоу «Настоящие домохозяйки Атланты»).

Фотографии тоже редки: лучшие из них появились в английской газете Daily Mail. Не знаю, где они их взяли, ведь они точно не посылали никаких корреспондентов. Комментарии умилили меня. «О боже, что они сделали с мертвяком?» – прокомментировал кто-то. «Серьезно, это же ужасно непочтительно», – добавил другой.

И правда, если бы комментатор эксгумировал тетушку Салли с местного кладбища в Миннесоте и повез ее тело мимо соседских домов на гольф-каре, это было бы непочтительно. Он ведь вырос не там, где учат, что семейные отношения продолжаются и после смерти родственника. Для тораджанцев вытащить кого-то из могилы годы спустя после его смерти – это способ не только выказать уважение (на самом деле это самое высокое уважение, какое они могут продемонстрировать), но также сохранить связь с умершим.

Поскольку я владелец похоронного бюро, многие задают мне вопросы о телах их умерших матерей. Вы представить не можете, как часто я слышу: «Моя мама умерла одиннадцать лет назад на севере штата Нью-Йорк, ее тело забальзамировали и похоронили на фамильном участке на кладбище, не могли бы вы описать, как она может сейчас выглядеть?» Ответ зависит от многих факторов: погоды, земли, гроба, химических препаратов. Я никогда не могу ответить точно. Но, наблюдая за тораджанцами, разговаривающими со своими мумифицированными матерями, я вдруг поняла, что им-то не нужно осведомляться о состоянии тел их матерей у владельца похоронного бюро. Они прекрасно знают, что происходит с их мамой даже спустя одиннадцать лет после ее смерти. Видеть маму снова, даже в таком изменившемся виде, должно быть менее страшно, чем страдать от видений, навеянных человеческим воображением.

Мексика

Мичоакан

Бешено размахивая костлявыми длинными руками, скелет в черном котелке и с сигаретой во рту склонился над Авенида Хуарес.[3] Ростом в четыре с половиной метра, он возвышался над кишащей у его ног толпой. Следом за ним, прыгая и танцуя, шли мужчины и женщины, одетые как Калавера Катрина, культовый щеголеватый скелет. Пушка выстрелила облаком блесток, мимо пронеслась фаланга ацтекских воинов, кружась на роликах. Толпа – десятки тысяч человек – веселилась и пела.

Если вы видели фильм бондианы «007: Спектр» 2016 года, вы бы узнали в этом зрелище с цветами, скелетами, дьяволами и платформами ежегодный Диас де лос Муэртос, или парад Дня мертвых в Мехико. В начальной сцене фильма Бонд появляется в маске черепа и смокинге с рисунком скелета, скользит сквозь mêlée[4] и исчезает в отеле вместе с женщиной в маске.

Однако мало кто знает, что не парад Диас де лос Муэртос подсказал идею для фильма о Джеймсе Бонде, а фильм о Джеймсе Бонде подсказал идею создать парад. Мексиканское правительство, опасаясь, что люди по всему миру увидят фильм и захотят посетить парад, которого не существует, наняло тысячу двести волонтеров и потратило год на воссоздание четырехчасового маскарада.

Некоторым мексиканцам парад показался грубой коммерциализацией очень личного, семейного праздника, которым и является Диас де лос Муэртос – два дня в начале ноября, когда мертвые возвращаются, чтобы предаться удовольствиям живых. Для других это было естественным развитием Диас де лос Муэртос в официальный государственный праздник, смелое обращение к истории Мексики на глазах всего мира.

Когда парад закончился, мы пробрались сквозь сверкающий хаос, устроенный пушками с блестками. Моей спутницей была Сара Чавес, директор моей некоммерческой организации «Орден хорошей смерти». Она указала на украшения, которые висели повсюду: на домах и предприятиях – калаверас и отличные, вырезанные из бумаги скелеты.

– О! – вспомнила она о чем-то важном. – Я забыла тебе сказать, в Starbucks рядом с нашим отелем продается пан де муэрто!

Пан де муэрто, или хлеб мертвых, – это покрытый сахаром запеченный рулет с украшением в виде человеческих костей.

На следующий день мы отправлялись на запад, в Мичоакан, сельскую область, где люди издавна праздновали Диас де лос Муэртос. Здесь, в Мехико, в начале XX века этот праздник потерял популярность. К 1950-м годам городские жители Мексики рассматривали Диас де лос Муэртос как устаревший фольклор, выживший только на окраинах цивилизованного общества.

Такое отношение неожиданно изменилось, когда из Соединенных Штатов в южные районы Мексики просочился Хэллоуин. В начале 1970-х годов мексиканские писатели и интеллигенция отзывались о Хэллоуине словами журналиста Марии Луизы Мендозы: «фиеста гринга с ведьмами на метлах и в остроконечных шляпах, с кошками и тыквами, о которых приятно почитать в детективах, но которые не имеют никакой связи с нашей культурой». Мендоза писала, что ее братья-мексиканцы закрывают глаза на детей, просящих пенни и моющих лобовые стекла машин для того, чтобы выжить, в то время как их богатые соседи, «наша буржуазия, подражающая техасцам, позволяет своим детям ходить по домам в нелепых нарядах и просить подаяние, которое они непременно получат».

В то же время ученый Клаудио Ломниц написал, что День мертвых «стал главным ориентиром для национального самоопределения», который «противостоит американизированному Хэллоуину». Те, кто однажды отказались от Диас де лос Муэртос (или жили там, где этот день никогда не праздновали), разглядели в этом празднике мексиканскую культуру. День мертвых не только вернулся в крупные города – я о тебе, парад из «Джеймса Бонда», – он также отразил борьбу групп, лишенных голоса в политике. Эти группы воспользовались Диас де лос Муэртос, чтобы оплакать тех, кто скрыт от глаз общественности, включая секс-работников, группы по защите прав аборигенов и геев, а также мексиканцев, которые умерли, пытаясь пересечь границу с США. В последние сорок лет Диас де лос Муэртос символизирует массовую культуру, туризм и протест. А Мексика увидела себя главной в мире по выражению искренней публичной скорби.

* * *

– Я выросла среди взрослых, ненавидящих мексиканцев, – объясняла на следующий день Сара, пока мы сидели в нашем номере в Мичоакане. – Меня учили, что нам нечем гордиться, что у нас нет ничего стоящего. Они хотели ассимилироваться с американцами. Чтобы жить счастливо в Америке, нужно было иметь как можно более светлую кожу.

Дедушка и бабушка Сары уехали из Мексики в начале XX века и осели в Восточном округе Лос-Анджелеса, известном как ущелье Чавеса. В 1950 году одной тысяче восьмистам семьям, живущим в ущелье Чавеса и состоящим в основном из бедных мексиканских фермеров-переселенцев, пришли письма от правительства. В них сообщалось, что все они должны продать свои дома и освободить земли для строительства социального жилья. Им были обещаны новые школы и детские площадки, а также жилье в этом районе по завершении строительства. Переселив семьи и демонтировав дома, городская администрация Лос-Анджелеса свернула план строительства социального жилья и договорилась с бизнесменом из Нью-Йорка о постройке стадиона «Доджер». На все протесты сторонники нового стадиона, включая Рональда Рейгана, реагировали как на «ненависть к баскетболу».

Американские мексиканцы из ущелья Чавеса были вынуждены уехать дальше на восток. Родители Сары достигли совершеннолетия в условиях этого переселения. Сара родилась, когда им было по девятнадцать.

– Мои мама и тетя до сих пор с болью в сердце вспоминают ущелье Чавеса. Они очень скучают по нему, – сказала Сара.

Саре не разрешали учить испанский. Ее кожа была светлее, чем у остальных, и она была самой любимой внучкой. Все ее связи с Мексикой не выходили за пределы дома. Она росла в Лос-Анджелесе с холодной матерью, отцом – голливудским костюмером (который по сей день называет себя не мексиканцем, а «американским индейцем») и бабушкой с дедушкой. Сара безмятежно взрослела, будучи американкой, которая имела формальное отношение к Мексике, но вряд ли ощущала связь с родной культурой.

В 2013 году, отработав десять лет в детском саду и начальной школе, Сара влюбилась в Рубена (имя изменено), и они решили, что готовы завести своих собственных детей. Она забеременела. Для Сары этот ребенок был шансом «обрести настоящую семью, мою семью, желанную семью, нечто такое, что никто не сможет у меня отобрать».

Этой мечте не было суждено осуществиться. Ее сын умер, когда она была на шестом месяце беременности. Несколько месяцев после этого были временем «никого и ничего». Сара отдалилась от родителей. Она чувствовала себя одинокой. Были дни, когда ей хотелось заблудиться среди апельсиновых деревьев, растущих за домом, и исчезнуть. Потом настало время для самоедства: «Не поднимала ли я что-то тяжелое? Не съела ли я что-то неправильное?»

– Женщина предназначена для того, чтобы дарить жизнь, – сказала Сара. – Но мое тело стало могилой.

Сара чувствовала, что отравляет жизнь друзьям и коллегам. Она знала, что люди хотят жить в мире, где дети драгоценны и неуязвимы.

– Меня просили скрывать мою скорбь, – сказала она. – Они не хотели сталкиваться с этим ужасом. А я была его олицетворением. Я была чудовищем.

Сара прочесывала интернет в поисках историй других матерей, столкнувшихся со смертью детей. Она находила сайты благонравных женщин, часто с христианским оттенком («мой ангел занял место на руках у Господа»), и истории, полные банальностей и эвфемизмов. Для Сары все эти «все будет хорошо» и «не вешай нос» были пустыми клише. Эти истории не передавали мучительной агонии и тоски, которые она чувствовала.

В поисках покоя она вернулась к наследию своих предков. «Сара, ты мексиканка. Ты происходишь из культуры, знающей, вероятно, больше всего о смерти, – думала она. – Как бы справились с этой трагедией твои предки?»

* * *

Мексиканский поэт Октавио Пас заметил, что жители западных городов – Нью-Йорка, Парижа и Лондона – «сожгут свои губы», если слишком много раз произнесут слово «смерть», в то время как «мексиканец навещает ее, подшучивает над ней, ласкается к ней, спит с ней, развлекает ее; это одна из его любимейших игрушек и самая долгая любовь».

Это не значит, что мексиканцы никогда не боялись смерти. Их отношения с нею стали нелегкой победой и сложились в результате веков жестокости. Клаудио Ломниц объясняет это так: «Мексика могла бы стать гордой и могущественной империей, но вместо этого над ней издевались, ее захватывали, оккупировали, калечили, у нее вымогали деньги как другие страны, так и неприкаянные авантюристы». В XX веке, когда западный мир достиг пика подавления и отрицания всего, что связано со смертью, «веселая фамильярность по отношению к смерти стала краеугольным камнем национальной самобытности Мексики».

Смирившись со смертью сына, Сара не пыталась стереть страх смерти; она понимала, что это невозможно. Она хотела только познакомиться со смертью, получить разрешение называть ее по имени. Так, как сказал об этом Пас: навещать ее, подшучивать над ней, ласкаться к ней.

Многие дети и внуки эмигрантов, как и Сара, обнаружили, что потеряли связь с традициями родной культуры. Американская система похорон печально известна жесткими законами и правилами, вмешивающимися в погребальные обычаи.

Например, крайне неприятная ситуация сложилась у мусульман, которые хотели бы открывать в США похоронные дома и получать лицензию на обслуживание своих диаспор. Ислам требует омыть и очистить тело и после этого похоронить его как можно быстрее, желательно до наступления ночи. Мусульманское общество отвергает бальзамирование, ужасаясь от одной идеи колоть тело и вводить в него химикаты и консерванты. Тем не менее в некоторых штатах действуют драконовские требования к похоронным бюро: иметь в штате бальзамировщика и предлагать бальзамирование всем подряд. И это несмотря на то, что в их случае это никогда не будет востребовано. Директора мусульманских похоронных бюро вынуждены искать компромисс между своими верованиями и желанием помогать диаспоре.

Первым и наиболее ярким контактом с мексиканской культурой для Сары стала работа художницы Фриды Кало, мексиканской хероина дель долор – героини боли. На картине «Автопортрет на границе между Мексикой и Соединенными Штатами», написанной в 1932 году, дерзкая Фрида колеблется между родной Мексикой и Детройтом, где она жила в то время со своим мужем, художником по фрескам Диего Ривера. На мексиканской стороне разбросаны черепа, виднеются руины, растения и цветы, уходящие толстыми корнями глубоко в землю. На стороне Америки – заводы, небоскребы и столбы дыма, иными словами, промышленный город, скрывающий естественный цикл жизни и смерти.

В Детройте Кало забеременела. Она написала об этом Лео Элоессеру, своему бывшему врачу и преданному другу по переписке с 1932 по 1951 год. Она была встревожена, ведь ее тело пострадало в автомобильной аварии: часть ее таза была раздроблена, а матка повреждена. Кало сообщила в письме, что ее врач в Детройте «дал хинин и очень сильное касторовое масло для чистки». Когда химические препараты не смогли прервать беременность, врач отказался делать хирургический аборт, и Кало столкнулась с перспективой носить ребенка до конца срока, несмотря на всю опасность такого положения. Она умоляла Элоессера написать ее детройтскому врачу, «ведь делать аборт незаконно, и, возможно, он боится, а позже уже нельзя будет сделать такую операцию». Мы не знаем, что Элоессер ответил на просьбу Кало, но два месяца спустя она перенесла тяжелый выкидыш.

На картине «Больница Генри Форда» («Летающая кровать»), которую она написала после перенесенных страданий, Фрида лежит обнаженной на больничной койке на простынях, пропитанных кровью. Вокруг нее летают предметы, соединенные с ее животом пуповинами, изображенными в виде красных лент: мальчик-эмбрион (ее сын), медицинские предметы и такие символы, как улитка и орхидея. На заднем плане – резкая промышленная линия горизонта Детройта. Несмотря на нутряное отвращение к Детройту и страшные несчастья, произошедшие здесь с художницей, историк искусства Виктор Замудио Тейлор заявил, что именно здесь «Кало впервые осознанно решает, что будет писать себя и что это будут самые личные и болезненные аспекты ее жизни».

Для Сары, дрейфующей по морю банальностей в духе «у Бога есть план на твой счет», искренность творчества и писем Кало стала целительной. В художнице она увидела еще одну мексиканскую женщину, вынужденную делать невозможный выбор между ребенком и собственным телом. Кало смогла выразить в своих работах боль и смятение, изображая свое тело и свою скорбь безо всякого стыда.

Сын Сары умер в июле 2013 года. В ноябре того же года она и ее муж Рубен, тоже американский мексиканец, посетили Мексику во время Диас де лос Муэртос.

– Мы приехали не «в гости» к смерти. Мы не были туристами, – сказала Сара. – Мы жили с ней каждый божий день.

Среди тщательно продуманных алтарей мертвых и очень откровенных изображений черепов и скелетов Сара нашла и борьбу, и спокойствие, которых не могла найти в Калифорнии.

– Я почувствовала, что могу оставить свою скорбь в Мексике. Ее здесь признавали. Другим людям не было от нее не по себе. Я смогла свободно дышать.

Среди прочего они посетили Гуанахуато, где хранится известная коллекция мумий. В конце XIX века за бессрочное погребение на местном кладбище нужно было платить налог на могилы. Если родственники не могли заплатить, рано или поздно кости выкапывали из земли, чтобы освободить место для новых мертвецов. Во время одной такой эксгумации горожане были поражены, что откопали не кости, а «мумии из плоти, в нелепых позах и со странными выражениями лиц». Химический состав земли и атмосфера Гуанахуато естественным образом сохранили тела.

Город откапывал тела на протяжении шестидесяти лет, наименее интересные мумии кремируя, а самые потрясающие передавая для выставки в местном городском музее – Музее мумий.

Писатель Рэй Брэдбери посетил экспозицию мумий в конце 1970-х и написал о них рассказ, сказав: «Это место так меня потрясло и ужаснуло, что я едва дождался, когда мы уедем из Мексики. Мне снились кошмары, будто я умер и обречен оставаться навечно в сумрачных залах мертвых вместе с этими закрепленными на подпорках и проволоке телами».

Поскольку эти мумии не были целенаправленно сохранены другими людьми, у многих из них открыты рты и искривлены руки и шеи. После смерти телом овладевает «первичная вялость» – расслабляются мускулы, открывается рот, ослабляется напряжение в веках и появляется крайняя гибкость суставов. После смерти тело не удерживает свои части вместе. Ему уже не нужно играть по правилам живых. Жуткий вид мумий Гуанахуато не был создан, чтобы «ужаснуть» мистера Брэдбери, а стал результатом естественных биологических посмертных процессов.

На Сару те же самые мумии произвели совсем другое впечатление. Она забрела в темный угол и остановилась напротив мумифицированного тела маленькой девочки, одетого в белое и уложенного на бархат.

– Окруженная светом, она была похожа на ангела, и клянусь, в тот момент я готова была остаться там навсегда и просто смотреть на нее.

Одна женщина заметила тихие слезы Сары, протянула ей носовой платок и взяла ее за руку. У других детских мумий был свой реквизит – скипетры и короны. Они были анхелитос, маленькими ангелами. До середины XX века в Мексике и по всей Латинской Америке умершего ребенка признавали духовным существом, почти святым, удостоившимся аудиенции непосредственно у Бога. Эти анхелитос, свободные от греха, оказывали услуги членам семьи, которые остались в живых.

Тело ребенка подготавливала крестная мать: мыла его и одевала в крохотный наряд святого, окружала свечами и цветами. Мать не видела тело до того, как эти приготовления будут завершены и ее дитя освободится от тяжести скорби и превратится в небесного святого, готового занять свое место по правую руку от Господа.

Семью и друзей приглашали на праздник не только для того, чтобы почтить ребенка, но и чтобы запомниться ему и заслужить его благосклонность, ведь теперь он обладал великой духовной силой. Иногда тело ребенка даже носили из дома в дом, и другие дети несли его гроб во главе процессии из родителей и других родственников. Анхелито часто фотографировали или рисовали на блестящем фоне.

Хоть Сара и не верила в святых и жизнь после смерти, ее покорило признание детской смерти.

– К этим детям относились по-особенному. Для них делали то, что не делали ни для кого другого, – сказала она.

У них были праздники, и портреты, и игры, и, самое главное, у этих детей была миссия – высокая миссия за пределами одинокой, вечной тишины.

* * *

Каждый год вечером первого ноября граница между живыми и мертвыми утончается и изнашивается, позволяя духам перейти ее. По булыжным улицам Санта-Фе-де-ла-Лагуна, маленького городка в Мичоакане, старая женщина с пан де муэрто и свежими фруктами спешит навестить соседей, у которых в прошедшем году кто-то умер.

Я просунула голову в дверной проем, украшенный золотистыми бархатцами. Прямо над дверью в рамке висел портрет Хорхе, который умер в двадцать шесть лет. На нем была бейсболка, повернутая козырьком назад. За его спиной висели постеры музыкальных групп.

– Slipknot?[5] Ну не знаю, Хорхе, – сказала я, соображая, хорошо ли судить об умерших по их музыкальным вкусам. – О, Misfits![6] Отличный выбор!

За входом стоял трехъярусный алтарь Хорхе, или офренда. Каждая вещь, которую семья или друзья положили на него, была предназначена, чтобы зазвать в эту ночь дух Хорхе домой. Так как он умер меньше года назад, его семья создала алтарь в родовом доме. Затем они будут делать подношения на могилу Хорхе на кладбище. Он будет возвращаться до тех пор, пока его родные будут приходить к нему и звать его провести время среди живых.

В основании его алтаря стояла чаша с копаловыми благовониями, наполняющими воздух едким запахом. Свечи и бархатцы украшали сложенные в метровую пирамиду фрукты и хлеб. Эта пирамида будет только увеличиваться с наступлением вечера, когда все больше членов общины пройдет мимо и сделает подношения. И когда Хорхе вернется, это будет не оживший труп, а дух, который будет поглощать бананы и хлеб в своем измерении духов.

В центре алтаря лежала любимая белая футболка Хорхе с нарисованным грустным клоуном и надписью «Джокер». Парня ждала бутылка Pepsi (привлекательность которой я понимала – как бы жутко это ни звучало, я бы восстала из мертвых за диетическую колу). Выше висели более традиционные христианские изображения – несколько образов Девы Марии и весьма окровавленный распятый Иисус. С потолка свешивались цветные бумажные фигурки скелетов на велосипедах.

Более дюжины членов семьи Хорхе собрались вокруг офренды, готовясь принимать посетителей до поздней ночи. Маленькие дети в блестящих платьях принцесс путались под ногами, их лица были раскрашены в стиле скелета катрина. В руках они держали маленькие тыковки для конфет, подаренных взрослыми.

Сара подготовилась – взяла с собой целую сумку конфет. Дети прознали про это, и она быстро оказалась окружена детьми с лицами скелета катрина и тыковками. В некоторых тыковках горели свечи. «Сеньорита! Сеньорита, грасиас!» Сара опустилась на корточки и стала одного с ними роста. Она раздавала сладости спокойно и ласково, как учитель начальной школы, которым она когда-то была.

– Мы с учениками каждый год делали такие же тыквы со свечами внутри, но один маленький пожар, и администрация запретила это навсегда, – сказала она, криво улыбаясь.

Санта-Фе-де-ла-Лагуна – родина народа пурепеча, известного своей уникальной пирамидальной архитектурой и мозаикой из высоко ценящихся перьев птиц колибри. В 1525 году население ослабила эпидемия оспы, и их вождь, зная, что грозные ацтеки пали от рук испанцев, присягнул на верность Испании. В школах здесь учат двум языкам: пурепеча и испанскому.

Многие дары, которыми сегодня приветствуют мертвых, – музыку, благовония, цветы, еду – аборигены приносили еще до завоевания, в XVI веке. Один доминиканский монах времен конкисты написал, что местному народу понравились католические праздники Всех святых и Всех душ, потому что под них можно было замаскировать национальные праздники почитания умерших.

В последующие века эти обычаи, которые, «кроме прочего, наводили ужас на прославленную элиту, стремившуюся изгнать смерть из общественной жизни», попытались искоренить. В 1766 году Королевский кабинет по преступлениям запретил местному населению собираться на родовых кладбищах, жестоко отрезая их от умерших родных. Но традиции, как это часто бывает, нашли возможность сохраниться.

На одном из домов Санта-Фе-де-ла-Лагуна есть надпись. На языке пурепеча она означает: «Добро пожаловать, отец Корнелио». Алтарь Корнелио занимает целую комнату. Я положила свои бананы и апельсины сверху на растущую пирамидку, а хозяйки дома сразу же предложили нам широкие, дымящиеся чаши с позоле и кружки с атоле, горячим напитком из кукурузы, корицы и шоколада. Для семей этим вечером происходил не только прием подношений для их умерших; это был еще и обмен угощением с соседями.

Из угла за всем происходящим наблюдал сам отец Корнелио (в виде скульптуры в полный рост). Рукотворный Корнелио сидел на складном стуле, одетый в пончо, черные высокие сапоги и белую ковбойскую шляпу, надвинутую на лицо, как будто он решил вздремнуть после обеда.

В центре алтаря стояла фотография Корнелио в рамке: он носил ту же белую шляпу, что и скульптура. Позади фотографии висело деревянное распятие. С креста свешивались культовые калаверас, разноцветные сахарные черепа и… рогалики.

– Сара, это так принято – вешать рогалики на алтарь? – спросила я.

– Да, – ответила она. – Ты увидишь еще много рогаликов.

Когда мы посетили несколько домов, я спросила Сару, какой алтарь впечатлил ее больше всего.

– Лучшее время я провела не перед алтарями, а с детьми. – Она показала на трех– или четырехлетнего мальчика в кепке Супермена, топающего со своей чашей из тыквы. – Это горькая радость. Сейчас мой сын был бы такого же возраста.

Маленький Супермен робко протянул свою чашу для сладостей.

* * *

Мы поехали на юг, в более крупный город Цинцунцан, в котором во время Диас де лос Муэртос проводят нашумевший уличный фестиваль. На огромных металлических сковородах торговцы готовят свинину и говядину, из громкоговорителей на стенах местных лавок гремит музыка, дети взрывают на улицах петарды. На пологом холме на окраине города раскинулось местное кладбище.

Прогулка на кладбище вечером первого ноября стала для меня откровением. Кладбище сияло светом десятков тысяч свечей, которые местные жители откладывали и сохраняли весь год, чтобы обеспечить ими своих возвращающихся родных. Маленький мальчик старательно работал на могиле своей бабушки, заново зажигая или заменяя погасшие свечи. Теплый свет вместе с запахом бархатцев и благовоний создали золотую дымку, плывущую над могилами.

В последнее время многие американские города начали проводить мероприятия на Диас де лос Муэртос. Из самых известных – массовые праздники на кладбище «Голливуд навсегда». Оно находится всего в нескольких минутах от моего похоронного бюро, и я несколько раз была на этом фестивале. Праздник в Голливуде впечатляет масштабами и четкой организацией, но если говорить о чувствах и эмоциях, ему далеко до Цинцунцана. Здесь меня окутало ощущение безопасности, словно в центре сверкающего бьющегося сердца.

На цементных основаниях могил стояли корзины, чтобы возвращающиеся в иной мир умершие могли унести в них подношения. Чтобы согреться, семьи разжигали небольшие костры. Оркестр из тромбонов, труб, барабанов и одной внушительной тубы перемещался от могилы к могиле, играя песни, которые, на мой неискушенный слух, звучали как попурри из ранчера, музыки мариачи[7] и гимнов колледжей.

Сара остановилась на могиле годовалого Марко Антонио Бар-рига. Над изображением Марко парила голубка. Надгробие могилы было настоящей крепостью высотой в два метра, что показывало, как скорбели его родственники. Марко умер двадцать лет назад, но его могила все еще была уставлена свечами и покрыта цветами, доказывая, что боль от потери ребенка никогда не уходит.

До приезда в Мексику я знала, что у Сары когда-то умер сын, но не знала обстоятельств этой смерти. В нашем номере отеля она открыла мне опустошающую правду.

Когда Сара делала первое УЗИ, разговорчивая медсестра скользнула сканером по животу Сары и вдруг замолчала.

– Я позову доктора, – сказала она.

На втором УЗИ врач была потрясающе прямолинейна.

– Я вижу плоскостопие, – сообщила она, – на этой руке три пальца, на этой четыре. Плохо развито сердце. Смотри-ка, у него все же два глаза! Все остальное ненормально. – И последний удар под дых: – Я думаю, этот плод нежизнеспособен.

У ребенка Сары была трисомия 13, редкое хромосомное заболевание, приводящее к умственным и физическим отклонениям. Большинство детей с таким заболеванием живут всего несколько дней.

Третий врач сказал Саре:

– Если бы вы были моей женой, я бы попросил вас прервать эту беременность.

Четвертый предложил две страшные альтернативы. Вызвать искусственные роды в больнице, тогда ее ребенок прожил бы некоторое время вне чрева и затем умер. Или прервать беременность.

– Я знаю кое-кого в Лос-Анджелесе, кто мог бы сделать это, – сказал доктор. – Обычно она не проводит такие операции на таком позднем сроке, но я могу попросить ее ради вас.

В тот момент Сара была на шестом месяце. Она договорилась об операции. Она пыталась отгородиться от ребенка, чтобы приготовиться к предстоящему, но он толкался внутри нее. Сара не хотела, чтобы его забрали у нее.

– Это не что-то чужеродное; это мой сын.

Чтобы прервать беременность на таком большом сроке, нужно было прийти в клинику трижды. Однажды путь Саре и Рубену преградил строй протестующих.

– Одна особенно противная женщина снова и снова выкрикивала, что я – убийца. Я не могла это проглотить, поэтому подошла прямо к ней и закричала ей в лицо: «Мой ребенок уже мертв! Как вы смеете!»

Они сидели в клинике целый час, слушая слабые выкрики протестующих, доносящиеся снаружи: «Эй, женщина с мертвым ребенком! Слушай, мы еще можем спасти тебя!»

Это были худшие три дня в жизни Сары и Рубена. На последнем УЗИ Сара отвернулась от монитора, но Рубен видел, как ребенок пошевелил ручкой, как будто махая на прощание.

Из другой комнаты до Сары доносились прерывистые всхлипывания юной девушки, которая пыталась покончить с собой из-за того, что была беременна.

– Я не хочу его! Я не хочу его! – кричала она.

– Мне хотелось успокоить ее и сказать, что я готова усыновить ее ребенка, – вспоминала Сара. – Но я не этого хотела на самом деле. Я хотела другого ребенка, моего ребенка.

В день операции весь персонал пришел и встал вокруг Сары, лежащей на операционном столе, чтобы выразить свои соболезнования и пообещать хорошо с ней обращаться.

– Именно там люди были ко мне добрее всего, – сказала Сара. – В месте, которое стало для меня местом смерти.

Три года спустя тяжесть смерти сына – как вечные цепи для ее тела. Пока Сара смотрела на фотографию Марко на кладбище Цинцунцан, Рубен заботливо растер ее поясницу. Она нарушила тишину.

– Родители просто хотели похвастаться своим ребенком. Это их шанс показать, что они до сих пор любят его, что они все еще гордятся им.

Сара чувствовала нечто противоположное гордости, когда умер ее сын. Она должна была сохранять «достоинство» и скорбеть молча, чтобы ее горе не огорчило кого-то еще.

Западные похоронные дома любят слово «достоинство». Крупнейшая американская похоронная компания даже сделала это слово своей торговой маркой. Под достоинством чаще всего подразумевается молчание, принудительное самообладание, строгое соблюдение формальностей. Похороны длятся ровно два часа. Процессия идет на кладбище. Родственники покидают кладбище еще до того, как гроб опустится в землю.

На кладбище мы одну за другой встречали могилы маленьких детей, включая могилу Адриэля Терас де ла Круз. Он родился примерно тогда, когда родила бы Сара, и прожил всего неделю. Его родные сидели на краю могилы. Мать прижимала к груди маленькую девочку, а завернутый в одеяло мальчик постарше спал рядом с могилой.

Клаудио Ломниц убеждает нас: приняв или приспособив под себя традиции Диас де лос Муэртос, северные соседи мексиканцев могут улучшить свой эмоциональный климат. Он пишет, что мексиканцы «обладают силой излечения – излечения того, что, очевидно, является самым болезненным хроническим недугом Соединенных Штатов: отрицания смерти… и оставления скорбящих в своего рода уединенном отшельничестве».

* * *

В наш последний день в Мексике мы вернулись в Мехико и посетили дом Фриды Кало, знаменитый «голубой дом». Именно здесь Кало родилась и умерла в возрасте сорока семи лет.

– Как бы нелепо и странно это ни звучало, прийти сюда – это почти выразить благодарность, – сказала Сара. – Фрида помогла мне. «Голубой дом» для меня – место паломничества.

– Я думаю, что большинство матерей хоть немного, но боятся потерять свободу после рождения ребенка, – продолжила она. – Я всегда помню, что все, что я могу, – все путешествия, которые совершаю, все паломничества – это потому, что у меня нет маленьких детей. Я осознаю, что располагаю своим временем. И оно становится более драгоценным оттого, что я заплатила за него жуткую цену.

В «голубом доме» была выставлена картина Кало «Фрида и кесарево сечение» – незаконченная работа, на которой Фрида с рассеченным животом лежит рядом со своим доношенным ребенком. Сара ахнула, когда увидела ее.

– Я в первый раз вижу это произведение вживую. Это как познакомиться с кем-нибудь в интернете, а затем встретиться с ним лично, в реальной жизни. Это так волнующе!

Искренние чувства Фриды Кало от рождения ребенка могут так и остаться непонятыми. Некоторые биографы так сильно хотели защитить ее священный образ, что изобразили ее медикаментозные аборты как опустошающие «выкидыши» жаждущей детей матери. Другие биографы настаивают, что Кало не хотела детей и ее «плохое здоровье» было просто предлогом, чтобы уйти от общественных ожиданий.

Наверху, в маленькой спальне Кало, стоит урна доколумбовой эпохи с ее прахом. На одноместной кровати Фриды лежит ее посмертная маска – мрачное напоминание, что художница истекла кровью и умерла в этой самой комнате. Над своей кроватью Фрида повесила картину: мертвый ребенок, завернутый в белое, в короне из цветов, лежащий на сатиновой подушке. Анхелито.

Северная Каролина

Каллоухи

Серый кит – впечатляющее создание: 36 тонн живого веса длиной в пятнадцать метров с огромным трехметровым плавником. Вот один из этих гигантов появляется над водой в двадцати километрах от побережья Калифорнии и испускает свой последний слабый вздох. На шестьдесят пятом году жизни к огромному животному приходит смерть, и оно с трудом держится на поверхности.

Некоторые киты начинают тонуть сразу, но этот еще некоторое время будет держаться на плаву. Внутри его туши будут распадаться ткани и белки, разжижаться органы и образовываться газы – они наполнят пространство между подкожным жиром и кожей и превратят кита в жуткий воздушный шар. Если его проколоть, сила сжатых газов отбросит мягкие внутренности на несколько метров от тела. Но шкура кита крепко удерживает их, и газы выходят медленно. Наш умерший кит сдувается и постепенно начинает тонуть. Он будет опускаться все ниже и ниже – больше чем на километр в глубину – пока наконец не коснется мягкого ила морского дна.

Там, внизу, в батиальной[8] (или полночной) зоне океана, очень холодно и абсолютно темно: солнечный свет не добирается на такую глубину. Наш кит падает сюда не для того, чтобы «покоиться с миром» и лежать на дне в холодной, не потревоженной ничем темноте. Его останки вот-вот станут местом грандиозного банкета, который будет длиться десятилетиями. Этот процесс, известный в научных кругах океанологов как «падение кита», создает целую экосистему: вокруг туши словно возникает ресторан для похожих на инопланетных чудовищ созданий из первобытных глубин.

Подвижные падальщики ориентируются на запах и первыми прибывают на пир. Это типичные представители глубин: полярные акулы, рыбы-миксины (неправильное название – они скорее похожи на выделяющих слизь угрей, чем на рыб), крабы и химеры. Они набрасываются на разлагающуюся плоть и поглощают ее со скоростью почти шестьдесят килограммов в день.

Когда масса органических тканей оказывается съедена, на туше селятся другие обитатели бесплодных морских глубин. Здесь разбивают лагерь моллюски и ракообразные. На костях кита вырастает густая красная борода из глубоководных червей, на каждом квадратном метре их сидит по сорок пять тысяч. Латинское название этих червей – Osedax – означает «пожиратель костей». Оправдывая свое название, эти создания без глаз и ртов проникают в кости и извлекают из них масла и жиры. Ученые недавно обнаружили, что любящие серу бактерии, которых находят на месте «падения кита», подобны тем, что живут в глубоководных гидротермальных источниках.

Место падения кита превращается в затянувшуюся на десятилетия версию клипа «Вы наш гость» из «Красавицы и Чудовища» – в развязную пирушку, где многочисленные создания пожирают кита: «сколько блюд, все не счесть». Кит – типичный представитель посмертных доноров, часть системы, столь же красивой, сколь и здравой: умирающее животное жертвует свое тело, чтобы другие могли процветать.

– Попробуй вот это, серого цвета. Это очень вкусно, – как будто говорит его туша. Иными словами, кит – ценный некрожитель.

По правде говоря, науке еще только предстоит узнать, что сами киты думают об этом. Если бы им представилась такая возможность, захотели бы они отказаться от падения и спрятать свои мертвые туши где-нибудь в непроницаемой крепости кораллового рифа? Безопасный приют после смерти – привлекательная идея, если не думать о том, что он помешал бы другим животным получить жизненно важные питательные вещества, которые уже не нужны покойному киту.

Киты всю свою жизнь поддерживают среду, в которой обитают. Из-за того, что они питаются рыбой и крилем, люди годами полагали, что меньше китов = больше рыбы и криля для нас. Этим уравнением оправдывается китобойный промысел и почти три миллиона убитых только в XX веке китов.

Как оказалось, уменьшение количества китов не означает увеличение количества рыбы. Чтобы прокормиться, киты ныряют в глубины океана, а затем поднимаются на поверхность, чтобы дышать и испражняться мощными фекальными шлейфами (да, они «выстреливают» какашками). Китовые какашки богаты железом и азотом. Они распространяются по поверхности воды и обогащают планктон, а от него – как вы уже догадались – зависит количество рыбы и криля. Киты играют ключевую роль в этой цепи как на протяжении своей жизни, так и после смерти.

Возможно, вы инстинктивно чувствовали подобную тягу пожертвовать после смерти свое тело. Чем еще объяснить возросшую популярность пожеланий в духе: «Когда я умру, не нужно суеты. Просто выкопайте яму и положите меня туда».

На самом деле это разумная просьба. Вернуть свое тело природе кажется одновременно и наименее дорогим, и наиболее эко-логичным вариантом. Кроме того, растения и животные, которых мы едим в течение жизни, вырастают и питаются на земле.

Полгектара земли может содержать больше тонны грибов, семьсот килограммов бактерий, четыреста килограммов дождевых червей, почти столько же членистоногих и водорослей и шестьдесят килограммов простейших. Земля буквально кишит жизнью, как и мертвое тело (будто колбаса в оболочке из кератина, то есть ороговевшей кожи). Микроскопическая магия творится с телом, уложенным всего в нескольких метрах под землей. Триллионы бактерий, живущих внутри нас, превращают наши внутренности в жидкость. Когда усиливающееся давление разрывает кожные покровы, происходит страстное слияние тела и земли.

Мы обязаны земле своими жизнями, и, как выразился Уильям Брайант Логан, «тела, которые мы возвращаем, – недостаточная плата». Однако, возможно, для начала и это неплохо.

* * *

– Как бы вы описали то, чем мы будем здесь заниматься?

Она подумала мгновение, прежде чем ответить:

– Мы проводим эксперименты.

– Какого рода эксперименты?

– Подождите, давайте не будем называть это «экспериментами», а то звучит так, будто я – сумасшедший ученый.

– Если не эксперименты, то что же?

– Мы создаем могильные холмы. Нет, это так же ужасно. Черт!

Я подождала.

– Я бы сказала, мы нащупываем рецепт могильного холма, – решилась она, лишь наполовину довольная формулировкой.

Стоит быть осторожным с высказываниями, если вы – Катрина Спейд, руководитель организации, которая, как выразилась New York Times, занимается «превращением тел в компост». Это деликатное коммерческое предложение, которое балансирует на грани между экологическим захоронением и схемой сумасшедших шарлатанов из «Зеленого сойлента».[9]

Мы с Катриной ехали по петляющей дороге в южных Аппалачах, среди гор Голубого хребта, которые стоят по обе стороны границы между Теннесси и Северной Каролиной. Сюда тоже, как и повсюду в Соединенных Штатах, просочилась современная похоронная индустрия и заменила собой местные традиции заботы об умерших. Но из-за религиозности и бедности населения, а также удаленности этих мест, развитие похоронной промышленности происходило здесь гораздо медленнее, чем в остальной стране.

Наконец мы повернули на пустынную дорогу и остановились перед воротами. Доктор Шерил Джонстон – доктор Джей, как ее зовут студенты, – была уже там вместе с группой волонтеров из числа учащихся последнего курса. Доктор Джей руководит Исследовательским центром судебно-медицинской остеологии[10] в Университете Западной Каролины. Вы, может быть, слышали о таких учреждениях, их еще называют «фермами трупов», где хранятся разлагающиеся тела, пожертвованные для научных исследований в области судебной медицины и для обучения персонала правоохранительных органов. Но доктор Джей спешит заметить, что «ферма трупов» – неточное название:

– На ферме выращивают продукты питания. Мы не выращиваем тела. Учитывая наш конечный продукт, можно назвать это «фермой скелетов».

Я искоса посмотрела на куски серебристого брезента, накрывающие, по-видимому, земляной могильный холм. «Неужели они закапывают пожертвованные тела прямо тут, на парковке?» – соображала я. На своем веку я повстречала много покойников, но все они спокойно лежали на стерильных белых столах или каталках и никому ничем не угрожали. Когда тело находится там, где его «не должно» быть, чувствуешь себя неловко, как будто встретил своего учителя химии в супермаркете.

– Не-а, – сказала доктор Джей после знакомства, – это не люди. Это сбитые машинами черные медведи. Департамент по природным исследованиям привозит их по пятнадцать, а то и по двадцать в год. Мех этих медведей такой черный, что ночью их сложно разглядеть на дороге.

Похороны медведей[11] входят в практику студентов последнего курса. Когда от медведя остается только скелет, студенты приносят клетку и собирают в нее кости, чтобы отнести их в лабораторию для исследований. Успешная работа с медведем дает студенту доступ к останкам человека, которые находятся не в зоне парковки (что я была рада услышать), а на холме, на участке размером двадцать шесть на двадцать шесть метров. Он огорожен забором из колючей проволоки, чтобы не пускать туда любопытных, а именно койотов, медведей и подвыпивших студентов колледжа.

Тем временем группа студентов поплелась на холм к воротам заграждения, запертым на висячий замок. Доктор Джонстон отперла его. Когда я зашла за ограждение, меня вовсе не сбил с ног резкий запах жуткого духа смерти. Напротив, эта маленькая поляна для трупов в горах Северной Каролины была чертовски мила, вся испещренная солнечными зайчиками, пробивающимися сквозь кроны деревьев и добирающимися до буйного подлеска. На тот момент там находились останки пятнадцати человек, которые покоились с миром в этом посмертном учреждении, – три тела были похоронены под землей, а другие двенадцать расположены поверх нее.

Кости женщины в пурпурной пижаме в горошек оказались разбросаны из-за потоков весенних ливней. Ее череп лежал рядом с ее же бедренной костью. В нескольких метрах слева от нее мужчина, умерший не так давно, открыл рот, словно зевая, и его нижняя челюсть держалась на тонких остатках плоти. Опустившись рядом с ним на колени, можно было увидеть на его лице янтарную щетину, пронизывающую кожу.

Катрина показала на холм, на распластавшийся скелет:

– Когда я была тут несколько месяцев назад, у этого парня еще были усы и удивительная мраморно-голубая кожа. Правда, от него не очень-то хорошо пахло. – Она примирительно кивнула скелету: – Прошу прощения, но это правда.

Идея создавать «компост из мертвых» впервые пришла в голову Катрине, когда она готовилась к защите степени магистра архитектуры. Пока другие студенты подражали работам Рема Колхаса и Фрэнка Гери, Катрина разрабатывала место упокоения для городских покойников. Она видела своих будущих клиентов в умерших жителях современных столиц, которым была по душе жизнь среди бетонных джунглей, но которые стремились после смерти вернуться в мир природы, где «плоть становится землей».

Зачем нужна эта затея с компостом, если самый очевидный способ утолить первобытную тоску о «воссоединении плоти и земли» – это создавать или сохранять традиционные кладбища, где тела просто отправляются в яму в земле – никакого бальзамирования, никаких гробов, никаких тяжелых бетонных сводов? Катрина справедливо замечает, что перенаселенные города вряд ли передадут под нужды умерших большие пустыри ценной, удобной для застройки земли. Поэтому она ориентируется не на тех, кто склоняется к захоронению, а на тех, кто выбирает кремацию.

Результатом диссертации Катрины стал «Городской проект мертвых» – архитектурный план центров «компоста тел» в городах. Такие центры можно организовать повсюду в мире, от Пекина до Амстердама. Предполагается, что родственники поднимают умершего по пандусу, построенному вокруг сердцевины – центрального здания из гладкого теплого бетона высотой в два с половиной этажа. Наверху тело помещают в обогащенную углеродом смесь, которая превращает тело (кости и все остальное) в землю.

Химическая реакция происходит, если богатую азотом субстанцию (пищевые отходы, сено или… тело умершего человека) смешать с материалами, богатыми углеродом (щепками или опилками). Если добавить немного влаги и кислорода, микробы и бактерии начинают разлагать органические ткани, и высвобождается тепло. В этом вся соль. Температура внутри компостной кучи зачастую достигает шестидесяти пяти градусов по Цельсию – достаточно, чтобы убить патогенные микроорганизмы. При правильном сочетании углерода и азота образуются молекулы, невероятно обогащающие землю.

– После этих четырех или шести недель в «сердцевине» вы перестаете быть человеком, – объясняла Катрина. – Ваши молекулы буквально превращаются в другие молекулы. Вы трансформируетесь.

Эта химическая реакция вдохновила ее назвать процесс «реконструкцией» («компост из мертвых» звучит слишком уж эксцентрично для большинства людей). По завершении его родственники могут забрать эту землю и отвезти в свой сад, чтобы мать семейства, которая так любила ухаживать за растениями, могла дать начало новой жизни.

Катрина на девяносто девять процентов уверена, что «реконструировать» человеческие останки можно, и у нее есть совет из впечатляющего списка ученых-почвоведов, полагающих, что она может быть уверена на все сто процентов. Помимо всего прочего, они годами делали «компост» из домашнего скота. Химические и биологические процессы разложения пятисоткилограммового бычка сработают и для жалких восьмидесяти килограммов человека. Но для доказательства Катрине нужен был эксперимент из реальной жизни (то есть реальной смерти) над человеческими останками.

И тут появилась доктор Джонстон и центр FOREST. Доктор Джей заинтересовалась идеей Катрины, но не была готова сразу приступить к эксперименту. Затем ей случайно досталась куча щепок по университетской программе по вторичному использованию сырья. Вскоре после этого ей позвонили и сообщили, что пожертвовано еще одно тело и его везут в центр. Тогда она написала Катрине: «У меня есть тело-донор. Будем пробовать?»

В феврале 2015 года тело, принадлежавшее семидесятивосьмилетней женщине (будем звать ее Джун Компост), поместили на ложе из щепок у подножия холма. Месяц спустя другое тело, принадлежавшее крупному мужчине (будем звать его Джон Компост), уложили на вершине холма в смесь люцерны и щепок и могильный холм укрыли серебристым брезентом. Эксперимент был не слишком сложным. Эти два тела-донора должны были дать ответ на единственный вопрос: «Превратятся ли они в компост?»

Сегодня в центре FOREST ожидают еще одно тело недавно умершего человека, оно должно прибыть в течение часа. При жизни его звали Фрэнк, ему было за шестьдесят, и он умер от сердечного приступа. Перед смертью Фрэнк принял решение пожертвовать свое тело центру исследования компоста человеческих тел.

– А семья Фрэнка знает обо всех нюансах? – спросила я доктора Джонстон.

– Я несколько раз разговаривала с его братом Бобби, – пояснила она. – Я сказала ему: «Вы можете запретить, и тогда тело Фрэнка используют для обычных судебно-медицинских исследований». Но семья настояла, что Фрэнк хотел именно этого. И если честно, когда подписываешь бумаги о пожертвовании тела для подобного места, ты уже готов ко всему.

Готовясь к прибытию Фрэнка, мы засыпа́ли лопатами сосновые и кленовые щепки, лежащие огромной кучей, в двадцатилитровые ведра из-под краски и переносили их на вершину холма. Физические нагрузки не утомляли Катрину, высокую худую женщину с короткой стрижкой «пикси». Несмотря на возраст – почти сорок лет – она напоминала мне популярного игрока в футбол из старшей школы, когда с полными ведрами почти бегом поднималась на холм.

Один из студентов-выпускников, рослый светловолосый парень, носил сразу четыре ведра – по два в каждой руке.

– Ты проходишь здесь практику? – спросила я.

– Да, мэм, верно. Последний курс судебно-медицинской антропологии, – сказал он, растягивая слова. Чтобы успокоить себя, я предпочла отнести «мэм» к южному акценту, нежели к моему все увеличивающемуся возрасту.

Таскать щепки под солнцем Северной Каролины (спешу добавить, что я прикладывала героические усилия) было похоже на рабство и совсем не напоминало дзен от собирания пепла после кремации.

К одиннадцати часам утра двухфутовый слой щепок внутри ограждения на вершине холма был готов. Не хватало только нашей жертвы – добровольца Фрэнка. Как по команде, в этот момент на парковку вкатился темно-синий фургон. Два человека в одинаковых брюках цвета хаки и подходящих к ним голубых рубашках поло с логотипом «Похоронного бюро Кроу» вышли из машины. Это были отец и сын: старший Кроу с седыми волосами, младший со светлыми.

Семейство Кроу никогда не бывало в центре FOREST, так что доктор Джонстон начала с экскурсии. Я увидела на их лицах замешательство от необходимости поднимать тело Фрэнка на холм и нести его через подлесок. Старший Кроу сообщил доктору Джей:

– Он довольно крупный малый.

Люди постоянно умирают в неподходящих местах (в креслах, ванных, сараях на заднем дворе, на верхних ступеньках высоких и опасных лестниц). Но директора похоронных бюро обычно забирают тела из этих мест, а не помещают их туда. Они гордятся тем, что перемещают тело из хаоса в порядок, а не наоборот.

Я спросила старшего Кроу, не самая ли это странная перевозка тела за всю его практику.

Он посмотрел на меня через плечо и вознаградил сухим «да». Точка.

Наш маршрут был построен так, чтобы не беспокоить других обитателей центра FOREST, и это был долгий путь пешком. В своем сложном превращении в скелеты тела-доноры могут быть потревожены дождями и маленькими созданиями. В FOREST можно запросто наступить на чью-нибудь непослушную малоберцовую кость.

Старший и младший Кроу подняли к главным воротам носилки, на которых покоилось тело Фрэнка, завернутое в голубой больничный мешок. Его яркий цвет сильно контрастировал с приглушенными зелеными и коричневыми тонами северокаролинского лета. Бирка на мешке гласила «Университет Западной Каролины – „Городской проект мертвых“». Катрина поглядела на эти слова, и ее губы тронула легкая улыбка. Позже она сказала, что почувствовала прилив радости, как будто то, что название ее проекта напечатано на бирке, означает его признание.

Кроу-отец беседовал с доктором Джонстон. К моему удивлению, его расспросы были далеки от «Ну-ка, скажите мне еще раз, что вы все, сумасшедшие шарлатаны, тут делаете?». Он сразу перешел к «О, так вы используете люцерну, чтобы ускорить образование азота?». Старший Кроу сам занимался компостом и был хорошо знаком с технической стороной дела.

В коммерческой похоронной индустрии естественное погребение называют не иначе, как «миф от хиппи, который нашим клиентам никогда не понадобится», и для нас было большой радостью получить неожиданного союзника довольно радикальной идеи в лице директора традиционного похоронного бюро.

К несчастью для Катрины, борьба с похоронной индустрией не единственная трудность. Майк Адамс, популярный блогер (а также противник вакцинации, сторонник теории запланированного государством взрыва башен-близнецов 11 сентября 2001 года и скептик по отношению к официальной версии стрельбы в начальной школе Сэнди-Хук), написал о Катрине статью, которую на Facebook перепостило почти одиннадцать тысяч человек. Адамс заявил, что проект по «реконструкции» направлен на выращивание продуктов питания для городских бедняков. В своем посте он утверждал, что новый процесс потребует непрерывного снабжения компоста сырьем, чтобы накормить людей, и это наверняка приведет к «обязательной эвтаназии пожилого населения, чтобы бросить их тела в компост». Также Адамс заявил, что проектом «воспользуется правительство, чтобы маскировать массовые убийства».

Если бы вы были знакомы с Катриной – энтузиастом в сфере экологии, живущей в Сиэтле с мужем и двумя детьми, то сама мысль о том, что она может разрабатывать план массовых убийств, показалась бы вам абсурдной. Но вопрос распространения информации в обществе остается открытым: на каждого человека, который верит в то, что будущее предназначение его тела – питать землю, приходится другой, уверенный в том, что план Катрины воплощает в себе все пороки общества.

Операция по подъему Фрэнка на вершину холма началась довольно скоро и потребовала совместных усилий команды, члены которой устроили утомительную дискуссию о том, как следует нести тело – ногами или головой вперед. В какой-то момент я отвела глаза, и мой взгляд упал на череп, взирающий с высоты холма на нас, живых, и усмехающийся абсурдности нашего спора.

Когда Фрэнк наконец прибыл на вершину холма (головой вперед), голубой мешок с телом уложили на ложе из щепок и раскрыли молнию, обнажив тело высокого здоровяка, одетого лишь в трусы и носки. Мы перекатили Фрэнка на правый бок и осторожно вытащили из-под него мешок. Теперь у этого человека на щепках не было пути назад.

У Фрэнка была седая эспаньолка и волосы до плеч, а левая рука элегантно лежала за головой в стиле «нарисуй меня, как одну из твоих француженок»[12]. Торс и руки были покрыты татуировками: волшебник, змеи, религиозные символы, тираннозавр, скачущий по груди. Яркие чернила татуировок устроили взрыв красок в неброском лесном ландшафте.

Студенты-выпускники удалились, чтобы собрать побольше люцерны, и я впервые за все утро осталась с Катриной наедине.

Она посмотрела на Фрэнка, и в уголках ее глаз закипели слезы. – Этот мужчина здесь не случайно. Ты знаешь? Он хотел оказаться здесь.

Она остановилась и глубоко вдохнула, прежде чем продолжать:

– Я так благодарна ему.

Катрина взяла горсть смеси люцерны и щепок и положила на лицо Фрэнка – эта часть его тела будет укрыта первой.

Я присоединилась к ней, и мы стали засыпать смесью его шею и руки, словно укутывая его.

– Мы вьем для него гнездышко! Выглядит уютно, – сказала Катрина.

И тут же осадила себя:

– Доктор Джей вряд ли обрадуется, что мы тут сентиментальничаем с телом. Завязывай, Катрина.

Я не была в этом так уж уверена. Незадолго до того доктор Джонстон рассказала мне историю одного восьмидесятилетнего мужчины, который завещал свое тело центру FOREST. Когда он умер, его жена и дочь привезли тело на семейном грузовике. Им даже разрешили выбрать для него место в подлеске. Его жена умерла полгода спустя. Она попросила, чтобы ее тело похоронили рядом с ее мужем. Эту просьбу уважили, и тела супругов разлагались бок о бок друг с другом, так что в смерти они были так же неразлучны, как в жизни. Не похоже на того, кто чужд сентиментальности.

Доктор Джей в этом плане непреклонна.

– Я зову доноров «мистер такой-то» или «миссис такая-то». Зову их настоящими именами и не вижу причины делать по-другому. Это ведь по-прежнему они. В других учреждениях со мной не согласны и говорят, что это не позволяет держать профессиональную дистанцию. Но я считаю, что это очеловечивает тела. Я встречалась со многими из этих людей при их жизни. Я знаю их. Все они – люди.

Подход доктора Джей – это новая волна в научной практике пожертвований тел, в рамках которой покойник воспринимается как человек, а не безымянный труп. Эрнест Таларико-младший – заместитель директора по медицине в Северо-Западной медицинской школе Университета Индианы, в анатомические лаборатории которой жертвуют тела для обучения студентов. Когда Таларико только начинал свою программу исследований, он осознал, насколько неприятно ему привычное отношение к телам-донорам как к безымянным кускам плоти, которых называют по номерам или кличкам.

В январе Таларико организовал поминальную службу для шести пожертвованных его программе тел. На ней присутствовали студенты первого курса и, что удивительно, родственники покойных. Рита Борелли, пожертвовавшая тело своего мужа Университету Индианы, была потрясена письмом от студентов, в котором они просили сообщить больше информации о его жизни.

– Они даже попросили прислать фотографии. Я так расплакалась, что с трудом дочитала письмо до конца.

Присутствие семьи на службе не обязательно, но оно позволяет студентам попрактиковаться в почти невыполнимой для современного врача задаче – откровенно побеседовать о смерти. Студенты даже называют тело-донор «своим первым пациентом». В очерке Wall Street Journal, посвященном программе, студентка-медик первого курса Рания Каукис отметила, что «было бы легче думать о теле просто как о наборе цифр. Но это не делает врача хорошим специалистом».

Учитывая эту просвещенную точку зрения, я спросила доктора Джей, собирается ли она пожертвовать свое тело центру FOREST, когда покинет этот бренный мир. Ответ был – в целом да. Но она беспокоилась о своих студентах. Одно дело – знать биографию донора и обращаться к нему «мистер такой-то», и совсем другое – наблюдать, как твой профессор разлагается у тебя на глазах. Однако основным препятствием для доктора Джей была ее мать. Та происходила из поколения, которое достойными похоронами считало службу в церкви, и была всецело против идеи о декомпозиции тел. Доктор решила, что не станет жертвовать свое тело, если на момент смерти ее мать еще будет жива.

Но совсем недавно, размышляя о том, как распорядиться собственным телом, мама доктора Джей заявила:

– Не понимаю, зачем вся эта канитель с кремацией или захоронением. Почему бы просто не относить наши тела в лес и не позволять им разлагаться естественным путем?

– Мам? – сказала доктор Джей.

– Да, дорогая?

– Ты ведь знаешь, что я этим и занимаюсь, да? Что так и происходит в центре FOREST? В нашем центре тела разлагаются прямо в лесу.

Могила из щепок возвышалась над Фрэнком на целый метр, как курган викинга. Рослый светловолосый выпускник устанавливал проволочную ограду высотой в половину кургана, чтобы смесь компоста (или, не дай бог, Фрэнк) не оказалась разбросанной по холму. Это сильно отличалось от завершения процесса «реконструкции» в городских условиях, но галдящие птицы, стрекочущие цикады и солнце, пробивающееся сквозь деревья, навели меня на мысль, что это идеальное место, чтобы разложиться.

Группа волонтеров, покрытых потом и древесной пылью, вернулась внутрь заграждения. На этот раз они принесли воду в контейнерах из-под наполнителя для кошачьего туалета Tidy Cats. На могилу вылили сорок пять литров воды, чтобы пригласить микробов и бактерий поселиться в компосте. Поскольку для документирования процедуры были сделаны несколько фотографий, кто-то посоветовал удалить лейблы Tidy Cats. Иначе получалось двусмысленное «Tidy Cats: человеческий компост для тебя!» – что не понравилось бы ни Tidy Cats, ни центру FOREST.

Катрина рассматривает эту часть процесса – когда поверх могилы наливают воду – как часть будущего ритуала. Ей не хотелось бы, чтобы «Городской проект мертвых» испытывал ту же аллергию на участие родственников, что и крематории. Она надеется, что, наливая воду на свежие щепки, родные смогут пережить такой же торжественный момент, как и поджигая погребальный костер, нажимая кнопку современного механизма крематория или насыпая землю на крышку гроба. Когда мы наливали воду на могилу Фрэнка, мы ощущали сакральность этого действия. Нам казалось, это начало чего-то нового – для Фрэнка и, может быть, для всего общества.

* * *

Пообедав в городке в спортивном баре (мы не стали объяснять бодрому светловолосому официанту, почему мы все в щепках), мы вернулись в FOREST. Фрэнк был не единственным поводом приехать в центр: оставались еще Джун и Джон Компост. Сегодня мы раскопаем их могилы и посмотрим, что от них осталось. Если что-нибудь осталось.

Поднимаясь на холм, доктор Джей обернулась к Катрине и сообщила ей:

– Ой, забыла тебе сказать, поисковые собаки даже не подошли к этим холмам. – Лицо Катрины засияло.

За долгую карьеру судебного антрополога доктор Джей не раз помогала в поисках пропавших людей, в основном в дремучих лесах окружающих гор. Зная из первых рук, с какими сложностями сталкиваются в таких ситуациях власти, доктор Джей создала центр FOREST, чтобы помогать правоохранительным органам и добровольцам-спасателям с поисковыми собаками. Для дрессировщиков огромная удача – иметь доступ к настоящим телам, разлагающимся в условиях, близких к тем, в каких они могут быть найдены. После недели дрессировки в центре FOREST доктор Джей отправляет дрессировщиков домой. С собой она дает образцы того, что называет «грязная грязь» – это земля, собранная рядом с разложившимися телами, чтобы офицеры могли продолжать дрессировку дома.

– Ты бы видела, как они радуются, когда мы даем им баночки с землей или фрагменты одежды с разложившегося тела. Как будто наступило Рождество и они получили подарки, – поделилась со мной доктор Джей. Как поется в старинной песне, «моя любовь подарила мне двух горлиц и флакон с землей из-под мертвого тела»[13].

Так что же такого важного в том, что ищейки даже не подошли к могиле? Собаки ориентируются по запаху и без труда могут учуять покойников, лежащих на земле или даже погребенных в неглубоких могилах. Но внутри компостного холма влажность, аэрация, углерод и азот сочетаются в пропорциях, достаточных для того, чтобы не пропускать запах наружу. Катрина понимает, что публика не примет этот новый метод избавления от тел, если постройки для реконструкции, предназначенные для скорби и ритуалов, будут источать запах разложения. Полное отсутствие интереса к погребальным холмам у собак означало отличные новости для будущего проекта.

Было решено, что первым мы будем выкапывать донора мужского пола, Джона Компоста. Этот высокий дородный мужчина умер в возрасте около шестидесяти пяти лет в марте. Это означало, что внутри могилы, начиненной щепками и люцерной, он провел около пяти месяцев. Джон находился на самой вершине холма, что значило, что он получает больше прямых солнечных лучей и окружающая его температура выше, чем у уложенной в подножье холма Джун Компост. Весь могильный холм был укрыт серебристым брезентом.

Раскапывать могилу большими металлическими лопатами или совками было рискованно: мы могли разрушить то, что лежало внутри, что бы это ни было. Так что мы воспользовались ручными лопатками и массивными пластиковыми граблями. Мы осторожно раскапывали могильный холм яркими фиолетовыми и желтыми лопатками, похожие на детей, занятых постройкой жуткого замка из песка.

Неожиданно мы наткнулись на кость. Доктор Джонстон подошла и с помощью мягкой кисти обнажила левую мужскую ключицу.

Катрина была подавлена этим открытием.

– Не буду врать. Я хотела, чтобы там не оказалось ничего. Хотела, чтобы мы копали, копали и находили одну лишь… землю.

Доктор Джей улыбнулась.

– Смотри-ка, а я хотела, чтобы там что-нибудь нашлось.

– Подождите, – сказала я. – Мы же говорим о превращении тела в компост за четыре – шесть недель, так почему же вы ожидали, что здесь будут кости?

– Потому что у доктора Джей другой мотив, она хочет, чтобы остались кости, – вмешалась Катрина.

Хоть доктор Джей и с энтузиазмом отнеслась к проекту Катрины, в то же время она была озабочена недостатком скелетов в своей судебной коллекции – там даже близко не было нужного количества костей. Судебным антропологам необходимо достаточное разнообразие костей людей разного пола и возраста, чтобы иметь действительно широкие возможности их сравнивать.

Доктор Джей считала, что если она уловит правильный момент времени, чтобы раскопать могильный холм, то сможет превращать тело с плотью в скелет гораздо быстрее, чем работает нынешний метод – оставить тело под открытым небом и ждать, пока жучки, звери и природа сделают свое дело.

В тот день, когда Джона Компоста уложили в щепки, по его телу распределили слой ярко-зеленой люцерны, чтобы повысить температуру внутри могилы – что, похоже, удалось. Но компост также нуждается во влаге, а по мере того как мы углублялись внутрь холма, становилось очевидным, что слой люцерны вытянул влагу из тела. Джон Компост оказался мумифицирован, и его белая, похожая на бумагу плоть виднелась на подвздошной и бедренной костях, которые я очищала осторожными движениями кисти. Суровый урок по компосту номер один: не перебарщивать с люцерной.

Доктор Джей обнаружила нечто интересное, когда очистила его голову и правое плечо, которые единственные остались не покрыты люцерной. Здесь кости совсем не мумифицировались и были чистыми и темными – от плоти не осталось ни следа. Грудинная кость начала разлагаться, и на ней появились дырки, как на швейцарском сыре.

Несмотря на это обнадеживающее открытие, Джон Компост был далек от превращения в плодородный чернозем, как на то надеялась Катрина. Джон был заключен внутри этого могильного холма целых пять месяцев, но никуда за это время не делся, а мумифицировался и продолжал здесь околачиваться. Скотоводческий компост из взрослого вола созревает всего за четыре недели при условии механической аэрации. Потрохам со скотобойни хватает и пяти дней. Для человеческого компоста предстояло сделать еще многое.

Доктор Джей была невозмутима.

– Каждый раз узнаешь что-то новое, – она пожала плечами и дала отмашку заново укрыть Джона (добавив больше воды и убрав злополучный слой люцерны).

Эксперименты, которые проводят в центре FOREST, напоминают попытки итальянского профессора анатомии Лодовико Брунетти создать в конце XIX века первый механизм кремации. Методы Брунетти отвечали стилю промышленной эры – он использовал то, что Томас Лакер называл «строгим технологическим модернизмом».

Брунетти провалил множество экспериментов, и все же они представляют собой «начало новой эры в истории обращения с покойниками». В конце концов, сегодня практически в каждой развитой стране самым распространенным способом ликвидации мертвых тел являются промышленные механизмы крематориев.

Первое тело, которое Брунетти кремировал в кирпичной печи, принадлежало тридцатипятилетней женщине. Эксперимент нельзя было назвать неудачным, так как печь сократила вес тела до двух с половиной килограммов, состоящих из фрагментов костей. Но этот способ занял четыре часа – чересчур много времени, чтобы удовлетворить профессора.

Брунетти предположил, что процесс можно ускорить, если расчленить тело. Труп номер два, принадлежавший сорокапятилетнему мужчине, отправился в ту же самую кирпичную печь по частям: на первом уровне были конечности, на втором – голова, торс и таз, и на третьем – всевозможные органы и внутренности. Кремация заняла те же удручающие четыре часа, но теперь оставшиеся кости весили чуть больше килограмма.

Катрина подумывала о такой же тактике. Многие эксперты по компосту говорили ей: «Если вы действительно хотите получать компост в разумные сроки, вам следует сначала разрубить тело». Неоднозначные предложения от ученых этим не ограничивались. Некоторые говорили, что нужно добавлять в могилы навоз, а один любитель компоста написал ей такое письмо: «Дорогая миз Спейд, я заинтересовался вашим проектом. Мне очень повезло с моей компостной кучей, потому что я использовал мочу из больниц. Вы не думали об этом?»

– Вы ответили ему? – спросила я.

– Мне пришлось вежливо отклонить идею с мочой из больниц. Это отличный источник азота? Да. Она ускорит процесс? Наверное, да. Собираюсь ли я окунать в нее покойников? Нет.

Брунетти не остановился на идее разделить мертвеца на части и в следующей серии экспериментов решил поиграть с увеличением температуры, помещая разные части тел в печь, предназначенную для получения каменноугольного газа – вещества, которое в XIX веке использовали для освещения. Хотя эта печь нагревалась на несколько сотен градусов жарче, процесс занял на два часа больше (шесть часов в совокупности). Зато в результате остались совершенно обугленные кости, а органические ткани оказались полностью уничтожены. Никаких следов того, что делает человека человеком, включая ДНК – хотя наш профессор в то время вряд ли понял бы, о чем идет речь, – не осталось.

В своих записях в 1884 году Брунетти написал о кремации так:

Это торжественный, великий момент, отличающийся священными, величественными свойствами. Сожжение трупа всегда вызывало во мне сильное эмоциональное возбуждение. До тех пор, пока его очертания еще напоминают человека, а плоть горит, зритель охвачен изумлением, восторгом; когда же форма исчезает, а тело обугливается, верх одерживает печаль.

В 1873 году Брунетти был готов представить результаты своих экспериментов на Всемирной выставке в Вене. На его стенде под номером пятьдесят четыре в итальянской секции были выставлены стеклянные кубы, содержащие результаты его экспериментов – кости и плоть разной степени распада.

Технология кремации Брунетти предлагала обществу возможность пропустить стадию разложения, сразу превращая тело в неорганический материал. Он надеялся сделать процесс промышленным, ускорив его, насколько это возможно, и доведя до результативности заводской линии. По словам Лакера, современная кремация, какой ее видел Брунетти, «была вопросом науки и технологий». Послание было отчетливым: природа и ее процессы куда как неаккуратны и неумелы, они месяцами работают над тем, что разогревающаяся до тысячи ста градусов доменная печь способна провернуть за какие-нибудь часы. Вывеска на стенде Брунетти гласила: «Vermibus erepti – Puro consumimur igni», или: «Спасены от червей – поглощены очищающим пламенем».

Почти сто пятьдесят лет спустя мы с Катриной оспорим идею Брунетти, что только пламя может очищать. Поэт Уолт Уитмен говорил о земле и почве как о великих преобразователях, принимающих «остатки» людей и производящих «столь божественные материи». Уитмен дивился способности земли вбирать в себя все испорченное, отталкивающее, заразное и создавать новую, чистую жизнь. Нет смысла уничтожать органические материи с помощью газа или огня, если из «остатков» твоего бренного тела может получиться что-то прекрасное.

Доктор Джей отправилась в палатку на парковке, чтобы загрузить в компьютер данные с электронного самописца, установленного на груди Джона Компоста. Этот приборчик фиксировал температуры, которым подвергалось тело Джона в могиле. А мы с Катриной принялись раскапывать второй могильный холм, в котором покоилась Джун Компост. На момент смерти семидесятивосьмилетняя женщина была истощена болезнью. В могилу были добавлены только щепки, она находилась у подножия холма в тени и не была ничем накрыта.

Когда мы стали раскапывать могилу, нам начали попадаться личинки жучков и червей. Почва внутри холма была жирной и черной – компост часто называют «черным золотом». Но присутствие насекомых показывало, что ситуация далека от идеала. Оно означало, что внутри холма по-прежнему было что-то, служившее источником питания, угощение, дающее работу этим маленьким существам. Затем я наткнулась на бедренную кость Джун, покрытую толстым белым слоем разлагающегося жира, по консистенции похожего на греческий йогурт (уж простите, любители греческого йогурта). Копая глубже, мы обнаружили, что женщина была на последней стадии разложения – от нее остались практически одни кости. Проблема с Джун Компост была прямо противоположной проблеме с Джоном Компостом. Здесь было достаточно влаги (почему от нее и остались одни кости), но при недостатке азота температура внутри ее могилы не смогла увеличиться настолько, чтобы превратить кости в почву.

Вскоре в центр FOREST поступят другие тела, и их будут превращать в компост. Профессор юриспруденции по имени Таня Марш из Университета Уэйк-Форест дает своим студентам, изучающим похоронное законодательство, задание прочесывать законы штатов в поисках способа легализовать учреждения по «реконструкции» во всех пятидесяти штатах. Почвовед и эксперт по компосту Линн Карпентер-Боггс из Университета Западного Вашингтона скоро начнет эксперименты с животными, размерами сопоставимыми с человеком (некрупные коровы, большие собаки, остриженные овцы, редко свиньи – все умершие естественной смертью). В настоящее время ученые исследуют, что происходит во время «реконструкции» с ртутными амальгамными пломбами в зубах. Токсичные выбросы этих веществ в воздух – самая серьезная экологическая проблема кремации.

– Линн звонила мне на днях, чтобы рассказать о том, как движется изучение пломб и зубов, – сказала Катрина, – и упомянула вскользь: «Я вырыла себе могилу и спала в ней этой ночью». Она довольно серьезно практикует суфизм.

– Черт, вырыть свою собственную могилу и спать в ней! – ответила я.

– Да, смерть – это часть ее духовной практики. Она далеко не простой любитель компоста останков.

Стоит отметить, что основные «игроки» проекта по «реконструкции» – женщины: ученые, антропологи, юристы, архитекторы. Образованные женщины, которым выпала честь посвятить свою жизнь борьбе с несправедливостью. Они отвели заметное место в своей карьере изменению существующей системы погребений. Катрина отметила: «Люди так сосредоточены на предотвращении старости и разложения, что это стало одержимостью. А для женщин, живущих в этом обществе, его давление безжалостно. Так что разложение стало дерзостью, возможностью сказать: „Я люблю и принимаю себя“».

Здесь я соглашусь с Катриной. Женское тело зачастую находится в сфере влияния мужчины, идет ли речь о наших репродуктивных органах, нашей сексуальности, весе или манере одеваться. В разложении есть некоторая свобода, когда тело становится далеким от порядка, хаотичным и диким. Я уже предвкушаю, каким будет мой будущий труп.

В начале XX века, когда сфера похоронных услуг превратилась в доходную индустрию, произошел резкий поворот в отношении того, кто ответственен за мертвых. Из инстинктивной, первобытной работы, выполняемой женщинами, забота о трупах превратилась в «профессию», «искусство» и даже «науку» – хорошо оплачиваемое занятие для мужчин. Труп со всеми его физическими и эмоциональными сложностями был отнят у женщин. Помещенный в гроб на пьедестале, он стал чистым и аккуратным – и навсегда недостижимым для нас.

Может быть, такой процесс, как «реконструкция», – это наша, женская, попытка отвоевать свои тела обратно. Возможно, мы хотим стать почвой для ивы, розового куста, сосны – предназначив себя после смерти и гнить, и питать одновременно.

Испания

Барселона

Американские похоронные бюро используют подозрительно одинаковую эстетику: плоский кирпич в стиле середины прошлого века, интерьер с бархатными шторами, неприятный запах освежителей воздуха Glade (маскирующий запахи антисептиков из комнаты по подготовке тел). В противоположность им, похоронное бюро «Альтима» в Барселоне – это нечто среднее между штаб-квартирой Google и церковью саентологии. Его здание минималистично, суперсовременно и запросто могло бы стать культовым. Все три его этажа могут похвастаться полами, стенами и потолками из элегантного белого камня. Широкие балконы приглашают выйти и полюбоваться садами. Не парковками, садами. Одна стена стеклянная от пола до потолка, и через нее видна панорама города, растянувшегося от гор до моря. Задержитесь у бара эспрессо, чтобы насладиться бесплатным Wi-Fi.

Средиземноморское солнце светило через окно и отражалось от белого пола. Ослепленная ярким светом, я все время щурилась, беседуя с привлекательными, ухоженными сотрудниками «Альтимы». Среди них был Жозеп, энергичный мужчина в костюме, руководящий всеми процессами.

Кроме Жозепа, в учреждении работают еще шестьдесят три человека. Они забирают и подготавливают тела, оформляют документы, беседуют с родственниками, проводят погребальные службы. «Альтима» обслуживает почти четверть всех покойных Барселоны, а это от десяти до двенадцати тел в день. Родственники могут выбрать сепультура или инсинерар (погребение или кремацию). Благодаря своим католическим корням, Испания перенимает опыт кремации медленнее, чем вся остальная Европа. По стране кремацию выбирают в 35 % случаев, в Барселоне – в 45 % случаев.

Посмертные традиции Барселоны не понять, если не исследовать особенности стекла. Прозрачное стекло означает не замутненное иллюзиями столкновение с жестокой реальностью смерти. Кроме того, стекло – надежная преграда, оно позволяет подойти ближе, но не вступать в контакт.

«Альтима» может похвастаться двумя большими ораториос (часовнями) и двадцатью комнатами для родственников. Родные могут арендовать одну из этих комнат и провести со своим умершим целый день – прийти с самого утра и оставаться до закрытия дверей в десять часов вечера. Многие семьи так и делают. Хитрость в том, что все это время тело находится за стеклом.

Вы можете выбрать, какого типа стекло будет помещено между вами и покойным. Испанский тип означает, что ваш умерший родственник будет лежать в гробу, окруженный цветами, за толстой стеклянной панелью, похожей на окно торгового центра. Если вы предпочитаете каталонский стиль, Жозеп и его команда вынесут прозрачный, как у Белоснежки, гроб в центр комнаты. В обоих случаях «Альтима» будет поддерживать постоянную температуру тела в диапазоне от нуля до плюс шести градусов.

За кулисами похоронного бюро – длинные коридоры, где тела в деревянных гробах ждут торжественного момента. Малюсенькие металлические двери, как в «Алисе в Стране чудес», дают возможность закатывать тела в витрину или стеклянные гробы.

– Что такого каталонского в стеклянном гробу? – спросила я. Моим переводчиком был Жорди Надаль, глава издательства, выпустившего мою первую книгу в Испании. Жорди был похож на героя фильма «Грек Зорба» и исповедовал философию carpe diem – он изъяснялся остротами и всегда следил, чтобы бокал был полон вина, а на тарелке лежали кальмар и паэлья.

– Каталонцы хотят быть ближе к своим умершим родственникам, – был ответ. «Глазея на них из-за стекла, как на животных в зоопарке? Какие, собственно, проблемы создают трупы?» – подумала я, но не сказала.

Я провела в Испании целую неделю, рассказывая в интервью для национальной прессы о том, как современные похоронные бюро держат семьи умерших подальше от тел их родственников. В «Альтиме» читали эти интервью, поэтому было чудом, что они проявили интерес к альтернативным методам, какого я не увидела ни в одной американской похоронной корпорации, и позволили мне навестить их. Я не хотела выпускать удачу из рук.

Нельзя сказать, что нам совсем удалось избежать неловкости. Один сотрудник, пожилой джентльмен, спросил меня, понравилось ли мне в Барселоне.

– Здесь великолепно, мне не хочется уезжать. Возможно, я останусь здесь и поступлю на работу в «Альтиму», – в шутку сказала я.

– Мы не наймем вас с вашими взглядами, – отшутился он не без некоторой резкости в голосе.

– Есть ли в испанском языке такая поговорка: «Держи друзей близко, а врагов – еще ближе»?

– А, да, – он поднял брови. – Так и поступим.

Люди, с которыми я говорила в Барселоне (обычные горожане и работники похоронной сферы), жаловались на поспешность похоронного процесса. Все уверены, что тело нужно похоронить в течение двадцати четырех часов, но никто не знает почему. Стремясь поскорее закончить дело, на родственников умершего давят похоронные бюро. Директора похоронных бюро, в свою очередь, заявляют, что это семьи покойных «хотят все сделать как можно скорее, скорее, скорее, чтобы успеть до того, как после смерти пройдут сутки». Все ощущают себя в ловушке двадцатичетырехчасового колеса для хомячка. Теории, объясняющие такое жесткое временное ограничение, разнообразны: от исторических причин, вроде мусульманского прошлого Испании (ислам требует, чтобы тело было захоронено до захода солнца), до теплого средиземноморского климата, в котором разложение происходит гораздо быстрее, чем во всей остальной Европе.

До XX века бытовало мнение, что труп – это опасная субстанция, распространяющая болезни. Имам доктор Абдулхалил Саид в интервью BBC объяснил, что мусульманская традиция хоронить мертвых в первые двадцать четыре часа «была способом защитить живых от возможных санитарных проблем». Еврейская традиция следует похожим правилам. Такие страхи побудили развитое мировое общество возвести защитные преграды между мертвецом и его родственниками. Соединенные Штаты, Новая Зеландия и Канада применяют бальзамирование, подготавливая тело с помощью химикатов. Здесь, в Барселоне, тело прячут за стеклом.

Сдвиг к устранению этих преград был довольно медленным, несмотря на то, что Всемирная организация здравоохранения пояснила, что даже в ситуациях массовых смертей «вопреки всеобщей убежденности, нет никаких доказательств, что трупы создают риск „эпидемических“ заболеваний».

Центры по контролю заболеваний говорят об этом еще более прямо: «Вид и запах разложения неприятны, но они не представляют опасности для здоровья общества».

Помня об этом, я спросила Жозепа, владельца похоронного бюро, разрешают ли они родственникам оставлять у себя тела без защитных стеклянных коробок. Хотя Жозеп и настаивал, что они редко встречаются с такими запросами, он пообещал, что они будут соглашаться на них и отправлять своих сотрудников домой к умершему, чтобы «закрыть отверстия».

Мы спустились на грузовом лифте вниз и вошли в зону подготовки тел. В Испании тела так быстро подвергают сепультура или инсинерар, что их редко бальзамируют. В «Альтиме» есть специальная комната с двумя металлическими столами, но полностью тела бальзамируют только тогда, когда перевозят в другую часть Испании или другую страну. В отличие от США, где бальзамировщик должен долго учиться в школе похоронных дел, а затем пройти стажировку, в Испании все обучение проводится внутри компании. «Альтима» гордится тем, что их сотрудников обучают эксперты из Франции, «в том числе человек, который бальзамировал леди Ди!».

В комнате для подготовки тел в одинаковых деревянных гробах лежали две одинаково старые женщины в одинаковых кофтах на пуговицах, с одинаковыми распятиями вокруг шеи. Две сотрудницы «Альтимы» склонились над одной из них и сушили феном ее волосы. Двое сотрудников-мужчин склонились над другой, натирая ее лицо и руки жирным кремом. Эти покойники готовились подняться наверх, чтобы улечься в стеклянном гробу или за стеклянной стеной.

Я спросила у Жорди, видел ли он когда-нибудь мертвых вот так, без стеклянной преграды. Со своей обычной живостью он признал, что не видел, но сказал, что вполне готов к такой встрече.

– Увидеть истину, подобную этой, – всегда изысканно, – объяснил он. – Это дает тебе то, что ты заслуживаешь как человек. Это дает величие.

* * *

Жоан был более седой копией своего брата Жозепа. Он управлял Cementiri Parc Roques Blanques («Белые скалы»), одним из кладбищ «Альтимы». В Испании все кладбища общественные, но частные компании, такие как «Альтима», могут заключать временные контракты на управление ими. Электрический гольф-кар сновал туда-сюда по холмам, проезжая мимо наземных мавзолеев и колумбариев. Яркими вспышками цветов, лежащих на плоских гранитных надгробиях, «Белые скалы» напоминали типичное американское кладбище.

Однако кое-что существенно отличалось. Жоан связался со смотрителем кладбища, чтобы тот присоединился к нам на одном из холмов. Наверху не было могил, только три неброские крышки люков. Смотритель наклонился, отпер массивные висячие замки и отодвинул металлические диски. Я присела на корточки позади него и заглянула внутрь. Под крышками открылись глубокие лазы, вгрызавшиеся в холм, доверху наполненные мешками с костями и кремированными останками.

Житель Северной Америки ужаснется при мысли об идиллическом кладбище, скрывающем в себе массовые захоронения сотен комплектов останков. Но на испанском кладбище это обычное дело.

Мертвец на «Белых скалах» ложится в могилу в земле или в стене мавзолея, но он не покупает себе дом на кладбище. У него есть лишь договор об аренде, и срок его пребывания в могиле ограничен.

Прежде чем тело будет похоронено, родственники покойного должны заключить договор аренды минимум на пять лет, пока происходит разложение. Когда от трупа останутся только кости, он присоединится к собратьям в общей яме, освобождая место для недавно умерших. Единственное исключение делается для забальзамированных тел (еще раз, это редкость в Испании). Этим телам может понадобиться больше времени для преобразования – около двадцати лет. Команда Жоана периодически заглядывает к забальзамированным покойникам, чтобы сказать: «О, ладно, приятель, ты еще не готов!» И тело остается в могиле или настенном склепе, пока не будет готово присоединиться к общему клубу костей.

Такие «многоразовые могилы» практикуются не только в Испании, они распространены по всей Европе, что весьма озадачивает обычного американца, который относится к могиле как к постоянному дому. В Севилье, на юге Испании, свободной земли на кладбище почти нет. Процент кремации здесь достигает восьмидесяти (очень высокий показатель для Испании), поскольку правительство дает на нее субсидию, снижая ее стоимость до шестидесяти – восьмидесяти евро. Испанцам выгодно умирать именно в Севилье.

В Берлине семьи арендуют могилы на срок от двадцати до тридцати лет. В последнее время земля на кладбище стала элитной недвижимостью не только для мертвых, но и для живых. Поскольку сегодня многие предпочитают кремацию, старые кладбища превращают в парки, общественные сады и даже детские площадки. С этими изменениями сложно смириться. Кладбища – это прекрасные места культурного, исторического и общественного значения. В то же время у них есть потенциал и к «переиспользованию», как сообщается в репортаже Public Radio International:

Затем идет берлинское кладбище, в основном очищенное от надгробий. Теперь это общественный сад, включающий в себя маленький огород беженцев из Сирии с помидорами, луком и мятой.

Старинная надгробная плита у мастерской скульптора на входе на кладбище приглашает беженцев на курсы немецкого языка.

– Это место, когда-то заброшенное, полное мертвых, теперь пригодилось для садоводства и развития живых людей, – говорит Фетевей Тарекегн, главный садовод общественного проекта.

«Белые скалы» пытаются сделать нечто большее, чем просто хоронить мертвых. Они получили награды за свои инициативы по защите окружающей среды. Весь их автопарк, включая катафалк в форме серебряного жука, разработанный студентами барселонской школы дизайна, работает на электричестве. На десяти гектарах земли живут охраняемые колонии белок и диких кабанов, стоят специальные домики для летучих мышей. Колонии летучих мышей разводят для того, чтобы контролировать нашествия опасных азиатских тигровых комаров. Впрочем, сотрудники «Белых скал» все равно заработали себе дурную славу тем, что посмели сотрудничать с летучими мышами, вампирами, этой мерзкой нежитью!

Однако сколь бы экологически разумными ни были эти инициативы, «Белым скалам» далеко до естественного кладбища. Мертвых хоронят в деревянных гробах в гранитных склепах, укладывая слоями по двое, трое или шестеро человек. Так почему бы не поместить тело прямо в почву, безо всякого гранита? Это позволило бы костям разложиться полностью, и не нужно было бы занимать место под общую могилу.

– Мы в Испании так не делаем, – сказал Жоан.

Сам Жоан решил, что после смерти его кремируют, но, похоже, он понимает неоднозначность такого выбора.

– Создание ребенка занимает девять месяцев, а мы разрушаем тело с помощью процесса промышленной кремации за пару часов. – Он на миг задумался. – Следовало бы позволить телу разлагаться те же девять месяцев.

Я прошептала Жорди:

– Звучит так, словно он хочет естественного погребения!

У Испании почти получается экологично обращаться с покойными. Во время экскурсии мы прошли через рощу, деревья в которой, разумеется, характерны для средиземноморского климата. На «Белых скалах» могут посадить дерево и захоронить вокруг него останки от кремации пяти умерших членов вашей семьи, превращая его буквально в фамильное дерево. Это первое в Испании кладбище, предлагающее такую услугу.

Фамильные деревья «Белых скал» похожи на очень популярные биоразлагаемые урны Bios Urn, разработанные барселонской дизайнерской фирмой. Вы, может быть, видели их фотографии в социальных сетях. В небольшую, размером со стакан из McDonald’s, Bios Urn насыпана земля – не доверху, чтобы хватило места для кремированных останков, – и посажено семя дерева. Одна из самых популярных статей о Bios Urn называется «Эта потрясающая урна превратит тебя в дерево после того, как ты умрешь!».

На первый взгляд, это прекрасная идея, и из такого стаканчика действительно может вырасти дерево, только вот во время кремации при почти тысяче градусов кости сгорают до неорганического, первоначального углерода. Если все органическое (включая ДНК) сгорело, ваш стерильный пепел уже не может быть полезен для дерева. Там есть питательные вещества, но их сочетание не подходит для растений и не способствует их жизненным циклам. Bios Urn стоит сто сорок пять долларов. Такая символичность[14] прекрасна, но она не сделает вас частью дерева.

На «Белых скалах» есть две реторты для кремации, в которых сжигают по две тысячи шестьсот тел в год. Когда мы зашли посмотреть на эти машины, я была приятно удивлена, увидев, что двое мужчин в костюмах стоят у разогретой реторты, по сторонам от светлого деревянного гроба с крестом на крышке.

– О, вы ждете нас, здорово! Грасиас!

Мне всегда интересно наблюдать кремацию. Это никогда не может наскучить, не важно, сколько раз вы это видели или сами организовывали. Зрелище того, как труп меняется под действием огня, оставляет мощные впечатления.

Жоан рассказал о пятнадцатилетней машине, которую до сих пор используют для кремации, и провел для нас короткую экскурсию по комнате кремации. Она выглядела гораздо приятнее, чем промышленные склады в моей стране.

– Стены сделаны из итальянского мрамора, а пол – из бразильского гранита, – пояснил Жоан.

– 60 % семей приходят, чтобы быть свидетелями кремации, – объявил он. Тут моя челюсть упала.

– Простите, 60 %? – я даже пошатнулась. Это огромное число, намного выше, чем в Соединенных Штатах, где родственники зачастую даже не знают о возможности присутствовать при кремации.

Перед началом процесса Жоан вывел нас из комнаты за – вы готовы это услышать? – три высоченные, от пола до потолка, стеклянные панели. Они были точно такими же, как панели, отделявшие нас от тел в похоронном бюро.

– Почему вы используете стекло? – спросила я Жоана.

– Так угол обзора не позволяет увидеть, что происходит в печи, – ответил он.

Это было правдой. Как я ни старалась, я не могла увидеть пламя, только край кремационной машины. Когда тяжелая металлическая дверь опустилась, сотрудники закрыли реторту дверью из благородного дерева, чтобы скрыть промышленный фасад.

Барселона – это земля «почти». У них есть инициативы по созданию экологических кладбищ, по охране животных и выращиванию местных деревьев. Тела покойников не бальзамируются и хоронятся в деревянных гробах. Почти экологичное погребение, за исключением гранитной крепости, в которую должен быть помещен гроб. На кремациях присутствуют 60 % семей, а в похоронных бюро родственники могут провести целый день с ушедшим в мир иной близким человеком. Почти эталон взаимодействия родственников и умершего, если бы не стекло, делающее маму похожей на музейный экспонат.

Мне хотелось бы облить эти стекла презрением, но я не могу по одной простой причине: у элегантной «Альтимы» есть то, что Соединенным Штатам нужно больше всего, – зрители в креслах. Здесь люди приходят к мертвым. Они приходят на целый день, чтобы смотреть на покойного, сидеть рядом с ним. Они приходят, чтобы присутствовать при кремации. Возможно, стеклянная преграда – своего рода помощник, чтобы подпустить настороженную смертью публику поближе, но не слишком близко.

Процесс кремации должен был занять порядка девяноста минут. Жоан повел Жорди, моего издателя, показать обратную сторону машины, куда семьи не заходят. Отодвинув откидное металлическое окошко, он позволил нам заглянуть внутрь кремационной комнаты. Неистовые потоки пламени выстреливали с потолка и пожирали верх гроба. Глаза Жорди расширились, когда пришла его очередь заглядывать внутрь, в его зрачках отразилось пламя.

За свои хлопоты в прогулках со мной по Барселоне бедный Жорди был вознагражден бесчисленными близкими встречами с мертвецами. За обедом из, наверное, четырнадцати блюд я спросила его о впечатлениях этого дня. Он подумал и ответил:

– Когда получаешь счета, приходится по ним платить. Я оплачиваю счета моей компании. Я оплачиваю счет в ресторане. То же самое и с чувствами. Когда приходит страх смерти, я должен его почувствовать. Я должен платить по счетам. Это значит быть живым.

Япония

Токио

«Tokudane!», утреннее японское телешоу, прервалось на рекламу. Женщины в костюмах винограда танцевали под пульсирующий бит электронной музыки. Мультяшные кролики выстригали хохолок на голове у изумленного мужчины. «Tokudane!» вернулось, и ведущие объявили следующий сюжет. На экране появилось изображение молящегося в храме монаха в белой рясе. Среди цветов и благовоний он вел похоронную службу.

Храм был переполнен растерянными людьми. Камера отъехала назад и показала алтарь и причину всеобщей скорби – девятнадцать роботов-собак. Картинка приблизилась, и стали видны их разбитые лапы и сломанные хвосты. Я увлеченно смотрела телевизор в буфете отеля, завтракая яичницей в виде сердечек.

Корпорация электроники Sony выпустила первого Aibo («товарищ» по-японски) в 1999 году. Робот-собака весом в полтора килограмма обладал способностью обучаться и выполнять команды хозяина. Милый и очаровательный Aibo мог лаять, сидеть и имитировать, будто он писает. Их владельцы заявляли, что щенки помогают им справиться с одиночеством и проблемами со здоровьем. Sony прекратила выпуск Aibo в 2006 году, но пообещала их чинить. Но уже в 2014 году она прекратила и ремонтировать роботов, преподав жестокий урок смерти владельцам примерно ста пятидесяти тысяч проданных Aibo. Сначала возникли ветеринары для роботов, выезжающие на дом, затем онлайн-форумы для помощи скорбящим, а кульминации проблема достигла, когда появились похороны для Aibo, которых, к сожалению, уже невозможно починить.

Когда сюжет «Tokudane!» закончился, я, наевшись яичницы в форме сердечек, отправилась в Токио, чтобы встретиться с моим переводчиком, Эмили (Аяко) Сато. Она предложила встретиться у статуи Хатико на железнодорожной станции Сибуя. Хатико – национальный герой Японии. Кстати, это собака (настоящая). Хатико жил в 1930-х годах и каждый день на железнодорожной станции встречал с работы хозяина, профессора сельскохозяйственных наук. Однажды профессор не вернулся к Хатико, так как умер от кровоизлияния в мозг. Непоколебимый Хатико приходил на станцию каждый день целых девять лет, пока его собственная смерть не прервала этот ритуал. В своем отношении к собакам совпадают многие культуры. Все уважают преданного пса.

Сато-сан уже ждала меня. Это была женщина среднего возраста, выглядевшая не старше сорока. На ней был строгий брючный костюм и удобные туфли.

– Мой секрет в том, чтобы проходить десять тысяч шагов в день.

Я несколько раз чуть не потеряла ее, пока мы спускались в недра лабиринта станции Сибуя, подхваченные толпой хорошо одетых горожан Токио.

– Наверное, мне нужно было держать флажок, как у гидов туристических групп. Ваш был бы с черепом, – усмехнулась она.

Пройдя два турникета, три лестницы и четыре эскалатора, мы достигли платформы.

– Здесь безопаснее в случае землетрясения, – заявила Сато-сан, и это упоминание не было неуместным. В тот день на побережье было землетрясение магнитудой 6,8 балла. Любой мой разговор в Токио сворачивал к тому, как тяжелы были психологические последствия землетрясения и цунами 2011 года, которые бушевали на северо-востоке Японии и унесли жизни более пятнадцати тысяч человек.

На подземной платформе раздвигающиеся стеклянные двери отделяли пассажиров от рельсов внизу.

– Эти двери – новинка, – объяснила Сато-сан. – Они должны предотвращать, – она понизила голос, – суициды.

Показатель смертности в результате самоубийств в Японии – самый высокий среди развитых стран. Сато-сан продолжила:

– К сожалению, рабочие наловчились очищать места самоубийств, собирать части тел и так далее.

С иудейско-христианской точки зрения, а это доминирующая точка зрения на Западе, самоубийство – грешный, эгоистичный поступок. Это мнение менялось очень медленно, хотя наука давно прояснила, что причины суицидов кроются в умственных расстройствах и злоупотреблении наркотическими и опьяняющими веществами. («Греха» нет в классификаторе психических расстройств DSM-5.)

Культурное значение суицида в Японии отличается от западного. На него смотрят как на бескорыстный, даже благородный поступок. Самураи ввели практику сэппуку (буквально «разрезание живота», «самопотрошение» с помощью меча), чтобы не попасть в плен к врагу. Во время Второй мировой войны около четырех тысяч пилотов-камикадзе погибло, пойдя на таран ракет и вражеских кораблей. Сомнительные, но знаменитые легенды рассказывают о практике убасутэ, когда в голодные времена сыновья относили своих старых матерей в лес и оставляли их там. Женщины послушно сидели в лесу, погибая от переохлаждения или голода.

Сторонние наблюдатели говорят, что японцы романтизировали суицид, что в Японии сложилась «культура суицида». Но реальность гораздо сложнее. Японцы скорее смотрят на самоубийство как на альтруизм, нежелание быть обузой, чем восхищаются самой смертью. Более того, «иностранные ученые могут увидеть статистику суицидов, но они никогда не поймут суть этого феномена, – утверждает писатель Кенсиро Охара. – Только японский народ может понять самоубийство японца».

Для меня наблюдать смерть в Японии было все равно что смотреть в зеркало: все знакомо, но выглядит по-другому. Как и американцы, японцы – развитая нация, и похороны здесь – большой бизнес. Крупные похоронные корпорации играют ощутимую роль и на западном, и на японском рынке. Их новенькие учреждения обслуживаются профессиональными специалистами по похоронам. Но если бы на этом все заканчивалось, мне не было бы смысла приезжать сюда.

* * *

Буддийский храм Кококудзи, здание XVII века, спрятанное на тихой улочке Токио, дает приют скромному кладбищу со старинными надгробиями. Здесь можно увидеть целые поколения семей, которые приходили сюда когда-то поклониться умершим родным. Черно-белый кот растянулся на каменной дорожке. Мы шагнули из современного Токио в фильм Миядзаки. Поприветствовать нас вышел Ядзима-дзюсеку (дзюсеку означает «главный священник или монах») – приветливый мужчина в коричневой рясе, с коротко остриженными седыми волосами и в очках.

В противоположность архаичному окружению, Ядзима-дзюсеку – приверженец свежих идей о том, как увековечить кремированные останки покойных (наш человек). Директора американских похоронных бюро белеют от страха при одной мысли о переходе США к «культуре кремации», ведь это значительно снизит их доходы от бальзамирования и продажи гробов. На самом деле мы не имеем ни малейшего понятия о том, как может выглядеть повсеместная «культура кремации». А японцы знают. Доля кремации в стране достигает 99,9 % – самый высокий показатель в мире. Ни одна другая страна даже близко не подошла к этой цифре (прошу прощения, Тайвань: 93 % и Швейцария: 85 %).

Император и императрица были последними, кто склонялся к захоронению своих тел. Но несколько лет назад император Акихито и его жена, императрица Митико, объявили, что после смерти они тоже будут кремированы. Четырехсотлетняя традиция королевских похорон прервалась.

Когда-то храму Кококудзи предлагали приобрести землю для традиционного кладбища, но священник Ядзима отказался и семь лет назад построил колумбарий Руридэн. (Колумбарии – это отдельно стоящие здания для хранения кремированных останков.)

– Буддизм всегда был передовым, – объяснил он. – Это естественно – использовать технологии наряду с буддизмом, я не вижу здесь никаких противоречий. – С этими словами он пригласил нас к дверям новенького шестиугольного здания храмового комплекса.

Мы стояли в темноте, пока Ядзима тыкал пальцем в клавиатуру на входе. Мгновение спустя две тысячи будд, которыми были уставлены все стены от пола до потолка, начали светиться и пульсировать ярко-голубым светом.

– О-о-о-о-о, – протянули мы с Сато-сан, ошеломленные и восхищенные. Я видела фотографии Руридэна до этого, но они не передавали этого сильного впечатления, когда стоишь в окружении светящихся будд.

Ядзима отпер дверь, и мы увидели за стеной будд шесть сотен комплектов костей.

– Подписаны, чтобы было легко найти мисс Кубота-сан, – улыбнулся он. Каждый комплект кремированных останков соответствовал прозрачному будде на стене.

Когда родственник умершего посещает Руридэн, он либо набирает имя покойного на клавиатуре, либо прикладывает смарт-карту с чипом, похожую на проездные токийского метро. После того как семья вводит на входе данные, все стены загораются голубым, кроме одного-единственного будды, мерцающего белым светом. Так что вам нет нужды разглядывать имена надгробий в поисках своей мамы – белый свет приведет вас прямо к ней.

– Все это развивается, – сказал Ядзима. – К примеру, мы начали с сенсорных планшетов, где нужно было вручную набирать имя умершего члена семьи. Однажды я увидел очень старую женщину, которой тяжело было набирать имя. Так у нас появились смарт-карты. Теперь ей просто нужно приложить карту, и она тут же найдет своего родственника!

Ядзима снова подошел к пульту управления и велел нам встать в центре комнаты.

– Осенний пейзаж! – объявил он, и ряды будд стали желтыми и коричневыми с вкраплением красного, как будто пирамидки опавшей листвы. – Зимний пейзаж! – И будды превратились в голубые и белые сугробы снега. – Падающая звезда! – И будды стали пурпурными, а белая точка запрыгала с будды на будду, словно в покадровой съемке звездного неба.

В большинстве колумбариев нет места инновациям. Их дизайн одинаков во всем мире – бесконечные ряды гранитных стен, где пепел спрятан за выгравированными именами умерших. Если вам важна индивидуальность, можете поставить фотографию, положить плюшевого мишку или букет цветов.

Подобное светодиодное шоу могло бы быть устроено компанией Disney, но в этом утонченном световом дизайне было что-то, из-за чего мне казалось, будто я нахожусь внутри утробы самого Technicolor.

– Загробная жизнь в буддизме наполнена драгоценностями и светом, – объяснил Ядзима.

Ученые-религиоведы Джон Эштон и Том Уайт описывают Чистую страну (небесное царство в восточноазиатском буддизме) как «украшенную драгоценными камнями и металлами и устланную банановыми и пальмовыми листьями. Там изобилье прохладных освежающих водоемов и цветов лотоса, а дикие птицы поют хвалу Будде трижды в день».

Разрабатывая Руридэн, Ядзима создавал «загробную жизнь по пути Будды».

Подсветка будд не всегда была такой разнообразной. На заре существования Руридэна одной из посетительниц была дизайнер по свету, и она предложила бесплатно создать пейзажи разных времен года.

– Сначала подсветка выглядела как шоу в Лас-Вегасе, – смеялся Ядзима. – «Это же не игрушка! – сказал я тогда. – Это слишком!» Мы убрали это. «Сделай как можно естественнее», – сказал я. И до сих пор мы работаем над тем, чтобы сделать все как можно естественнее.

Ядзима пригласил нас внутрь храма на чай и предложил мне стул, приготовленный специально для визитов иностранцев. Он посчитал, что я не смогу просидеть со скрещенными ногами на полу на мате в продолжение всей беседы. Я заверила, что смогу. (И не смогла. Мои ноги затекли и стали болеть уже через три минуты.)

Я спросила Ядзиму, почему он создал Руридэн таким, и он пылко ответил:

– Мы должны были действовать, мы должны были что-то делать. Детей в Японии все меньше. Японцы живут все дольше. Родственники должны присматривать за могилами, но, чтобы смотреть за всеми могилами, людей не хватает. Мы должны были сделать что-то для тех, кто остался один.

* * *

Целая четверть населения Японии старше шестидесяти пяти лет. Из-за этого, а также из-за низкой рождаемости численность населения Японии за последние пять лет сократилась на один миллион. У японских женщин самая высокая продолжительность жизни в мире, японские мужчины на третьем месте. И что еще важнее, их «продолжительность здоровой жизни» (не только старость, но старость плюс самостоятельность) – самая высокая для обоих полов. Когда население стареет, потребность в сиделках и опекунах повышается. Люди, которым за семьдесят, заботятся о тех, кому за девяносто.

Мой переводчик, Сато-сан, знает об этом не понаслышке. Она сама заботится о шести людях – ее родителях, родителях ее мужа и двух дядях. Всем им около восьмидесяти пяти или за девяносто. Несколько месяцев назад ее двоюродная бабушка умерла в возрасте ста двух лет.

Эта армия старшего поколения[15] работала всю жизнь, копила деньги и редко когда заводила (если вообще заводила) детей. У них есть сбережения. Газета Wall Street Journal написала, что «одним из самых модных словечек в японском бизнесе стало „сюкацу“, или „конец жизни“, относящееся к бурно растущему рынку продуктов и услуг, ориентированных на людей, готовящихся к последним годам своей жизни».

С 2000 года доход похоронной индустрии Японии вырос на триста тридцать пять миллиардов иен (три миллиарда долларов США). Компания под названием Final Couture[16] предлагает дизайнерские саваны и специализированных фотографов для создания портретов последних лет жизни, чтобы потом их можно было выставить на похоронах.

Чтобы выкупить своего будду в Руридэне, люди приходят заранее. Ядзима призывает их почаще приходить и молиться за других, тем самым встречаясь и со своей смертью. Когда они умрут, «люди, которые отправились к Будде до них, радушно примут их».

Есть еще те, кто не думает о смерти, и те, у кого нет семьи. Их тела оставляют зловещие красно-коричневые пятна на коврах и покрывалах, когда их находят спустя недели или месяцы после смерти. Это жертвы японской эпидемии кодокуси, или «одинокой смерти»: старые люди, живущие в уединении, где никто не может обнаружить их тела, не говоря уж о том, чтобы помолиться на их могилах. Существуют даже специальные компании, которых нанимают владельцы недвижимости, чтобы отчистить то, что осталось после кодокуси.

Когда Ядзима строил Руридэн, он «подумал о бездетном человеке, который говорит: что мне делать, кто будет за меня молиться?».

Каждое утро Ядзима приходит в Руридэн и набирает текущую дату. В то утро он набрал 13 мая. Несколько будд загорелись желтым, указывая на людей, которые умерли в этот день. Ядзима зажег благовония и помолился за них. Даже если у них не осталось родственников и их все забыли, Яд-зима хранит память о них. Для бездетного пожилого человека светящиеся будды Руридэна становятся его будущим загробным обществом.

Ядзима-дзюсеку – влиятельный священник, но он еще и дизайнер.

– Когда я молюсь, я думаю о созидании. Как нам создать что-то новое, наполненное ослепительным светом? Как нам создать новых будд?

Молитва необходима ему для творчества.

– Каждый раз, когда я молюсь, появляются разные идеи… Я не из тех, кто сидит за столом и создает план. Он появляется, когда я молюсь.

Что, если Руридэн переполнится останками?

– Если он переполнится, я подумаю о втором или третьем, – улыбнулся Ядзима. – Я уже о них думаю.

* * *

В начале XX века японские частные крематории были (по крайней мере, в глазах прессы) логовом беззакония. Про мужчин, управлявших крематориями, ходили слухи, будто они воруют у покойников золотые зубы. Более того, поговаривали, что они воруют части тел, чтобы сделать из них лекарства от сифилиса. Тогда кремационные машины работали на дровах, а не на газе, что делало процесс довольно долгим. На ночь родственникам приходилось уходить из крематориев домой, оставляя тело гореть в печи. Историк Эндрю Бернштейн объясняет, что «для защиты от воровства частей тела, золотых зубов, драгоценностей и предметов одежды родственникам умерших выдавались ключи от индивидуальных печей, которые они должны были вернуть, чтобы забрать кости и пепел», как с камерами хранения на автобусной станции.

Похоронный зал Мидзуэ, основанный в 1938 году как публичный крематорий, предложил более современный подход. Здесь машины работали на горючем топливе, кремация занимала один день, и родственники могли присутствовать на ней от начала до конца (ключи уже были не нужны). Адвокаты утверждали, что крематории нужно переименовать в «похоронные центры» и устроить их в садах как разновидность «управления эстетическим». Восемьдесят лет спустя похоронный зал Мидзуэ продолжает работать и по-прежнему получает выгоду от «управления эстетическим». Разросшийся комплекс на западе граничит с рекой, на юге – с садами и детской площадкой, а на востоке – с одной старшей школой и двумя начальными.

Как и в Мидзуэ, в Ринкаи, крематории, который я посетила, можно понаблюдать за всем, что происходит после смерти. В тот день работало четыре похоронных зала, и все шло по графику. Задолго до родственников приезжали частные похоронные компании с цветочными венками и необычными украшениями для комнаты: бамбуком, растениями, светящимися шарами (больше всего меня впечатлили шары). Социальный антрополог Хикару Судзуки объясняет, что в современной Японии (как и на Западе)«профессионалы подготавливают, организуют и проводят коммерческие похоронные церемонии, так что скорбящим остается только оплатить услуги».

Один из тех, у кого Судзуки брала интервью, восьмидесятичетырехлетний мужчина, сетовал на потерю ритуалов, связанных со смертью. Он жаловался, что в 1950-х годах все точно знали, что делать, когда кто-нибудь умирал; им не нужно было платить за помощь.

– Посмотрите на сегодняшних молодых, столкнувшихся со смертью, – говорил он. – Первое, что они делают, – звонят в похоронную компанию. Они ведут себя как беспомощные дети. Такой постыдной ситуации не могло возникнуть в прошлом.

– Но по-настоящему шокирует то, – вмешалась его жена, – что сегодняшнее молодое поколение не видит в этом ничего неловкого. Молодежь не только ничего не знает о погребальных ритуалах, но даже не переживает об этом.

Конечно, молодое поколение поднимает брови в ответ на предрассудки старших. Тот же мужчина признал, что его внучка (студентка-медик) высмеяла его, когда он вспомнил, что раньше на похоронах «беременной женщине нельзя было подходить к умершему. И говорили, что если кот прыгнет на голову покойного, то злой дух животного вселится в труп, и тело восстанет». Чтобы не допустить превращения трупа в злобного котозомби, сами понимаете, «кота нужно было держать подальше от мертвеца…»

Во всех четырех залах Ринкаи хоронили пожилых женщин. Цифровые фоторамки с их портретами стояли около гробов недалеко от входа. Госпожа Фуми на портрете была в синем свитере, надетом поверх белой рубашки с воротничком. В другой комнате в гробу для кремации лавандового цвета лежала не набальзамированная госпожа Танака. Сухой лед (нет, это не тот развеселый видеоклип на музыку восьмидесятых) был уложен вокруг ее тела, чтобы поддерживать нужную температуру. Госпожу Танаку окружали родные, склонившие головы. Ее похороны будут продолжаться с десяти утра до полудня следующего дня, и сразу после этого последует кремация.

Пожилые мужчины собрались в отдельной комнате и курили, спрятавшись от остальных скорбящих.

– Я помню похоронные залы до создания в них курительных комнат, – сказала мне Сато-сан. – Сигаретный дым смешивался с погребальными благовониями, и это было ужасно.

Сам по себе крематорий, куда увозили тела после похорон, был похож на фойе шикарного офисного здания в Нью-Йорке, отделанное великолепным черным гранитом. Это был сверкающий новенький Lexus по сравнению с американским старым пикапом Dodge. Десять машин для кремации были скрыты за десятью серебристыми, тщательно отполированными дверьми. Серая лента конвейера из нержавеющей стали везла тело в машину. Там было чище и безупречнее, чем в любом другом крематории, который я когда-либо видела.

Снаружи крематория были обозначены цены: кремация нерожденного ребенка стоила девять тысяч иен, одной части тела – семь с половиной тысяч иен, две тысячи иен за разделение костей взрослого по разным урнам. Также там висел список того, что родственники не могли кремировать вместе с усопшим, включая сотовые телефоны, мячи для гольфа, словари, больших плюшевых зверей, металлические фигурки Будды, арбузы и массу других вещей.

– Погодите, арбузы, серьезно?

– Тут так написано! – Сато-сан пожала плечами.

Трое или около того членов семьи, включая главного скорбящего (скорее всего, мужа или старшего сына), сопровождают тело в крематорий и наблюдают, как оно скользит внутрь машины. Родственники не смотрят на сам процесс кремации, вместо этого они поднимаются на ресепшен. Когда кремация завершена, они идут в одну из трех комнат, предназначенных для коцуагэ.

После кремации фрагменты скелета (целые) достают из машины. Западные крематории измельчают кости в пепел, но в японские традиции это не входит. Семья приходит в сюкоцу-сицу – комнату для собирания пепла и костей, где их ждет скелет умершего.

Семья вооружается палочками – одни бамбуковыми, другие металлическими. Главный скорбящий начинает со ступней, поддевает их и помещает в урну. Другие члены семьи присоединяются и продолжают выше по скелету. Череп не войдет в урну целиком, так что сотрудник крематория разбивает его на фрагменты поменьше с помощью металлической палочки. Подъязычная кость (подковообразная кость снизу челюсти) помещается в урну последней.

В блестящей документальной книге о двух женщинах, убитых в Токио в 1990-х годах, «Люди, которые едят тьму», Ричард Ллойд Пэрри описывает похороны австралийки Кариты Риджуэй. Ее родители прилетели, чтобы организовать похороны своей дочери, и были чужаками на коцуагэ.

…Они долго ехали в крематорий на краю пригорода Токио. Они попрощались с Каритой, мирно лежавшей в гробу, наполненном лепестками роз, и смотрели, как она исчезает за стальными дверями печи. Ни один из них не был готов к тому, что последовало дальше. Спустя некоторое время их провели в комнату на другом конце здания и выдали каждому по паре перчаток и палочек. В комнате на стальном листе лежали останки Кариты, то, что осталось от тела после огненной печи. Огонь поглотил не все. Дерево, одежда, волосы и плоть сгорели, но большие кости – ног и рук, а также череп, треснули, но были узнаваемы. Вместо аккуратной коробки с пеплом Риджуэев встретил обугленный скелет Кариты, и они как родственники должны были исполнить традиционный обряд каждой японской кремации – подобрать кости дочери палочками и поместить их в урну. «Роб (ее парень) совсем не мог этого вынести, – рассказал Найджел (ее отец). – Он счел нас монстрами за то, что мы вообще можем думать о таком. Но, может быть, потому что мы были ее родителями и она была нашей дочерью… Это кажется жутким сейчас, когда я вам об этом рассказываю, но тогда все воспринималось по-другому. Мы прочувствовали это. Это почти помогло мне успокоиться. Казалось, что так мы заботимся о Карите».

Коцуагэ не было частью семейной традиции Риджуэев, но в трудные времена оно позволило им сделать для Кари-ты что-то значимое.

В маленькую урну помещаются не все кости. В зависимости от региона Японии, родные уносят оставшиеся кости и пепел в небольшом пакете домой или оставляют их в крематории. В последнем случае их измельчают, складывают в мешки и хранят подальше от глаз посетителей. Когда накапливается много мешков, их забирают сборщики пепла. Мешки отвозят в горы и хоронят в больших могилах, два с половиной метра в длину, три метра в ширину и до шести метров в глубину. По словам социолога Хикару Судзуки, сборщики пепла выращивают на этих захоронениях вишни и хвойные деревья.

– Эти вишневые деревья привлекают множество посетителей, но мало кто знает секрет их красоты.

Вишневые рощи – элегантное решение. Раньше пепел просто захоронили бы на территории крематория. Но с ростом красивых, похожих на парки комплексов, как похоронный зал Мидзуэ, идея «закопать кости на заднем дворе» перестала быть привлекательной. Судзуки слышала, что этих сборщиков пепла называют хаибуцу каисюся, или буквально «сборщики мусора». По ее словам, сотрудники крематория «смотрят свысока на сборщиков пепла, считая их обычными чернорабочими, не несущими ответственность за дух умерших». Необходимость иметь дело с телом и родственниками делает сотрудников крематория «профессионалами».

Это разделение между работниками крематория и сборщиками пепла показалось мне странным. Сколько я ни наблюдала за кремациями, эти две задачи были одним целым. В машину отправляется тело, а выходят кости и пепел. На Западе, где нет обычая коцуагэ, родственники всерьез боятся получить не те останки. Они одержимы вопросом: «Точно ли в этой урне моя мама?» (ответ: да, это она). После кремации я стараюсь собрать даже мельчайшие частички костей и пепла, но осколки все равно падают в щели, и в конце концов их собирают в мешки. В Калифорнии мы рассеиваем эти мешки над морем. Так что я и работник крематория, и сборщик пепла – и «профессионал», и «сборщик мусора».

* * *

Когда Согэну Като в 2010 году исполнилось сто одиннадцать лет, он стал самым старым мужчиной в Токио. Власти пришли к Като домой, чтобы поздравить его с такой впечатляющей датой. Дочь Като не хотела их пускать и то заявляла, что он в постоянном вегетативном состоянии, то утверждала, что он пытается практиковать сокусинбуцу – древнее искусство самомумификации буддийских монахов.

После нескольких попыток войти полиция ворвалась в дом силой и обнаружила тело Като, который был мертв уже не меньше тридцати лет и давно превратился в мумию (но по-прежнему носил нижнее белье). Вместо того чтобы почтить отца и отнести его в могилу, дочь Като заперла его тело в комнате на первом этаже. Внучка Като пояснила: «Моя мать сказала: „Оставь его там“, и он остался там, где был». За все эти годы его дочь, которой исполнился восемьдесят один год, прикарманила более ста тысяч долларов его пенсии.

То, что сделала семья Като-сан, поражает, но не тем, как долго длилось их мошенничество, а тем, как сильно изменился взгляд японцев на мертвое тело. В японской культуре тело всегда считалось нечистым, поэтому родственники старались как можно скорее исполнить все ритуалы очищения, чтобы перевести тело в более благодатное и безопасное состояние – имиакэ, или «возвышение из загрязнений».

Для современных людей список ритуалов, применявшихся когда-то, чтобы обеззаразить живых и мертвых, может показаться бесконечным. Вот перечень основного: выпить сакэ до и после любого контакта с телом, зажечь благовония и свечи, чтобы огонь избавил от заразы, бодрствовать всю ночь рядом с телом, чтобы никакой злобный дух не вселился в него, растереть в ладонях соль после кремации.

К середине XX века все больше людей стало умирать в больницах, вдали от дома, и профессионалы похоронного дела стали замечать, что японцы перестали считать мертвецов нечистыми. Процент кремаций вырос с двадцати пяти (на рубеже веков) почти до ста. Люди посчитали, что заразы можно избежать, предав тело огню. Такой же сдвиг произошел в Соединенных Штатах, но результат был иным. Там превращение похоронного дела в профессию привело к величайшему страху перед мертвым телом, и это обескураживает. Снова взгляд в зеркало.

В Иокогаме, втором по величине городе Японии, вы найдете ластель (это гибрид слов last – «последний» и hotel – «отель»). Иначе говоря, это последний отель, в котором вы когда-либо остановитесь… потому что вы мертвы. Это отель для мертвецов. Управляющий ластеля, господин Цуруо, вовсе не водил нас по затянутым паутиной коридорам со свечой в руке, как можно было бы ожидать от владельца отеля для покойников. Он был забавным, общительным и по-настоящему приверженным идее этого учреждения. В конце моего визита я шептала в диктофон: «Я хочу такой, я хочу отель для мертвецов, я хочу такой же».

Господин Цуруо повел нас в лифт.

– Этот лифт, конечно, не для посетителей, – извинился он. – Только для носилок и работников.

Лифт выглядел таким чистым, что с его пола можно было есть. Мы вышли на шестом этаже, где была холодильная комната ластеля, в которой могло поместиться до двадцати тел.

– Мне хотелось сделать то, чего нет в других учреждениях, – объяснял господин Цуруо, пока электрический погрузчик спускал металлическую дорожку, подхватывал белый гроб, поднимал его со стеллажа и доставлял ко входу, где стояли мы.

Вдоль стен тянулись металлические двери, в которые мог пройти гроб.

– Куда они ведут? – спросила я.

Господин Цуруо поманил нас за собой. Мы вошли в маленькую комнату с несколькими диванами и подставками для благовоний. В этой комнате был такой же ряд металлических дверей, но они были лучше замаскированы. Одна дверь открылась, и в комнату въехал гроб.

Мы прошли еще в три комнаты для семей, куда родственники могут прийти в любой момент (в среднем тело здесь хранится около четырех дней) и вызвать тело из охлаждающего хранилища. Умерший член их семьи будет в гробу, его черты лица будут немного подправлены (но не набальзамированы), и он будет одет в буддийский или современный костюм.

– Может быть, вы не можете организовать похороны, – сказал господин Цуруо. – Может быть, днем вы работаете, тогда вы можете заглянуть сюда вечером, чтобы навестить покойного и посидеть рядом с его телом.

Одна комната для семей была больше, в ней стояли удобные диваны, телевизор и роскошные букеты цветов. Это было приятное место, чтобы спокойно побыть с умершим без строгого ограничения по времени.

– Аренда этой комнаты стоит на десять тысяч иен (восемьдесят пять долларов) больше, – сказал господин Цуруо.

– И она стоит того! – ответила я.

Возможность навещать тело в удобное время и безо всякого бронирования комнат показалась мне элегантной и цивилизованной. Это прямо противоположно правилу западных похоронных бюро «вы заплатили за два часа в смотровой комнате, и вы получите два часа в смотровой комнате».

На другом этаже девятиэтажного ластеля была ванная комната, ослепительно чистая и белая. Там была устроена высокая, элегантная моечная установка для «последней ванны на этом свете». Традиционная банная церемония юкан возродилась только в последние годы, и сейчас есть коммерческие организации, оказывающие такую услугу. Президент одной из таких компаний сказал: «Банная церемония должна [помочь] заполнить психологический вакуум на современных похоронных церемониях», потому что если тело поскорее уносят, «это не позволяет скорбящим достаточно долго созерцать смерть».

Работая владельцем похоронного бюро, я обнаружила, что и очищение тела, и бдение рядом с ним играют значительную роль в переживании скорби. Это помогает людям увидеть тело не как что-то проклятое, а как прекрасный сосуд, который когда-то вмещал любимого ими человека. В своем мегабестселлере «Магическая уборка» знаменитый японский консультант по наведению порядка в доме Мари Кондо выражает похожую идею. Вместо того чтобы бросать все подряд в мусорный мешок, она советует проводить время с каждой вещью и «благодарить ее за службу», прежде чем выкидывать. Некоторым критикам кажется глупостью благодарить свитер, который не подошел, за его службу, но на самом деле эта идея несет более глубокий смысл. Каждое прощание – это маленькая смерть, и ей нужно отдать должное. Эта концепция отражает отношение японцев к мертвому телу. Вы не можете просто позволить своей маме исчезнуть в машине для кремации; вы сядете рядом с ней, поблагодарите ее тело – и ее саму – за ее любовь. И только после этого вы позволите ей уйти.

Господин Цуруо продолжил экскурсию и провел нас по улице, вымощенной булыжником, которая на самом деле была коридором в здании ластеля. Атмосфера здесь напоминала рождественскую выставку в викторианском стиле в местном торговом центре. В конце зала виднелась входная дверь в «дом». Господин Цуруо подал нам тонкие бахилы, чтобы мы надели их на обувь.

– Это семейные похороны в «стиле гостиной комнаты», – сказал он, открывая дверь в обычный японский кондоминиум (жаль, что, в отличие от коридора, не в викторианском стиле).

– Так это просто чья-то квартира? Но здесь ведь никто не живет? – спросила я, смущаясь.

– Нет, здесь останавливаются на несколько дней. Здесь можно провести поминки в присутствии тела.

В квартире было все для комфортного пребывания большой семьи – микроволновка, просторный душ, кровати. Матрасов хватило бы для ночевки пятидесяти человек. В таком большом городе, как Иокогама, настоящие квартиры недостаточно велики, чтобы приютить иногородних родственников, а здесь вся семья может собраться и провести время с телом.

В комнате меня накрыла волна эмоций и вдохновения. Среди директоров американских похоронных бюро редко поднимается один непростой вопрос: созерцание забальзамированного тела – зачастую неприятное переживание для родственников. Бывают и исключения, но, как правило, у близких родственников почти нет времени побыть с телом (которое, по всей вероятности, быстренько забрали после смерти). Раньше родственникам давали время посидеть рядом с усопшим и пережить потерю, на поминки приезжали коллеги и далекая родня, и каждый обязан был публично выразить скорбь и смирение.

Я раздумывала, что было бы, если бы такие места, как ластель, были в каждом крупном городе. Пространства вне строгих церемоний, где родные могли бы просто побыть с телом любимого человека, свободные от норм поведения на публике. Пространства, где безопасно и удобно, как дома.

* * *

История полна случаев, когда идеи родились раньше своего времени. В 1980-х годах Хироси Уэда, сотрудник японской компании по производству фотоаппаратов, изобрел первую «палку-удлинитель» для камеры, которая позволяла ему делать в путешествиях автопортреты. Удлинитель для камеры был запатентован в 1983 году, но его не покупали. Приспособление казалось таким пустяковым, что даже появилось в книге тиндогу, или «бесполезных изобретений». (Другие тиндогу: маленькие домашние тапочки для кота и электровентиляторы для охлаждения лапши, прикрепленные к палочкам). Без спроса на изобретение срок действия патента Уэды истек в 2003 году. Теперь, окруженный толпами людей, размахивающих селфи-палками, как самовлюбленные рыцари-джедаи, он кажется на удивление спокойным, когда рассказывает о своем провале BBC:

– Мы назвали это изобретением трех часов утра – оно появилось слишком рано.

История смерти и похорон тоже полна примеров, когда идеи рождались задолго до своего времени – собственные «изобретения трех часов утра» госпожи Смерти. Одно из таких изобретений было сделано в Лондоне в 1820-х годах. В то время в городе искали решение довольно серьезной проблемы переполненных и дурно пахнущих кладбищ. Слои гробов уходили на шесть метров вглубь. Из земли выглядывали полуразложившиеся тела, от гробов отламывали куски и продавали бедноте в качестве дров. Эта переполненность была столь очевидна для обычного жителя Лондона, что преподобный Джон Блэкберн сказал: «Многим чувствительным душам, должно быть, становится дурно при виде разворошенной земли, до отказа набитой и загрязненной человеческими останками и частями тел мертвецов». Настало время попробовать что-то новое.

Посыпались предложения реформы лондонской системы захоронений, и в их числе был проект архитектора Томаса Уиллсона. Уиллсон предложил так решить проблему нехватки земли: вместо того чтобы копать землю, пойти в обратную сторону и построить грандиозную пирамиду для захоронений. Такую пирамиду из кирпича и гранита он предлагал возвести на вершине холма – нынешнего Примроуз-Хилл, возвышающегося над центром Лондона. В ней было бы девяносто четыре этажа, что в четыре раза выше собора Святого Павла, и там можно было бы вместить пять миллионов тел. Вдумайтесь в эту цифру: пять миллионов тел.

Пирамида заняла бы всего лишь семь гектаров, а вместить могла бы столько тел, сколько поместилось бы на четырех сотнях гектаров земли. Великая пирамида мертвых Уиллсона (настоящее название было невероятно крутым: «Столичная гробница») обращалась к увлеченности жителей Лондона египетскими артефактами и архитектурой. Уиллсона даже пригласили рассказать о своей идее парламенту. Однако публика не поддержала концепцию. Literary Gazette окрестила проект «чудовищным произведением безумства». Общество хотело парковых кладбищ, оно хотело вытеснить мертвецов из переполненных кладбищ при церквях центрального Лондона и отправить их на просторные пейзажи, где можно было бы устраивать пикники и беседовать с умершими. Они не хотели огромного кургана с мертвецами (вес которого мог разрушить холм), памятника разложению, господствующего над панорамой города.

Для Уиллсона все закончилось позором. Его идею о пирамиде украл французский архитектор, а когда Уиллсон обвинил коллегу в воровстве, то сам был осужден за клевету. Но что, если идея «Столичной гробницы» была селфи-палкой в похоронных делах и появилась раньше своего времени? Каждый значительный шаг, который мы предпринимаем для изменения заботы об умерших, приходит вместе с предостережением, что идея может окончить свои дни среди других тиндогу.

Всего в пяти минутах от станции Регоку, сразу за углом токийского Зала сумо, находится одно из самых высокотехнологичных похоронных учреждений в мире. Во время обеденного перерыва вы можете прыгнуть в поезд, пройти мимо бойцов в узорных кимоно и прибыть к Дайтокуин Регоку Реэн, многоэтажному храму и кладбищу.

Дайтокуин Регоку Реэн больше похож на офисное здание, чем на типичное кладбище. Он буквально источает корпоративный дух: это было видно по аккуратной сотруднице по связям с общественностью, которая встретила нас в лобби. Она работает в похоронной компании Nichiryoku Co., по величине примерно третьей в Японии, но первой среди кладбищ в помещениях и ведущей на рынке захоронений.

– Мы – новаторы среди учреждений по захоронению в помещениях, – объяснила она. – И единственная крупная похоронная компания в списке Токийской фондовой биржи.

Из-за увлечения DIY[17] мне ближе скорее эксцентричные независимые монахи и светящиеся будды, но следует отдать должное Nichiryoku Co. – они открыли новый рынок. В 1980-х годах цены на землю в Токио взлетели до небес. В 1990-х годах маленькая могила могла стоить до шести миллионов иен (пятьдесят три тысячи долларов). Рынок созрел для более доступного, подходящего для города варианта (скажем, кладбища рядом с железнодорожной станцией).

Конечно, само по себе соседство с железнодорожной станцией не делает кладбище высокотехнологичным. Управляющий учреждения провел для нас экскурсию, показав нам длинный коридор с суперсветоотражающим черным полом, освещенный ярким белым светом. Вдоль каждой стены тянулся ряд кабинок с перегородками из полупрозрачного зеленого стекла – для большей приватности. В целом это напоминало фантастические фильмы о будущем 1980-х годов, но дизайн мне понравился.

Внутри кабинок за стеклом стояли традиционные надгробия. В основании каждой плиты было прямоугольное отверстие размером с учебник. В вазе стояли свежие цветы, а благовония ждали, когда их зажгут. Управляющий вытащил сенсорную карту, такую же, как в колумбарии Руридэн. Показывая, что делали бы родственники покойного, он прикоснулся картой к электронному устройству.

– Карта Сакуры распознает урну, – объяснил он. Стеклянные двери закрылись, спрятав надгробие.

За кулисами творилась магия. Я слышала приглушенное жужжание руки робота, пока он выбирал нашу урну среди четырех тысяч семисот других. Примерно минуту спустя стеклянные двери открылись, и нашим глазам вновь предстало надгробие. В прямоугольном отверстии теперь стояла урна, подписанная семейным и личным именем усопшего.

– Идея в том, что нашими услугами может воспользоваться много людей, – объяснил управляющий. – Наше кладбище может разместить семь тысяч двести урн, и сейчас хранилище уже наполовину заполнено. За отдельной могилой на семейном кладбище вам придется ухаживать самим – менять цветы и зажигать благовония. Это огромная работа. Здесь мы все делаем за вас.

Конечно, для тех, кто постоянно в пути и не располагает лишним временем, существует онлайн-сервис, который позволяет виртуально посетить могилу. Другая токийская компания, I–Can Corp.,[18] предлагает сервис, похожий на игру The Sims – здесь виртуальное надгробие вашего предка появляется у вас на экране среди зеленых полей. Пользователь может зажечь палочку благовоний, возложить цветы, окропить плиту водой, оставить на ней фрукты или бокал пива.

Президент I–Can Corp. признает: «Безусловно, лучше нанести предкам личный визит. Наша услуга предназначена для тех, кто хочет иметь возможность отдать дань уважения предкам даже из офисного кресла».

Глава Дайтокуин Регоку Реэн, Масуда-дзюсеку, казался невозмутимым и, как и Ядзима-дзюсеку, не видел никаких проблем в том, что буддизм смешивает старые и новые идеи. (Когда мы ушли, он в полном одеянии монаха укатил на велосипеде, разговаривая по телефону.) Дайтокуин Регоку Реэн был партнерским проектом между его храмом и Nichiryoku Co. Потребовались годы подготовки, прежде чем многоэтажное кладбище открылось для токийцев в 2013 году.

– Что ж, вы посмотрели учреждение, что вы думаете о нем? – с иронией спросил он.

– Оно более высокотехнологично, чем любое кладбище в Соединенных Штатах, – ответила я. – И здесь все потрясающе чистое, от кладбищ до машин для кремации. Все гораздо меньше напоминает о промышленности, чем у нас.

– Ну, обращение с мертвыми стало чище, – признал он. – Когда-то люди боялись мертвого тела, но мы сделали его чистым. И теперь кладбища стали как парки – аккуратными.

Мы с Масудой предались долгой беседе о тенденциях в области кремации в Японии и Америке. Мы обсудили, что японцы отдаляются от обряда коцуагэ, все чаще предпочитая, чтобы работники учреждения перетерли кости в порошок и развеяли их.

– Традиционно японцев интересует скелет, – объяснил он. – Они исполняют обряд коцуагэ, как вы знаете. Им нравятся кости, и они не любят пепел.

– Тогда что же изменилось? – спросила я.

– Вместе с костями приходят особые ощущения – ответственности за душу. Кости реальны, – сказал Масуда. – Люди, развеивающие пепел, стараются забыть. Пытаются оставить в стороне то, о чем не хотят думать.

– Хорошо это, как вы считаете? – спросила я.

– Я не думаю, что это хорошо. Можно сделать смерть чище, но во время сильных землетрясений и при таких высоких показателях самоубийств она подходит слишком близко. Среди самоубийц есть дети до десяти лет. Уже в таком возрасте они начинают думать о смерти. На это нельзя закрывать глаза.

* * *

Было время, когда японцы боялись трупа, как чего-то грязного. Теперь они преодолели этот страх и начали смотреть на тело в гробу не как на распадающуюся плоть, а как на часть любимого человека – они понимают, что это не нечто отвратительное, а, например, любимый дедушка. Японцы приложили усилия к тому, чтобы объединить различные ритуалы, связанные с мертвыми, и убедиться, что родственники могут провести достаточно времени с усопшим. Тем временем другие страны, вроде США, сделали противоположное. Когда-то мы заботились о покойниках дома. До развития профессии похоронного дела у нас не было такого страха перед мертвыми, какой был у японцев, мы ценили близость тела умершего. Но за последние годы мы научились видеть труп как что-то грязное, и наш физический страх перед мертвым телом возрос, а вместе с ним и недвусмысленный показатель кремации.

Японцы не боятся привлекать технологии и инновации в похоронные и мемориальные процессы, что позволяет им уйти далеко вперед. У нас нет ничего похожего на Руридэн с его светящимися буддами или Дайтокуин Регоку Реэн с его роботизированной системой поиска урн. Наши похоронные бюро считаются высокотехнологичными, если предлагают онлайн-некрологи или транслируют слайд-шоу из фотографий во время похорон.

Во всяком случае, японский похоронный рынок доказывает, что западным странам не обязательно выбирать между технологиями и взаимодействием с телом – можно предложить клиентам оба этих аспекта, не потеряв при этом прибыль. И да, я очень, очень хочу отель для мертвых.

Боливия

Ла-Пас

На Поле Кудунарисе была объемная шапка из шкуры койота, даже с сохранившимися койотовыми ушами. Эта шапка в сочетании с золотыми бусинами в его остроконечной черной бороде делала его похожим на Чингисхана, отправляющегося на съезд торговцев мехами.

– Думаю, донье Эли понравится койотовая шапка, – сказал он и добавил, как будто это все объясняло: – Она наряжает своего кота в костюм джедая.

Донья Эли жила в трех кварталах от главного кладбища города Ла-Пас, в невзрачном домике с потрепанной простыней вместо двери, на улице, вымощенной булыжником. Все дома на этой улице были похожи друг на друга: рифленые крыши, деревянные стены, бетонный пол. Но только в доме доньи Эли была полка с шестьюдесятью семью человеческими черепами в хлопковых шапочках, готовыми оказать внимание своим многочисленным страстным поклонникам.

Эти шестьдесят семь черепов в доме доньи Эли – ньятитас. Название переводится как «плосконосые» или «курносики» – такое милое сюсюканье с черепом. Ньятитас обладают силой соединять живых и мертвых. Как выразился Пол: «Ньятита может быть только человеческим черепом, но не всякий человеческий череп может стать ньятита».

Эти черепа не принадлежали ни друзьям, ни родным доньи Эли. Они приходили к ней во снах и звали к себе, и тогда она шла на кладбища, рынки, места археологических раскопок или в медицинские школы и забирала их. Донья Эли – смотритель черепов. Она делает им подношения в обмен на помощь в чем угодно – начиная с диабета и заканчивая долгами.

Донья Эли сразу же узнала Пола; последние одиннадцать лет он каждый год приезжал в Ла-Пас, чтобы фотографировать ньятитас. (И, напомню, Пола довольно легко узнать.)

– Dónde este su gato? – спросил он. («Где ваш кот?»)

Донью Эли и Пола объединяют два увлечения: первое – их очевидное пристрастие к черепам и второе – наряжать своих котов в костюмы. Пол вытащил телефон и принялся показывать Эли фотографии своего кота Баба, одетого в стиле «Лихорадки кошачьего вечера»[19] – с подкрученными усами, золотой цепью на шее и в парике, и в образе хвостатой Флоренс Найтин-тейл[20] – в униформе медсестры и со стетоскопом.

– А-а-а-а-а-а! – радостно воскликнула донья Эли, узнавая по-настоящему родственную душу.

Но вернемся к черепам. Все они носят одинаковые хлопковые голубые шапочки с написанными на них именами, словно дети в яслях: Рамиро, Карлота, Хосе, Уалдо (нашла его!)[21]. На самом деле их хозяев при жизни звали по-другому; донья Эли сама дала черепам имена, когда они стали ньятитас.

Каждый ньятита доньи Эли обладает индивидуальностью и имеет особый дар. К Карлитосу приходят с проблемами со здоровьем; Сесилия помогает студентам в учебе. Семь черепов, включая Марию и Сиело, оказывают помощь детям и младенцам, они специалисты по детским вопросам. Во рту у черепов торчат листья коки, а все пространство между ними завалено конфетами в ярких фантиках. Среди других подношений от двух-трех сотен их поклонников – цветы, бутылки с содовой, а также целые арбузы и ананасы.

Некоторые черепа считаются более могущественными – крупными авторитетами. Оскар в полицейской шляпе стоит на самой верхней полке. Он – первый ньятита доньи Эли, она заполучила его восемнадцать лет назад.

– Мы потеряли дом, у нас не было ни работы, ни денег, – объяснила она. – И Оскар помог нам встать на ноги. – Донья Эли может с уверенностью сказать, что ньятитас творят чудеса, ведь она убедилась в этом на собственном опыте.

Другой могущественный ньятита – Сандра, и легко догадаться почему. Как минимум четверть ньятитас доньи Эли – не столько черепа, сколько мумифицированные головы, а Сандра – настоящий шедевр. Это самая элегантная и хорошо сохранившаяся голова, которую я когда-либо видела, с пухлыми щечками и милой улыбкой. Кожа покрывает всю поверхность ее лица, включая губы, которые, кажется, весело улыбаются. Две толстые черные с проседью косы обвивают ее голову. Даже ее нос сохранился (что встречается редко и уже не дает возможности назвать ее «курносой»). Как истинная феминистка, Сандра специализируется на финансовых переговорах и бизнесе.

Пол подошел ближе, чтобы сфотографировать Сандру.

– Сейчас! – сказала донья Эли, догадавшись, что он хочет сделать снимок с близкого расстояния. Она взяла Сандру с полки и сняла с нее шапку, демонстрируя прекрасную сохранность головы. Донья Эли осмотрелась в поисках аксессуара получше для портрета Сандры крупным планом. Выходя из комнаты, она протянула голову мне.

– Э-э, да, ладно, конечно, – пробормотала я.

Пока я держала Сандру, я рассмотрела ее веки со светлыми дрожащими ресницами. Если бы она была экспонатом исторического музея США, нас бы разделяло стекло. В Ла-Пасе мы были наедине: только я и бедная Сандра!

Донья Эли вернулась с высокой белой шляпой и нахлобучила ее на голову Сандры. Пол защелкал фотоаппаратом.

– Отлично, держи Сандру поближе к себе, вот так, – сказал он. – Кейтлин, можешь хоть немного улыбнуться? Ты выглядишь такой мрачной.

– Это человеческая голова. Мне не нужны фотографии, где я улыбаюсь, держа в руках отрубленную человеческую голову, – сказала я.

– Сандра улыбается гораздо шире тебя, постарайся выглядеть хотя бы немного не такой унылой, пожалуйста, – попросил Пол.

Когда я вернула Сандру на полку и мы собрались уходить, я заметила несколько совершенно новых бирюзовых шапочек с именами, сложенных около двери. Женщина, ожидающая своей очереди на консультацию к ньятитас доньи Эли, объяснила:

– О, у них каждый месяц новый цвет. В прошлом месяце был оранжевый. Эти новые. Мне нравится этот цвет. Им точно пойдет.

* * *

Донья Эли собрала внушительную коллекцию ньятитас («Я делал фотографии в мавзолеях, где было меньше скелетов, чем в доме доньи Эли», – сказал Пол), но все же самые известные ньятитас принадлежат донье Ане. Сразу признаюсь: я никогда не виделась с ней. В день нашего визита люди ждали ее аудиенции, рассевшись вокруг чугунного котла в переполненной комнате. Ньятитас доньи Аны говорят с ней во снах, и она указывает, к какому черепу, в зависимости от вашей проблемы, лучше обратиться за консультацией: Хосе Марии, Начо, Анхелю, Анхелю-2 или очень популярному Джонни.

Каждый из двух дюжин ньятитас доньи Аны был помещен в отдельный ящик со стеклянной передней стенкой, а ящики стояли на блестящих подушечках. На ньятитас красовались шляпы для сафари с цветами на полях. В пустых глазницах виднелись ватные шарики. Нижние и верхние зубы были покрыты фольгой, словно металлическими капами.

– Зачем тут фольга? – спросила я у Пола.

– Чтобы защитить их зубы, когда они курят, – ответил он.

– Они курят?

– Почему бы и нет?

Римская католическая церковь не в восторге от присутствия ньятитас в Ла-Пасе. В прошлом на ежегодных праздниках Фиеста де лас Ньятитас священники объявляли пришедшей за благословением толпе, что черепа нужно захоронить, а не поклоняться им.

Когда Пол впервые приехал фотографировать Фиесту, люди, собравшиеся на праздник, обнаружили, что церковь на главном кладбище закрыта и на ней висит объявление о том, что священники не будут благословлять черепа. Люди протестовали, ходили по улицам, поднимали своих ньятитас в воздух и выкрикивали: «Мы хотим благословения». В конце концов церковь открыла двери.

Архиепископ Ла-Паса Эдмундо Абастофлор – один из ярых противников ньятитас.

– Ну конечно, он против, – усмехнулся Пол. – Ньятитас позорят его. Выходит, что у него нет контроля над собственной епархией.

Женщины вроде доньи Аны и доньи Эли представляют угрозу для католической церкви. Через магию, суеверия и своих ньятитас они способствуют прямой, непосредственной связи с потусторонними силами, и посредники мужского пола здесь не требуются. Это напоминает мне о Санта Муэрте, мексиканской святой, покровительнице смерти, которая – какой ужас! – женщина. У нее в руках коса, а длинная мантия, укутывающая ее скелет, раскрашена яркими красками.

К досаде церкви, поклонники Санта Муэрте распространились на юго-западе Соединенных Штатов за счет мигрантов из Мексики, где у нее десятки миллионов последователей. Ее сила на стороне тех, кто оказался вне закона: бедняков, преступников, представителей ЛГБТ[22] – всех отлученных от груди суровой католической церкви.

Но католичество не единственная религиозная система, отвергающая женщин-последователей. Невзирая на современное равноправие женщин и мужчин в буддизме, древние манускрипты рассказывают о Будде, который призывал свою общину монахов-мужчин отправиться на кладбище и медитировать на женские разлагающиеся тела. Целью таких «медитаций на гнусность» было освободить монаха от желания быть с женщиной; это были, как их называет ученая Лиз Уилсон, «чувственные камни преткновения». Расчет был на то, что такая медитация лишит женщин их притягательных качеств и в глазах мужчин они станут просто-напросто мешками из плоти, наполненными кровью, кишками и жидкостями. Будда недвусмысленно говорил, что секрет обаяния женщины – не в украшениях, макияже или нарядах, а в ее обманчивом одеянии из плоти, в тайно сочащихся из разных отверстий странных жидкостях.

Конечно, эти молчаливые разлагающиеся женщины сами не могли иметь ни нужд, ни желаний, ни духовного пути. Та же Уилсон объясняет, что «в своей роли учителей они не могли вымолвить ни слова. Они должны были учить не тому, что было у них на уме, а тому, что происходило в их телах». Трупы на кладбищах были не более чем объекты, разрушители заблуждений мужчин, и в этом была их «ценность».

В случае доньи Аны все было не так – здесь в центре внимания стояли женщины и их внутренняя жизнь. Никакие романтические, финансовые или домашние проблемы не отвергались как незначительные. Ее ньятитас были расположены в передней части дома, стены которого от пола до потолка покрывали газеты. Поклонники черепов приносили подношения – цветы и свечи. Мы с Полом принесли белые конические свечи, купленные в придорожном киоске. Я думала, мы просто передадим их как подарок, но один из последователей доньи Аны настоял, чтобы мы сами зажгли их и поднесли выбранному ньятита. Присев на бетонный пол, мы с Полом подогревали снизу каждую свечу, стараясь растопить воск и поставить их вертикально на металлические тарелки. Но свечи падали, и мы снова и снова проваливали эту задачу, чудом не устроив пожара.

Поскольку мы принесли подношения, я решила, что лучше обратиться к какому-нибудь ньятита. Я попросила Начо повлиять на выборы президента США, которые должны были состояться на следующий день. Могу лишь предположить, что то ли Начо не помощник в американских политических делах, то ли его английский устарел.

Молодая девушка сидела среди ньятитас, держа на руках маленького мальчика.

– Я здесь впервые, – призналась она. – Друг сказал, что это поможет мне в университете и мальчика моего защитит, вот я и пришла.

* * *

Однажды вечером за ужином художник из Ла-Паса и друг Пола Андрес Бедойя сказал мне, что я «не должна ошибочно полагать, будто культура Боливии однородна». Его последними работами стали погребальные саваны. Он делал их вручную из кожи, гвоздей и тысяч золотых дисков. На каждый уходило по пять месяцев.

– На ремесленников Боливии иногда смотрят свысока, словно то, что они делают, – «ненастоящее» искусство. Конечно, это искусство, и оно вдохновляет меня.

Создавая эти «наряды для призраков», Андрес на самом деле создает ритуал для выражения собственной скорби и скорби других. Его саваны висят в музеях и выставочных галереях. Он не возражал бы против того, чтобы кого-нибудь действительно похоронили в них, но в его саванах никого не хоронят. Возможно, культура боливийцев и неоднородна, но похороны по всему Ла-Пасу проходят примерно по одной схеме. Торжественные поминки длиной в целый день проводятся дома или в похоронном бюро. Родственники нанимают местных перевозчиков для доставки гроба, а также крестов и цветов, которые украшаются фиолетовой иллюминацией (в Боливии это цвет смерти).

– Некоторые считают светящийся фиолетовый цвет кричащим и безвкусным, но мне он нравится, – признался Андрес.

Погребение происходит на следующий день. Прежде чем положить гроб в катафалк и отвезти на кладбище, его проносят по ближайшему кварталу.

Мама Андреса умерла двадцать два года назад, и ее выбором стала кремация. Однако до недавних пор здесь было сложно как следует кремировать тела. Ла-Пас находится на высоте почти четырех километров над уровнем моря – это самая высокогорная столица в мире. Печи «не могли как следует разогреться, потому что на этой высоте недостаточно кислорода», объяснил Андрес. Сейчас кремация в Ла-Пасе набирает популярность – современные машины могут достичь более высоких температур и уничтожить тело должным образом.

Теперь, когда такая технология стала доступна, Андрес подумывает эксгумировать тело матери и выполнить ее желание. К сожалению, по правилам кладбища он должен лично подтвердить, что эксгумированное тело принадлежит его матери.

– Конечно, я помню, во что она была одета, когда мы хоронили ее, но мне бы не хотелось потом вспоминать, как выглядели ее кости. Мне не хочется хранить это в памяти, – сказал он.

Интерес к смерти привел Андреса к исследованию культуры ньятитас. 8 ноября – праздник Фиеста де лас Ньятитас, и это хорошая возможность для владельцев ньятитас вынести черепа на свет божий и выставить их перед людьми. Однако это праздник не людей, а самих черепов, во время которого они могут убедиться, что их по-прежнему почитают и ценят за всю ту работу, которую они проделали за последний год.

– Некоторые романтичные особы говорят, что праздник должен остаться неизменным. Но если бы он совсем не изменялся, ни вы, ни я и близко не подошли бы к нему, – сказал Андрес. – Фестиваль прочно вошел в популярную культуру Боливии, несмотря на то, что в мире он почти неизвестен.

Главное кладбище, где проводится Фиеста де лас Ньятитас, когда-то было кладбищем для богатых, теперь переехавших южнее. В последнее время город делает попытки реконструировать кладбище, заказывая уличным художникам граффити на стенах мавзолеев и привлекая туристов-соотечественников. На День всех святых ночью живой театр показывает спектакли, и тысячи местных приходят посмотреть его.

В Ла-Пас ньятитас сохраняются благодаря народу аймара, второй по численности индейской группе в Боливии. Дискриминация аймара была свирепой и продолжалась годами. До конца XX века женщины аймара, живущие в городах и известные как чолитас, не имели права входить в государственные учреждения, рестораны и автобусы.

– Боливия – небезопасная страна для женщин, и точка, – сказал Андрес. – Наша страна самая бедная в Южной Америке. У нас есть специальное слово феминисидио, которое обозначает убийство женщины, как правило, ее партнером, просто за то, что она женщина.

Ситуация заметно улучшилась за последние десять лет. Президент Боливии Эво Моралес происходит из народа аймара, и равенство множества этнических групп Боливии было важной частью его политической платформы. Чолитас сейчас восстанавливают самобытность, включая моду – многослойные юбки, платки и шляпы-котелки, непрочно сидящие на их головах. Кроме того, они включаются в жизнь общества – не как служанки, а как журналистки и государственные служащие. В завершение праздника Фиеста де лас Ньятитас, когда на кладбище закрывают ворота, на улицах города по пути на разные вечеринки чолитас танцуют свои народные танцы.

– В прошлом году их наряды, намекавшие на их подчиненную роль, были сшиты из ткани с камуфляжным рисунком. Мужчины были вне себя от злости, – смеется Андрес, фотографировавший танцующих. – Фольклор в Ла-Пасе – это не только история. Он современен. Он постоянно меняется.

Несмотря на растущую толерантность к народу аймара и ньятитас, если у боливийцев спросить, согласятся ли они держать такую голову у себя дома и верят ли они в их силу, многие ответят:

– О, нет-нет, я их боюсь!

Секрет в том, что они просто не хотят показаться плохими католиками. На деле многие боливийцы (даже из класса профессиональных работников, таких как хиропрактики и банкиры) держат дома ньятитас, но никогда не признаются в этом.

– Несмотря ни на что, владельцы ньятитас – верующие католики, – вмешался Пол. – Я ни разу не фотографировал ньятитас в доме, где на стене не висели бы изображения Иисуса и Святой Девы Марии.

– Это одна из причин, почему Боливия такая странная, – сказал Андрес. – Я недавно обсуждал с друзьями, что мы не «смешали» католицизм и местные поверья – эти мировоззрения просто заклинило друг в друге. – Он сложил тыльные стороны рук вместе, создавая жуткую, устрашающую тень. – В офисе, где работает моя сестра, до сих пор есть ятири (знахарь или колдун-целитель), который приходит, чтобы очистить помещение. Мой отец был геологом, и я иногда спускался в шахты вместе с ним, когда был маленьким. Однажды я увидел, как ламу принесли в жертву, потому что шахтеры этого потребовали. Они хотели, чтобы Эль Тио, правитель подземного мира, был доволен. Это колдовское наследие до сих пор здесь повсюду.

* * *

Утром восьмого ноября Химена поставила свою сумку-торбу с изображением Микки-Мауса и Дональда Дака, играющих в футбол, на бетонное крыльцо церкви на главном кладбище. Одного за другим она достала своих четырех ньятитас и поставила их на деревянную дощечку. Я попросила ее представить их мне. Самый старший череп принадлежал дяде Химены, Лукасу. Я упоминала, что обычно черепа принадлежат чужим людям, но иногда они могут быть родственниками.

– Он защищает мой дом от ограбления, – объяснила она.

На каждом ньятита Химены была надета шапочка из ткани, украшенная венком из цветов. Она уже много лет приносит черепа на Фиеста де лас Ньятитас.

– Вы приносите их, чтобы отблагодарить? – спросила я.

– Ну да, чтобы отблагодарить, но на самом деле это их праздник, – поправила она меня.

Пока мы разговаривали, входная дверь церкви открылась, и люди бросились внутрь вместе с черепами, маневрируя, чтобы пробраться как можно ближе к алтарю. Новички держались позади, нерешительно ожидая на скамьях, но опытные женщины постарше упорно продвигались вперед и помогали своим друзьям передавать черепа над головами толпы, словно звезд на рок-концерте.

Слева от алтаря в стеклянном гробу лежала скульптура Иисуса в натуральную величину. Из его лба и щек обильно текла кровь. Его окровавленные ноги торчали из-под фиолетового покрывала. Одна женщина с ньятита в картонной коробке из-под шоколадных вафель остановилась у его ног, перекрестилась и принялась протискиваться к алтарю.

У католической церкви напряженные отношения с почитателями ньятитас, поэтому священник, стоявший перед толпой, поразил меня неожиданно примирительным тоном.

– Когда у вас есть вера, – сказал он, – вам не нужно ни перед кем оправдываться. У каждого из нас своя история. В каком-то смысле это празднование нового рождения. Я рад, что мы собрались вместе, это наш маленький островок счастья.

Молодая женщина, втиснувшаяся в толпу рядом со мной, объяснила мне благосклонность священника:

– Сейчас это такой грандиозный праздник, что даже католическая церковь вынуждена была сдаться.

Черепа и их владельцы заполонили церковь. У каждой двери стояло по малярному ведру, наполненному святой водой, кропилом служили пластиковые розы. Некоторые ньятитас носили солнечные очки, другие – короны, у некоторых были специальные переносные алтари, другие прибыли в картонных коробках. Одна женщина принесла ньятита младенца в тканевой сумке-холодильнике для обедов. Так или иначе, все ньятитас получили благословение.

Боливия не единственное место, где черепа являются проводниками между людьми и божеством. Ирония презрительного отношения католичества к ньятитас в том, что европейская церковь более тысячи лет использовала реликвии и кости святых как посредников между людьми и богом. Ньятитас делали то же, что и другие черепа, которые я встречала несколькими годами раньше в Неаполе, в Италии.

– Вы англичанка? – спросил меня тогда водитель неаполитанского такси.

– Близко.

– Голландка?

– Американка.

– А, американа! Куда вас отвезти?

– На кладбище Фонтанелле… – тут я заглянула в свой мятый путеводитель. – Матердей, улица Фонтанелле.

В зеркале заднего вида я увидела, как брови таксиста удивленно поднялись.

– Подземелье? Кладбище? Нет-нет, вам не стоит туда ехать, – заявил он.

– Не стоит? – спросила я. – Там сегодня закрыто?

– Вы красивая девушка. Вы в отпуске или нет? Вам не стоит ехать в подземелье, это не для вас. Я отвезу вас на пляж. В Неаполе много красивых пляжей. На какой пляж вас отвезти?

– Пляж – это не для меня, – объяснила я.

– А подземелье для вас? – парировал он.

Раз уж он спросил – да, это для меня. Именно так, если, конечно, подземелье может быть для кого-то помимо покойников.

– Спасибо, приятель, но давай держать курс на кладбище Фонтанелле.

Он пожал плечами, и мы помчались по извилистым мощеным улицам холмистого Неаполя.

То, что Фонтанелле называют кладбищем, может ввести в заблуждение. Это скорее большая белая пещера – карьер из вулканического туфа, если быть точной. (Туф – это порода, сформировавшаяся из вулканического пепла.) Веками в этой пещере хоронили бедняков и безымянных мертвецов Неаполя, от жертв чумы XVII века до умерших от холеры в середине XIX.

К 1872 году отец Гаэтано Барбати делом своей жизни сделал систематизацию, складирование, сортировку и регистрацию костей, которыми было заполнено кладбище Фонтанелле. Помогать ему приходили волонтеры из города и, как добропорядочные католики, молились за неизвестных покойников, укладывая черепа вдоль одной стены, а бедренные кости вдоль другой. Проблема была в том, что молящиеся за черепа на этом не остановились.

Так самопроизвольно распространился культ поклонения безымянным черепам. Местные жители приходили на Фонтанелле, чтобы навестить пеццентелле, или «бедных малышей». Люди «усыновляли» некоторые черепа – чистили их, строили им усыпальницы, приносили подношения и просили о помощи. Черепа получали новые имена, являвшиеся их владельцам во снах.

Католическая церковь была этим недовольна. Она даже закрыла церковь в 1969 году, а архиепископ Неаполя объявил культ предков «незаконным суеверием». Если верить церкви, можно молиться лишь душам, заточенным в Чистилище, а эти безымянные мертвецы не обладают никакой особой, сверхъестественной силой и не могут исполнять просьбы живых. Живые были другого мнения.

Ученый Элизабет Харпер подчеркивает, что культ предков был сильнейшим и «наиболее заметным в трудные времена, особенно среди женщин, пострадавших от болезней, стихийных бедствий или войны». Самым важным фактором стало ограничение этим женщинам «доступа к власти и ресурсам внутри католической церкви». (Эту идею отразил Андрес Бедойя, живущий в десяти тысячах километров от Италии. Он описал ньятитас как помощников женщин, «чья связь с потусторонним миром не управлялась должным образом католической церковью».)

Как ни бдительна была церковь, в 2010 году, когда кладбище Фонтанелле открыли заново, выяснилось, что культ предков никуда не исчез. Среди моря белых костей тут и там вспыхивают красочные штрихи. Пластиковые неоновые четки, свечи в красных стеклянных подсвечниках, новенькие золотистые монеты, карточки с молитвами, пластиковые Иисусы и даже лотерейные билеты рассеяны среди руин. Новое поколение последователей культа предков нашло своих могущественных пеццентелле.

* * *

К одиннацати утра главное кладбище наводнилось людьми. На могилах рядами стояли благословленные ньятитас и принимали подношения в виде листьев коки и цветочных лепестков. Полиция патрулировала входные ворота кладбища, проверяя сумки на алкоголь (насилие, порождаемое спиртными напитками, вело к созданию новых ньятитас). В отсутствие алкоголя черепа позволяли себе другие слабости. Зажженные сигареты догорали до самых вымазанных смолой зубов.

– Как ты думаешь, им нравится курить? – спросила я у Пола.

– Ну очевидно же, что нравится, – пренебрежительно бросил он, исчезая в толпе в своей койотовой шапке.

Одна женщина танцевала с ньятита под хриплое звучание живого аккордеона, гитары и деревянного барабана, поднимая череп в небо и покачивая бедрами. Это был день черепа, его праздник.

Другой мужчина сидел с черепом своего отца. Когда-то отец был похоронен прямо на этом кладбище. Это заставило меня задуматься: если отец был захоронен, как сын заполучил его череп, который теперь носил очки в проволочной оправе и корону с семью цветками?

Когда я решила прогуляться по кладбищу, то обнаружила пустые могилы, окруженные разбитым стеклом и кусками бетона. На них были прикреплены желтые клочки бумаги с надписями, которые гласили что-то вроде «ПОСЛЕДНЕЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ. Мавзолей, 4 января. Родственникам усопшего: (вписать имя здесь) …»

Далее шло сообщение о том, что родственники не уплатили арендную плату за содержание тела в мавзолее и по этой причине его выкопали. Возможно, оно отправилось в общую могилу. Или вернулось к семье, теперь уже как ньятита.

Когда я присела, осматривая мумифицированного ньятита с губами, сложившимися в отчетливую ухмылку Элвиса Пресли, ко мне украдкой подошла женщина моих лет. На почти идеальном английском она сказала:

– Итак, раз вы с другой стороны океана, вы, наверно, думаете что-то вроде «Что за чертовщина?».

Ее звали Мойра, и она каждый год приходила на Фиесту с другом, у которого дома было два ньятитас. Первая, сильнейшая ньятита явилась ему во сне и сказала, что будет ждать его в деревне. Он отправился туда и нашел ее. Он дал ей имя Диони. Потом появился Хуанито. Люди круглый год приходят их посетить.

– Моя сестра потеряла кота, – рассказывала Мойра. – Она одинокая, так что он ей как ребенок. Целых четыре дня кот не возвращался.

Сестра пришла на консультацию к ньятита Диони и попросила помочь найти любимого котика. Во сне Диони открыла ей, что кот сидит на заднем сиденье брошенной машины среди растений, выросших внутри нее.

– Позади дома, где живет моя сестра, на холме, вот уже пятнадцать лет стоит развалившаяся машина. И этот глупый кот был там, застрял в дыре на заднем сиденье! Это было неделю назад, – объяснила Мойра. – Для большей безопасности моя сестра попросила Диони напугать кота, чтобы он больше никуда не убежал. Теперь он сидит во дворе как привязанный.

Я поинтересовалась, действительно ли Мойра верит, что это череп помог найти кота. Она задумалась на мгновение.

– Когда люди спрашивают ньятитас, они верят. Вот что важно. – Мойра подумала еще и добавила с усмешкой: – Не могу сказать, было это совпадением или нет. В любом случае мы нашли кота!

На любую исполненную молитву можно смотреть как на совпадение или закономерность. Я поехала в Ла-Пас не затем, чтобы установить, обладают ли ньятитас магической силой. Мне были интересны такие женщины, как донья Эли, донья Ана и сотни других людей на Фиесте, которые пользуются поддержкой мертвых, чтобы лишить мужчин, управляющих католической церковью, исключительного права на доступ к божественному. Пол выразился откровенно: черепа – «технология для ущемленных людей». Для ньятитас нет неважных проблем, будь то в любви, в семье или в школе. И они выслушивают всех.

Калифорния

Джошуа-Три

Вот так путешествуешь по всему свету, чтобы навестить мертвецов, а затем обнаруживаешь, что все это время они были у тебя на заднем дворе. Когда я вернулась в Лос-Анджелес, меня поджидало мое похоронное бюро UndertakingLA и его многострадальный директор Амбер, которая организовывала кремации и утешала горюющих родственников, пока я просила боливийский череп помочь мне с паевым инвестиционным фондом.

UndertakingLA организовывало для миссис Шепард естественные похороны без бальзамирования. Вдохновленная тем, что я видела в путешествии, я вернулась к работе с ощущением новой цели. Мне хотелось бы, чтобы скорбящая семья с любовью подготавливала тело к похоронам, укутывая его в саван ручной работы, расшитый павлиньими перьями и пальмовыми листьями. На рассвете мы со свечами в руках, разбрасывая лепестки цветов и напевая на ходу, повели бы траурную процессию к могиле.

Эти похороны – если вкратце – были не такими.

К тому времени, как тело миссис Шепард оказалось в нашем зале для подготовки тел, она была мертва уже шесть недель, которые провела в пластиковом пакете в холодильнике лос-анджелесского морга. Мы с Амбер встали по сторонам от нее и расстегнули мешок. Под глазами миссис Шепард начала образовываться плесень, расползаясь по шее и плечам. Живот ввалился и стал цвета морской волны (что было вызвано распадом красных кровяных клеток). Верхние слои кожи голеней начали отслаиваться. Мешок стал похож на болото, и миссис Шепард купалась в собственной крови и физиологических жидкостях.

Мы вынули ее тело из пластиковой тюрьмы и отмыли мыльной водой, которая стекала со стального стола и исчезала в маленьких дырочках в полу. Амбер отмывала ее волосы, когда-то седые, но теперь окрашенные кровью в коричневый цвет, изо всех сил стараясь удалить пятна плесени с черепа. Мы трудились молча – что-то в состоянии разлагающегося тела делало нас не такими разговорчивыми, как обычно. После того как мы насухо вытерли миссис Шепард, стало ясно, что жидкости не перестали из нее выделяться. Если бы UndertakingLA было обычным моргом, то у нас в руках были бы все козыри (целлофановая пленка, подгузники, химические порошки, даже пластиковые костюмы с головы до пят), чтобы победить эти метко названные «протечки». Но кладбище естественного погребения не примет на захоронение тело, обернутое или натертое какими бы то ни было химическими веществами.

Мы переместили миссис Шепард прямо на ее саван, надеясь завернуть ее поплотнее, чтобы из нее не смогли просочиться жидкости. Амбер собственноручно сшила этот саван из неотбеленной хлопковой ткани. У родственников умершей было мало денег, и мы старались сэкономить на всем, на чем могли. За день до этого я получила сообщение от Амбер: фотографию чека из JoAnn’s Fabrics[23] с подписью «Угадай, кто только что сэкономил родственникам миссис Шепард 40 % стоимости савана на баллах JoAnn’s Fabrics!» Готовое изделие было очаровательно, с завязками и ручками для переноски (хоть и без павлиньих перьев и пальмовых листьев).

* * *

Укутанную в саван миссис Шепард уложили на заднее сиденье микроавтобуса, два с половиной часа везли на восток через Внутреннюю Империю (обманчивое название, похожее на те, что встречаются в книгах Толкиена, обернулось всего лишь скоплением пригородов) и, наконец, доставили в пустыню Мохаве. О том, что приехал в пустыню, узнаешь не по изменению ландшафта, а по рекламным щитам казино, зазывающих на выступления все более устаревающих знаменитостей (за эту поездку: Майкл Болтон и Ludacris). И вы точно в пустыне, если видите деревья Джошуа, юкки коротколистные, с их шипастыми ветвями, устремленными в небо в причудливых сьюзианских позах[24].

Кладбище Джошуа-Три было отнюдь не задумано как естественное кладбище. Здесь, как на многих (с умом организованных) кладбищах, выделили часть земли под естественные погребения. Расстояние до Джошуа-Три зачастую делает его недоступным для обычной лос-анджелесской семьи. Мы, жители Лос-Анджелеса, предпочли бы держать своих усопших поближе к дому, но где? Форест-Лон, одно из кладбищ для знаменитостей, настаивает на тяжелых склепах и не допускает естественного погребения. Исключение делается для иудеев и мусульман – представителей религий, которые требуют естественного погребения умерших. Но и в этих случаях требования соблюдают формально – в бетонную яму склепа символически добавляют немного земли.

Недавно сектор естественного погребения открылся на кладбище Вудлон в Санта-Монике. Но чтобы выкупить там участок, вам придется заплатить несколько тысяч долларов «зеленого» сбора, и это несмотря на то, что естественное погребение организовывать проще (если вам хочется от досады покричать в подушку, я подожду).

Сектор естественного погребения на Джошуа-Три открылся в 2010 году. Всего было выделено шестьдесят участков земли, огороженных низким деревянным забором, и сейчас сорок из них уже заняты. Крохотный сектор естественного погребения, несравнимый с просторами окружающей его пустыни, еще больше подчеркивает, насколько смехотворны наши современные программы захоронения. Когда-то вся земля в мире могла быть местом погребения. Мы могли похоронить тело на ферме, на ранчо, на церковном дворе – везде, где бы ни захотели. В некоторых штатах до сих пор разрешено погребение на частной земле. Но Калифорния к ним не относится, и наших покойников сгоняют в небольшие загоны в пустыне.

Один из священников, которых я встречала в Японии, Масуда-дзюсеку, слышал, будто процент кремаций в Америке вырос в том числе и потому, что мы опасаемся нехватки земли для захоронений. Он не понял нас.

– С точки зрения японца, Соединенные Штаты – огромная страна. Там так много земли, что можно с легкостью обустроить обширные кладбища со множеством могил.

Некоторые представляют себе «зеленое» погребение буквально и хотят, чтобы оно таким и было: зеленеющие холмы, густые леса и могила под сенью ивы. Джошуа-Три с его приземистыми узкими кактусами чолья, креозотовыми кустами и мальвой, пробивающей себе путь сквозь песчаную почву, может показаться слишком суровым пейзажем, а не местом для мистического перерождения.

Но пустыня всегда взращивала бунтарей с дикими сердцами. Альтернативному кантри-музыканту Грэму Парсонсу было всего двадцать шесть, когда он умер от передозировки героина, морфина и алкоголя в номере отеля в Джошуа-Три. Его злой (как утверждают) отчим хотел, чтобы тело Парсонса отправили обратно в Нью-Орлеан. Он стремился получить контроль над его имуществом, ошибочно полагая, что вся прибыль достанется владельцу тела.

Однако у Фила Кауфмана, хорошего друга Парсонса, были другие планы. Два приятеля заключили соглашение, что, если один из них умрет, «выживший отвезет его тело в Джошуа-Три, выпьет за него и сожжет».

Поразительным образом, с помощью обаяния и пьяной дерзости, Кауфман и его сообщник умудрились отследить гроб Парсонса в лос-анджелесском международном аэропорту, помешать его погрузке в самолет до Нью-Орлеана и убедить сотрудника авиалиний, что семья Парсонса изменила решение насчет тела. Более того, этот дуэт смог убедить офицера полиции и сотрудника авиалиний помочь им переместить тело Парсонса в импровизированный катафалк (без номерного знака, с разбитыми окнами и полным салоном алкоголя). Так они и укатили, с грохочущим Парсонсом на заднем сиденье.

Достигнув Кэп Рока, естественного каменистого образования в Национальном парке Джошуа-Три, они избавились от гроба, облили тело Парсонса горючим и подожгли, запустив тем самым колоссальный огненный шар в ночное небо.

Приятели скрылись. Небольшого количества топлива недостаточно, чтобы полностью кремировать тело, и Парсонса обнаружили в виде полусгоревшего трупа. После всех этих проделок Кауфману и его сообщнику было предъявлено обвинение в мелком правонарушении – краже гроба (не тела, обратите внимание). То, что осталось от тела Парсонса, было отправлено в Нью-Орлеан и там похоронено. Его отчим не получил никаких денег.

Миссис Шепард не заключала никаких предварительных договоренностей насчет ее останков в духе «пропустить пару бутылок и сжечь тело». Однако всю свою жизнь она была либеральной активисткой и защитницей окружающей среды, и ее семья понимала, что бальзамирование и металлический гроб противоречат всем тем идеям, что она отстаивала.

Туземец из Джошуа-Три Тони, весь покрытый татуировками, рано утром, до восхода неумолимого солнца, выкопал четырехфутовую могилу. Рядом с могилой возвышалась кучка песка гранитного происхождения, а поперек самой ямы лежали четыре гладкие доски.

На руках мы принесли миссис Шепард на место, положили ее закутанное в саван тело на доски, и оно повисло так над могилой. Сквозь саван можно было разглядеть силуэт ее тела. Это была скромность на пять баллов, именно таким могло быть погребение во времена, когда эти земли еще были дикими – только лопата, доски, саван и умерший мужчина или женщина. Трое сотрудников кладбища приподняли миссис Шепард на несколько сантиметров, а я опустилась на коленки и вытащила из-под нее доски. Затем они стали опускать ее, и Тони-могильщик подскочил к ней проследить за тем, чтобы она аккуратно коснулась земли.

После минуты молчания трое мужчин принялись лопатами и граблями сбрасывать на миссис Шепард землю. Засыпав могилу наполовину, они положили тяжелый пласт камня, чтобы предотвратить любопытство койотов (этот шаг, по-видимому, является суеверием, так как нет никаких подтверждений тому, что естественные кладбища привлекают животных-падальщиков). Могилу заполнили всего за десять минут. На других кладбищах очертания могилы после погребения четко видны на фоне зеленой травы. Когда Тони и его команда закончили работу, место упокоения миссис Шепард уже нельзя было найти. Она исчезла в бескрайней пустыне.

* * *

Как раз этого я жду от смерти: исчезновения. Если мне повезет, земля проглотит меня, как миссис Шепард. Но есть кое-что еще, чего мне хочется еще больше.

Через две минуты они вернулись с пустыми похоронными дрогами и белой тканью; и едва они закрыли дверь, как дюжина грифов налетела на тело, и вскоре к ним присоединились и другие. Еще через пять минут мы увидели, как насытившиеся птицы взлетели и лениво расселись на парапете. После себя они не оставили ничего, кроме скелета.

В 1876 году лондонская Times описала эту сцену в дахме, известной на Западе под зловещим названием «башня молчания». В тот день стаи грифов за считаные минуты сожрали человеческое тело, оставив одни кости. Именно этого парсы (потомки иранских последователей зороастризма) хотят для своих трупов. Эта религия рассматривает первоэлементы – землю, огонь, воду – как священные: их нельзя осквернять нечистым мертвым телом. Кремация и захоронение – под запретом.

Парсы построили свои первые башни молчания в конце XIII века. На высоких холмах привилегированного, зажиточного квартала Мумбаи сохранились три такие башни. Они представляют собой круглые кирпичные амфитеатры без потолка, концентрические круги внутри которых могут вместить по восемьсот покойников каждый год. Внешний круг для мужчин, средний для женщин и внутренний для детей. В самом центре собраны кости (оставшиеся после трапезы грифов), и они медленно разлагаются, чтобы превратиться в почву.

Похороны у парсов – сложный ритуал. Тело поливают коровьей мочой, затем семья и служители башни его отмывают. Потом идут декламация текстов, священный огонь, продолжительные бдения и молитвы в течение ночи. Только после этого тело приносят в башню.

Этот древний ритуал в последние годы столкнулся с препятствием. Когда-то популяция грифов в Индии насчитывала четыреста миллионов птиц. Еще в 1876 году быстрое пожирание тела было нормой.

– Парсы рассказывают о том времени, когда грифы ждали тела в башнях молчания, – объясняет лектор Гарварда по зороастризму Юхан Вевайна. – Сейчас там нет ни одной птицы.

Сложно кремировать, не имея огня. Еще сложнее избавляться от тела с помощью грифов, если грифов нет. Их популяция сократилась на 99 %. В начале 1990-х годов в Индии разрешили применять диклофенак (слабое болеутоляющее вроде ибупрофена) для больных коров. Боль в копытах и вымени лекарство облегчало, но когда животное умирало и грифы добросовестно прилетали на трапезу, из-за диклофенака у них отказывали почки. Кажется несправедливым, что создания с железными желудками, когда-то пожиравшие гниющую падаль под палящим солнцем, вдруг оказались сбитыми с ног чем-то вроде аспирина.

В отсутствие грифов тела в башнях молчания лежат в бесплодном ожидании небесных танцоров, которые никогда не появятся. Соседи чувствуют их запах. Мать Дхан Бариа была помещена в башню в 2005 году. Один из служителей башни сказал Бариа, что тела лежат под открытым небом и наполовину сгнили, но никаких признаков появления грифов нет. Она наняла фотографа, чтобы он тайком пробрался туда, и полученные фотографии (недвусмысленно изображающие наполовину сгнившие тела под открытым небом) спровоцировали скандал в общине парсов.

Служители башни попытались обойти проблему отсутствия грифов. Они установили зеркала, чтобы сфокусировать солнечную энергию на группе тел, словно девятилетние дети с лупой, поймавшие жука. Но солнечные лучи не работают в облачный сезон муссонов. Они попробовали обливать тела химикатами, но это только привело к образованию неприятного месива. Родственники умерших, такие как Дхан Бариа, задаются вопросом, почему бы парсам не изменить свои традиции, не попробовать практику захоронений или кремации, чтобы покойникам не приходилось лежать нетронутыми на холодном камне, как ее матери. Но священники непреклонны. Есть там грифы или нет, никаких изменений в башнях молчания не будет.

Это в высшей степени парадоксально. Некоторые люди в Соединенных Штатах в восторге от идеи после смерти отдать свое тело животным – и у нас более чем достаточно грифов и других падальщиков, чтобы справиться с этим. Но правительство и религиозные лидеры никогда не допустят такого мерзкого зрелища на американской земле. «Нет, – говорят нам, – кремация и захоронение – вот ваши варианты».

Дхан Бариа и все растущее число парсов, растревоженных обращением с их мертвецами, хотели бы рассмотреть кремацию и захоронение. «Нет, – говорят им, – ваш вариант – грифы».

* * *

Как только я открыла для себя небесное погребение, я поняла, как хочу распорядиться моими останками. На мой взгляд, погребение с помощью животных-падальщиков – наиболее безопасный, чистый и гуманный способ избавления от тел. Он предлагает новую традицию, которая может приблизить нас к реальности смерти и нашему настоящему месту на этой планете.

В горах Тибета, где дров для кремации недостаточно, а земля слишком твердая и мерзлая, небесное погребение практикуется уже тысячи лет.

Умерший заворачивается в одежду и укладывается в позе эмбриона – позе, в которой он был рожден. Буддийский лама поет над телом мантры, затем оно вручается рогьяпа – рубщику тел. Тот разворачивает тело и надрезает плоть, распиливает кожу и волокна мышц и сухожилий. При этом он натачивает нож о ближайшие камни. В своем белом фартуке он похож на мясника, а труп кажется скорее трупом животного, а не человека.

Из всех профессионалов мира, работающих со смертью, работе рогьяпа я бы позавидовала меньше всего. Один рогьяпа, у которого BBC брало интервью, сказал:

– Я участвовал во многих небесных похоронах, но мне по-прежнему нужно выпить виски перед работой.

Неподалеку уже собираются грифы. Это гималайские белоголовые грифы, размером больше, чем вы могли бы себе представить, с почти трехметровым размахом крыльев. Грифы сплачивают ряды, испуская гортанные крики, а мужчины отгоняют их длинными палками. Птицы сбиваются в такую плотную стаю, что становятся похожими на гигантский шар из перьев.

С помощью деревянного молотка рогьяпа дробит кости, очищенные от тканей, на мелкие кусочки и смешивает их с цампой, ячменной мукой с маслом или молоком яка. Рогьяпа может разложить кости и хрящи первыми, чтобы придержать лучшие куски плоти. Он не хочет, чтобы грифы насытились лучшими кусками мяса и, потеряв интерес, улетели, до конца не разделавшись с телом.

Звучит сигнал, палки убирают, и грифы яростно пикируют на добычу. Они визжат, словно чудовища, поглощая мертвечину, но в то же самое время они – великолепные небесные танцоры, взмывающие вверх и уносящие тело, чтобы похоронить его в небе. Отдать свое тело – это добродетельный подарок: вернуть тело обратно природе, где оно может принести пользу.

Жители развитого мира безнадежно изолированы от такого первобытного, кровавого исчезновения. Тибет борется с влиянием тано-туризма («тано-» – греческая приставка, означающая «смерть»). В 2005 году правительство издало указ, который запрещает посещение, фотографирование и видеосъемки мест, где проводятся небесные похороны. Но там по-прежнему полно туристических гидов, привозящих на полноприводных машинах туристов из восточной части Китая. Родственники умершего не присутствуют на части ритуала, связанной с грифами, зато там толкутся две дюжины китайских туристов с iPhone наготове. Они стараются заполучить эту смерть без прикрас, словно упакованные в коробки урны с останками после кремации, которые они забирают домой.

Один западный фотограф пытался обойти запрет на фотографирование. Он спрятался за скалами и использовал телеобъектив для съемок на больших расстояниях, но не сообразил, что его присутствие распугало грифов, обычно ожидающих на этом гребне. Испугавшись, они не появились и не сожрали тело, что было истолковано как плохое предзнаменование.

Первые тридцать лет своей жизни я поедала животных. Так почему бы им теперь не съесть меня, когда я умру? Разве я не животное?

Тибет – одно из мест, куда я хотела бы поехать, но так и не смогла этого сделать. Так сложно смириться с тем, что, если только не возникнет серьезных изменений в обществе, у меня никогда не будет шанса на небесные похороны. И что еще больше расстраивает, я, возможно, никогда в жизни даже не увижу этот ритуал. Если бы я была тем западным туристом с телеобъективом, мне все равно пришлось бы уйти, чтобы не спугнуть птиц.

Эпилог

Ясным осенним днем я побывала на индивидуальной экскурсии в склепе под Михаэлеркирхе (церковь Святого Михаила) в Вене. Бернард, молодой австриец, сопровождавший меня по крутой каменной лестнице вниз, говорил на отличном английском с необъяснимым, но явным южным акцентом.

– Мне и раньше говорили, что мое произношение странное, – протянул он, словно генерал конфедератов.

Бернард объяснил, что в Средние века, когда церковь Святого Михаила посещали члены Габсбургского королевского двора, прямо в ее дворе было расположено кладбище. Но, как это часто случалось в крупных европейских городах, кладбище переполнилось «слоями разложившихся тел» – причем настолько, что соседи (то есть император) стали жаловаться на зловоние. В XVII веке кладбище закрыли, а глубоко под церковью Святого Михаила построили склеп.

Тысячи мертвецов, похороненных в склепе, укладывали не в гробы, а на щепки, которые впитывали жидкости разлагающихся трупов. Образовавшаяся сухость воздуха в сочетании с холодными сквозняками привела к самопроизвольной мумификации тел.

Бернард подсветил фонариком тело мужчины, удерживая пятно света на том месте, где краешек кудрявого парика эпохи барокко прилип к серой, туго натянутой коже. Дальше в ряду стеллажей с обыкновенными костями и черепами, какие можно обнаружить во всех склепах, лежало тело женщины, сохранившееся настолько хорошо, что спустя триста лет после смерти ее нос по-прежнему торчал на лице. Ее тонкие, хорошо сохранившиеся пальцы были скрещены на груди.

В настоящее время церковь выставляет для осмотра посетителями четыре мумии. Вопросы, которые посетители задают Бернарду, очевидны: «Как произошло это мумифицирование?» или «Как церковь справилась с недавним нашествием древесных жучков из Новой Зеландии, пожирающих гробы?» (ответ: с помощью установки кондиционера).

Но что на самом деле хотят знать посетители, особенно маленькие, – «Эти тела настоящие?»

Вопрос звучит так, будто склад костей и черепов, ряды гробов, необычные мумии могут быть жутковатым аттракционом, а не частью истории города, в котором они живут.

Почти в любом крупном городе в любой точке земного шара вы с высокой степенью вероятности будете стоять на останках тысяч тел. Эти зачастую безымянные тела под нашими ногами воплощают реальную историю. Когда в 2015 году в Лондоне строили новую станцию железной дороги Crossrail, с кладбища XVI–XVII века под Ливерпуль-стрит было выкопано три с половиной тысячи тел, включая умерших от Великой чумы 1665 года. Для кремации тел мы используем ископаемое топливо, которое является результатом разложения мертвых организмов. Растения прорастают из разложившихся тканей бывших растений. Страницы этой книги сделаны из целлюлозы дерева, спиленного в самом расцвете лет. Все, что окружает нас, происходит из мертвого, каждая частица городов и каждая частица каждого существа.

Той осенью в Вене моя экскурсия по склепу была индивидуальной не потому, что у меня был эксклюзивный доступ к покойникам. Экскурсия была индивидуальной потому, что я была единственным ее посетителем.

На улице, во дворе, где когда-то было переполненное кладбище, толпились школьники. Они с нетерпением ждали, когда их поведут во дворец Хофбург и они увидят воочию реликвии прошлого – сокровища, золотые скипетры и мантии. А на другом конце двора, вниз по крутой лестнице, лежали мертвецы, которые могли бы их научить большему, чем любой скипетр. Это безжалостное свидетельство того, что все, кто когда-то жил до них, умерли. Что все однажды умрут. Но мы старательно избегаем смерти, которая окружает нас.

Игнорирование смерти – это не чье-то индивидуальное решение; это решение целой культуры. Встреча со смертью – не для слабонервных, и слишком амбициозно было бы ожидать от рядового обывателя, что он добровольно пойдет на такое свидание. Принять смерть обязаны все профессионалы, работающие с покойниками: директора похоронных бюро, управляющие кладбищами, работники больниц. Это входит в обязанности и тех, кому поручено создать такое физическое и эмоциональное окружение, в котором безопасное, открытое взаимодействие со смертью и мертвыми телами было бы возможно.

Девять лет назад, когда я начала работать с мертвыми, я услышала, как мои коллеги разговаривают о том, что нужно проявлять сочувствие к умершим и их семьям. Для меня с моими светскими предубеждениями «проявлять сочувствие» звучало как слащавое словечко хиппи.

Но этот вывод был ошибочным. Проявлять сочувствие крайне важно, и это как раз то, чего нам так не хватает. Проявлять сочувствие – значит окружить семью и друзей покойного безопасным пространством, предоставить им место, где они могут открыто и искренне погоревать, не боясь быть осужденными за это.

Везде, где я побывала, я увидела такие места и поняла, что ощущаешь, когда к тебе проявляют сочувствие. В колумбарии Руридэн в Японии ко мне проявили сочувствие в стенах храма со светящимися синими и пурпурными буддами. На кладбище в Мексике ко мне проявили сочувствие внутри кованого забора с янтарными отблесками десятков тысяч мерцающих свечей. На открытом кострище в Колорадо ко мне проявили сочувствие за элегантными бамбуковыми стенами, укрывающими скорбящих, когда в небо взмывает яростный огонь[25]. В каждом из этих мест была своя магия. Там была скорбь, невообразимая скорбь. Но в этой скорби не было стыда. Это были такие места, где можно встретиться с отчаянием лицом к лицу и сказать ему: «Я вижу, ты ждешь меня здесь. И я отчетливо чувствую тебя. Но ты не можешь меня унизить».

А где можно проявить сочувствие к скорби в нашей западной культуре? Возможно, в религиозных учреждениях, церквях, храмах – это для тех, у кого есть вера. Но для всех остальных этот момент в их жизни, когда они наиболее уязвимы, огражден кучей непонятных препятствий.

Начать с наших больниц, часто оставляющих впечатление холодных, антисептических шоу ужасов. Во время нашей последней встречи одна моя давняя знакомая извинилась, что в последнее время с ней так сложно было связаться – ее мама только что умерла в одной лос-анджелесской больнице. Это была продолжительная болезнь, и свои последние недели ее мать провела на специальном надувном матрасе, призванном предотвратить образование пролежней. Когда она умерла, сочувствующие медсестры сказали моей знакомой, что она может не торопиться и побыть с телом своей матери. Однако через несколько минут порог палаты перешагнул некий доктор. Родственники никогда раньше не встречались с ним, но он не потрудился представиться. Он деловито взял карту пациентки, быстро прочитал ее, а затем наклонился и вытащил затычку из надувного матраса. Безжизненное тело запрыгало вверх-вниз, перекатываясь с боку на бок, «как зомби». Доктор удалился, не сказав ни слова. Это было никакое не сочувствие. Как только мама моей знакомой испустила последний вздох, ее родственников просто вычеркнули из списка забот.

А наши похоронные бюро! Исполнительный директор Service Corporation International, крупнейшей компании – владельца похоронных бюро и кладбищ в стране, недавно признал, что «индустрия, на самом деле, была построена вокруг продажи гробов». Поскольку все меньше людей склоняются к тому, чтобы положить подкрашенное тело мамочки в гроб за семь тысяч долларов, и выбирают вместо этого простую кремацию, индустрия должна найти новые способы выживания и начать продавать не «похоронные услуги», а «мероприятия» в «комнатах мультисенсорных впечатлений».

В недавней статье Wall Street Journal объясняет, что это такое: «Чтобы воздать должное жизни любителя гольфа, с помощью аудио– и видеооборудования „комнаты впечатлений“ могут создать атмосферу поля для гольфа, дополненную запахом свежескошенной травы. Также можно воссоздать пляж, горы или футбольный стадион».

Возможно, заплатив несколько тысяч долларов за похоронную церемонию на фальшивом «мультисенсорном» поле для гольфа, родные смогут предаться скорби, но я в этом сомневаюсь.

Моей маме недавно исполнилось семьдесят. Однажды после обеда я, в качестве эксперимента, представила себе, что вынимаю ее мумифицированное тело из могилы, как это делают в Тана Торадже в Индонезии. Вытаскиваю ее останки, ставлю ее вертикально, смотрю ей в глаза годы спустя после ее смерти. Такие мысли больше не пугают меня. Я не только смогла бы это сделать, но, думаю, нашла бы утешение в этом ритуале.

Проявлять сочувствие – не значит связывать родственников по рукам и ногам в проявлении их скорби. Это значит дать им осмысленное задание. Сосредоточенно собирать палочками косточку за косточкой и укладывать их в урну, строить алтарь как приглашение духам прийти в гости, даже доставать тело из могилы, чтобы почистить и переодеть его: эти занятия дают скорбящим родственникам цель. А ощущение цели помогает скорбящим оплакать умерших. Оплакивание же помогает людям начать примиряться со смертью.

Мы не восстановим наши ритуалы, пока не потребуем этого. Сначала нужно потребовать, потом ритуалы вернутся. Настаивать на посещении кремации, на присутствии на похоронах. Настаивать на том, чтобы принимать участие в процессе, даже если нужно всего лишь расчесать волосы вашей маме, когда она лежит в гробу. Настаивать на том, чтобы накрасить ей губы помадой ее любимого оттенка, без которого она и не подумала бы отправиться в могилу. Настаивать на том, чтобы отстричь локон ее волос и сохранить их в медальоне или кольце. Не бойтесь этого. Это поступки настоящего человека, поступки храбрых и любящих перед лицом смерти и потери.

Если бы ко мне проявили сочувствие, мне точно было бы комфортно с телом моей матери. Я не хочу тайком пробираться на кладбище в глухую ночь, чтобы взглянуть на мумию. Ритуал означает проводить кого-то, кого я любила, – и в этом моя скорбь – из света во тьму. Оплакать мою мать бок о бок с моей семьей и соседями – ощущая поддержку близких. Солнечный свет – лучший антисептик, как говорится. Неважно, сколько времени это займет, Запад должен проделать серьезную работу. Пора вытаскивать наши страхи, стыд и скорбь, связанные со смертью, на дезинфицирующий солнечный свет.

Благодарности

Поверьте мне, я не пустилась бы в кругосветное путешествие без серьезной помощи. Эта книга была тьмой над бездною. Она была воплощена из пустоты матерью-агентом Анной Спраул-Латимер и отцом-издателем Томом Майером. «Да будет книга!» – сказали они. И стала книга.[26]

Всем остальным невероятным ребятам из команды Кейтлин в W. W. Norton, особенные благодарности Стиву Колька, Эрин Синески Ловетт, Саре Боллинг, Аллегре Хьюстон, Элизабет Керр и Мэри Кейт Скиен.

Беспощадным взорам, в клочья разорвавшим первые наброски этой книги: Уиллу К. Уайту, Луизе Ханг, Дэвиду Форесту, Маре Зелер, Уиллу Слокомбе и Алексу Франкелю.

Полу Кудунарису… просто за то, что ты есть.

Саре Чавес за то, что она моя правая рука во всем, и за то, что доверила мне свою историю.

Бедному директору моего похоронного бюро Амбер Карвали, брошенной в одиночестве развивать похоронное бюро, пока я была отсутствующим владельцем.

Бьянке Даалдер-ван Иерсел и Коннеру Хабибу за то, что криками и пинками заставили меня довести дело до конца.

Во время моих путешествий: всем вдохновляющим членам «Крестоунского проекта „Завершение жизни“» в Колорадо, Агусу Ламба и Кейти Иннаморато в Индонезии, Клаудии Тапия и Майре Сиснерос в Мексике, Эрико Такэути и Аяко Сато в Японии, Катрине Спейд и Шерил Джонстон в Северной Каролине, Жорди Надалю в Испании и Андресу Бедойя в Боливии.

И наконец, Ландису Блэру, который был отличным бойфрендом, а теперь стал убойным соавтором.

Источники

Введение

Fraser, James W. «Cremation: Is It Christian?», Loizeaux Brothers, Inc., 1965.

Геродот, «История», АСТ, 2017 год.

Seeman, Erik R. «Death in the New World: Cross-Cultural Encounters, 1492–1800». University of Pennsylvania Press, 2011.

–. «The Huron-Wendat Feast of the Dead: Indian-European Encounters in Early North America». Johns Hopkins University Press, 2011.

Колорадо

Abbey, Edward. «Desert Solitaire: A Season in the Wilderness». Ballantine Books, 1971.

«Hindu Fights for Pyre „Dignity“», BBC News, March 24, 2009.

Johanson, Mark. «Mungo Man: The Story Behind the Bones that Forever Changed Australia’s History», International Business Times, March 4, 2014.

Kapoor, Desh. «Last Rites of Deceased in Hinduism», Patheos, January 2, 2010.

Laungani, Pittu. «Death in a Hindu Family», Death and Bereavement Across Cultures. Edited by Colin Murray Parkes, Pittu Laungani, and Bill Young. Taylor & Francis, Inc., 1997.

Marsh, Michael. «Newcastle Hindu Healer Babaji Davender Ghai Reignites Funeral Pyre Plans», Chronicle Live, February 1, 2015.

Mayne Correia, Pamela M. «Fire Modification of Bone: A Review of the Literature». In Forensic Taphonomy: The Postmortem Fate of Human Remains. Edited by Marcella H. Sorg and William D. Haglund. CRC Press, 1996.

Prothero, Stephen. «Purified by Fire: A History of Cremation in America». University of California Press, 2002.

Savage, David G. «Monks in Louisiana Win Right to Sell Handcrafted Caskets». Los Angeles Times, October 19, 2013.

Индонезия

Adams, Kathleen M. «Art as Politics: Recrafting Identities, Tourism, and Power in Tana Toraja, Indonesia». University of Hawaii Press, 2006.

– «Club Dead, Not Club Med: Staging Death in Contemporary Tana Toraja (Indonesia)», Southeast Asian Journal of Social Science 21, no. 2 (1993): 62–72.

– «Ethnic Tourism and the Renegotiation of Tradition in Tana Toraja (Sulawesi, Indonesia)», Ethnology 36, no. 4 (1997): 309–20.

Chambert-Loir, Henri, and Anthony Reid, eds. «The Potent Dead: Ancestors, Saints and Heroes in Contemporary Indonesia». University of Hawaii Press, 2002.

Mitford, Jessica. «The American Way of Death Revisited». Knopf Doubleday, 2011.

Tsintjilonis, Dimitri. «The Death-Bearing Senses in Tana Toraja», Ethnos 72, no. 2 (2007): 173–94.

Volkman, Toby. «The Riches of the Undertaker», Indonesia 28 (1979): 1–16.

Yamashita, Shinji. «Manipulating Ethnic Tradition: The Funeral Ceremony, Tourism, and Television among the Toraja of Sulawesi», Indonesia 58 (1994): 69–82.

Мексика

Брэдбери, Рэй. «Пьяный за рулем велосипеда». Входит в состав сборника «Дзен в искусстве написания книг», Эксмо-пресс, 2017.

Carmichael, Elizabeth, and Chloë Sayer. «The Skeleton at the Feast: The Day of the Dead in Mexico». University of Texas Press, 1991.

«Chavez Ravine: A Los Angeles Story». Written and directed by Jordan Mechner. Independent Lens, PBS, 2003.

«The Life and Times of Frida Kahlo». Written and directed by Amy Stechler. PBS, 2005.

Lomnitz, Claudio. «Death and the Idea of Mexico». Zone Books, 2008.

Quigley, Christine. «Modern Mummies: The Preservation of the Human Body in the Twentieth Century». McFarland, 2006.

Zetterman, Eva. «Frida Kahlo’s Abortions: With Reflections from a Gender Perspective on Sexual Education in Mexico», Konsthistorisk Tidskrift / Journal of Art History 75, no. 4: 230–43.

Северная Каролина

Brunetti, Ludovico. «Cremazione e conservazione dei cadaveri». Translated by Ivan Cenzi. Tipografia del Seminario, 1884.

Ellis, Richard. «Singing Whales and Flying Squid: The Discovery of Marine Life». Lyons Press, 2006.

Fryling, Kevin. «IU School of Medicine-Northwest Honors Men and Women Who Donate Their Bodies to Educate the Next Generation of Physicians». Inside IU, February 6, 2013.

Helliker, Kevin. «Giving Back an Identity to Donated Cadavers», Wall Street Journal, February 1, 2011.

Laqueur, Thomas. «The Work of the Dead: A Cultural History of Mortal Remains». Princeton University Press, 2015.

Monbiot, George. «Why Whale Poo Matters», Guardian, December 12, 2014.

Nicol, Steve. «Vital Giants: Why Living Seas Need Whales», New Scientist, July 6, 2011.

Perrin, W. F., B. Wursig, and J. G. M. Thewissen, eds. «Encyclopedia of Marine Mammals». Academic Press, 2002.

Pimentel, D., et al. «Environmental and Economic Costs of Soil Erosion and Conservation Benefits», Science 267, no. 24 (1995): 1117–22.

Rocha, Robert C., Phillip J. Clapham, and Yulia V. Ivashchenk. «Emptying the Oceans: A Summary of Industrial Whaling Catches in the 20th Century», Marine Fisheries Review 76 (2014): 37–48.

Уолт Уитмен, «Листья травы», Эксмо, 2013.

Испания

Adam, David. «Can Unburied Corpses Spread Disease?», Guardian, January 6, 2005.

Estrin, Daniel. «Berlin’s Graveyards Are Being Converted for Use by the Living», The World, PRI, August 8, 2016.

Kokayeff, Nina. «Dying to Be Discovered: Miasma vs. Germ Theory», ESSAI 10, article 24 (2013).

Marsh, Tanya. «Home Funerals, Rent-Seeking, and Religious Liberty», Huffington Post, February 22, 2016.

Rahman, Rema. «Who, What, Why: What Are the Burial Customs in Islam?», BBC News, October 25, 2011.

Япония

Ashton, John, and Tom Whyte. «The Quest for Paradise». HarperCollins, 2001.

Bernstein, Andrew. «Modern Passing: Death Rites, Politics, and Social Change in Imperial Japan». University of Hawaii Press, 2006.

Brodesser-Akner, Taffy. «Marie Kondo and the Ruthless War on Stuff», New York Times Magazine, July 6, 2016.

«Family of Dead „111-Year-Old“ Man Told Police He Was a „Human Vegetable“». Mainchi Shimbun, July 30, 2010.

Iga, Mamoru. «The Thorn in the Chrysanthemum: Suicide and Economic Success in Modern Japan». University of California Press, 1986.

Lloyd Parry, Richard. «People Who Eat Darkness: The True Story of a Young Woman Who Vanished from the Streets of Tokyo – and the Evil That Swallowed Her Up». Farrar, Straus & Giroux, 2011.

Lynn, Marri. «Thomas Willson’s Metropolitan Sepulchre», Wonders and Marvels, 2012.

Mochizuki, Takashi, and Eric Pfanner. «In Japan, Dog Owners Feel Abandoned as Sony Stops Supporting „Aibo“», Wall Street Journal, February 11, 2015.

Schlesinger, Jacob M., and Alexander Martin. «Graying Japan Tries to Embrace the Golden Years», Wall Street Journal, November 29, 2015.

Stevens Curl, James. «The Egyptian Revival: Ancient Egypt as the Inspiration for Design Motifs in the West». Routledge, 2013.

Suzuki, Hikaru. «The Price of Death: The Funeral Industry in Contemporary Japan». Stanford University Press, 2002.

Venema, Vibeke. «How the Selfie Stick was Invented Twice», BBC World Service, April 19, 2015.

Боливия

Dear, Paula. «The Rise of the „Cholitas“», BBC News, February 20, 2014.

Faure, Bernard. «The Power of Denial: Buddhism, Purity, and Gender». Princeton University Press, 2003.

Fernández Juárez, Gerardo. «The Revolt of the „Ñatitas“: „Ritual Empowerment“ and Cycle of the Dead in La Paz, Bolivia», Revista de Dialectología y Tradiciones Populares 65, no. 1 (2010): 185–214.

Harper, Elizabeth. «The Neapolitan Cult of the Dead: A Profile for Virginia Commonwealth University», Virginia Commonwealth University’s World Religions and Spirituality Project.

Nuwer, Rachel. «Meet the Celebrity Skulls of Bolivia’s Fiesta de las Ñatitas», Smithsonian, November 17, 2015.

Scotto di Santolo, A., L. Evangelista, and A. Evangelista. «The Fontanelle Cemetery: Between Legend and Reality», Paper delivered at the Second International Symposium on Geotechnical Engineering for the Preservation of Monuments and Historic Sites, University of Naples Federico II.

Shahriari, Sara. «Cholitas Paceñas: Bolivia’s Indigenous Women Flaunt Their Ethnic Pride», Guardian, April 22, 2015.

–. «Skulls and Souls: Bolivian Believers Look to the Spirit World», Al Jazeera, November 12, 2014.

Wilson, Liz. «Charming Cadavers: Horrific Figurations of the Feminine in Indian Buddhist Hagiographic Literature». University of Chicago Press, 2006.

Калифорния

Desai, Sapur F. «History of the Bombay Parsi Punchayet, 1860–1960». Trustees of the Parsi Punchayet Funds and Properties, 1977.

Moss, Marissa R. «Flashback: Gram Parsons Dies in the Desert», Rolling Stone, September 19, 2014.

Hannon, Elliot. «Vanishing Vultures a Grave Matter for India’s Parsis», NPR, September 5, 2012.

Jacobi, Keith P. «Body Disposition in Cross-Cultural Context: Prehistoric and Modern Non-Western Societies», in Handbook of Death and Dying, edited by Clifton D. Bryant. SAGE Reference, 2003.

Kerr, Blake. «Sky Burial: An Eyewitness Account of China’s Brutal Crackdown in Tibet». Shambhala, 1997.

Khan, Uzra. «Waiting for Vultures», Yale Globalist, December 1, 2010.

Kreyenbroek, Philip G. «Living Zoroastrianism: Urban Parsis Speak about their Religion». Routledge, 2001.

«The Strange Tale of Gram Parsons’ Funeral in Joshua Tree», DesertUSA, September 14, 2015.

Subramanian, Meera. «India’s Vanishing Vultures», VQR87 (September 9, 2015).

Эпилог

Hagerty, James R. «Funeral Industry Seeks Ways to Stay Relevant», Wall Street Journal, November 3, 2016.

Ruggeri, Amanda. «The Strange, Gruesome Truth about Plague Pits and the Tube», BBC, September 6, 2015.

Дополнительная литература об отношении к смерти в разных частях света

Jones, Barbara. «Design for Death». Bobbs-Merrill, 1967.

Koudounaris, Paul. «Memento Mori: The Dead Among Us». Thames & Hudson, 2015.

Metcalf, Peter, and Richard Huntington. «Celebrations of Death: The Anthropology of Mortuary Ritual». Cambridge University Press, 1991.

Murray, Sarah. «Making an Exit: From the Magnificent to the Macabre – How We Dignify the Dead». Picador, 2012.

* * *

Примечания

1

Из одноименного сериала и сериала «Шоу Энди Гриффита» 1960-х годов. – Прим. перев.

2

Дракулой. – Прим. перев.

3

Главная улица Мехико. – Прим. перев.

4

Здесь: толпа. – Прим. перев.

5

Американская метал-группа. – Прим. перев.

6

Американская панк-рок-группа. – Прим. перев.

7

Мексиканские уличные музыканты. – Прим. перев.

8

Глубоководная зона океана. – Прим. перев.

9

Сойлент – продукт из человеческих останков в фильме-антиутопии «Зеленый сойлент», снятом по роману Гарри Гаррисона «Подвиньтесь! Подвиньтесь!». – Прим. перев.

10

FOREST – Forensic Osteology Research Station. Слово «forest» переводится как «лес». – Прим. перев.

11

Bearials, если хотите, – «медведепохороны» (от англ. bear – «медведь» и burial – «похороны»). – Прим. перев.

12

Аллюзия на сцену из фильма Джеймса Кэмерона «Титаник». – Прим. перев.

13

Отсылка к английской народной песне «Двенадцать дней Рождества», в которой были строки про птиц, но, конечно же, не про флакон с землей. – Прим. перев.

14

145 – натуральное число. – Прим. перев.

15

«Серебряный рынок» – люди в возрасте старше 50 лет. – Прим. перев.

16

«Последний пошив». – Прим. перев.

17

Аббревиатура фразы «сделай сам». – Прим. перев.

18

I can – «я могу». – Прим. перев.

19

«Cat-urday Night Fever» – аллюзия на фильм о музыке в стиле диско «Saturday Night Fever», «Лихорадка субботнего вечера». – Прим. перев.

20

В имя сестры милосердия и общественного деятеля Флоренс Найтингейл затесался хвост (англ. Tail). – Прим. перев.

21

Уолли – персонаж иллюстрированных книжек-загадок, где среди других человечков нужно отыскать самого Уолли. – Прим. перев.

22

Лесбиянки, геи, бисексуалы, трансгендеры. – Прим. перев.

23

Магазин тканей. – Прим. перев.

24

Доктор Сьюз (Теодор Сьюз Гейзель) – американский детский писатель и мультипликатор. – Прим. перев.

25

Предположительно, аллюзия на стихотворение о Роке Валирии из сериала «Игра престолов». – Прим. перев.

26

Аллюзия на Библию. – Прим. перев.

Content

Кейтлин Даути
Уйти красиво. Удивительные похоронные обряды разных стран

Введение

Колорадо Крестоун

Индонезия Южный Сулавеси

Мексика Мичоакан

Северная Каролина Каллоухи

Испания Барселона

Япония Токио

Боливия Ла-Пас

Калифорния Джошуа-Три

Эпилог

Благодарности

Источники

Примечания