Ульяна Соболева и Вероника Орлова

МЕРТВАЯ ТИШИНА

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ

Я думаю не стоит расписывать, что из себя представляет эти герои. Вы все и так прекрасно знаете — сладко не будет. Для меня, для нас с Вероникой — эта серия родная, безумно и одержимо любимая, мы проживаем ее с дрожью и трепетом и несем вам в ней частичку нашей души и мы очень надеемся, что она так же любима и вами, и вы не хотите расставаться с героями. Особенно с одним из них… ИМ. Потому что ОН с вами расставаться пока не намерен. Ну а мы никто, чтоб спорить с самим Николасом Мокану. Всего лишь смертные игрушки в его власти.

13 часть серии должна стать самой выматывающей и сложной из всех частей о Князе. По крайней мере мы так думаем. Да, вас ожидает много крови и насилия. Да, между героями. Да, по отношению героя к героине. Да, психологический прессинг. Да, принуждение и жестокость и будет больно. И даааа долгожданный ХЭ.

А после 13 части вас ждет встреча и с другими героями серии. Так что ЛЗГ форева, как говорится.

Ну и 21+ за сцены насилия, жестокости и смерти персонажей (не главных).

Погнали. как всегда, прямиком в ЕГО мрак. Сейчас там страшнее чем когда бы то ни было.

Пы. Сы. Ваши отзывы для нас НЕРЕАЛЬНО бесценны, и я в каждой книге не устану повторять, что без вас не было бы нас и без вашей поддержки не рождались бы новые истории. Без вас ОН не вернулся бы на страницы книг — вы ЕГО позвали и не отпускаете (и конечно же я).

ГЛАВА 1. Сэм. Николас

Смерть в очередной раз дёрнулся на цепях и зашипел, когда острые металлические шипы, отравленные вербой, врезались в запястья. Наверняка, останутся шрамы, отстранённо отметил про себя Сэм. Хотя у носферату их было столько, что ещё парочка общей картины не меняла. Тело ублюдка было испещрено продольными линиями от ударов хлыстов. Сэм, конечно, был наслышан о прошлом хозяина Асфентуса, но только сейчас, впервые увидев того обнажённым по пояс, начал понимать, через что прошёл полукровка перед тем, как обрести свободу. Он не отрывал взгляда от странного рисунка, похожего на ошейник, вокруг шеи мужчины. Когда носферату бесцеремонно потащили по каменному полу и начали заковывать в кандалы, чтобы вздёрнуть резким движением вверх по стене, Сэм успел заметить, что от этого «ошейника» вниз по спине парня тянулись набитые звенья цепи. Да, глядя на то, как перекатывались они, словно живые, на коже парня, Сэм мог сказать однозначно, что не завидует тому, кто когда-то посадил на цепь саму Смерть.

О безбашенности Рино в мире бессмертных ходило столько легенд, что их смело можно было собрать в несколько томов и читать, как страшную сказку, взрослым. Но, наверное, стоило попасть в лапы к нейтралам, чтобы оценить в полной мере безумие этого идиота, матерившего своих мучителей, даже когда те, творили что-то с его мозгом. По крайней мере, Сэм решил, что они измываются именно над сознанием носферату, так как того периодически выгибало в воздухе, но мерзавец прокусывал собственные губы и язык, но не издал ни одного стона.

Сэм подавил вспышку смеха, от улыбки снова начали кровоточить разбитые губы, но он не мог сдержаться, когда Смерть, обессиленно висевший на стене, вдруг рванул к неосмотрительно приблизившемуся к нему стражнику и вгрызся тому в ухо. От неожиданности тот едва не заорал, но сдержался и, громко зарычав, развернулся к пленнику, с выражением абсолютного самодовольства жевавшему его плоть.

Каратель вонзился когтями в живот носферату, и того скрючило от боли. Сэм тихо зарычал, дёрнувшись вперёд и чувствуя, как его начало подташнивать от этой сцены. Но Рино даже и не думал выплёвывать ухо своего мучителя. Этот грёбаный придурок с больным удовольствием продолжал демонстративно жевать ухо нейтрала. А потом Смерть прогнулся в спине так сильно, что Мокану показалось, ещё немного и позвоночник полукровки сломается пополам, его глаза закатились от боли, а из ушей тонкой струйкой потекла кровь.

— Рино… мать твою, — Сэм не сдержался, желая прекратить мучения кузена, — хватит играться.

Носферату не отвечал. Никто в его состоянии не мог бы говорить, по большому счёту. Его тело начало колотить крупной дрожью… но этот урод продолжал, дьявол его подери, насмехаться над стражником.

— Достаточно!

Громовой голос отца заставил вздрогнуть как Сэма, так и карателя, наверняка наматывавшего кишки Рино на свою ладонь.

Нейтрал резко отдёрнул руку, и Рино облегчённо выдохнул, повиснув на цепях.

Он что-то прошептал пересохшими губами, и Сэм весь обратился в слух, продолжая тем не менее, сверлить взглядом отца.

—..зырь… пузырь…

Морт отвернулся, разорвав контакт с сыном, чтобы посмотреть на Рино. Склонил голову набок, прислушиваясь.

— Пузырь…

Голос носферату слабый настолько, что Сэм задумался, слышит его в голове или наяву. Видимо, нехило ему досталось.

— … херня… не могу надуть пузырь, — полукровка резко распахнул глаза, в которых блестела откровенная насмешка над карателем.

Сэму показалось… конечно, показалось… такого не могло быть… но всё же ему показалось, что он увидел, как дрогнули уголки губ Ника после этих слов Рино. Но он быстро взял себя в руки и, вздернув бровь, смотрел, как нейтралы один за другим покидают подвал.

Младший Мокану напрягся. Впервые за всё то время, что они с Рино находились в этой пыточной, он по-настоящему напрягся. Только что её покинули трое карателей, но он лишь сейчас ощутил, что здесь по-настоящему стало жутко. Настолько жутко, что, казалось, изменился даже воздух. Стал более плотным, тяжёлым. Только сейчас у него появилось стойкое ощущение, что здесь завоняло самой настоящей смертью.

Когда снова начало затягивать в пустоту взгляда отца. Никогда Сэм не думал, насколько может быть пропитан тьмой белый цвет. Насколько может он пугать, вызывая желание скрыться, вызывая желание избавиться от невидимых щупалец, которые, он снова чувствовал это, тянулись к нему из глубины мёртвого взгляда Мокану, опутывали парня.

Сэм едва не задохнулся, ощущая, как энергия смерти забивается в его рот, зажимает нос, не позволяя вдохнуть, он зажмурился, инстинктивно скрывая свои глаза, не позволяя ей проникнуть в них. А затем встрепенулся от обрушившейся на позвоночник ударной волной ярости.

— Они убили моих друзей.

Прорычал, глядя исподлобья на нейтрала перед ним. Олицетворение самого мрака во плоти: во всём чёрном с растрёпанными иссиня-чёрными волосами… и ярким контрастом белых глаз.

— Они выполняли свою работу.

Голос спокойный. Настолько, мать его, спокойный, что Сэм сжал кулаки, жалея, что не может вцепиться пальцами в идеально лежащий воротник пальто.

— Мучить вчерашних детей? В этом и состоит ваша работа… Морт?

Если бы презрением можно было убить, Мокану бы свалился замертво. Хотя, Сэм одёрнул себя мысленно: уж к чему, к чему, а к презрению его отцу не привыкать.

Ник едва заметно пожал плечами, отворачиваясь от сына и подходя к носферату, трепыхавшемуся из последних сил в кандалах.

— Ты же знал их всех, — тихо, сквозь зубы. Видит Бог, Сэм не хотел унижаться, но останки тел его друзей, всё ещё валявшиеся ненужными кусками мяса под его ногами… Уилл.

Дьявол, что эти твари вытворяли с ним?! Крики лучшего друга до сих пор стояли в ушах, а стоило забыться и закрыть глаза, как перед ними возникало его тело со снятой кожей. Сэм вдохнул через рот, только чтобы не почувствовать смрад, царивший в их камере… смрад трупов его друзей. Эти мрази явно в насмешку сняли с парня кожу целиком, как охотники снимают шкуру с медведя. Сняли и уложили прямо под ногами Сэма. И сейчас, если бы ему удалось опустить ноги на пол, то он встал бы прямо на кожу своего друга.

— Ты, мать твою, знал их всех. Ты водил нас с Уиллом на скачки и футбол…

Сэм не говорит. Не может говорить — только рычать Озлобленно. С ненавистью. На подонков, сотворивших это. На отца. На его грёбаное молчание. На то, что сукин сын даже не пытается оправдаться, хоть и слышит каждое слово сына. Только напряжённые плечи выдают его недовольство.

* * *

«— Мне нравится этот парень. Знаешь, милый, после всего я, возможно подумаю о том, чтобы перебраться к нему.

Тварь со свойственным ей благоговением касается вспоротого живота Рино, пока я снимаю с него кандалы и опускаю вниз.

— После чего всего?

— После тебя, дорогой. После того, как тебя не станет.

Улыбаюсь ей, укладывая носферату на пол и закрывая его грудь ошмётками чьей-то рубашки, валявшимися неподалёку.

— Значит, ты такая же, как и все женщины. Предательница.

— Милый! — в её голосе настолько искреннее возмущение, что я невольно оглядываюсь назад, желая увидеть эту новую эмоцию на её безобразном лице. Сука хитро прищуривается, — А разве ты не знал, что женщина суть предательство? Самая первая из них, Ева, одним своим поступком предала обоих своих мужчин. Верность придумали мужчины, чтобы связать по рукам и ногам лживые похотливые натуры своих женщин. Но рано или поздно каждая из них изменяет, предает, оставляет… Тебе ли не знать, любовь моя?!»

Последние слова почти ласково, но я-то уже научился видеть лезвия бритвы, которыми они обрастают, вонзаясь в моё тело.

Не отвечать, позволяя этой твари наслаждаться своим триумфом. Одно время было чертовски важно победить её в наших словесных баталиях, со временем пришло понимание, насколько это лишено смысла. К чему побеждать, если дрянь всё равно сведёт моё чувство триумфа к нулю, щедро отыгрываясь на мне за поражение новой порцией боли?

Позвал одного из охранников, стоявших за стеной, чтобы забрали бессознательное тело полукровки.

Краем глаза заметить, как Сэм порывается что-то сказать, но тут же захлопывает рот, посмотрев на вошедшего карателя. Сообразительный малый. Предпочитает дождаться, когда мы останемся с ним наедине. Впрочем, он никогда не отличался глупостью.

«— Пыыыффф… ты его знаешь-то год какой-то!»

Конечно, она не могла не съязвить.

— Что с ликаном? — глядя, как охранник с лёгкостью перебрасывает бесчувственное тело через плечо, подобно мешку с картошкой, и направляется к двери.

Он останавливается, поворачиваясь ко мне:

— Проходит допрос в соседней камере. Скорее всего, скоро лишится сознания.

Тихое рычание со стороны стены, где висит мой сын…

«— Сколько раз напоминать: не твой!»

— Сдвиги?

В глазах карателя вспыхнуло раздражение.

— Никакой информацией о месте нахождения объектов наших поисков не обладает.

Значит, сознание ему всё же вскрывали и ничего не нашли.

Отпустил стражника и медленно выдохнул. Мы остались с Сэмом одни.

* * *

— Ну, здравствуй, отец.

Сэм сплюнул кровь, появившуюся во рту от того, как сильно он прикусил собственный язык, пока слушал разговор нейтралов о брате. На мгновение показалось, что Мокану вздрогнул от этого жеста.

«Показалось» — снова решил Сэм.

Он прищурился, вглядываясь в черты лица мужчины, стоявшего напротив. Знакомые до боли и в то же время настолько чужие, что ему хотелось закричать. Заорать из последних сил, заставить того дать ответы на вопросы, которые всё ещё предательски вертелись в его голове. Сэм ненавидел себя именно за это — за то, что продолжал адски жаждать этих ответов. Ему хотелось освободиться и, спрыгнув вниз, пригвоздить отца к стене, заставить его рассказать, поделиться всем тем дерьмом, что творилось в его голове. А там было полное дерьмо, парень был уверен в этом.

Он стиснул челюсти, вспоминая. Вспоминая, как едва не вырвался из цепкого захвата одного из приспешников Морта, когда тот хладнокровно отдал на расправу свою жену. Парень до сих понятия не имел, какая дьявольская сила помогла ему вскочить с земли и броситься в сторону отца, безучастно смотревшего, как повалили на высушенную, выжженную огнём землю остолбеневшую от шока Марианну и поволокли куда-то, Сэм мог только догадываться, что к замку нейтралов. Тогда у него снесло на хрен весь хвалёный контроль. Вскипевший от инъекции чистейшей ярости, он вырывался из захвата стражников, чтобы вцепиться руками в воротник пальто палача, отстранённо смотревшего вслед карателям. Сэм не помнил, что он кричал. Не помнил, какие проклятия посылал в адрес отца. Он помнил только, как вдруг остановился, осознав, что тот его даже не слышит. Ощущение, что ты кричишь что-то ветру… грозишь ему кулаками, можешь даже начать стрелять в него, но пули полетят обратно, в тебя.

А ветер, бушевавший в хаотично подымавшейся груди отца, вырывался наружу только порывами эмоций, вспыхивавших в глубине его глаз, которые он по-прежнему не отводил от того места, где дематериализовались каратели с пленницей.

Сэм не был идиотом, чтобы не понимать — его не отшвырнули от отца только потому, что тот запретил трогать. Что ж, в этом они однозначно были похожи. Мокану предпочитали сам приносить боль своим близким, не позволяя делать этого другим. Что старший и доказал через несколько растянувшихся в грёбаную бесконечность минут, когда растаял в воздухе, отбросив руки сына от себя.

И, чёрт бы его побрал… если бы он не сделал этого, Самуил бы лично вытряхнул из него чёрную душу и прошёлся по ней подошвами грязных сапог. Ведь он знал, куда тот направился.

* * *

— Здравствуй, — ответил машинально, почему-то вздрогнув, когда тот сплюнул после слова «отец». Такую ложь тяжело произносить, да, Сэм? Вот и мне тошно слышать отголоски предательства твоей матери в этом слове.

«Наконец-то, — моя девочка закатывает глаза, — хотя меня раздражает эта сука-жалость, которую я чувствую в тебе.

— Меня она тоже раздражает, детка.

— Давай убьём её? Давай напомним ей, что он не твой сын?

— Ну он мой брат…, - и почему блядь от каждого её напоминания больно будто в первый раз? Почему за каждое подобное замечание хочется тряхнуть тварь об стену и заставить заткнуться?

— О, Морт, ну давай откроем детдом имени Самуила Мокану и будем принимать в него всех его ублюдков? Устроишься, наконец, на нормальную „человеческую“ работу, станешь уважаемым членом общества… Только нужно сразу искать здание побольше. У тебя, судя по всему, не отец был, а помесь вампира с мартовским котом».

Мысленно отмахнуться от её болтовни и подойти к Сэму. И на мгновение возненавидеть себя за боль. За его боль. За то, что сердце зашлось от желания стянуть его со стены, сняв кандалы. Ощущение, будто впиваются в мои запястья, а не в его. Будто это моё лицо испачкано в крови, и это на моих плечах и животе зияют раны. Он давно не питался, иначе регенерировал бы намного быстрее.

— Надеюсь, мне не нужно напоминать все твои права? Потому что прав у тебя здесь никаких нет. Только одно — отвечать на мои вопросы добровольно. В противном случае — я всё равно добьюсь твоих ответов, но мои методы тебе не понравятся.

Мальчишка рассмеялся потрескавшимися губами.

— Так попробуй «вскрыть» и меня, как остальных. Как твоего племянника. Как твоего брата. Вскрой и не будем тратить время на глупости, Морт. Потому что, — он оттолкнулся от стены, склоняясь ко мне, и цепи протестующе звякнули, натягиваясь, — я не скажу тебе ничего.

— Это твой выбор?

— А тебя он расстраивает?

Пожал плечами, чувствуя, как начинает подташнивать от мысли, что вряд ли придурок пойдёт на контакт… от мысли, каким образом я должен заставить его выложить правду.

— Мне безразлично. Это твой выбор. Тебе и отвечать за него.

Тихий смех сквозь явную боль.

— О, отец, ты научил меня отвечать не только за свой выбор, но и за твой. Каждый, — дёрнулся вперёд, — раз за твой, — ещё один рывок, гремя цепями, — грёбаный выбор отвечаю я. Я привык! Приступай!

Последние слова выкрикнул мне в лицо и сплюнул. В сторону, чтобы не попасть на кожу своего друга, растянутую на полу прямо под его ногами. Демонстративно встать прямо на неё, удовлетворённо ухмыльнувшись, когда он сморщился, но тут же скрыл вспышку страдания в глазах.

— Я сам решу, когда приступить, Сэм. Я предлагаю тебе в последний раз, расскажи сам.

— Конечно, предлагаешь, — усмехнулся и сразу скривился от боли, — ведь ты не можешь проникнуть в моё сознание, да, Морт? Ты же пытался. Или думаешь, я не чувствовал твоих попыток? Но вот сюрприз: самый грозный и беспощадный из нейтралов не так уж всесилен, когда дело касается собственного сына, так ведь?

* * *

«— А щенок прав, — тварь обнажила гнилые клыки в подобии улыбки, — ты не можешь проникнуть в его сознание, но кто запретит тебе сломать его по-другому? — она склоняется к моему уха, проводя кончиком пальца по моему предплечью.»

Отшвырнул её ладонь от себя, зыркнув на неё глазами, и взбесился, увидев абсолютное безразличие на мою злость.

«— Они покромсали на куски всех его друзей, но при этом оставили в живых Смерть и выродка ликанов. Ублюдок твоего отца не настолько глуп, чтобы не понять очевидного — ты настолько жалок, что не можешь поставить на место предателей, организовавших твоё убийство.

— Закрой пасть! — процедил сквозь зубы, сатанея от бешенства, когда дрянь залилась хохотом.

— Могила — вот их место. Возле вонючего болота в проклятом лесу. Чтобы их продажные души никогда не вылезли оттуда.»

Отвернулся от неё, сморщившись, когда она приблизилась настолько, что я почувствовал зловоние её дыхания. Силой воли заставить себя посмотреть в расширившиеся от удивления глаза пленника.

— С кем ты, отец?

Прошелестел еле слышно, склонив голову набок. Дьявол! Разговор с этим подонком словно разговор с собственным отражением!

— Кажется, я запретил тебе называть себя так.

Мне померещилось или по его телу прошла судорога? Он повернулся влево, затем вправо, словно пытаясь увидеть кого-то.

— Ответь, с кем ты разговариваешь… папа?

Вот же сукин сын! Не сдержался. Кулаком по стене возле его головы, испытывая едкое желание врезать за то, что даже не вздрогнул, лишь прищурился в ожидании.

А я не могу. Права она. Настолько жалок, что не могу боль ему причинить. Не могу вонзиться за эту дерзость в его горло когтями и вырвать кадык, как сделал бы любому из тех, чьи куски тел сейчас валялись в этом подвале. А этот мерзавец пользуется этим. Понимает, что злит, и продолжает выводить из себя издевательским тоном. Одним этим проклятым словом.

В очередной раз себе задать вопрос, знает ли он? И если знает, то как относится?

«Пыыыфф, — ненавистный голос откуда-то из-за моей спины, и я резко разворачиваюсь, чтобы наткнуться на иронично поднятую бровь над ошмётками кожи на её черепе, — очевидно же, что ему с самого начала всё было известно. Он ведь, в отличие от других детей твоей шлюхи, так и не принял тебя».

— Куда твоя мать спрятала моих детей?

— Мы, кажется, уже говорили о том, что нельзя с уверенностью утверждать…, — мерзкий скрип твари раздается уже слева, и я оборачиваюсь, чтобы зарычать, взмахнуть рукой, пытаясь достать эту костлявую мразь, с отвратительной усмешкой растаявшую в воздухе.

— Заткнись!

Очередным рывком вокруг себя, ища взглядом спрятавшуюся суку.

— Заткнись, я тебе сказал!

Еще один поворот. Я её не вижу, но ощущаю присутствие. Совсем рядом.

И острым кинжалом по венам тихий мужской голос, пробивающийся сквозь плотный тёмный воздух, в котором я потерял из виду циничную тварь.

— Скажи, кого ты ищешь, и я покажу тебе, Ник.

Вскинул голову на звук этого голоса, продолжая сканировать помещение взглядом, пока наконец не увидел, как эта сволочь улыбается во все зубы в самом дальнем углу подвала.

— Вот же она. Разве ты её не видишь?

— Кого?

Настолько неслышно, что пришлось напрячься, чтобы разобрать слова.

— Мою Смерть.

* * *

Сэму казалось, он в каком-то параллельной реальности. Он изумлённо смотрел, как мечется, словно обезумевший, взгляд его отца по стенам подвала, и чувствовал, как сжимается сердце от… жалости. Никогда он не думал, что будет испытывать это чувство по отношению к Николасу Мокану. Поначалу — потому что тот внушал что угодно, но не жалость. Страх, ужас, восхищение, уважение, любовь. Затем к этим эмоциям прибавились недоверие, презрение, ненависть. Но никогда — жалость. Никогда — желание освободиться от этих чёртовых кандалов и схватить за плечи крутящегося вокруг своей оси мужчину, которым при каждом повороте цеплял глазами сына, но словно не видел его. По телу ознобом страх. Но сейчас он боится не отца. И не того, что тот может сделать. Сейчас ему до жути страшно за мужчину, странно улыбающемуся чему-то или кому-то в пустом углу.

— Господи, — Сэм выдохнул, подаваясь вперёд и гремя цепями. Медленный выдох, чтобы не показать сочувствие, которое начало поедать его грудную клетку изнутри. Его отец сошёл с ума. В очередной раз мазнул взглядом по телу сына и снова напрягся, стискивая челюсти, выискивая кого-то невидимого.

— Отец, — сказал тихо, на этот раз не стремясь задеть. Искренне. Оно само сорвалось с губ. Это беспокойство и понимание того, что нет никакого триумфа видеть таковым Николаса Мокану. Того, кто причинил столько зла ему и его семье. Того, кто всего несколько часов назад едва не отправил на смертную казнь его мать. Того, по чьему позволению друзья Сэма были растерзаны беспощадными псами Нейтралитета.

Нет никакого грёбаного триумфа. Только желание вцепиться в его шею и прижать к себе, ощущая, как успокаивается сбившееся дыхание, рвущееся из груди под чёрным пальто.

Сэм стиснул зубы… Можно казаться себе каким угодно крутым ублюдком, но только в такие минуты понимаешь, что ни хрена ты не сможешь убить источник всех твоих бед… если в твоих жилах течёт кровь этого источника, а сам ты носишь его фамилию.

Но прошло несколько секунд, и взгляд Ника сконцентрировался, мужчина остановился, распрямляя плечи, словно сбросив какой-то груз. Медленно повернул голову в сторону сына… и того затопило новой волной ненависти.

— Мне нужно местонахождение моих детей и Зорича. Прямо сейчас. В соседней камере без сознания лежит сын Кристины. И если ты не хочешь, чтобы я обил его кожей стену за твоей стеной, ты расскажешь мне добровольно всё, что тебе известно.

Сукин сын! Почему Сэм забыл, что нельзя жалеть Николаса Мокану?! Почему забыл, что этого подонка можно либо беззаветно любить, либо ненавидеть?

ГЛАВА 2. Курд

Курд смотрел на лица своих людей, проходя вдоль выстроенных в шеренгу воинов, стоящих перед Главой по стойке смирно, приподняв подбородки с застывшими взглядами. Их одинаковые длинные сараны, с разрезами по бокам и достающие почти до пола напоминали монашеские рясы из мира сметных. Сам Думитру был одет в точно такую же с бордовыми полосами по низу и тремя на плечах. Иначе одевалась только инквизиция во главе с Вершителем, если шли на операцию по уничтожению.

Безупречные убийцы, выстроенные в шеренгу, походили на манекены, и Курд думал о том, кому из них можно доверять, а кому нет. Точнее он прекрасно знал, что доверять нельзя никому даже собственному отражению. Мысленно ухмыльнулся, подумав о том, что с Мортом его отражение сыграло злую шутку. Наверное, поэтому безумец разбил все зеркала в своей келье и тут же Думитру почувствовал, как в венах взорвалась ненависть. Впервые Глава Нейтралитета испытывал это чувство по отношению к кому-то, но его невозможно было не испытывать особенно сейчас, когда все больше и больше приходило осознание, что дни правления Курда подходят к концу. Впрочем, не было ни одной ситуации, которая могла бы застать его врасплох. Он продумывал всевозможные варианты своего падения (намного меньше, чем варианты своего взлета, разумеется), включая немилость тех, кто стояли над ним и у него имелся козырь в рукаве. Такой козырь, от которого даже сами Высшие содрогнутся… особенно тот, что является Главе и терзает его картинами прошлого и будущего через своего проводника бестелесного в одеяниях похожих на балахоны.

У Курда была только одна проблема — козырь временно не в его власти, но и это вопрос он собирался решить быстро и жестоко. Его выкрали как всегда все те же лица, которые пора срезать с голов их обладателей. Он даже вспоминать не хотел, как это случилось потому что приходил в ярость, а Курд не любил эмоции. Он их боялся. Они всегда его пугали как самая страшная слабость. Ведущая к провалу.

Пришла пора действовать, времени совершенно не осталось. Эти слабаки и плебеи уже признали своим Хозяином Морта и изменить сей факт на данном этапе невозможно, как и уничтожить чокнутого ублюдка… Но ведь даже у чокнутых ублюдков есть очень слабые места и Курд знает каждое такое у Морта. Даже несмотря на то, в какую тварь он превратился одно остается неизменным — Вершитель все еще привязан к своим родственникам из мира бессмертных. И не важно чем: любовью или ненавистью, иногда последняя намного сильнее и держит похлеще чего бы то ни было, лишает адекватности и контроля. Равнодушие — вот где истинная власть. Полное безразличие дает ту самую мощь, которую не свергнуть даже миллионным войском. Морт никогда не мог похвастаться этим в отличии от Думитру. Может быть когда-нибудь это и произойдёт, но даже то, в какую лютую тварь превратился Вершитель говорит лишь о силе той боли, что он продолжает испытывать. Пожалуй, это единственное истинное удовольствие, которое Морт доставляет Курду — знать об адских муках последнего. Нескончаемых муках, от которых тот ломает пальцы о стены, дробит себе кости и режет себе горло хрусталем, считая, что никто об этом не знает, и о тех, которые еще предстоят. У Курда много сюрпризов припасено для бывшего князя вампиров. Таких сюрпризов от которых побелеют не только глаза Вершителя, а возможно и потеряют пигмент его волосы. По крайней мере Курд на это очень рассчитывал, а нет — так нет, он получит долю своего кайфа в любом случае, когда будет убивать тварь, которую сам же и создал. Но перед казнью они поиграют в очень интересную игру, которую так любят смертные и в которую сам Курд любит играть со своими пленниками — «правда или вымысел». Да, он ее переименовал. И если жертва угадывала и правильно отвечала на вопросы или правдиво — ей добавлялись месяцы жизни, а если нет, то отрезались части тела. Внизу в подвалах есть такие «огрызки» бессмертных, возомнивших себя хитрее и умнее своего Главы. Огрызки без ног, без рук, без ушей и без глаз. Ползают, жрут, испражняются, но в основном кормят Курда своей кровью, ведь их боль нескончаема, а кровь, взятая в момент наивысшего страдания самая вкусная. Любимое лакомство Главы. Особенно в часы понижения настроения.

Глава прошел возле последней шеренги и мысленно отметил кого возьмет с собой, когда будет покидать нейтральные земли. Кто был бы недоволен переменами и поддержал бы переворот Думитру, а еще тех, кто был ему должен и каким-либо образом висел на крючке. Всегда найдутся сообщники на любое безумие, а Курд умел быть убедительным. Его ораторские способности не раз спасали ему место и даже жизнь. Пора самому вершить правосудие и менять весь образ правление в этом мире смертных. Курду слишком мало быть тем, кем он есть — пусть Морт занимает его место пока тот будет подниматься намного выше проклятого Вершителя.

Глава отдал воинам приказ разойтись и спустился в подвалы инквизиции Нейтралитета. Его ждали два узника. И оба были для Думитру бесценны. Оба должны сыграть свою роль в падении братства клыкастых выскочек, создавших государство в государстве и возомнивших себя всесильными. Особенно короля, который посмел выдрать из рук Думитру нечто бесценное то, что Глава пытался вернуть себе веками то, что сделает самого Курда всемогущим в полном смысле этого слова. Бросил взгляд на двух стражников, стоящих по обе стороны от камеры и те, молча ретировались вглубь коридора, давая Главе возможность самому набрать комбинацию на замке камеры и войти внутрь, прикрывая за собой дверь.

Его пленник тут же дернулся на цепях и глаза округлились в удивлении и заблестели надеждой. «Идиот, к тебе пришла твоя смерть. Но ты слишком туп, чтобы почуять ее и почесть в моих глазах».

— Мне обещали иное обращение. Я голоден и хочу пить. Какого чер…

Курд оборвал его излияния, заставив изогнуться неестественно на цепях и поморщившись от хруста костей пленника, продолжил ломать его тело и смотреть как тот корчится в жутком приступе дикой боли. Настолько сильном что из ушей вампира полилось кровь.

Курд резко убрал ментальные иглы, которыми протыкал нервные окончания пленника и тот взвыл, тяжело дыша и всхлипывая, как баба. Предатели никогда не вызывали у Курда уважение, впрочем, как и фанатики, готовые молчать даже под страхом смерти. Курд вообще мало кого уважал в своей жизни. Можно сказать, никого кроме себя самого.

— О еде, воде и других подарках мы поговорим, когда я пойму, что ты и правда обладаешь нужной для меня информацией.

— Я все знаю. Я столько лет работал на вас, передавал всю информацию, все важные…

— Ты будешь говорить лишь тогда, когда я начну задавать вопросы и просить ответы на них. Пока что ты молчишь и не раздражаешь меня своим бабским нытьем.

Курд прошел к стулу. Стоящему у каменной стены прямо напротив пленника и сел на него, поправив длинное одеяние на коленях, внимательно глядя вампиру в глаза. Молод и глуп. Меньше ста лет. Завербован и внедрен к Воронову еще прошлым Вершителем Курда — Акселем, которого пришлось казнить после побега Морта и его суки жены. На секунду вспомнил о Марианне Мокану и почувствовал раздражение вместе с каким-то дьявольским чувством наслаждения. Он слышал женские крики из кельи Морта, слышал хриплые стоны боли, рыдания и тихий плач, свист плети в воздухе и рычание обезумевшего зверя. Такое разное рычание, от которого даже самому Курду становилось не по себе… Да, ему доложили, что вершитель нарушил закон Нейтралитета и держит свою бывшую жену в заточении в собственной келье. Идиот и слабак боится, что кто-то тронет его сучку. Думитру бы тронул с превеликим удовольствием, он бы разодрал ее на ошметки и даже позволил перед этим своим нейтралам трахать ее во все дыры невзирая на запрет, но наивысшее наслаждение — это знать, что тот сам ее мучает, истязает и корчится в бесконечной агонии вместе с ней. И плевать, что сукин сын наверняка, нарушая целибат, сам систематически насилует свою пленницу — пусть причинит ей как можно больше боли. В чем — в чем, а в дикой жестокости своего Вершителя Глава не сомневался. А даже в чем-то и ужасался изощренности этого садиста. Но Курд безумно ненавидел тварь с сиреневыми глазами не меньше, чем самого Морта за то, что в свое время обвела его вокруг пальца и заманила в ловушку. И ему нравилось осознавать, что заставил их обоих играть в его маленьком спектакле с подменой памяти. Когда Морт лично убьет свою шлюху, месть Главы наполовину осуществится. Своих убивать больно и тяжело. А убивать медленно тяжелее втройне. Курду в свое время сделал это очень быстро и все рано иногда в восстановительном сне к нему возвращались их лица и глаза полные любви и упрека.

— Водыыыы, — простонал пленник и Курд вскинул на него тяжелый взгляд темно-карих глаз.

— Начнем с самого начала. Где прячется Король и его семейство?

— У меня пересохло в горле… я не могу говорить.

— А если я вскрою его и вытяну голосовые связки щипцами ты сможешь говорить со мной мысленно. Точнее я вдерусь в твой мозг и заставлю это делать.

Пленный дернулся от ужаса, а Курд начал раздражаться. Ему хотелось побыстрее все узнать и начать действовать. Он чувствовал, что время его сильно поджимает.

— Они все находятся в пещере у скалы. Сразу за Асфентусом по дороге на Арказар есть лабиринт Мертвых Камней.

Курд знал о каком месте говорит ублюдок — это лабиринт жертвоприношений Высшим. Когда-то туда приводили смертных и оставляли. Чтобы потом найти обескровленные иссушенные тела. Лабиринт как раз находился за Белым Храмом воздвигнутым для поклонения этим существам, которых когда-то называли богами.

— И что? За лабиринтом начинается приграничная зона. Там нет никакой пещеры!

— Дддда… верно. — Пленник быстро закивал и его светлые волосы упали ему на лоб. А голубые глаза заблестели все той же надеждой, — Приграничная зона и скала так и называется Невидимый Пик. — Курд знал и это. Но пленного не перебивал, — Если пройти через лабиринт Мертвых Камней, то вы выйдете к берегу ядовитой реки. Текущей из Мендемая. Только так можно увидеть пещеру.

— И что? Король прячется именно там? Почему я должен тебе верить? Ты знаешь, что меня волнует сундук. Он взял его с собой?

— Не знаю… насчет сундука не знаю. Он прятал его несколько дней назад в самом лабиринте. Они охраняют его по очереди. Думаю, что его. Больше там нечего охранять. Отпустите меня… мне обещали…

Курд отвел взгляд от пленника и медленно выдохнул. Значит Король сумел сбежать за пределы Асфентуса и даже пройти через лабиринт. Не иначе как его сука чанкр провела отряд.

— Сколько их там? Мне нужно знать точное количество.

Вскоре он знал все и сколько вампиров охраняют лабиринт и кто, и когда выезжает за едой и даже как долго они там будут пребывать и куда двинутся через неделю. Когда Курд выходил из камеры пленник дергался на цепях и орал:

— Вы обещали меня пощадить. Внести в писки помилованных. Обещалииии. Я работал на вас столько лет. Внесите меня в списки… Артура Игорского. Вы обещалиии.

Курд ухмыльнулся — да, он обещал не убивать ублюдка и дать ему еды, и воды. И он свое обещание выполнит. А убьет его сам Морт, когда поймет, что эта трусливая мразь сдала его родственников Главе и этим подписала им всем смертный приговор.

* * *

Ему и самому не помешал бы чанкр в дороге, который провел бы его через лабиринт Мертвых Камней. Показал бы дорогу. И Курд знал где его взять. Но не знал получится ли его завербовать. Но он готов был все же попробовать.

Когда он спустился ярусом ниже к камерам где содержались особо опасные преступники, стража так же молчаливо впустила его в камеру Самуила Мокану.

Мокану… Курда раздражала даже эта фамилия. Намного больше, чем фамилия Воронов в свое время. И пацан этот, так похожий на своего отца, тоже раздражал. Как можно было усомниться в собственном отцовстве если сукин сын похож как две капли воды и внешне, и внутренне. Но дикая ревность и патологическая ненависть к себе сыграли злую шутку с Мортом. Потому что себя надо любить, только тогда все это не имеет никакого значения: чье-то предательство, измена и так далее. Потому что сам себе ты никогда не изменишь, а на остальных просто плевать.

Обвел пленника взглядом — висит на цепях рядом с разложившимися трупами его друзей и смотрит так, будто Курд вошел в его роскошные хоромы и помешал отдыху. Наглый. Спесивый ублюдок, которого не коснулись ни плети инквизиции, ни щипцы, ни ментальные пытки. Морт не смог. Слабак. Жалкий слабак, каким бы сильным не казался… Но в чем-то Курд ему завидовал и именно за это и ненавидел — проклятому Вершителю никогда не будут снится по ночам отрезанные им самим же головы его детей. А Курду снились, иногда даже виделись наяву. Но он не должен об этом думать — в этом его сила. Он не привязан ни к кому.

Курд обошел парня со всех сторон, рассматривая сильное смуглое тело, обнаженное до пояса. Неплохой бы получился солдат для нейтралитета и для войска самого Думитру.

— Я вижу у некоторых есть привилегии даже в инквизиции Нейтралитета.

Остановился напротив Мокану-младшего и сложил руки на груди, сверкая перстнями.

— Ну если это привилегии, то я не хотел бы знать, что значит прямая протекция.

Дерзит. Интересно знает кто перед ним или нет? Конечно же знает. Курд снова обошел вокруг пленника прекрасно осознавая, что это нервирует, особенно когда он стоит сзади.

— Привилегии могут быть разными, мальчик. Полезными и бесполезными. Например, болтаться здесь на балке, вбитой в потолок, закованным в цепи весьма сомнительное удовольствие, верно?

— А вы хотите предложить мне болтаться в другом месте с менее сомнительным удовольствием, верно?

Курд рассмеялся, и парень вместе с ним, только глаза синие остались холодными, как ледяные пики на той самой невидимой скале.

— Я пока что ничего тебе не предлагал… но ты прав, я пришел сюда именно за этим.

Снова стал напротив парня и даже подошел поближе. Увидел, как тот вздрогнул, глядя вниз и опустил взгляд на окровавленные лохмотья кожи — ублюдок Мокану явно тяжело переживал смерть своих друзей убитых собственным отцом. Курд преодолел желание пройтись по останкам, демонстративно продолжая их рассматривать.

— С тобой он поступит точно так же. Не сейчас. Чуть позже. Я знаю. Я видел распоряжение Вершителя.

Резко взглянул на парня и увидел, как тот сжал челюсти.

— Наверное, это больно осознавать, что тебя убьет твой родной отец?

Взгляд юнца стал непроницаемым. Смотрит исподлобья и широкие брови сошлись на переносице. Не топиться стать разговорчивей. Нужно найти болевую точку и надавить на нее. И отец — это не самое больное место мальчишки. Но обязательно оно есть. Такое место… оно имеется у всех.

— Что он считает твою мать шлюхой и сомневается в своем отцовстве ты, наверняка, тоже знаешь?

Если бы в руках Главы была плеть то, наверное, точно так же пленник взвивался бы от ее ударов. Вначале несильных… но достаточно ощутимых. Как проверка на болевой порог. Это был тот самый удар, от которого Самуил вздрогнул.

— Я думаю ты так же знаешь, что он держит её в своей келье на цепи, как животное?

Шаг в сторону для нового обхода вокруг, с наслаждением впитывая страдания пленника, который не сдержал стон и стиснул руки в кулаки, дергая цепями.

— А то что он ее лишил голоса? — еще шаг под вздрагивание, которое похоже на реакцию от ударов по голому мясу, — Что он бьет ее и зверски насилует каждый день?

Рык и судорожный вдох без выдоха. Не шевелится. Обошел парня и стал напротив с трудом удержавшись чтобы не закатить глаза от удовольствия при взгляде на дикую муку, исказившую лицо Самуила..

— Она теперь немая и даже не может закричать, когда подонок рвет ее на части.

От напряжения на лице сученыша выступили вены и когда он открыл глаза они светились ярко-красным фосфором.

— Убью-ю-ю-ю тварь! Я его… убью!

У каждого есть свои слабости… а у обоих Мокану — это одна и та же женщина. Так все просто. Проще и не придумать. И ни слова лжи на этот раз. У Морта появился личный палач. Ведь это было бы очень забавно убить отца руками сына, а немая сучка чтобы за всем этим наблюдала. Интересно она наложит на себя руки до последнего акта представления или после?

— Ты можешь прекратить ее страдания, — вкрадчиво сказал Курд и теперь приблизился к самому пленнику, которого продолжало трясти как в лихорадке, и Глава слышал хруст сжатых в кулаки пальцев. — ты можешь отомстить ему, а я тебе в этом помогу… если ты поможешь мне.

Теперь он подошел к чанкру вплотную и смотрел прямо в красные глаза, сверкающие такой яростью и ненавистью, что у Курда по венам растеклось острейшее удовольствие сродни оргазму. Ненавистью к врагу самого Думитру и это непередаваемо вкусно осознавать, что теперь у них один и тот же враг. Игра обещала быть забавной. Давно Главе не выпадало счастье двигать по шахматной доске столь родственные фигуры, наслаждаясь тем, как они сами убивают друг друга.

— Я сделаю тебя сильнейшим из бессмертных, я вознесу тебя на те высоты, которые и не снились твоему предателю отцу. Ты сам будешь вершить справедливость, мальчик. Ты согласен, Самуил Мокану? Согласен стать нейтралом и помочь мне уничтожить своего отца?

Несколько минут молчания. Долгих минут. Все это время Курд не сводил взгляда с лица юного отпрыска Морта. С точной его копии. Капли пота стекали по скулам юноши и по его вискам, дрожали солью на губах. Думитру трепливо ждал пока Самуил трясся от напряжения, зажмурившись и стиснув челюсти. Постепенно дрожь утихала. Исчезли вены и цвет лица пленника разгладился. Наконец-то тот медленно открыл глаза и спокойно посмотрев на Главу ледяным взглядом отчетливо произнес.

— Что от меня для этого требуется?

ГЛАВА 3. Сэм

У каждого есть своя точка невозврата. У некоторых даже несколько. Когда ты неосознанно ставишь позади самой первой вторую, затем третью… Наиболее слабые чертят не просто многоточие, а пунктирные линии, которым не видно ни конца, ни края. Самуил Мокану никогда не считал себя слабаком, а самое страшное — никогда им не был. Поэтому его точка невозврата состоялась в том подвале, пока на цепях висел и слушал Курда. Хотя нет, не слушал. Глава понимал: такой, как Сэм, не поверит ни единому слову своего врага. Поэтому он не просто говорил — он с самым искренним наслаждением позволял сыну Морта считывать с себя воспоминания. Сэм не просто слышал, он видел всё то, что видел Думитру. Он вздрагивал от звуков, доносившихся из кельи отца, и Глава едва сдерживал довольное рычание, поглощая в себя ту ненависть, которая вскипала в венах молодого Мокану.

Сэм видел триумф на лице ублюдка. Но ему было плевать в этот момент на победу, которую тот одержал над их семьей. Разве имеет значение, что именно празднует твой враг, если от этой семьи остались жалкие ошмётки? Если осталась только горечь воспоминаний и едкое чувство безысходности перед безумием отца?

Да, к сожалению, Сэм никогда не был слабаком и сумел собственной кровью вывести ту самую, жирную точку, запятнав ею последний кадр того самого семейного альбома.

Сэм перевернулся на живот и громко застонал от боли. Всё тело не просто болело. Нееет. Казалось, он сам и есть боль. Она пульсировала в каждой клетке, она дрожала на кончиках трясущихся пальцев, которыми он пытался откинуть влажные от пота волосы со лба и не смог. Руки были словно свинцовые: тяжёлые и неподъёмные. Первое время он не мог даже дышать. Дыхание вырывалось из груди со свистом, рвано и через страдания. Грудь поднималась от попытки сделать вздох, и Сэм кричал, потому что чувствовал, как крошились на части кости грудной клетки. Он тут же останавливался и кусал губы, когда от нехватки кислорода схватывало горло. От привкуса прогнившей крови во рту тошнило и тянуло выблевать внутренности. Так, наверное, умирают бессмертные. Но Сэм не умирал. Он воскрешал. Воскрешал нейтралом после ритуала, проведённого Курдом и его сообщниками… день назад? Неделю? Месяц? Сэм пока понятия не имел. Он не представлял, сколько провалялся бесчувственным трупом в какой-то пещере, продуваемой всеми ветрами. Помнил только, как проснулся от жуткого холода, как колотило всё тело и от озноба стучали зубы.

Вот когда ему стало страшно. Когда постарался понять, сколько времени прошло с тех пор, когда он склонил колени перед фигурой в длинном чёрном одеянии. Сэм невольно отшатнулся тогда, увидев, что фигура не стояла на земле, а словно парила над ней. Страх. Он вдруг ясно ощутил, что фигура вызывала у него страх. Именно вызывала. Намеренно. Словно копаясь в его голове, протягивая холодные длинные щупальца своей энергии к его эмоциональной сетке, чтобы вытянуть нужные струны, поигрывая ими на пронзающем ветру его сознания. Первой реакцией стало сопротивление. Сэм попытался закрыться… и не смог. Некто, гораздо более могущественный, с лёгкостью вскрыл его, но тут же отступил назад, убирая ментальные щупальца, отпуская со звоном струны эмоций молодого чанкра. Словно давая в последний раз сделать выбор. И Сэм сделал его. Сцепив зубы и проклиная себя мысленно за проявленную слабость, склонил голову, протягивая руку за чашей, в которой плескалось нечто, напоминавшее по запаху кровь, а на вкус оказавшееся откровенным дерьмом.

Какие-то слова, игры с энергией, словно этот некто вплетал свою частицу в неё… а после глоток этой зловонной жижи, и Сэма вырубило. Вырубило с единственной мыслью в голове: даже если он не переживёт это обращение, по крайней мере, он сдохнет почти равным по силе с тем, кого считал своим отцом.

И он бы расхохотался, очнувшись. Он бы позволил своему смеху взорваться под сводами пещеры, нарушив мерное капание вод, стекавших с потолка. Возможно, он даже попробовал бы сразу связаться с матерью, как только пришёл в себя… если бы мог. А он не мог. Только разомкнуть горевшие словно в огне веки и смотреть, как ползут над головой мокрицы. Омерзительные, тошнотворные. Состоящие из мышц. Излучающие силу. Наверное, именно в этом и проявляется могущество — не в красоте, не в эстетике, а в способности выживать без рук и без ног, превращаться в тварь, готовую выгрызать себе путь любыми способами, на любой поверхности и в любом положении.

Пару раз он ощущал где-то рядом энергетику Курда. Он его не видел, но понял, что именно Глава стоял у самого входа в пещеру. Пару раз ублюдок даже ощутимо пнул его в бок, словно проверяя, жив ли младший Мокану. Видимо, в тот момент Сэм даже не дышал.

А ещё однажды ему показалось… точнее, он ощутил присутствие другого нейтрала. Словно бред. Кошмар, в который трансформируется с невиданной скоростью ваш сон. Кошмар, в котором вы пытаетесь закричать, но не можете издать ни звука. Кошмар, в котором вы пытаетесь оглянуться, но не можете двинуть и шеей. В котором вы бежите вверх от чудища по лестнице, и она обрывается… и вы бы спрыгнули вниз, выбирая разбиться к чертям… и вы даже делаете этот прыжок, но ваши ноги стали слишком ватными, вы превратились в бесполезный мешок с кучей желейных костей, неспособный сделать даже шага.

Однажды он почувствовал рядом со своим бездвижным телом отца. Он не мог это объяснить самому себе, но если раньше он просто ощущал запах Ника или его присутствие рядом, то сейчас энергия отца, частица его забилась где-то в самом Самуиле, оглушила его слабое сознание. Он попытался открыть глаза, и ему даже удалось слегка разлепить их, чтобы заорать… но только мысленно, потому что вслух он этого сделать физически не смог… чтобы заорать, когда над его лицом нависло такое родное лицо с ненавистными белыми глазами. Обесцвеченными, до адской боли чужими глазами, в которых плескалась ненависть. Целую вечность в ней плескалась, и всего доли секунд вдруг Сэм увидел сквозь прикрытые ресницы, как синяя радужка в глазах отца ярко вспыхнула и даже горела… горела эти доли секунд, что Мокану смотрел на того, кого отказывался называть сыном. Жалкие мгновения, в которые в его виски словно врезались одновременно тысячи острейших игл.

А через несколько часов он проснулся окончательно уже без едкой, выворачивавшей наизнанку боли в районе груди. Очнулся преисполненным невероятной силой, которая ревела внутри него зверем.

* * *

— Ты ничего не говорил о том, что собираешься в Мендемай. Сейчас, в разгар войны.

Сэм сжал кулаки, глядя со злостью в безразличное лицо Курда, увлечённо стряхивавшего с пальто снежинки. Почему-то отметил про себя, что здесь, на вершинах гор, снег крупный и твёрдый, в сугробах ноги не проваливаются, а ступают по ним, словно по льду.

— Насколько я помню, я вообще не раскрывал наших планов.

— Твоих планов.

— Ну-ну, мальчик мой, в итоге мы с тобой придём к одному финалу.

— Очень сомневаюсь, Думитру.

— А вот это правильно — не верить никому и никогда, Самуил. Это главное качество нейтралов.

— И тебе в том числе, — Мокану сел на пол и протянул ладони к костру. Странно, даже став нейтралом, он не перестал ощущать вечный холод внутри.

— Мне — в первую очередь, — Курд усмехнулся, усаживаясь напротив него, оглядел медленно пещеру, в которой они были. Значит, подбирает слова… или же намеренно тянет время. Сэм ослабил ментальные щиты, возможно, Глава старается прочесть его… но тот просто выжидал. Самуил же изучал его. Изучал так, как не делал этого никогда раньше. Изнутри. Теперь он знал, что может сделать нечто подобное. Когда впервые просочился сквозь аналогичные щиты Главы Нейтралитета, тот вздрогнул от неожиданности и оскалился, но всё же смог закрыться вторым эшелоном, не пропуская сына Морта дальше в свои мысли. Сэм тогда улыбнулся, поняв, что если будет тренироваться, то сможет когда-нибудь поставить ублюдка на колени.

Думитру бросил на него взгляд, видимо, ожидая вопроса о том, какого чёрта он держал новообращённого нейтрала вдалеке от всех, и Сэм, действительно, понятия не имел, где они находились. Он пытался телепортироваться отсюда, но так и не смог. Проклятый лес. Так назвал это место Курд. Хотя, если быть точными, подонок на вопрос, где они находятся, тогда ответил примерно следующее:

«— Там же, где была бы и могила твоих родителей, если бы не досадный случай. Согласись, это было бы так красиво и в то же время сентиментально — обратить сына, сделать его сильнее в сто раз там, где упокоились души его родителей.

— Ты про тот досадный случай, когда мой дед обвёл вокруг пальца целый Нейтралитет? Сразу после того, как мой отец оставил вас с носом и сбежал с моей матерью прямо из-под носа у целого Нейтралитета?»

Сэм продолжал молча греть руки над костром, то приближая ладони к языкам пламени, то отдаляя их. Укрыв своё сознание подобием плотной каменной стены, он думал о том, что так и не смог связаться с матерью. Сколько ни пытался сделать это. Глухо. Словно её держали в каком-то вакууме или бункере, в который не проступал ни один сигнал. Иногда парень покрывался потом, понимая, что даже не может определить, жива ли она вообще. Конечно, он старался вырваться из этого замкнутого пространства. Когда понял, что не сможет телепортироваться, и не может воззвать к ублюдку-главе, то шёл пешком. Он понятия не имел, куда. Но сидеть в этой забытой Богом пещере и ждать у него не было сил. Он прыгал по кронам деревьев, пытаясь дойти хотя бы куда-нибудь, в любое место, которое не будет сдерживать его силу… но всегда оказывался возле грёбаной пещеры, о которую бились, зверски воя, подобно волкам, ветра.

Он звал Камиллу и Велеса в надежде, что не может почувствовать Марианну только потому, что она была слаба, а не потому, что лес глушил его способности. Но все его ментальные запросы бились о невидимый блок. А вчера… вчера он впервые с момента своего обращения воззвал к отцу. По имени, невольно сжимая и разжимая ладони в ожидании ответа… и в то же время даже примерно не зная, что скажет, если вдруг тот ответит. Но чудес не бывает. Даже для Морта не было сделано исключения. И Самуил провёл остаток дня, сбивая костяшки пальцев о каменные своды своего нового жилища.

— Если тебя интересует твоя мать, — голос Курда заставил вскинуть голову и посмотреть в его глаза, — то она жива.

Сэм молча кивнул, не опуская взгляда и продолжая разглядывать жёсткие черты лица главного нейтрала.

— Если же тебя интересует её состояние, то, — Глава не сдерживает усмешки, видя, как напрягся молодой Мокану, — она жива.

Парень зарычал, резко подавшись вперёд и склонившись над самым костром. Курд невольно скосил глаза вниз, ещё немного — и оранжевые языки лизнут ткань пальто мальчишки.

— Не играй со мной в эти игры, Думитру.

Курд поджал недовольно губы. Один в один тон Морта. Чем занимались эти Мокану в свои семейные вечера? Учились говорить одинаково безапелляционно и угрожающе? Или вот так суживать глаза, чтобы у собеседника мурашки ползали по самому позвоночнику от этого уничтожающего взгляда? Впрочем, с Курдом эти штучки точно не могли прокатить. Он лишь сложил руки на груди, продолжая разглядывать копию Ника перед собой.

— Если ты хочешь моего сотрудничества, ты сейчас же вывезешь меня туда, откуда я смогу связаться с матерью и с любым членом своей семьи!

Серые глаза Главы предупреждающе сверкнули.

— Осторожнее, Шторм, не начинай игру, в которой заведомо тебя ждёт фиаско. Все твои способности, мальчик, — Курд привстал, подаваясь вперёд и приблизив своё лицо к лицу новообращённого, — не значат ровным счётом ничего по сравнению с моей силой. Впрочем, — он сдержал улыбку, когда в синих глазах парня блеснула ярость, — ты всегда можешь проверить это. Можешь даже прямо сейчас. Но ведь ты не будешь, так? Иначе это место станет твоей могилой навечно… при любом исходе.

Глава долго ждал, но всё же дождался, когда Мокану сел на своё место и, склонив голову набок, приготовился его слушать, на мгновение зажмурив глаза, пряча за ресницами порывы синих ветров. Каким бы хладнокровным ни был этот паренёк, как бы ни старался сдержать свои эмоции, у Курда в висках билось одно слово при взгляде на него. Шторм. Всё же это имя идеально подходило ему. Мерзавец Морт не ошибся. Да, Курд воспользовался ассоциацией отца при выборе имени сыну. Пока выводил собственной кровью эти пять букв на его обнажённых плечах, вспоминал, как увидел торнадо, бушевавшее в сознании Морта рядом с мыслями о старшем отпрыске.

— Твой отец и его брат забрали у меня одну важную вещь. Нечто, что им не может принадлежать по определению и имеет почти сакральное значение для всех бессмертных.

— Не могу поверить, что слышу о божественной сути от самого Главы Нейтралитета. Какой религии придерживается тот, кого все называют жесточайшим из бессмертных? — Мокану ухмыльнулся.

— Своей собственной, — Курд раздражённо повёл плечами.

— Понимаю, — Сэм коротко кивнул, — и даже уже вижу фрески с твоим изобра… прости, с изображением твоего Господа на полках в твоём кабинете. И что грозит твоему собственному Богу, если ты не вернёшь эту вещь?

— То же, что грозит тем, кто её выкрал. И тем, кто готов поддержать их. И тем, кто, — Курд прищурился, — носит одну фамилию с твоим отцом и его братом… фамилию и кровь. Смерть. Полное уничтожение. Ты можешь прочитать меня мальчик. И ты нагло делаешь это прямо сейчас, значит, видишь, что я честен перед тобой. Весь твой род будет истреблён. Как и род Вороновых. Подчистую. Если мы не вернём эту вещь тем, кто её создал. Тем, для кого тысячи жизней бессмертных не стоят и кусочка плоти их создателей.

Шторм медленно вдыхал в себя эмоции своего создателя. Тот на самом деле не лгал. Хотя упорно пытался скрыть одну из них, слабым дымом вившуюся вокруг его слов. Но Сэм успел коснуться её своим сознанием и едва удивлённо не отпрянул. Страх. Глава боялся и именно поэтому был готов на всё, чтобы вернуть тем, кого называл в своей голове Высшими, этот артефакт.

— Это сундук. В нём хранится нечто бесценное, нечто уникальное и невероятное мощное. В нём хранится кровь Высших.

— Высших?

— Мы зовём их так. Точнее, они позволяют нам называть себя так. Мы не знаем, как они называют себя сами, как они выглядят, где обитают и почему им вообще интересен наш мир. Но они следят за ним. Они и есть тот баланс между мирами, которому ты и я призваны служить.

— А Нейтралитет — их оружие в этом деле?

— Именно. Мы не знаем, кто из них создал нас… но это сделали они. Одного ты видел во время своего ритуала. Я вижу его образ в твоей голове. Странно. Ты должен был забыть его после обращения. Ты ведь, наверняка, чувствовал моё присутствие, даже находясь без сознания, Шторм. Так вот, в тебе говорила их кровь. Во всех нейтралах есть частица их ДНК. Нечто, что позволяет нам быть сильнее остальных бессмертных.

Сэм кивнул, сосредоточенно и жадно впитывая в себя информацию. Ту, которую с таким рвением искал несколько лез назад вместе с Зоричем, но так и не нашёл.

— Я читал, что нейтралы — единственная раса, созданная искусственно, а не природой.

— Всё так. И, я уверен, ты не раз ломал голову над тем, кому это могло понадобиться? Сотворить настолько могущественный вид существ. Кому и зачем. — Мокану снова кивнул, и Курд продолжил, — Никто из них, естественно, не объяснял своих мотивов. Но нейтралам был оглашён список задач, для выполнения которых им дали карт-бланш.

— Сохранение мира между всеми расами, — Шторм загнул палец и вопросительно посмотрел на Главу.

— Да, и для этой цели мы стали главными судьями в мире бессмертных. Но есть ещё две, не менее значимые для Высших. Это сохранение Асфентуса во власти нейтралов и охрана сундука.

— Сундука или его содержимого?

— Сундука с его содержимым. Они неделимы. Одно без другого не представляет для Высших никакой ценности. Подозреваю, что содержимое вполне может испортиться без контейнера.

— Но что именно спрятано в нём?

— Кровь и плоть наших создателей. Или одного из них.

Шторм стиснул зубы, а Глава пожал плечами.

— В любом случае — нечто, за что я, а теперь и ты, отвечаем не только собственной головой, но и головами своих близких. И мои риски, Шторм, в отличие от твоих, в этой войне горааааздо меньше.

Самуил медленно выдохнул, прикрывая ресницами глаза и снова гася порывы ветров, закружившихся в тёмной окружности его зрачков.

— Каким образом можно было украсть сундук у Нейтралитета?

Курд замолчал. Он не захотел рассказывать о том, что спрятал тогда сундук, решив оставить его при себе как гарантию безопасности, если история с побегом Морта и Свирски откроется. Правда, тогда он пошёл на этот шаг только после появления в его комнате одного из Высших, удивительно похожего на человека и в то же время неуловимо отличавшегося от людей. Только мощь, бушевавшая в каждой клетке тела того существа и то, что оно смогло беспрепятственно не только найти горы, но и оказаться прямо возле кровати Главы, позволила тому понять, кто перед ним. Тогда Высший на человеческом языке намекнул Курду, что сундук можно придержать и у себя, не отдавая тому существу, который обычно вызывал к себе Главу. Дьявол раздери этих тварей, Думитру понятия не имел, какую игру между собой вели эти существа, но он понимал, что невольно оказался в самом эпицентре их игры, и посчитал разумным предложение второго Высшего.

Он спрятал сундук в месте, в которое никто и никогда не заходил добровольно. В этом самом Проклятом лесу. На самой окраине, вырыв глубокую яму в промерзшей земле неприметной с первого взгляда пещеры. Туда, куда ублюдку Морту по всем законам физики не следовало соваться после произошедшего здесь. Но эта мразь всё же сунулась. Сунулась и выкрала сундук вместе со своим помощником — сербом и королём. Каким образом бывший князь узнал о месте захоронения сундука, Курд старался не думать. Хоть и понимал — способ был только один — подонок прочитал Главу… а тот даже не ощутил проникновения в свой мозг, так как даже не знал, в какой момент это произошло.

От яростного рёва Главы содрогнулись даже горы, когда тот обнаружил пропажу. И только его верный источник раскрыл, кто совершил это преступление. Вот почему получить голову Влада Воронова стало для Курда целью не менее важной, чем вернуть сундук. Воронова и его не в меру наглого братца. Но если второго Курд более или менее изучил и знал, на какие рычаги давить, то первый представлял для него всё же больше проблем. Особенно, если учитывать, что до недавних времён Морт активно скрывал брата и семью от гнева Главы.

— Когда ты один из сильнейших нейтралов, тебе подвластно почти всё. — Курд смерил парня долгим взглядом, — а Морт именно один из них. Второй.

Сэм замолчал, обдумывая полученную информация, и Курд позволил отпрыску Мокану спокойно предаться этому занятию. Потом заговорил.

— У нас есть подозрения о возможном месте хранения сундука. И мы отправимся туда сразу после того, как я…

— Подожди, — Шторм зашипел, приподнимаясь на колени, — я согласился стать нейтралом не для того, чтобы стать твоим помощником. Вспомни, что ты обещал мне, Думитру, — его голос менялся, становясь ниже, переходя на рык.

— Ты нейтрал и не имеешь права отказываться нести свою службу, Шторм. В противном случае — смерть.

— Мне плевать, — звериные нотки, отскакивающие от темных влажных стен, продирающиеся сквозь кожу оппонента, пробирающие до костей, — сначала дай мне разобраться с отцом…

Курд подобрался, выпрямляясь.

— Твой отец исчез. Вместе с твоей матерью, Шторм.

Парень зарычал и кинулся на Главу прямо через пламя костра, повалил его на землю, не обращая внимания на загоревшееся пальто.

— Сукин сын, ты обещал мне… Почему ты не уследил?

Курд отшвырнул его от себя, и тот ударился об стену, сползая на пол и тут же вскакивая, чтобы броситься на оппонента. Идиотская дерзость для того, кто совсем недавно подыхал обессиленным на этой самой земле.

— Тебе не победить меня, Шторм. Не в таком состоянии. А значит, — Курд недовольно поморщился, вынужденный сказать следующее, — тебе не победить своего отца. Того, кто перестал себя считать таковым. И увидит в тебе лишь доказательство предательства своей женщины. Что захочет сделать он с тобой? Размозжит об эту стену как слепого котёнка. При всех своих способностях чанкра, ты не умеешь пользоваться новообретёнными возможностями. Ты чувствуешь мощь, которая бурлит сейчас в твоей крови, но ты не умеешь пользоваться ею. Более того, твоё тело физически ещё не готово полностью овладеть этим даром. Я буду искать пути к твоим родителям, а ты возьми время для того, чтобы хотя бы приблизиться в своей силе к Морту. Потому что могущественнее него сейчас на этой планете нет никого.

Сэм некоторое время молчал, и Курд знал, что делает парень — пытается обуздать рвущиеся эмоции, обдумывает своё дальнейшее поведение. Через несколько мгновений он, как ни в чём ни бывало, снова подсел к костру и, протянув руки к пламени, спросил, посмотрев на Курда так, что Глава невольно стиснул челюсти.

— В таком случае у тебя есть возможность честно рассказать мне, Думитру, каким образом удалось моему отцу, говоря твоими словами — второму по своей силе нейтралу изгнать первого из его же дворца. И если ты будешь максимально честен со мной, я даже обещаю не смеяться над тем, с какой лёгкостью тебя предали те, кто ещё недавно дрожали, как осиновые листы, только от звука твоего имени.

Мерзавец прочёл его в тот момент, когда набросился. А, возможно, именно поэтому и позволил себе сорваться, чтобы вскрыть щиты Главы. И еще вчера бы Курд вырвал сердце хама одним движением руки, но сегодня Самуил должен был стать важной деталью в машине его мести Мокану. Да, Шторм сказал правду. Курду пришлось бежать из собственного дворца. Бежать, потому что Морт поднял восстание. Собрав под своим предводительством большую часть нейтралов, ублюдок собирался осуществить покушение и на самого Думитру, после которого Курда должны были обезглавить. Об этом ему донёс один из вершителей, подыгравший Морту после того, как тот уничтожил львиную долю несогласных с новым предводителем. Перебежчик подал ментальный сигнал бывшему Главе и тем самым спас ему жизнь. Сейчас к подножию гор Нейтралитета было не подступиться. По периметру Морт выставил охрану из недовольных режимом Курда солдат, обозлённых и имевший на руках один приказ — убить всех бессмертных, поддерживавших Думитру, а самого свергнутого привести к Морту живым.

Сейчас же Курд смотрел на Шторма и думал о том, что поддержка отпрыска Мокану ему будет очень кстати в этой ситуации. Возможно, потому что он сам уже ощущал эту силу, от которой вспенивалась кровь молодого Мокану. А возможно, потому что знал — таким, как этот ублюдок, наполненным яростью и ненавистью, потребуется катастрофически мало времени для того, чтобы обуздать свои способности.

* * *

Влад смотрел, как падает снег, как опускается он безмятежно на волосы дочери, сверкавшие самым настоящим золотом на морозном солнце, и думал о том, как давно не прижимал её к груди. Бросил взгляд на Габриэля, улыбнувшегося в ответ на какую-то шутку Кристины. Вот почему. Рядом с ней был мужчина, который теперь обнимал его принцессу, который стал её надёжным плечом и опорой.

— Пааап, — Кристина улыбнулась, смотря прямо в глаза отца, — почему ты смотришь так на нас?

Он и забыл, насколько красивая улыбка у его девочки. В последнее время на её лице прочно поселились печаль и боль.

Влад подошёл и молча обнял дочь, медленно выдохнув, когда ты просунула тонкие руки под его руками и обняла в ответ. Подняла голову, в синих глазах изумление и настороженность.

— Пааап?

— Что? — Влад прикоснулся губами ко лбу дочери, — разве я не могу обнять собственную дочь? Даже если у нее у самой есть дети и муж, она навсегда останется моей маленькой девочкой.

Кристина уткнулась лицом в грудь отца, расслабляясь в его объятиях. Сколько им пришлось пережить вместе. Такая сильная его девочка. Даже в этой войне ни разу не показала своей слабости. Ни рядом с повзрослевшим сыном, ставшим куда выше и сильнее неё, ни рядом с мужем, стеной стоявшим за её спиной, она не позволяла себе вот так обмякнуть всем телом, вот так обнажить свои страхи, цепляясь тонкими пальчиками за спину отца.

Сколько раз он прижимал к себе Анну, эгоистично и чисто по-мужски окутывая её своей силой. И сейчас оказалось таким правильным завернуть в кокон своей силы и дочь. Хотя бы одну из них. Сердце болезненно сжалось при мысли о второй. Дьявол, где она была сейчас? И с кем? Больше всего боялся Влад самого очевидного ответа — с самим Дьяволом и была. С тем, которому поверила в очередной раз и которому король отказывался отдать жизни любимых.

— Пап, не думай об этом, — Кристина погладила его по спине, вскидывая голову и глядя в потемневшие глаза Влада. Боль, отразившаяся в них, отдалась эхом в её собственных, — я не говорю, что это правильно… то, что мы оставили, — сдерживает рвущийся из горла всхлип, — оставили её. Но мы не можем рисковать нашими детьми.

— Я знаю, моя девочка, — ещё одно прикосновение губами ко лбу дочери, — тем более, Мстислав, Рино, Сэм и Велес, они там, — сжал сильнее руки, когда Тина всё же всхлипнула на имени сына, — они сильные, они добудут оружие…

Безысходность. Вот что чувствовал каждый из них. Нет ничего хуже, чем оставить своего ребенка в смертельной опасности и отправиться в неизвестность. Но они несли ответственность и за других своих детей. За тех, которые не могли самостоятельно сражаться. Хотя здесь, вдали от них, в абсолютном неведении это оправдание казалось таким жалким, что король еле сдерживался от желания сорваться и вернуться назад, оставив Габриэля с женщинами и детьми. Назад, где он встанет бок о бок с Изгоем, с Рино и со своими внуками, сильными крепкими мужчинами, лицом к лицу против своего брата, будь проклят этот ублюдок, превративший их жизнь в настоящий Ад. Вот только понимание, что раненый он принесёт не пользы, а только вред солдатам сопротивления, не позволяло сделать это. Да, короля ранили в одной из стычек с нейтрадами. Дорога в Арказар и в мирное время не казалась лёгкой прогулкой, а в разгар войны стала самой настоящей дорогой смерти. Они потеряли почти всех, кто ещё оставался с ними после побега из Асфентуса. Мужчины и женщины. Ослабленные голодом, истощённые противостоянием с нейтралами, они брели по казавшимся, на первый взгляд, пустынными дорогам, тяжело подволакивая ноги. Брели обречённо, но не смея бросить своего короля. Кто-то из верности. Кто-то из страха за свою жизнь. Кто-то из осознания — нейтралы не оставят живыми никого. Каждое ранение в условиях тотального голода означало медленную смерть. Сейчас они были едва лишь сильнее горстки смертных. Их организмы практически утратили способность к регенерации. И мужчины были вынуждены думать не только о защите своих женщин и детей, но и о пропитании.

— Есть известия от Изгоя? — Габриэль спросил тихо, стараясь не смотреть на Диану, побледневшую, превратившуюся в жалкую тень самой себя. Вглядываясь в даль, она стояла возле импровизированной палатки, которую они разбили на этом привале и в которой спали дети. Сложив руки на груди и не отрываясь от линии леса, оставленной за спинами. Со впалыми щеками и тёмными кругами под глазами. В первую очередь, женщины кормили детей и настояли, чтобы питались мужчины. Их защитники.

Воронов отпустил дочь и подошёл к зятю, стиснув зубы от боли, пульсировавшей в боку при каждом шаге.

— Никаких. Молчание по всем фронтам.

Габриэль закрыл глаза, прислоняясь к дереву. Король намеренно не говорил ничего про Зорича, которому было поручено какое-то важное задание. Нечто, что тщательно скрывалось от всех членов семьи, и все понимали — это делалось только ради их же безопасности. Но сейчас… сейчас Габриэля злила эта неизвестность. Это бездействие. Побег. Он был вынужден бежать, оставив в опасности детей, только потому что умудрился получить ранение, и до конца ещё не окреп.

Резко распахнул глаза, почувствовав сильную ладонь короля на своём плече.

— Не думай об этом! Ты думаешь, тебе было бы легче, находись ты там? Разве не думал бы ты о дочери и о жене? Сколько раз нас едва не убили в дороге? Охотники и ликаны, вампиры-предатели. Сколько раз лично ты спас свою дочь от верной смерти?

— Мы бежим! Бежим, Влад! Вместо того, чтобы дать бой, мы бросили в самом пекле наших близких.

— Тех, кто способен постоять как за себя, так и за нас. Что сделали бы нейтралы с Кристиной или с Зариной? А с Фэй? С Анной? С Дианой? — Влад стиснул зубы, впиваясь в плечо парня всё сильнее пальцами, — Да, я тоже недоволен этим выбором. Но у нас не было другого.

— Как мне смотреть в глаза тем, кто остался по ту сторону, Влааад? Ты сможешь смотреть в глаза Изгою? А Рино?

— Я смогу! Когда спрячу Викки и его маленького сына в безопасном месте!

Изгой наравне с тобой спасал свою женщину. Так верни ему долг — спаси его женщину. Ты был ранен, Габ! На поле боя он думал бы о том, как страховать тебя, а не о врагах.

— А я не смогу! Не смогу сам… в свои собственные смотреть и труса видеть.

Влад встряхнул его за плечо и сам же поморщился, когда от движения снова заныла рана.

— Оглянись, Габриэль! Сколько мужчин осталось с нами? Я, ты, ещё парочка? Нас даже не хватит, чтобы прикрыть спинами женщин и детей. Им даже не спрятаться за нами. Думай об этом, парень. Рино, Изгой, Велес… ни один из них не простит, если мы не справимся с нашей задачей. Ни один не простит.

* * *

Сэма трясло. Его колотило так, что стучали зубы, и этот звук здесь, в продуваемом всеми ветрами поле, в котором стоял небольшой отряд карателей, отдавался зловещим набатом.

Он и забыл, когда спал настолько спокойным и безмятежным сном, удивительно непривычным в условиях войны. Пока его голову не пронзила картина, настолько страшная, что парня подбросило с лежанки, на которой он лежал. Он шарил раскрытой ладонью по земле рядом с собой, пытаясь найти оружие. Резким движением выхватил нож и кинул его, едва прицелившись куда-то в пустоту. Только после этого пришёл в себя, ошарашенно оглядываясь по сторонам.

Сосредоточившись, пытаясь настроить на расстоянии связь с королём и проклиная себя за то, что ни разу за всё это время не пытался сделать это. Боялся после обращения невольно сдать его местонахождение Курду. А теперь… теперь этот страх оказался настолько незначительным.

«Влад… Влад… отзовись. Влаааааад, прошу тебя, — пытаясь заглушить стон, ощущая, как начинает щипать глаза от сдерживаемых слёз, — Влад, отзовись. Прошу тебя…»

Молчание. Снова молчание. Далеко. Неужели король настолько далеко?

«Ками… Ками, девочка моя. Отзовись.»

«Криииис… Кристина, прошу. Тииина… Габ…»

Тишина. Тишина. Мёртвая тишина.

Фэй. Она тоже чанкр. Она должна услышать. Дьявооооол… Где же вы все? Почему сигнал не доходит.

Сэм вскочил на ноги.

«Тина, родная моя. Тиииинааа…»

Он звал каждого из них. Он звал по имени. Ласково и беспокойно. Он угрожал им, стиснув зубы, чтобы не разрыдаться, подобно ребёнку.

Тишина. Один. В окружении десятков нейтралов и всё равно до дикого ужаса один.

У него оставался один выход. Он остановился, сосредотачиваясь, ища в себе нужный поток энергии… в огромном океане, бурлившем в парне. Небольшой, но обжигающе горячий поток. Пока не нашёл. Сжал ладони в кулаки, закрывая глаза и настраиваясь. Он не скажет ни слова. Нет времени. Он просто покажет. Он просто поставит его перед выбором. Единственное, что он мог сделать сейчас. Снова обратиться за помощью к своему обезумевшему отцу.

ГЛАВА 4. Николас. Влад

Ей было очень страшно. Странно, она думала, что давно перестала бояться смерти. Бояться вообще. Она думала, что её хозяин своей когтистой жестокой лапой попросту лишил её этой способности. После столетий в его рабстве, когда каждый следующий день был до ужаса похож на предыдущий. Нет, не совсем так. Своим ужасом был похож на предыдущий. Так правильнее.

Она думала, что перестала бояться чего бы то ни было в тот час, когда вдруг осознала неожиданно для себя, что даже не борется, как раньше, позволяя чудовищам, звавшимися демонами, насиловать своё тело. Да, только тело. Душу её растоптали огромными сапогами в тот момент, когда, продали в рабство.

А ведь она молилась… она так неистово молилась своему богу, чтобы он подарил ей хотя бы ещё один день этой самой жизни. Ещё несколько часов рядом с тем, кого так беззаветно любила… если бы она знала, что жестокие небеса взамен на её просьбу погрузят несчастную в самый настоящий Ад… если бы знала, что, открыв глаза, вместо ярко-синего взгляда наткнется на страшный чёрный, пустой, абсолютно пустой взгляд, в центре которого клубилась тьма, зло в своём истинном обличье.

Нимени вздрогнула, услышав свист плети откуда-то сбоку, и инстинктивно сжалась, закрывая глаза и ожидая удара. Но нет, удар пришёлся не по её спине, раздался протяжный мужской стон, а Нимени с удивлением для себя вдруг обнаружила, что её не били целую вечность. Ведь, и правда, последний раз на неё подняли руку, когда согнали их всех в этот подвал. Как раз перед тем, как появились суровые мужчины в чёрных одеяниях. Они брали у них всех кровь и задавали странные вопросы., на большинство из которых Нимени не знала ответа.

По сути, женщина знала только, что своё имя и примерный возраст. Примерный, потому что легко могла ошибиться на сотню-другую лет. В её аду все дни давно уже слились воедино. Да и разве имело хоть какое значение, какой год там, снаружи?

В царстве Алзога, демона жестокости, каждый час мог оказаться последним. И ирония судьбы — с тем же рвением, с которым Нимени молила некогда бога о жизни, теперь обращалась она к нему за смертью.

Сейчас хозяина не было рядом, и никто из его рабов понятия не имел, откуда пришли все эти мужчины и чего они хотели. Но каждый из них излучал такую силу, что несчастные интуитивно сбивались в кучу, ощущая эту мощь.

Со стороны входа в подвал раздался шум, и наступила тишина, а затем Нимени повернула голову, услышав шум приближающихся ботинок. Снова за ней. Снова будут брать кровь. Тот мужчина с тёмно-карими, почти чёрными глазами будет возвышаться над спиной другого, в белом халате. Смотрит на Нимени так, будто знает о ней что-то такое, чего не знает она.

Нимени безразлично протянула тощую руку, которую целитель, тяжело вздохнув, стал ощупывать в поисках вены. Пусть делают что хотят. Пусть берут кровь, пусть задают вопросы. Нимени было всё равно. Единственное, что имело значение — уже несколько дней никто не бил ее и не заставлял убирать нечистоты. Кем бы ни был её новый хозяин. Нимени краем уха слышала странное мужское имя. Морт. Мёртвый. Что ж, зачем ей бояться того, кто мёртв? Особенно если она сама себя таковой сотни лет уже считает.

* * *

— Вот ещё, — Лизард кладёт на стол бумаги, — здесь всё по ликанам.

— Что с Галицким?

Помощник молча кивает и переводит взгляд на карту, лежащую перед нами.

— Отбиваются. Организовали яростное сопротивление.

Вздёрнул бровь, глядя, как он указательным пальцем обводит место на карте.

— Много детей и женщин, — молчит в ожидании ответа. Да, мы всё же не объявляли режим зачистки по клыкастым, именно поэтому мирных жителей нейтралы не трогают. Пока. Ждут приказа.

— По территориям что?

— Ублюдок договорился с Гиенами, пообещав им четверть новообретённых владений, тем деваться некуда. Стоят насмерть.

Пока некуда. Стоит утихнуть натиску нейтралов, стоит воцариться пусть и шаткому перемирию в мире бессмертных, как ликаны вспомнят о своих специфических способностях в полнолуние, а вампиры о своем превосходстве над оборотнями в остальные дни.

— Что уже отбили у них?

— Часть местности к северу, по направлению к горам, которые выделил им Курд. С соседями у них не совсем приятельские отношения, конечно.

— Хорошо. Оставить отряд из десяти карателей по периметру их территорий. Оставить для контроля над ситуацией и недопущения новых вспышек сражений. Остальные силы оттянуть к горам. Оцепить Асфентус, не впуская в него никого без моего личного разрешения. Отслеживать дорогу на Арказар. Вольфганг?

— Бежал, прихватив семью. Готовится дать бой на границе у Асфентуса как раз.

— Уничтожить. Всех до единого. Мне сюда, — постучал пальцем по столу, — его голову и головы ближайших соратников. Курд?

— Местонахождение лагеря пока неизвестно. Но я лично работаю в этом направлении.

— Отток?

Так мы называли нейтралов, не выступивших изначально против нас, но трусливо бежавших впоследствии к бывшему Главе.

Лизард кровожадно усмехнулся.

— Максимум, один процент, из которых полпроцента уничтожены.

А так мы высчитывали наши потери. Притом не имело значения, успели ли предатели добраться до укрытия или нет. Все, кто оказывался по ту сторону баррикады, становились не более чем сухими данными статистики, которая была явно на нашей стороне сейчас.

— Смертные?

— Зачистки оставили после себя руины в районах, считавшихся элитными. Официальная версия, освещаемая в СМИ — мятежи представителей рабочего класса и неблагополучных слоёв населения.

— Продолжить работу с последствиями произошедшего, но отслеживать, чтобы это не перетекло в нечто, более масштабное, между людьми. Нам ещё там не хватало войны.

* * *

— Нет, ты посмотри на неё. Разлеглась на твоей кровати!

Возмущению твари нет предела. Она всплеснула руками, подбегая к Марианне, лежащей на моей постели, и недовольно склоняясь над ней.

— Так оглянуться не успеешь, как эта сучка заберется тебе на шею.

— Угомонись.

Стараюсь не смотреть на Марианну. На то, как мерно вздымается её грудь под тонким одеялом. На то, как падают темные локоны на бледное лицо. На то, как хмурится во сне… потому что мне тут же хочется пальцами по бровям её провести, разгладить складку между ними, растворяясь в нежности её кожи.

— Угомонись? Сначала ты впустишь её на свою кровать, а потом не заметишь, как она снова заберётся тебе на шею и свесит свои ножки, которыми будет погонять тебя в нужном направлении. Женщины все такие, Ник.

— Исчезни.

Она обиженно надувает потрескавшиеся желтоватые губы.

— С момента её появления в нашем доме ты недопустимо груб, милый.

Пожимаю плечами, посылая её мысленно к чёрту. И понимая, что костлявая сука права. Отчаянно права во всём, что касается этой женщины.

Я опустился на колени рядом с кроватью.

Красивая. Даже сейчас, истощённая родами и голодом.

— О, эти кроваво-красные борозды на её груди и животе однозначно появились после родов.

Тварь осторожно приподнимает ткань, тыча пальцем на следы от ран на теле Марианны.

— Замолчи.

— Не могу, — разводит руками, — я вообще-то за новой порцией боли пришла.

— Она спит, — чёрные ресницы еле заметно подрагивают, зрачки под тонкими, почти прозрачными веками обеспокоенно мечутся. Что снится тебе, Марианна?

— Ставлю своё новое платье, — тварь окинула гордым взглядом черную рвань, в которую сегодня облачилась, — что ей снится, как ты истязаешь её.

— Заткнись!

— А что я? Вот смотри, смотрииии, — тварь радостно хлопает ладонями, заставляя зарычать, — вздрогнула. Это, наверное, когда ты на неё набросился и едва не разодрал голыми руками!

— Я сказал, исчезни!

— Не могу, я голодная. Накорми меня, Ник.

Она оборачивается ко мне, раскрывая зловонную пасть, длинный змеиный язык с шипением облизывает тонкие губы.

— Ты не мучил эту шлюху несколько дней. Я хочу её криков, Ник.

Тварь откидывает одеяло в сторону и склоняется над головой Марианны, шумно втягивая в себя её дыхание.

— Я хочу боль. Много боли. Ты не можешь обманывать меня смертями нейтралов. У них почти нет эмоций. Только страх. Это невкусно, Ник.

— Уйди, — процедить сквозь зубы, сжимая ладони в кулаки, испытывая желание оторвать её лысый череп к чертям собачьим.

— Она прекрасна, ты прав, — её голос всё больше похож на шипение змеи, язык извивается над лицом Марианны, вытанцовывая в воздухе, — она прекрасна, даже когда орёт от дикого ужаса.

Тварь закатывает глаза, вспоминая, а всё сильнее впиваюсь когтями в кожу рук, желая вонзиться в её улыбающееся отвратительное лицо, вырвать эту улыбку желтыми кривыми клыками. А ещё не видеть перед своими глазами воспоминания другого лица. Марианны. С огромными сиреневыми глазами, наполненными самым настоящим страхом. И не позволять себе думать о том, как на дне зрачков её плескалась боль. Тягучая, вязкая боль В зрачках, в которых я видел не своё лицо, склонившееся над ней, а чужое, ожесточённое, злое, полное ненависти. Лицо Зверя, разъярённо рычащего, искажённое гневом и наслаждением от каждого вздоха её боли, которую сам Зверь жадно поглощал.

— Мне нравится, что она настолько слаба, что не в состоянии регенерировать.

Тварь раскачивается над спящей женщиной.

А я не могу оторвать взгляда от раздвоенного языка. Если прикоснётся к ней — убью на хрен. И будь что будет. Понятия не имею, как. Но убью. Моя она. Только мне и наказывать.

— Обидно, — тварь зло посмотрела на меня, — как слушать о твоих страданиях, так запросто, а как поделиться такой вкусной добычей, так жалко?

— Я сказал, она моя! Дотронешься — голову разобью об эти грёбаные стены, но уничтожу тебя, слышишь?

Тварь громко расхохоталась. Настолько громко, что показалось, этот гнусный хохот Марианну разбудит.

— Успокойся, Мокану. У меня и в мыслях не было убивать твою шлюху. Зачем мне утруждать себя, если всё это замечательно делаешь ты сам? А теперь покорми меня, Ник. Покорми меня сам, и если ты хорошо постараешься, то, может быть, оставлю тебя сегодня наедине с ней.

Невиданная щедрость со стороны этой высокомерной дряни, приходившей в неистовство каждый раз, когда я оказывался в своей комнате рядом с Марианной. Она говорила, брызгая своей ядовитой слюной, что не хочет позволить мне снова поддаться «чарам этой дешёвой девки», и продолжала втыкать ножи-напоминания в развороченные раны, прокручивая их там и резко выдёргивая пилообразные лезвия. Идиотка. Если бы понимала, что Марианна со всем этим прекрасно справлялась одна.

Парадокс, пока она спала, свернувшись калачиком, я мог сидеть возле неё часами, зажмурившись и слушая тихое дыхание. Иногда в такие моменты в голове вспыхивали эпизоды прошлого, в которых мы с ней вместе скачем наперегонки на лошадях или едем на машине на дикой скорости. Короткое мгновение, в которое я успеваю почувствовать её мягкую ладонь на своей ноге в то время, как моя нагло шарит под её платьем. Самое сложное после этих воспоминаний не думать о том, каким в них был её взгляд, как выворачивал он наружу своей абсолютной любовью вперемешку с дикой страстью. Возможно, я всё ещё до хрена чего не помнил, возможно, ритуал Курда вернул мне не все воспоминания, но я понимал одно — так на меня ещё никто и никогда не смотрел. Понимал, и тогда ножи вонзались в мою плоть с ещё большей силой и злостью. Из-за осознания, что всё это — не более чем игра с её стороны.

Но всё это длилось несколько часов и поглощалось чёрной, тягучей и вязкой ненавистью каждый раз, когда она открывала глаза. Стоило только увидеть её сиреневый взгляд и мне сносило крышу. Потому что в нём я видел одно слово, агрессивно сверкавшее подобно неоновой рекламе. Ложь. Чёрными вспышками с ядовито-красными прожилками ярости, они впиваются в тело, алчно жаждая причинить боль. И первое время наслаждаясь тем, как искажает эта боль её черты. Первое время. Затем её поведение поменяется. Марианна не перестанет бояться. Но с каждым днём страх в её глазах будет становиться всё прозрачнее на фоне странной, почти безумной решимости. И я понятия не имел, какой и почему. Знал только, что она раздражает, что вызывает желание затушить её самыми изощрёнными способами. Тварь во мне начинала в такие моменты с воплями носиться по нашей с ней маленькой пещере, истошно требуя убить Марианну. Словно чувствуя в ней соперницу.

* * *

Лизард стоял в подвале, сложив руки на груди и бесстрастно глядя на раскачивавшегося на стуле носферату, громко оравшего какую-то песню. Слова было невозможно разобрать, так как ублюдку выбили половину зубов, но некоторые матерные всё же слух различал.

Нейтрал повернулся ко мне, вздёрнув бровь.

— Ничего не знает. Удалось вскрыть только воспоминания.

Отпустил его и встал напротив связанного Рино, замершего и замолчавшего. Я подождал, пока ножки стула опустятся на пол.

— О, любимый дядя. Здравствуй! Проходи, присаживайся.

— Не паясничай, Смерть.

— Я бы предложил тебе виски, — он смачно выплюнул сгусток крови, — но у меня связаны руки.

— Будешь и дальше похабщину свою орать, ещё и кляп в рот вставим.

— Я не виноват, что у вас нет радио.

Ублюдок. Кривит рот, а у самого в глазах чёрными клубами дым ненависти.

— Говори, Смерть. Ты ведь многое сказать хочешь. По взгляду вижу. В другой раз такой возможности не представится.

Усмехнулся зло.

— А он будет? Этот другой раз? Я думал, ты уже по мою душу пришёл, Морт.

Отзеркалил его усмешку.

— Рано ты на тот свет засобирался.

— Ну не тебе решать, так ведь?

— Пока ты здесь, решаю всё я, так ведь?

Пожимает плечами, и взгляд сделался демонстративно скучающим.

— Ты ведь знаешь, что я не боюсь ничего. И я ничего не знаю. К чему эти игры, Морт? Или убей меня… или убей. Потому что я тебе произошедшего не прощу, сукин сын.

— Я убью, — кивая ему головой и думая о том, что его действительно будет жаль уничтожать, — когда придёт время. Но я думал, ты хочешь для начала встретиться с Викторией? Нет?

Он зарычал и резко подался вперёд, едва не упав лицом вниз. Смотрит исподлобья, оскалившись и демонстрируя клыки.

— Где она?

— Скажи мне ты, Смерть. Где твоя жена и сын? Скажи мне, и я оставлю их в живых.

В его глазах вспыхнуло облегчение.

— Пошёл ты!

— Я, в отличие от тебя, Носферату, всё же пойду. Но только тебе решать, куда я направляюсь прямо сейчас отсюда. Точнее, за чем.

— Избавь меня от твоих планов, долбаный вершитель.

— Глава, — поправил его, и разноцветные глаза вспыхнули удивлённым пониманием, а затем Рино усмехнулся.

— Кто бы сомневался. Ради этого весь этот ужас, Ник? Ради места Главы ты предал свою семью? Ради гребаного кресла ты едва не убил сына и жену?

— Ты задаёшь неправильные вопросы, полукровка. Не «ради», а «почему». И эти «почему» лежат гораздо глубже, чем ты бы хотел знать, поверь. Но это уже тебя не касается.

Я достал кинжал и подошёл к нему, глядя, как вспыхнули злостью и странной одержимостью его глаза.

— Никогда не думал, что сдохну от твоей руки.

Сказал таким тоном, будто в дерьмо лицом окунул.

— Ты был прав, Носферату, — разрезал верёвки, освобождая его и слушая, как он затаил дыхание, в то время, как сердце забарабанило пулемётной очередью.

— Зачем?

Выдохнул хрипло, неверяще, подозрительно.

— Отведи меня к ним, Рино.

Оскалился и отрицательно головой качает, вставая со стула.

— Ни за что, — стиснул челюсти, прищурившись. А я всё же не сдержался, зарычал и в глотку его пальцами впился:

— Отведи, ублюдок. Иначе их всех там вырежут словно скот!

— Кто?

Вцепился ладонью в моё запястье, а в глазах ярость бушует беспощадная.

— Курд.

— Я тебе не верю, Мокану. Зачем тебе спасать их?

— А я не просил твоего доверия, Смерть. Но только от твоего решения зависит, выживут они или нет.

Рино разжал ладонь, и я в ответ так же разжал свои пальцы и отступил назад, позволив ему откашляться, склонившись и опустив голову.

— Велес?

Спросил, не поднимая головы, не глядя. Не вопрос — условие сотрудничества.

— Уже приводят в чувство. Пару дней и сможет ходить.

— Ублюдки… грёбаные ублюдки…

— Не мы такие, Смерть. Жизнь такая.

* * *

Носферату должен был умереть. Умереть хотя бы потому, что такие, как он, не умеют прощать. А видит Дьявол, этому ублюдку было за что возненавидеть меня. Но мне было плевать на его мотивы.

— Ага, — тварь появилась из ниоткуда и зашагала рядом со мной по коридору замка, — так же, как и с сыном твоей шлюшки, да?

— Заткнись, милая, или я найду чем заткнуть твой отвратительный ротик.

— Ох, Николас, боюсь тебя огорчить, но твои стандартные приёмы вряд ли на меня подействуют, — она встала передо мной и, вскинув руку мне на плечо, провела костлявыми пальцами по нему, — да и кому как не тебе знать, насколько опасно класть посторонние предметы в мой рот?

Она громко клацнула зубами.

— Ты всего лишь плод моего сознания, дорогая. Ты не можешь навредить мне физически.

Она закатила глаза, теперь тварь шла передо мной спиной вперёд.

— С другой стороны, зачем тебе твоё достоинство, Морт? Ведь оно тоже мёртвое, так?

Я остановился.

— Заткнись, последний раз повторяю.

— Не то, что? Брооооось, Николас. Ты меня ни убить, ни покалечить, ни даже оттрахать не можешь. Впрочем, теперь последний пункт касается всех женщин, так ведь?

Первым порывом было размахнуться и снести её черепушку с тонкой шеи, но она выжидающе улыбалась, отлично читая мои эмоции.

— Упс, Мокану… кажется, я не ту тему затронула, да? Ну-ну не огорчайся. Может быть, попробовать переключиться на мужчин? Кто знает, может, маленький Морт устал от женского общества?

— Я могу лишить тебя боли, моя омерзительная девочка. Я, скорее, сдохну, чем позволю тебе получить свою дозу.

— Ты не посмеешь, любовь моя.

— А ты рискни. Ведь ты не сомневаешься в том, что я смогу противостоять твоей зависимости.

— Хорошшшшшшо, — тварь склонила голову набок, её пустые глазницы засверкали кровавым светом, — ответишь мне только на один вопрос, Морт?

— Один вопрос взамен на то, чтобы не слышать твой скрипучий голос?

— Не дерзи, Ник. Последствия тебе могут не понравиться.

— Спрашивай.

— Поэтому ты помчался спасать отпрыска своей жены? Не потому что он твой брат по крови, а потому что больше не способен произвести на свет своё потомство и согласен довольствоваться тем, что есть?

Суууукаааа… Размахнулся и ударил, но кулак пришёлся в воздух. Тварь успела раствориться раньше с громким противным смехом.

Сука, в словах которой была доля правды. Я так и не смог позволить умереть сыну Марианны. Когда вернулся в тот день в подвал и увидел, что его там нет, ощутил, как градом покатился по спине холодный пот ужаса и неверия.

Но я не давал разрешения ни на его смерть, ни на свободу. Его мог забрать только один нейтрал. И я знал, ради чего. Курд не был настолько глуп, чтобы упустить шанс заполучить в союзники чанкра. Тем более того, у которого были личные счёты со мной. К тому же, что Глава, наверняка, почувствовал, насколько изменилось настроение среди подчинённых.

К сожалению, вмешательство одного из его приспешников с предупреждением о покушении, готовящемся на Курда, помешало мне устранить этого ублюдка раз и навсегда. Предателя мы всё же поймали и казнили, а вот недоносок Думитру слинял. Исчез бесследно, но прихватив с собой новоиспечённого нейтрала.

Шторм. Так он его назвал. Послание мне, вырезанное на плечах того, кого я растил как собственного сына. Послание, в котором каждая буква из пяти словно издёвка, брошенная в лицо.

Я нашёл тело Сэма в Богом забытой пещере. Я ни хрена понятия не имел, зачем вообще искал его… а точнее, почему… почему блядь, не смог убить, понимая, что Курд не просто ещё одного нейтрала создал, а моего убийцу, если, конечно, решит уступить ему своё основное блюдо. Почему вместо того, чтобы добить его, пока он медленно подыхал в той пещере, опустошённый и войной, и ритуалом, я поил его собственной энергией… Да, тварь оказалась права, называя меня безвольным слабаком. Но я видел в этом обессиленном, обездвиженном мальчике… своего ребенка.

«Я могу вырвать твои глаза, если позволишь, чтобы тебе не привиделись больше разные глупости…»

Шёпот твари отдавался в ушах гулким эхом, пока я насыщал его тело своей энергией.

Это был уже второй раз, когда я шёл вопреки её желаниям. Первой стала Марианна. Да, моя страшная девочка была абсолютно права: всё же я был жалким наркоманом, предпочитавшим продлевать свою зависимость, чем раз и навсегда избавиться от неё.

* * *

«Отец!»

Громким криком, ударившим по нервным окончаниям, и я остановился посреди комнаты как вкопанный. Сдержал рычание, чтобы не послать к чёрту, ведь я запретил ему так себя называть. Но промолчал, позволяя ему продолжить… и чувствуя, как меня затянуло в эпицентр мощного торнадо. Словно тряпичную куклу завертело со страшной силой, безжалостно раскидав в разные стороны конечности.

Одно слово. И молчание. Потому что дальше слова были лишними. Только картинки. Только страх. Только отчаянное, почти болезненное нежелание верить в то, что я видел.

И тихое, и безнадёжное, словно заглушённое непролитыми слезами:

«Они не слышат меня… Они не слышат меня… Они не слышат меня…».

* * *

Влад Воронов никогда не думал, что это произойдёт вот так. Нет, он всегда представлял свою смерть в бою. В сражении. В противостоянии с достойным соперником. И он давно не молился Богу, но всегда мысленно просил того только об одном: пусть его уход произойдёт не на глазах его близких. Пусть последние воспоминания у них о нём будут, как о живом, о сильном, о настоящем мужчине и истинном короле.

Чувство беды появилось из ниоткуда. Чувство опасности, вгрызшееся в самое сердце со всей дури… оно вдруг взорвалось в голове яростным криком брата, от которого он отрекся. Влад не мог не узнать его голос. Вскочил на ноги, схватив меч, и выбежал из палатки, в которой они провели день, чтобы спасти жалкую горстку оставшихся в живых его подданных.

Король оглядывался по сторонам, крикнув Габриэлю и Артуру. Но, оказалось, что Мокану рядом не было.

«Где ты?»

Два слова, ответ на которые казался безумием.

«Курд идёт за вами. Беги, Воронов. Беги, твою мать, так далеко, как только можешь!»

Влад зажмурился, пытаясь сбросить это наваждение. Впервые брат разговаривал с ним таким образом. И впервые король засомневался в своём решении не отвечать. Словно что-то толкало его отозваться… но тут же перед глазами появились сотни трупов, десятки семей, искалеченных и убитых руками того, кто взывал сейчас к нему.

И Воронов мысленно отправил вершителя к чёрту… чтобы через секунду поднять на ноги свой маленький отряд.

* * *

— Чёрта с два я побегу с остальными, — Кристина скрестила руки на груди, всем своим видом демонстрируя решимость.

— Ты с ума сошла? — Влад нетерпеливо оглянулся на Габриэля в надежде, что хотя бы тот воздействует на жену, но на лице зятя было абсолютно такое же упрямство.

— Вы оба с ума сошли? Габ, бери свою жену, я тебе и только тебе доверяю свою семью. Переведи их за границу в Мендемай и возвращайся за мной.

— Ни за что, — голос Кристины сорвался на крик, — Я не оставлю тебя одного против нейтралов.

— Со мной останутся Артур, Макар и Виктор. А вы обеспечите защиту остальным. Что может быть важнее этого?

— Макар и Виктор могут проводить отряд в Мендемай, а мы останемся сражаться.

Спокойный безапелляционный тон Вольского сопровождался громким стоном разочарования Влада и благодарным взглядом жены.

* * *

Влад резко пригнулся, уходя от удара меча Курда, с равнодушным лицом рассекавшего воздух хрусталём. Короля не покидало ощущение, что Глава играется с ним, словно кот с мышью, позволяя сохранить иллюзию, что мышке удастся сбежать. О чём думал король в этот момент? О том, какими шёлковыми были волосы сына, когда он коснулся их губами на прощание. О том, почему поцелуй Анны, его женщины, его лучшей части, казался таким голодным, словно ни он, ни она не могли насытиться этими мгновениями единения. О том, почему не взял сегодня её… почему не отвёл в сторону от лагеря, где в последний раз насладился бы её телом.

Последний… последний… последний… Король отпрыгивал в сторону, спасаясь от смерти, и атаковал сам, умело размахивая мечом, прислушиваясь к звукам сражения вокруг себя. Слева от него Габ ожесточённо бился с другим нейтралом. А справа Кристина спина к спине с Артуром, защищалась от других.

Громкий стон слева, и Воронов повернулся к зятю, выругавшись, когда увидел, как меч точным движением вошёл под ребро парня.

— Гааааааб, — истошный крик в унисон с дочерью… а потом ещё один крик боли, и Влад резко развернулся в её сторону, чтобы застыть, чувствуя, как заледенело сердце, как разбилось оно на осколки с громким лязгом… застыть ошарашенно, глядя, как с издевательской улыбкой вытаскивает Артур меч из спины Кристины.

— Тина… Тинаааа… дочкаааа…

* * *

С округлившимися от ужаса глазами и вытянутой в её сторону рукой с раскрытой ладонью он полз в сторону дочери. Он что-то беззвучно кричал, заливая чёрной кровью белый снег. Ему не хватало сил, он дёргался от злости, потому что понимал — не доползёт, не достанет. Осталось так мало, а он не достанет. Такая красивая… такая ненастоящая на белом полотне, испачканном черными пятнами уже её крови. Влад всё прокручивал и прокручивал в голове этот момент… самый страшный момент за свою долгую жизнь. Он смотрел и смотрел на довольное лицо своего верного помощника и хрупкое тело дочери, обессиленно упавшее коленями на землю, которое мерзавец брезгливо оттолкнул ногой.

Король даже не думал о том, кто спустил его с проклятых хрустальных штырей, прибитых к стволу дерева, на которых Курд с предателем подвесили его, оставив смотреть, как истлевают шансы вернуть к жизни Кристину. Его это и не волновало. Влад не знал, сколько он провалялся в полусознательном состоянии, и сейчас упрямо, миллиметр за миллиметром двигался в сторону Кристины, сцепив зубы и моля небеса только о том, чтобы не прошли ещё вожделенные двадцать четыре часа.

Каждое движение причиняло адскую боль. Курд знал, куда вонзать хрустальный меч. В лёгкие, в печень, в самое сердце… Один раз… второй… и третий… Вонзать и смеяться, глубоко вдыхая в себя боль бывшего короля. Но в тот момент Влад кричал не от боли, нет. Не от физической, точно. А от той, что вошла в грудь его дочери и вошла в его сердце диким отчаянием. Он извивался змеёй на чёртовом дереве, посылая проклятья и… умоляя, да, умоляя врага позволить ему дать дочери свою кровь, спасти её, а после пусть Глава делает с его телом что угодно.

Напоследок подонок приложил ладонь к груди обессиленно замершего короля и произнёс:

«Я хочу, чтобы ты умирал медленно, Воронов. Хочу, чтобы ты смотрел на труп дочери и подыхающего зятя и думал обо мне. Чтобы твои последние мысли были обо мне».

И ублюдок оказался прав. Последние мысли короля были о нём. В них он выплёскивал всю свою ненависть на эту мразь… на эту мразь и собственное бессилие. Сейчас, когда таким важным казалось добраться до тела Тины, он ненавидел себя за немощность.

Король остановился, увидев, как рядом с ней словно из ниоткуда появилась пара чёрных сапог, голенища которых были закрыты тёмным плащом. Влад закричал. Нет, только не это! Попробовать. Он не хотел большего. Он до дрожи в перебитых коленях боялся потерять драгоценные минуты, которые могли спасти её.

Король не видел ничего. Кровавые слезы застилали его глаза, а когда ему удалось сморгнуть их и вскинуть вверх голову, он увидел, как бережно, словно ценный груз опускает тело Кристины перед ним… его брат.

Молча. Глядя в глаза Влада, укладывает её на землю и поворачивает побледневшее, но всё ещё такое красивое лицо племянницы к отцу. Медленно дрожащими пальцами проводит по распущенным волосам, золотом лежащим на белом снегу. Словно прощаясь с ней. Безмолвно ставя самый страшный диагноз. Приговор, который вынес сам себе Воронов, увидев безысходность, затаившуюся в бесцветных глазах брата. Безысходность и самую настоящую боль, сострадание на его лице. Словно он тоже переживал эту потерю.

— Нееееет, — Король уронил голову на грудь дочери и зарыдал, — нет, девочка моя… нет, Тинааа… Нет… нет…

Спазмы боли по всему телу, от них немеют истерзанные мышцы, а ком в горле не позволяет сказать больше. Так много он не успел сказать ей.

Мокану молчит, позволяя ему проститься со своим ребёнком, и, видит Бог, если бы тот сказал хоть слово, Влад вцепился бы в его глотку клыками.

Единственное, что позволил себе Ник — сжимать пальцами вздрагивающее плечо Влада… пока король вдруг не понял, успокаиваясь, что чувствует, как вливается в его тело тепло в месте, где лежала ладонь нейтрала.

— Почему?

Влад думал, что потерял голос в своем крике, но всё же сумел выдавить из себя этот вопрос. Ник в ответ лишь покачал головой, и его лицо исказила ещё одна судорога боли.

— Я не мог по-другому.

Он отвечал на другой вопрос. На тот, который задавал каждый из них все эти месяцы войны. Он впервые на памяти Влада… оправдывался? Словно понимая, что это будет последнее, что услышит его кровный брат.

Он отвечал на другой вопрос так, словно этот, заданный только что, не имел значения. Словно ответ на этот и не требовался.

— И я не мог, — скорее губами, чем голосом, но Мокану кивнул, давая знать, что понял. Что не мог король поступить по-другому… и не сказал то, что срывалось с его губ, то, о чём король думал, отрешённо глядя на спокойное лицо Кристины. Что всё же мог… мог поверить. Ник не сказал, зная, что, когда уберет свою руку, когда поможет Владу добраться до укрытия, а, может, и раньше — когда скажет то, что увидел в заснеженном лесу почти у границы с Мендемаем… король сам возненавидит себя за это.

Влад перевёл взгляд на свою дочь… сколько он любовался ею, он не знал, он упустил момент, когда Мокану исчез за его спиной, а потом тихо констатировал: «Он жив… но лучше бы умер».

Габ. Хоть что-то хорошее. Наверное. Когда парень очнётся, он ощутит на своей коже слова Мокану.

— Я не смог спасти.

Сколько вины в этом голосе. Влад усмехнулся бы, если бы только это движение не разрывало его изнутри, словно сотни острых кинжалов.

— Я думал, всё это время ты хотел убить меня.

— Я никогда не смог бы убить тебя.

Сказал так просто, и в этот же момент Влада выкрутило на снегу приступом адской боли.

— Теперь я знаю.

Дьявол… почему она? Почему она ушла первой? В этом была месть подонка? Худшая участь для любого родителя — смотреть на тело своего ребёнка. Влад отдал бы всё, что у него есть за то, чтобы увидеть её улыбку сейчас. Живую улыбку. Вот только у него больше ничего не было. Совсем ничего.

— Анна… Фэй.

— Я позабочусь о них.

Влад зажмурился, испытывая одновременно облегчение и изумление.

— Почему?

Лицо брата снова возникло перед ним, и Влад сглотнул, глядя, как вспыхнули и целую вечность… оставшуюся ему вечность горели небесно-синим цветом радужки глаз Мокану.

— Кровь не вода, Воронов. Даже такая проклятая, как наша с тобой.

Мокану смотрел отрешённо, как прощается король со своей дочерью. Как продолжает рыдать над её телом, телом, которое Ник смог сохранить в этом прежнем состоянии, не позволив ему рассыпаться в прах. Но это было самое большее, что он смог сделать. Вернуть к жизни племянницу, как две капли воды похожую на него характером, Мокану так и не удалось.

Он подошёл к Владу и встал за его спиной, готовясь нанести тому последний удар. Стараясь не думать о том, почему он делает всё это, несмотря на визгливые крики твари в его голове, взбесившейся, когда он ринулся к брату на помощь.

Правда, сейчас сука затаилась, предвкушая настоящее пиршество боли, когда Ник покажет Владу свои воспоминания о том, как нашёл раненую Фэй, прикрывавшую собой Криштофа и Зарину, и растерзанные тела остальных женщин. В том числе и Анны.

ГЛАВА 5. МАРИАННА

Некоторое время назад.

Я не сразу осознала, что он со мной сделал. Наверное, это было слишком чудовищно, чтобы попытаться понять мотивы этого поступка. Не было ответов…, впрочем, и вопросов тоже не осталось. И заняло время, прежде чем меня взорвало ужасающей вспышкой ослепительно черного цвета — я не могу сказать ни слова вслух. И это не психологическая утрата голоса, когда я хрипела и могла говорить обрывочными фразами или не разрешала себе произнести хотя бы слово. Пусть и невольно. Нееет. В этот раз он сам отобрал у меня голос. В порыве ярости и ненависти, потому что я говорила то, что он не хотел слышать, потому что взывала к его лучшей стороне, потому что мешала его зверю упиваться своей агонией и рвать меня на части. Я знала эту его черту — погружение в собственный мрак и извращенное наслаждение от собственного разложения на атомы адских страданий. Как констатация факта, что ему не положено нечто иное, не положено счастье, любовь, семья. Только грязь, ад и всеобщее презрение. Он готов принимать ненависть и предательство. Готов превращаться в живого мертвеца и в чудовище, потому что так легче пережить боль, которую сам же в себе и породил. Это вызывало отчаянную жалость. Нет, не унизительно гадскую, за которую он мог бы убить, а иную. Когда жалеешь родную кровь и плоть, когда от его боли разлагаешься сама, наплевав на собственную, и ни черта не можешь сделать…

Бессильна и слаба как младенец перед стихией обезумевшего от ревности нейтрала. С ужасом понимая, что ни одно слово не изменит траекторию надвигающегося смертоносного цунами из комьев грязи и огненных молний, с содроганием думаешь лишь о том, чтобы выстоять… выжить до момента прозрения, если оно когда-нибудь наступит. Я называла нашу любовь проклятием множество раз и лишь сейчас осознала, насколько это действительно так. Мы прокляты этой любовью оба. Он ею проклят… а я… я — жертва его проклятия, и мне ничего не остается кроме как разделить с ним эту участь.

Да, когда-то я думала, вспышки бывают белыми. Они и были такими, и есть, наверное, до сих пор у кого-то другого. Мои, скорее, напоминают грязно-кровавые брызги вместе с волнами оглушительной боли. Смешно… за столько лет с ним я познала все ее оттенки, грани, вкусы и каждый раз считала, что больнее уже невозможно. Больнее просто не бывает. Но мой муж доказывал мне, что у боли нет предела, нет порога и нет конца, и края. И она умеет мутировать в более жуткую тварь, чем была перед этим. Кровожадную и вечно голодную. Она проходит этапы эволюции, чтобы доводить меня до агонии иными изощренными способами. Боль и он — это синонимы. Одно только имя заставляло корчиться в приступе и хвататься скрюченными пальцами за горло… потому что хочется кричать, и от этого желания разрывает голосовые связки… а их словно нет, и от дикого напряжения по щекам катятся слезы. Я просто хочу назад… я хочу назад хотя бы на месяц, не на годы. Пусть не помнит меня, пусть даже не будет со мной нежен, но я бы не дала возродится тому чудовищу, которое сейчас заменило моего Ника. Я бы не дала случиться тому, что случилось. Это моя вина… я должна была верить, должна была оставаться рядом с ним или вернуться к нему даже босиком по углям, но вернуться, и тогда бы всего этого не произошло. Пока я была с ним и верила в него, ни одна тварь не могла разрушить нашу любовь.

Из беспамятства меня выдернул его голос… он доносился совсем рядом. Какая же предсказуемая реакция на него. Наверное, он убьет меня, а я, услышав его голос, буду пытаться восстать из мертвых.

Лишь низкий хриплый тембр, еще не разбирая слов, горячей волной по всему телу, давая выплыть на поверхность той самой черно-красной грязи. В жалкой первичной радости, что он рядом, в надежде, что все — ночной кошмар закончился, и я проснусь в его объятиях. И, широко открыв рот, попытаться сделать глоток кислорода. Но именно лишь попытаться. Так как уже через секунду я понимаю, что не могу произнести ни звука. Не могу позвать его по имени. Не могу закричать. У меня нет голоса… я его не слышу даже про себя. Вокруг меня безмолвие и внутри меня безмолвие. Мертвая тишина. Как в затяжном жутком сне, когда широко открываешь рот и точно знаешь, что орешь так, что стекла должны полопаться, а на самом деле не издала ни звука. И рваными кусками перед глазами его искаженное ненавистью и злобой лицо с жуткими белыми глазами. Ничего страшнее его мертвых глаз я никогда в своей жизни не видела, особенно когда орал мне в лицо эти жуткие обвинения, которыми убивал нас обоих. Ооо, сколько раз мы с ним умирали, не счесть. Но почему-то именно сейчас мне казалось, что мы оба в разных могилах под мерзлыми комьями земли. И никто из нас уже не пытается вытащить на поверхность другого. Потому что каждый из нас и был друг другу могильщиком, закапывая живьем.

Ник с кем-то говорил. Я приподнялась на постели, если так можно назвать его жесткий лежак с грубым суконным одеялом без подушки, силясь разглядеть собеседника моего мужа, но в полумраке кельи я видела лишь его одного. Он сидел на полу у стены, вытянув длинные ноги в сапогах и запрокинув голову назад. Его губы шевелились и, казалось, он отвечает на чьи-то вопросы. Ровно. Без интереса, но с явным раздражением. Отвечает кому-то, кого видел только он сам. Ведет непонятный диалог, где слова собеседника скрыты завесой его собственного мрака.

И вдруг громко:

— Заткнись, я сказал! Заткнись, я устал, мать твою… я хочу тишины.

Я вздрогнула и обхватила себя руками за плечи. Холодно. В его келье невыносимо холодно. Камни пропитались льдом. Его мертвенным льдом. Я даже видела, как блестит на серой поверхности изморозь. Я больше не пыталась произнести его имя. Мне не нужно было изумленно кричать или хрипеть, стараясь выдавить хотя бы звук, я поняла все сразу, особенно вспоминая ту адскую боль, после которой потеряла сознание. У меня до сих пор остался привкус пепла или гари. Словно мне выжгли все во рту… и при этом язык все же был на месте.

Я села на лежаке, глядя на своего мужа, сидящего напротив меня, и чувствуя, как от ужаса ползут по спине мурашки. Прошло так мало времени с нашего последнего разговора, а он изменился. Сильно. Так, словно повзрослел на несколько десятилетий. В его волосах и щетине проглядывалась седина, или у меня игра воображения. Разве такие, как мы, стареют? Разве они могут выглядеть старше хотя бы на год? А он выглядел. Впалые щеки, сильно заострившийся нос, ввалившиеся глаза и огромные черные круги вокруг них. Губы нервно подрагивают, приоткрывая кончики клыков. Он будто спит, но глаза быстро вращаются под тонкими веками. Мне еще не было страшно. Но вдоль позвоночника пробегали электрические мурашки, и изо рта вырывался пар. Отсутствие регенерации сделало меня чувствительной к холоду.

Теперь я не была уверена, что прошло совсем немного времени. Могло пройти намного больше, чем я думала. И с диким ужасом схватилась за горло, все тело пронизало острой болью от мысли о Сэми, заставив вскочить с лежака и тут же замереть, боясь сделать хотя бы шаг. Потому что Ник снова заговорил… вторя моим мыслям, вторя моему паническому страху.

— Он не умрет, пока я не решу иначе… то, что это не мой сын, не его вина, а этой… этой проклятой суки. Когда я найду доказательства его преступлений против нейтралитета, будет суд. Не тебе указывать кого и как мне судить, дрянь.

Медленно выдохнуть тонкую струйку пара и почувствовать, как облегчение обволакивает изнутри эфемерным теплом, но я все же замерзаю. Не только от его «этой проклятой суки», а от физического холода. Я его ненавижу… после того проклятого леса он меня пугает. Я впадаю от него в панику. Снова посмотрела на Ника, и внутри все сжалось до онемения и покалывания тонкими острыми иглами прямо в сердце — да, он сильно изменился. Так обычно меняет человека боль и потери… но он не человек. И все же что-то подкосило его настолько сильно, что пошли изменения во внешности, не поддающиеся регенерации. Я должна бы его возненавидеть. Это была бы одна из самых правильных и честных эмоций по отношению к нему. Но нет… ни капли ненависти, ни зернышка, ни крупинки. Я искала ее, пока смотрела на него, находящегося в каком-то странном полусне полу-агонии. Словно он отключился и в то же время не позволял себе полностью провалиться в бессознательное состояние. Так бывает от смертельной усталости и сильной потери энергии.

И я пыталась испытать к нему презрительную, отчаянную ненависть, заставляя себя вспоминать каждое брошенное им слово… а вместо этого внутри все сжималось от адской боли… его боли. Что бы он ни сказал и ни причинил мне, ему больнее в миллиарды раз. Почему? Потому что его сжирают демоны ревности и недоверия, он разлагается живьем от той лжи, что втравил ему в мозги проклятый Курд и жуткая агония — это пытка от которой он превращается в мертвеца, выживающего лишь на чужой крови и боли, пожирая ее и насыщая монстров внутри себя. Он говорил, что ему помогли вспомнить. Курд… Больше некому. И он говорил не только это. Так много нелепых обвинений, которые ему кажутся чистейшей правдой. И это не я сейчас сходила с ума от мыслей, что моя жена спала с моим отцом и родила мне ублюдков, а он. Этот гордый, дикий собственник пытался справиться с обрушившимся на него апокалипсисом. Точнее, он с ним не справился… он сломался. Впервые мой муж сломался. Сильный до невозможности, выдержавший столько всего за свою жизнь, он рассыпался в тлен живьем, по кускам. Я видела этот надлом, чудовищную воронку в его ребрах с оскалившимся чудовищем на дне ямы. Тварью без кожного покрова. Она выла и истекала кровью, взывая к мести и требуя плоти. Моей плоти, моей крови и моей боли. За неимением всего этого оно жрало его самого. Ведь я до сих пор жива… а значит, он не может меня убить. Он меня спрятал в своей келье, как в норе, чтоб ни одна другая тварь не смогла сожрать его любимую добычу. Он будет жрать меня сам… и себя вместе со мной. Иначе за все то, что Ник вменял мне в вину, я бы уже давно была мертва.

Сама не заметила, как подошла вплотную и опустилась на каменный пол на колени, натягивая тонкую железную цепь на своем ошейнике, впаянную в стену, и всматриваясь в его бледное до синевы лицо. Как у настоящего мертвеца. Ничего живого. Под белой кожей тонкая сетка вен. Сущность прорывается сквозь человеческий образ, потому что эмоциональные страдания не дают инстинктивно соблюдать маскарад. И внутри все сжалось, и дыхание перехватило от комка, застрявшего в горле. Его шея, покрытая рваными шрамами разной степени давности. Перевести взгляд на скрюченные окровавленные пальцы и судорожно сглотнуть — он делал это снова. Раздирал себя до мяса. До чего ты себя довел… ты уже с этим не справляешься и мне не позволишь.

На какое-то время исчез страх… все исчезло. Остался только безумно любимый мужчина, который умирает от адской боли у меня на глазах. Провела кончиками пальцев по израненной шее, по скуле, обтянутой пергаментной кожей, с неухоженной щетиной, и, словно в ответ на прикосновения, глаза под сомкнутыми веками перестали метаться, и дыхание стало более ровным… а у меня дух захватило… да, ты помнишь. На уровне подсознания помнишь, что мои прикосновения тебя успокаивают, вверх по щеке, зарываясь в волосы. Оскал исчезает под чувственными губами, а я с щемящей болью в груди считаю секунды этого мнимого ворованного счастья. Так было всегда. Есть между нами все же что-то вечное, не подвластное времени и ненависти, что-то что разрушить не в силах ни Курд, ни одна тварь в этом мире. Нашу жуткую связь с тобой.

— Я говорил тебе, что ты мой наркотик?

Киваю этому вопросу из прошлого, звучащему глухим эхом в голове, и улыбаясь уголками рта.

— Мой личный антидепрессант.

Боже, неужели это было когда-то? Счастье в его объятиях? Инстинктивно прижать его голову к своей груди, перебирая волосы обеими руками, дрожа от понимания, насколько все скоротечно. Прижимаясь губами ко лбу и закрывая глаза от наслаждения.

И вдруг молниеносное движение, и я уже трепыхаюсь в его руке. Неожиданно и резко настолько, что от разочарования все тело сковало судорогой. Почему так быстро… почему так мало? Словно в каком-то презрительном ужасе отодрал от себя и сильно сжал мое горло, смотрит на меня жуткими белыми глазами — замораживая, превращая в иней слезы на щеках. В движении ни капли осторожности и жалости. Пальцы сжаты настолько сильно, что, если сведет еще чуть-чуть, сломает мне шейные позвонки. И я понимаю, что это конец… я могла придумать себе все, что угодно, но я и понятия не имею, что он теперь такое, и что у него внутри. Какой лютый монстр возродился из той чудовищной боли, которую он испытал, и что этот монстр собирается с нами сделать.

— Никогда не приближайся ко мне, пока я не позволил, — тихим жутким шелестом, и бледное лицо исказило жуткой гримасой едкой ненависти и омерзения, — никогда не смотри мне в глаза, иначе ты ослепнешь так же, как и онемела.

И я инстинктивно прикрыла веки, чувствуя, как внутри зарождается панический ужас… это он вселяет его инстинктивно. Самая естественная способность нейтрала заставить до смерти бояться. Инстинкт взывает к инстинктам.

— Твои права так же ничтожны, как и твоя жизнь. Одно неверное движение, и я буду живьем отрывать от тебя куски плоти.

А потом рассмеялся. И я представила, как исказилось в жутком оскале его лицо. Закашлялся, и смех резко стих.

— А ты думала, ты здесь, потому что я сжалился? Или потому что спрятал тебя от правосудия. Нееееет. Я и есть твое правосудие, и я хочу наслаждаться миллионами приговоров и казней. Твоей агонией до бесконечности.

Тряхнул в воздухе, заставив инстинктивно, задыхаясь, вцепиться в его запястье.

— Твоей болью. Ты думаешь, что знаешь, какая она? О, нет… ты даже представления не имеешь о настоящей пытке. Но это пока. Я познакомлю тебя со всеми ее гранями. Обещаю.

И мне кажется, что это говорит не он… его голос, его интонации и все ж это не он. Это нечто… живущее внутри него. Медленно открыть глаза и встретиться с мертвым взглядом.

— Еще раз посмотришь без моего разрешения — ослепнешь.

Швырнул на постель и уже через секунду в келье стало пусто. О том, что он только что был здесь, свидетельствовали только легкие колебания воздуха и его запах… смешанный со зловонным смрадом смерти, и боль, взорвавшая грудную клетку вместе с пониманием — это начало конца.

ГЛАВА 6. Ник. Марианна

Я не мог находиться рядом с Марианной и в то же время не мог отпустить её. Ощущение её тела, её дыхания всего в нескольких шагах от меня, на моей кровати или в углу на полу вызывало судороги безумия, а мысль о том, что вдруг не почувствую её аромат, когда войду туда, наводила самый откровенный ужас.

Зависимость. Моя грёбаная зависимость ею становилась всё больше, всё объёмнее, вплеталась в ДНК прочными соединениями, расщепляя на атомы и собирая в нечто новое, в нового меня. Эта проклятая сучка продолжала менять меня, не произнося ни слова. Иногда просто смотрел, как спит, и чувствовал, как начинает покалывать всё тело от желания прикоснуться. Хотя чёрта с два это было просто желанием. Потребностью. Дикой. Необузданной. Каждый день жадно получать свою дозу этой женщины. Иногда доза состояла в одной секунде взгляда на ее скрючившееся на полу тело. В одной секунде… одной долбаной секунде перед тем, как уехать на несколько дней. Но получить свою толику кайфа, запаса прочности, чтобы не начинало выворачивать кости от нереальной ломки.

Иногда доза состояла в том, чтобы молча сидеть возле её кровати, прислушиваясь к слабому дыханию ночь напролёт, удерживая её сон и не позволяя проснуться, не желая разрушать собственную фантазию о том, что она по своему желанию спит в моей постели, что через несколько мгновений она откроет глаза и, сладко потянувшись, сонно улыбнётся мне, маня к себе.

Иногда я вырывал свою дозу в быстром жестком поцелуе, от воспоминаний о котором потом сводило и жгло губы сутки.

Неважно, что. Неважно, каким образом. Но всегда смысл один — оставить в себе и на себе часть её, чтобы одержимо наслаждаться ею то время, что нахожусь вдали.

Конечно, я пытался справиться с этим. Пытался излечиться. Я был полным идиотом, но я верил, что это возможно. Я шёл к самым красивым женщинам, источавшим чистый секс одним только взглядом. Иногда я платил им за секс, иногда парализовал их волю, иногда они сами с радостью для меня распахивали свои длинные стройные ноги, готовые и истекающие влагой. И я… я не мог ничего. Смотрел на них и понимал, что они возбуждают не больше, чем шкаф или тумбочка возле этого шкафа. Они исступленно сосали мой член, пытаясь возбудить меня, а я всё сильнее вонзался когтями в собственные ладони, отказываясь до последнего верить в то, что стал импотентом. Я рвал их плоть клыками, резал кинжалами, стегал плетью и жёг воском, я душил и забирал их жизнь, оголтело вбиваясь в них своими пальцами… и не чувствовал ничего. Абсолютно, совершенно ничего. Их лица перестали откладываться в голове, их возбуждённые соски и блестящая розовая плоть вызывали раздражение, а не похоть.

«Какая усмешка судьбы, Морт… Ей оказалось мало лишить тебя памяти и семьи… она лишила тебя того единственного, что делало тебя мужчиной. Импотент… жалкий-жалкий импотент.»

Смех твари теперь раздавался в ушах двадцать четыре часа в сутки.

«На что ты вообще способен, Мокану? Разве нейтралами управлять должен не мужчина со стальными яйцами? Ведь теперь это не про тебя?

— Ну что ты, моя омерзительная девочка. Я же не трахать их собираюсь.

— Конечно, нет, любовь моя. Ты теперь никого не собираешься трахать. Ведь так?»

Порой она довольно искренне, насколько вообще можно это слово употребить в отношении неё, соболезновала моей беспомощности. В минуты, когда я срывался и выл от бессилия, сбивая в кровь кулаки о камни.

Сколько бы ни старался скрыть от этой мрази своё отчаяние… хотя разве можно скрыться от собственного безумия? Оно пожирает тебя изнутри, смакуя с громким чавканием каждый кусочек из остатков твоего вывернутого наизнанку сознания.

Оно с наслаждением слушает, как ты взвываешь в своём одиночестве, полосуя лезвием собственные пальцы.

Но потом взвыла она. Взвыла так громко, что у меня пошла кровь из ушей и перехватило в горле. Она истошно вопила, громыхая костями и скалясь зубастым, словно у акулы ртом. Когда поняла, что проиграла снова. Проиграла не мне. Марианне. Проиграла, потому что теперь к больной одержимости этой женщиной примешивалась похоть. Самая натуральная, чистейшая, мощнейшая похоть, от которой кровь ревела в венах и скручивало от желания взять. От которой член становился каменным и ожесточенно пульсировал, требуя разрядки.

Когда зашёл в свою комнату и увидел, как меняет своё платье. Резко отшатнулась, глядя расширенными от страха глазами и прикрывая обнаженную грудь, а меня прострелило возбуждением такой силы, что еле на ногах удержался. Смотрел на судорожно подрагивающий живот, на острый сосок, съежившийся от холода, который оставался открытым, и думать мог лишь о том, чтобы взять её прямо у стены. Прижав к камню спиной и осатанело вдалбливаясь в её тело.

Выскочил тогда из кельи своей и бросился вниз, к подножиям гор, ощущая, как не хватает дыхания. Как и объяснений самому себе. Потому что это был бред. Самый настоящий бред. Невозможно хотеть одну так, что дубиной стоит член, и быть абсолютным импотентом с другими. Ведь это физиология. Это, мать её, самая обыкновенная физиология. И если у меня вставал на Марианну, то, значит теперь я мог иметь любую женщину. Ни хрена… НИ ХРЕ-НА! Как только чувствовал под пальцами чужую кожу, как только видел другие волосы и глаза, отвратительно не сиреневые глаза, эрекция пропадала.

«Я говорила тебе. Много раз говорила. Приворожила тебя эта шлюшка. Околдовала. Ведьма. Она ведь дочь демона. Они могут и не такое. Избавься от неё, Морт. Избавься.»

И я решил избавиться. Решил скинуть с себя наваждение с именем Марианна Мокану. Скинуть, потому что знал — не сдержусь. Если рядом будет — возьму её. А взяв, снова возненавижу, что с другими делил. Теперь уже осознанно. Возненавижу и убью. А после и сам без неё сдохну. Потому что без неё, без этой дряни дешевой не будет иметь смысла больше ничего для меня. Ни война, ни нейтралитет… ни дети. Сукааа… как же ты в мозги-то мои въелась…

Я знал, куда её уведу. Знал с самой первой секунды, когда решил, увести её из своей комнаты. На это была ещё одна причина. Я всё еще не мог доверять всем нейтралам, жившим в замке, а это означало, что Марианне угрожала опасность в моё отсутствие.

Я поместил её в зеркальную комнату. Мою лживую девочку, имевшую не одно, а десятки лиц… отправить её туда, где она познакомится с каждым из них. Где будет сходить с ума в одиночестве и в компании своих собственных масок, своей собственной лжи.

Вот только я всё же не смог отказать себе в получении очередной дозы. И теперь шёл за ней. К Марианне.

Это было чистым сумасшествием. Своеобразной иллюзией и ничем более, но я остолбенел от ощущения, что её присутствие здесь, среди множества зеркал, увеличилось в сотни раз. И нет, речь не о десятках её отражений, молниеносно повернувших голову, когда я вошёл в помещение. Речь о волне её энергии, которая едва не сбила с ног, как только я очутился внутри. Будто каждое отражение усиливало её аромат, пронзивший острым мечом легкие, когда сделал первый вздох; каждое отражение аккумулировало в себе потоки её ауры, сливаясь в одну, мощнейшую струю, ворвавшуюся мне под кожу, как только в ее взгляде вспыхнуло узнавание.

Тихо-тихо, змеиным шипением в голове зашелестело предупреждение, но я мысленно послал тварь куда подальше и оглядел Марианну, молниеносно вскочившую с зеркального пола и прижимавшуюся к стене спиной.

Прекрасная. Ослабленная, сломанная, истощавшая, растерянная, в глазах настороженность, вспыхивающая непониманием вперемешку с готовностью противостоять… И всё же прекрасная. В каждом из своих отражений.

Медленно подошёл к ней, стягивая с рук перчатки и бросая их на пол.

— Тебе нравятся твои отражения, Марианна? Странное чувство, правда, смотреть на то что похоже на тебя как две капли воды, но тобой не является? Я так долго жил с этим чувством. Решил, что тебе тоже пора с ним познакомиться.

Обхватил ладонью ее подбородок, приподнимая его кверху, чтобы прочесть ответ в глазах. И всё же я понятия не имею, какого хрена пришёл сюда к ней. Для этого не было причин. Кроме одной. Я просто захотел.

* * *

Я не знаю сколько времени находилась в этом адском помещении. Меня сюда привели с завязанными глазами. Не Ник. Ника я не видела уже очень давно. С тех пор, как пришла в себя. Он избегал общения со мной. Наверное, так было лучше для нас обоих. Но ведь мы оба понимали, что рано или поздно он сорвётся и каким будет этот срыв не знал никто… Я и понятия не имела с каким чудовищем внутри него мне придется столкнуться, даже думать боялась, что все случившееся между нами много лет назад еще до рождения Сэми повторится в самой жуткой своей интерпретации. И началом этого ада стала проклятая комната куда меня затолкали и заперли снаружи дверь. Я услышала, как клацнул замок, содрала повязку и чуть не закричала от ужаса — в ярком свете меня окружало мое отражение, помноженное на тысячу. Словно вокруг меня, на коленях сидели призраки меня самой и с ужасом озирались по сторонам.

Помещение было большим и круглым, полностью сделанным из кусков зеркал, чтобы усилить эффект присутствия собственных клонов и усилить панику. Не для чего другого это жуткое помещение больше не годилось.

Возможно здесь была звукоизоляция потому что я не слышала ничего кроме потрескивания отвратительно яркой лампы. Как в операционной. И это было намного страшнее темноты — этот яркий свет и камеры под потолком. Сюрреалистический кошмар где ты боишься собственного отражения и с каждым днем этот ужас становится глубже. Начинает казаться что далеко не все они вторят мне и некоторые тянутся к моему лицу скрюченными пальцами, чтобы утащить за грань между кошмаром и явью. Спустя какое-то время шипящий звук лампы начал раздражать, а потом и сводить с ума, как и собственное бледное лицо с черными кругами под глазами и один из белых балахонов, которые мне приносили по утрам вместе с полотенцем и туалетными принадлежностями в келью Ника. Бесформенная тряпка похожая на длинную ночнушку. Видимо это форма заключенных в замке женщин. Здесь в этом отвратительном доводящем до безумия месте меня не кормили и не поили, и я умирала с голода и жажды. Мне требовалось что угодно: вода, кровь, еда. Я давно перестала регенерировать как сильнейшая бессмертная, теперь способностей моей сущности хватало лишь на то чтобы окончательно не свихнуться, почти все мои человеческие рефлексы и потребности вернулись.

Реакция на поворот ключа в замке была страшной я вскочила на ноги и вжалась в стену — звук показался мне оглушительно громким после гробовой тишины. А когда увидела Ника захотелось заорать от радости… это ведь не он закрыл меня здесь. Кто угодно, но не он. И лишь после его вопроса я поняла — это действительно он. О да, это именно он заставил меня корчится в этой проклятой комнате и подыхать от ужаса и от голода. Неужели у меня еще остались какие-то крохи сомнений? Нет больше прежнего Николаса — есть палач, который поставил перед собой цель уничтожить меня морально и физически, и я не удивлюсь если эту комнату придумал он сам.

Подняла голову и посмотрела в его бесцветные глаза, в которых ничего не отражалось больше в самом прямом смысле этого слова. Мутная пустота. Ничто. Грязь, покрытая коркой льда с дырой расширенного зрачка посередине, но иногда и он тонул в этой молочно-грязной белизне.

Если бы я могла говорить — я бы закричала. Я бы спросила нравится ли ему смотреть на то что он делает со мной… и в паническом ужасе прочла ответ в расширенных зрачках, словно он уже услышал вопрос, прочла и в едва заметной ухмылке на чувственных губах — да, ему нравилось. Иначе меня бы здесь не было.

* * *

Пальцами провёл по заострившимся скулам. Ведьма.

«Да, ведьма, ведьма. Теперь видишь?», — подтвердило шипение в голове. И я видел. Ничто не уродует так человека, как голод. Я видел сотни людей, не имевших руки или ноги и при этом красивых настолько, что их потери со временем переставали бросаться в глаза. Но я не видел ни одного изможденного голодом человека, сохранившего свою красоту. Она растворяется со временем, и чем дольше человек голодает, тем меньше её остается в нем. Ведь меняется не только внешность, становятся другими движения, мимика, блеск жизни в глазах. Он пропадает, оставляя после себя только блеск того самого голода. А истощённые голодом бессмертные выглядят ещё хуже, обессиленные, чтобы сохранять человеческий облик, они выпускают наружу свою самую тёмную, самую неприглядную сущность, и та никогда не бывает прекрасной.

Но с Марианной… с этой проклятой дрянью всё было не так.

Исхудавшая настолько, что платье на ней, скорее, напоминало холщовый мешок, висевший на тонких плечах, демонстрировавший неестественно выступавшие ключицы… с тёмными кругами под глазами, со спутанными волосами и бледным лицом… эта дрянь была прекрасна настолько, что казалось, стоит прикоснуться к почти прозрачной коже её скул и можно получить ожог как от прикосновения к солнцу.

«Приворожила сссссссукааа…»

И я смотрю в эти глаза, наполненные ужасом и чувствую, как начинает сводить скулы от желания обжечься об это солнце. Костяшками пальцев провёл по щеке, вздрогнув, когда кожу пронзило разрядом тока… и когда в голове раздался истошный крик протеста.

— Я бы отдал несколько вечностей за то, чтобы ты была лишь отражением в зеркале… красивым, бездушным… картинкой, которую можно не видеть, никогда не знать, просто не заходя в комнату с зеркалами.

Она задрожала, продолжая затравленно смотреть на меня этим невыносимым сиреневым взглядом, а я закрыл глаза, позволяя себе просто насладиться ощущением тепла ее кожи.

— Я бы сделал что угодно за такую возможность… если бы я знал, что убив тебя, я навсегда избавлюсь от этой зависимости…, - отпустил ее лицо, чувствуя, как продолжает жечь пальцы даже на расстоянии от неё, — если бы знал, что с твоим последним вздохом эта тварь, — открыть глаза, жадно впитывая в себя страх, отражающийся за фиалковой завесой взгляда, — моя одержимость тобой издохнет, — чувствуя, как заструилась ярость в венах, — если бы…, - схватить её за затылок, резким движением приближая к себе ее лицо, — но неееет… она только крепнет, — впиться в подрагивающие губы обозленным укусом. До крови, пока не затрепыхалась от боли, — она только становится сильнее. день ото дня, — отбросил её от себя так сильно, что она ударилась о зеркало спиной, разбивая его на осколки, на сотни изображений самой себя, сползающей на пол.

Склониться к ней, становясь на одно колено, глядя на брызги крови на зеркалах.

— Ты проведешь эту вечность в моем Аду, Марианна. Я покажу тебе, каково это — быть одержимым дьяволом. Быть одержимым тобой.

* * *

Он низким сиплым голосом, словно уже давно сорвал голосовые связки. Даже это в нем изменилось… исчез тот бархатный и обволакивающий тембр который я так любила и самое ужасное не это… самое ужасное, что моя любовь как какая-то вирусная зараза, мутирует вместе с его изменениями. Мутирует и перекидывается на все эти новые черты, новый голос, новый взгляд она, как проклятая преданная сука, натасканная лишь на его молекулы днк, на его сущность и ей плевать какими станут: внешность моего палача, голос, кожа и запах. Она узнает его в любом обличье и униженно будет ползать у его ног вылизывая ему пальцы, те самые, которыми он ее бьет и увечит. Это отвратительно… но это же и сводит с ума. Понимание — что я до сумасшествия люблю его даже таким. Боюсь… ту тварь что живет в нем и люблю его. Вот она цена нашего общего проклятия — он чувствует тоже самое. И я ощущаю, как триумфально грохочет сердце в горле после этих признаний. Да, это не признания в любви, это даже не диалог, а скорее монолог. Ему плевать отвечу я или нет. Точнее он лишил меня возможности отвечать за ненадобностью. Но я все равно его слышу и от осознания этой адской одержимости кровь начинает сильнее нестись по венам. Да, Николас Мокану, я твое проклятие как и ты мое. И никогда тебе от него не избавиться. И этот голодный укус до крови, и эта отчаянная ярость когда осколки стекла посыпались на пол вокруг меня — все это принадлежит нам обоим. Как бы ты не омертвел я могу вывести тебя на эмоции. Я одна. Потому что я видела тебя мертвым и жутким с другими, а со мной ты восстаешь из могилы хотя бы ради удовольствия меня мучить и меня от этого бросает в дрожь сумасшествия. Тогда в моей келье… когда вошел на секунду и увидел меня обнаженной. Я слишком хорошо тебя знаю. Знаю этот блеск в глазах и дикий взгляд. Это остается неизменным.

Я вдруг поняла, что я сильнее. Пока он так зависим и одержим мною я сильнее, потому что он всегда будет приходить за своей дозой и в эти моменты я буду отчаянно воевать с той тварью, что живет внутри него. И он либо убьет меня, либо вернется ко мне. Поднялась с пола и вызывающе посмотрела ему в глаза, облизывая окровавленные губы… я ведь тоже одержима им как дьяволом, и я знала зачем этот дьявол пришел сегодня ко мне. Мы оба это знали.

* * *

Выстрелом в упор. На поражение. Острым возбуждением по позвоночнику. По венам, закипевшим в долю секунды. С грохотом, взорвавшимся в ушах от этого дерзкого движения. Нааааглооо. Потому что именно это я увидел в ее глазах. Там, где только что плескался откровенный страх, появился самый настоящий вызов. Вызов, брошенный не в лицо, нет, куда глубже — под кожу. Туда, где клокотало бешенство рванувшегося с цепи зверя. Он зарычал так, что, показалось, на мгновение, на доооолгое мгновение, пока десятки отражений медленно облизывали израненные губы… показалось, что задрожали зеркала. Все. Вся комната сотряслась. Но эта дрянь… эта дрянь, на дне зрачков которой я видел собственное оскалившееся лицо, стояла прямо, ожидая моего хода. Как обычно, блядь. Крушила мой мир одним легким движением, продолжая твёрдо стоять на ногах.

Ладонью притянуть ее к себе, чтобы слизать эту кровь с губ самому. Потому что МОЁ. Потому что я нанес рану, и награда за неё тоже МОЯ. И прокусывать новые, взбесившись от терпкого, пряного вкуса её крови. Продолжая игнорировать вопли твари, раздирающие изнутри сознание. Ей не нравятся наши поцелуи. Ей отчаянно не нравится понимать, что я сатанею от каждого прикосновения к Марианне. Сплетаю свой язык с её языком, глотая алчно её рваные выдохи… И эта сука… эта продажная сука выдыхает так, словно сама отчаянно жаждет того же безумия, что сейчас разрывало меня. Так, что мне кажется, я слышу ее стоны в своей голове, пока прижимается, потирается животом о мой вставший колом член. Они эхом отдаются в моей голове, заставляя тварь выть замогильным голосом.

Оторвал ее от себя резким движением, стиснув зубы так, что перед глазами зарябило. Развернул к себе, спиной, сдирая белое тряпье, скрывавшее ее тело. Исхудавшее, с торчащими позвонками, с выступающими лопатками. Дьявооооол… Десятки женщин, сочных, сексуальных. И ни на одну ни капли той реакции, как на эту суку лживую. Когда член разрывает потребностью немедленной разрядки. Оттрахать. Взять. Самыми грязными, самим извращенными и болезненными способами. В каждое отверстие на теле чтоб выла и хрипела. Передать ей всю свою боль. Вбивать эту боль в нее яростными толчками и запечатать собственным семенем внутри.

Перевел взгляд на её отражение в зеркале. А там адская бездна, развернувшаяся в её глазах. Такая же, что во мне клокочет. И я, блядь, понять не могу, что это.

— Что это, мать твою?

Ору ей в ухо, резко наклоняя вперед и наматывая волосы на руку, чтобы дернуть их рывком на себя, продолжать смотреть в её лицо.

— Что ты такое, дряяяянь? Почему смотришь так? Почему душу мне выворачиваешь?

Расстегнуть молнию брюк и одним движением заполнить, зарычав, когда обхватила плотно изнутри… когда дёрнулась вперед и от боли скривилось её лицо.

— Изголодалась по сексу? Как давно тебя не трахали, а, сука? Долбаная, грязная шлюха, как давно ты не раздвигала перед кем-то ноги?

Глубоким толчком по самые яйца, удерживая за волосы, не отрывая взгляда от ее лица и чувствуя, как одобрительно зарычал зверь. И это рычание отскакивает от зеркал, превращаясь в мощный многоголосый рев в ушах

* * *

Цвет его глаз… он меняется из белого в черный. Как вспышки на испорченной кинопленке, пятнами и рваными фрагментами. Их заволакивает непроглядная тьма дикой похоти, звериной… Никогда раньше я не видела такого взгляда. Это не голод. Это уже та самая грань за которой сдыхают в страшных мучениях жадно раздирая сырое мясо на куски, стоя на четвереньках, потеряв в облике все человеческое, превратившись в одичавшее животное. И я поняла по его взгляду — он будет меня рвать. Он пришел именно за этим. Сначала сломать, заперев в этой лютой зеркальной могиле, а потом вот так же раздирать на куски, как сдыхающий от голода зверь беспощадно и алчно возможно до смерти. Это будет адски больно… но именно это означает что он сдыхал по мне. ПО МНЕ! Да, я такая же больная, как и ты. Ты сделал меня такой — жадной до наших страданий, наслаждающейся пытками и своими, и твоими. Потому что лишь тогда осознающей, что мы все еще любим и живы. Что я? Отражение тебя самого. Отражение твоего безумия, как и ты отражение моей больной зависимости тобой.

Я могла бы проклинать и ненавидеть тебя, но мне не станет от этого легче. И эти поцелуи от которых в венах вспыхивает огонь предвкушения, смешанный с первобытным ужасом. В этот раз я готова к муке. Я стала старше. Это не игра, это даже не страсть — это смерть. Она в его обличии жадно жрет мое дыхание, упиваясь и глотая его судорожными глотками. Он понимает, как громко стонет от наслаждения, прикасаясь ко мне? Понимает, как сильно его лихорадит и как на лбу выступили капли пота от напряжения. Рывком разворачивает к зеркалу и рычит в ухо, глядя мне в глаза и тогда я смотрю в них тоже — они такие же черные, как и его… в них та же бешеная тьма. Я знаю, что он сделает со мной… знаю и мне до безумия страшно. Возможно, я уже не выйду из этой комнаты… но это ОН. И я сквозь ледяные волны страха ощущаю огненную паутину лихорадочного возбуждения.

Водрался в мое тело. Не ворвался, не взял, а именно продрался без подготовки на всю длину безжалостным толчком специально грубым так, чтоб ощутила по полной мере насколько он больше меня. От боли по телу прошла судорога и в тоже время легкая дрожь нарастающей похоти от взгляда в его черную бездну. Как давно? Ты знаешь лучше меня как давно трахал в последний раз. Хочешь моей боли и насилия… а что ты скажешь если я буду наслаждаться ею так же, как и ты? Что скажет та сука внутри тебя?

Прогнулась, опираясь ладонями о зеркало и подалась назад, вкруговую двигая бедрами и закатывая глаза от едкого удара дикой волны наслаждения внизу живота и приливом влаги к промежности. И снова распахнуть веки чтобы смотреть на него через зеркало пьяным взглядом, тяжело дыша и видя, как он жадно пожирает взглядом мои острые от возбуждения соски и непроизвольно сглатывает, я вижу, как дергается кадык, и чернота полностью закрывает радужку.

* * *

Двигаться всё быстрее, глядя на ее груди, колыхающиеся в такт моим толчкам, на тонкую прогнувшуюся спину, пока не взвоет бешенство диким рёвом в ушах, не запульсирует в крови огненной магмой от понимания — она получает удовольствие. Диссонанс, от которого мозги рвутся на части. Конченая сука, которая должна, да, мать её, должна драться и огрызаться дикой волчицей, отдаётся так, будто ощущает тот же голод, что сейчас истязал меня. Тот же голод, но по мне. Играаааает. Играет, чтобы не сдохнуть. Скольким ты отдавалась так же? Я заставлю тебя орать от боли. Это не акт любви, дрянь. Ты просто будешь удовлетворять меня как шлюха, вместо тех сотен, на которые у меня не встал. И иметь я тебя буду как конченую шалаву, как и куда захочу. Тебе не понравится и мне на хрен не нужно, чтоб тебе нравилось.

Рывком из неё и откинуть на пол, на спину, пальцами сжимая её горло.

«Сожми… сожмииии, Моооорт… она врет, эта мразь… она просто шлюха. Сжимай.»

Встряхивая головой, чтобы не слышать мерзкий скрипучий голос.

— Я сам знаю. Сааам..

Вслух. Неосознанно. А плевать. Пусть слышит. Плевать на неё.

— Ненавижу. Тваааарь… как же я ненавижу тебя.

Несколькими сильными пощечинами по лицу, так что ее голова мечется из стороны в сторону и, сжав скулы до синяков, рычать в самые окровавленные, разбитые губы, покрывая их своими, прокусывая насквозь. Впиться клыками в тонкую шею, кусая, оставляя открытые раны и тут зажимая их ладонью, глядя, как течет между пальцев ее кровь, как окрашивает их красным. Цветом моей ненависти к ней. Хочу залить её всю им. Хочу видеть её на ней. Свою ненависть. Чтобы смыла одержимость эту проклятую. Вытравить её из себя навсегда. Сожрать. Сожрать. Сожрать, чтобы никому не принадлежала больше. Никогда.

Распахнув ее ноги, рывком подняв к ее груди, насильно открывая всю для себя, вонзиться одним движением уже в другое отверстие, взревев, когда она беззвучно закричала от боли, уже сопротивляется, пытается оттолкнуть, широко открыв рот, по бледным щекам градом покатились слезы и снова вбиваться до одури, продолжая сатанеть от запаха ее крови, заполнившего комнату. А он брал тебя туда? Нет? Судя по тому как, ты корчишься от боли — не брал, а если и брал, то так редко, что этот способ внушает тебе ужас. Значит здесь я буду первый. Хоть где-то первый, мать твою, как же там узко. И мне мало ее агонии и слез — я хочу волну страданий.

Пальцы сами нашли осколок стекла. Смотреть отстраненно в зеркало на своё отражение. Смотреть и не узнавать в монстре, склонившемся над ней, даже не себя — Мокану. Кто-то другой, с исказившимся от злости и ярости лицом, с сеткой вен на посеревшем оскалившемся лице, жадно втягивающий ее агонию в себя. Выводящий на ее груди узоры. Рваными линиями, прерывающимися быстрыми толчками, склоняясь, чтобы слизывать выступающую кровь, заливающую бледное тело. И посмотреть уже в ее глаза, чтобы вздрогнуть… потому что на секунду раскрылся… и застыл от волны той боли, которая обрушилась на меня. Её адской физической боли. Той, что заволокла взгляд погружая ее в бездну панического отчаяния. Но ведь я этого и хотел, так ведь?

И на мгновение… на долбаное мгновение прижаться к её губам, чтобы содрать эту боль с них. Содрать без остатка, сминая в поцелуе…

И снова сорваться в бездну злости на самого себя.

* * *

Это был не физический кайф — это был триумф силы моего существования над его разумом и плотью. Я знала, что он будет меня убивать, сочетая это с самым примитивным грязным и зверским насилием. Я прочла этот приговор в его глазах, раскрываясь боли… но я никогда не испытывала такой адской пытки. И видеть как им овладевает та мерзкая тварь, как она проявляется в его чертах и как отвечает ему вслух его же губами… он ведет с ней диалог вбиваясь в меня на адской скорости и сжимая мое горло руками. И она превращает его в монстра… в того самого, который жрал свои жертвы воскреснув в подворотнях Лондона. Он впивался в меня клыками оставляя открытые раны и с урчанием пил мою кровь, а у меня перед глазами от боли и слабости плясали черные точки и в висках пульсировало «это не он… он не смог бы с тобой так… это не он и ты должна выдержать, чтобы спасти его настоящего»… Но это лишь первые грани… дальше страшнее, потому что он берет меня везде. Грубо без подготовки намеренно раздирая на части… берет туда, куда не брал с тех пор как так же убивал, раздирая на части плетью и когтями. И меня слепит от агонии… слепит, потому что я почти человек, и я больше не выдерживаю. Я хриплю стонами и жду, когда это закончится… молю только об одном — выжить. Иначе он сойдет с ума окончательно и ничто его не удержит от падения в самую страшную черно-кровавую мерзостную грязь. И дети… наши дети останутся одни. Он что-то вырезает на мне, а я задыхаюсь, содрогаясь от каждого пореза и кусая в лохмотья губы. И вдруг все стихает. Вся боль. Словно инъекция анестезии и я в ужасе распахиваю глаза чтобы увидеть помутневшим взглядом как он застыл, окаменел глядя на меня… как в черной тьме его глаз сверкают неоновые синие прожилки и по большому телу моего мужа проходят волны дрожи, а лицо искажается как в приступе нечеловеческой боли… и меня оглушает пониманием — он забрал мою агонию. Она разливается внутри него океаном и убивает ту тварь, потому что чернота уступила место возвращающемуся насыщенно синему цвету. Кристально чистому и влажному. Я впиваюсь в его волосы руками, всматриваясь в синюю радужку сжирая этот насыщенный цвет. Да, это моя боль… ты убиваешь меня. А ты сам сможешь жить если я умру. Смотри мне в глаза… это же я… я… часть тебя твоя настолько, что вросла в тебя корнями. Убьешь меня — убьешь и себя. С ужасающим пониманием, что едва отпустит и меня накроет агонией, которую я, наверное, не выдержу.

* * *

Словно два течения схлестнулись внутри, врезаясь друг в друга волнами. Контраст обжигающей, сжигающей дотла боли, ее боли, которую продолжаю удерживать в себе, и ледяной ненависти, от которой коченеют кости… этот контраст бьёт мощнейшим, адским оргазмом. Множественными продолжительными судорогами, сотрясающими тело, впивающимися тысячами острых игл в плоть. Острых и отравленных ядом. Он проникает в кровь, он выворачивает наслаждение на сто восемьдесят градусов, превращая в инъекцию чистейшей агонии. Едкой. Оглушительной. Зверской. Я не помню сколько времени я не кончал и меня разорвало от этого кроваво-дикого удовольствия и в то же время от нестерпимой боли, которую я забрал у нее себе и умножил во сто крат.

Она клокочет внутри, она рвется наружу, прорывая кости, вонзается снизу вверх всё теми же иглами, заставляя корчиться, заставляя стискивать челюсти до крошева, но удерживать ее в себе.

Чтобы начать двигаться медленно. Осторожно. Чтобы смотреть, как начинает меняться ее взгляд, пока я покрываю поцелуями места нанесенных ран, запечатывая их языком. Цепляя зубами сосок и втягивая его в рот, посасывая до тех пор, пока не выгнется от удовольствия.

Продолжая дрожать от того коктейля, что разрывает изнутри мою плоть, растирать пальцами клитор, лаская языком её губы, ловя своими её вздохи. Постепенно ускоряясь, жадно глядя, как меняется туман ее взгляда. С темного, помутненного, словно испачканного, на яркий, насыщенный сиреневый. Кончиками пальцев терзать острые соски, не отпуская ее губы, вбиваясь уже сильнее, целуя всё яростнее, чтобы отстраниться резко и двумя пальцами войти в её лоно. Вторя движениям члена, таранить её плоть, растирая большим пальцем тугой, пульсирующий узелок, пока ее тело не выгнет от оргазма, а во взгляде фиалковый не взорвется десятками цветов наслаждения…

И тогда обрушить на неё весь тот Ад, что сжирал меня, что рвался к ней. Отпустить и вернуть, чтобы смотреть, как корчится в этой агонии ее тело, как заволакивает взгляд траурной вуалью животной боли, и продолжать удерживать её жизнь, не позволяя отдаться ей.

— Одержимость нельзя убить окончательно, Марианна — тихим рычанием в ее губы, вдыхая в них остатки собственной агонии, — но ее можно убивать вечность.

Она потеряла сознание, поглотив до конца, до последней капли мой коктейль. До тех пор, пока не застыла на идеальном, словно созданном художником лице маска нечеловеческой боли. Именно с ней она лежала распростёртая на зеркальном полу, отражаясь повсюду вокруг меня. И только едва заметное дыхание еще позволяло понять, что Марианна жива. Пошатываясь, я ушел из комнаты, отправив к ней лекаря… я должен знать, что смогу убивать ее снова — это дает мне силы не свихнуться окончательно. Но теперь я так же точно знал, как выглядит моя смерть и где именно она прячется — в ней.

ГЛАВА 7. МАРИАННА

Я всегда любил женское нижнее бельё. Даже будучи маленьким нищим бродягой, я любил подсматривать за тем, как девушки купались в реке или мылись на заднем дворе своего дома, спрятавшись за толстой тканью, натянутой между двумя деревьями. Смотрел в основном на тех, кто ещё не успел раздеться и фантазировал о том, как они выглядят без этих кусочков ткани на своём теле.

Куда интереснее фантазировать о том, что скрывает одежда, чем видеть выставленные напоказ достоинства, ведь секс зарождается именно в голове.

С возрастом мало что изменилось. Правда, теперь я не скрывался, теперь они раздевались прямо при мне, сексуально извиваясь, и я просто обожал смотреть, как они поддевают тонкими пальчиками ажурные трусики, облегающие соблазнительные задницы. Женщину можно заставить стать мокрой, даже не прикасаясь к ней. Даже когда на ней самое обычное домашнее платье. Достаточно смотреть на неё так, будто она уже стоит перед тобой в кружевном белье. Смотреть так, чтобы она видела не только твою похоть, но и те картинки, что видишь ты сам.

Я дотронулся до красного кружева и стиснул зубы, невольно представив, как оно смотрится на теле Марианны. Да, как только она ушла, я решил осмотреть свою комнату и залез в комод с её нижним бельём. Чёрт, девочка явно одевалась для меня. Точнее, раздевалась для меня. Черное, красное, бордовое оттенялось редкими оттенками сиреневого и синего. Чулки. Грёбаное море чулок, от вида которых в паху прострелило нереальным возбуждением.

И везде её запах. Он лишает контроля, он выбивает почву из-под ног. Особенно, когда понимаю, что она недалеко. В одном здании со мной, и это будоражит. Это заставляет сжимать кулаки, чтобы не броситься искать её. Для себя.

Так, нужно отвлечься, иначе я с ума сойду. В этой комнате слишком много секса. Здесь им пропитано всё. Даже вешалки в шкафу. Взгляд зацепился за закрытую шкатулку на трюмо. На её крышке лежал браслет в виде переплетённых цветочков. Работа явно выполнена на заказ. На изнаночной стороне надпись «я буду любить тебя вечно». Первая мысль — что за сентиментальная хрень?! Потом осознал, что вряд ли моя жена стала бы хранить подобные подарки от других мужчин в нашей спальне. И в таком случае… чёрт, каким наркотиком меня пичкает эта малышка?

Хотя, с другой стороны, если она считала, что я умер, то вполне могла позволить себе принимать подарки от любовника. Сунул безделушку в карман, решив узнать всё позже из первых уст.

Мне нужно было осмотреть дом. Правда, вначале я подошёл к двери, за которой явно была моя супруга, потому что я слышал её приглушённый голос — говорит по телефону. Приложил руку к деревянной поверхности, думая о том, что мне ничего не стоит выбить её на хрен, чтобы показать девочке, как сильно она ошибается, думая, что может убежать от меня. Усмехнулся, вспомнив, как расширились её глаза, пока она пятилась к двери, оставляя меня в спальне. Она боялась, но Зверь чуял, что добыча боялась не его, а себя саму.

Что ж, Мокану, а чего ты ожидал? Твоя новоиспечённая супруга, похоже, такая же ненормальная, как и ты.

Почему-то в голове её голос раздался «Возможно, ты никогда не насиловал ДРУГИХ женщин». И это её «ДРУГИХ» эхом отдаётся, обивается набатом. И от мысли, что мог брать её силой, становилось не по себе. Я знал, что такое насилие. Это больше, чем адская физическая боль. Это больше, чем слёзы, окаменевшие в горле и раздирающие его на ошмётки. Это унижение, смешение человека с грязью под ногами, в которой не хочется пачкать подошвы сапог. И это признание собственной неполноценности перед жертвой для самого насильника, даже если он пытается проявить таким образом свою мощь.

Чёрт! Я спрошу у неё об этом вечером как раз после разговора с Серафимом. Дааа, такими темпами у меня к ней длинный список вопросов накопится, а ведь моя Шахерезада обещала еще и продолжение нашей с ней истории рассказать этой ночью.

Я прошёл дальше по коридору и толкнул ближайшую дверь, вошёл в неё и замер, разглядывая тёмно-синие аскетические стены с чёрными шторами. Минимум мебели, один шкаф для одежды, второй для книг. Очень много книг. И всего одна большая фотография на полке. Взял её в руки. Очень похоже на портрет. Да, я ошибся. Это был портрет красками. Я с Марианной и детьми. Я сижу в кресле, Марианна с бесконечной нежностью улыбается художнику, стоя позади меня и обвивая руками мою шею. На моих коленях девочка… дочка, сказала она. Камилла. Она сидит боком, склонив светловолосую голову на мою грудь и глядя хитро исподтишка на художника. Маленький мальчик стоит рядом с креслом, вскинув головку кверху, и с каким-то восторгом смотрит на Марианну. Так обычно сыновья в раннем возрасте смотрят на матерей. Влюблённо, восхищённо и с выражением благоговения. Я сам когда-то смотрел так на свою собственную мать и мечтал убить каждого мужчину, который уходил, оставляя её в слезах. Я был бы самым юным серийным убийцей в истории Земли, так как таких ублюдков в её жизни было слишком много.

Провёл пальцами по изображению, напрягая голову. Ну же, Мокану. Вспомни. Посмотри! Ты мог забыть этот камин рядом с креслом, мог забыть свой черный свитер с воротником под горло, мог забыть эти белые шторы. Но как ты можешь не помнить чувство абсолютного умиротворения, которым веет от этой картины? У тебя, мать его, никогда его не было! Ты не имел права забыть то счастье и гордость, которые светятся в твоём взгляде! В глаза бросилась собственная ладонь, которой я на портрете прижимал к себе девочку, и я подумал о том, что ей очень подходит быть Принцессой. Отложил в сторону картину Самуила, наверняка, писал её именно он. Самуил. Чёрт, имя явно давал не я. Ещё бы Владом назвали.

Пробарабанил пальцами по корешкам книг. Старший сын, а я был уверен, что это именно его комната, явно был развит разносторонне: самые разные жанры, от классики до современной литературы. Открыл верхний ящик книжного шкафа и увидел фотографии. И на всех — мы вдвоём. Вот он, совсем маленький, сидит на мне верхом, а я лежу на зеленом газоне. Он весело хохочет, настолько заразительно, что кажется, и солнечные лучи смеются вместе с ним.

Дьявол, кто же такая эта Марианна, что, женившись на ней, я получил перстень? И почему перстень оказался дома в то время, как обручальное кольцо было на мне? Столько вопросов самому себе, что от них начинает раскалываться голова.

На другом фото мальчику уже лет двенадцать, он стоит, иронично вскинув бровь и сложив руки на груди, и я вздрагиваю, потому что снова вижу в нём самого себя. Что я испытываю, общаясь с ним? Гордость? Радость? Будучи человеком, никогда не задумывался о детях. Пока Анна не забеременела. А до этого просто некогда было — приходилось выживать здесь и сейчас, а не думать о будущем.

О том, каково это быть отцом, впервые задумался, уже утратив возможность им стать. Как, впрочем, и бывает в нашей жизни. Только потеряв, мы действительно начинаем ценить то, что имели.

Достал все фотографии из ящика и начал расставлять их на полке. Кем бы я ни был, сколько лет жизни ни стерлись бы из памяти, я не хотел оставаться воспоминанием в ящике книжного шкафа собственно сына.

Покинул его комнату и спустился по лестнице вниз. Поймал за руку того немолодого слугу, который целовал мне руку.

— Генри?

— Да, господин, — он усердно закивал головой, пряча странную улыбку за усами.

— Проводи меня в мой кабинет.

Он удивленно вскинул брови, но коротко кивнул и, приглашающе махнув рукой, припустил впереди меня, слегка подворачивая правую ногу.

Остановился возле темной двери с круглой чёрной ручкой и, отойдя в сторону, вдруг схватил меня за рукав рубашки и начал причитать:

— Господин, я так рад… Мы так рады. Господин, мы ведь уже все… — смахнул пальцем выступившую слезу, — а госпожа не верила. Мы видели. Моя Сара мне показывала. Они все верили, а она нет. Выгоняла соболезнующих. Отключила телефон, чтобы никто не звонил.

— Зачем она отключила телефон? — я осторожно высвободил свою руку, думая о том, что болтливые слуги в доме — это катастрофа. Хотя сейчас мне это было на руку.

— Они все звонили и соболезновали. А она, — его голос дрогнул, сделался восхищённым, — она им всем говорила, что вы живы, и что она не собирается тратить время на их глупые разговоры.

— А почему твоя госпожа не верила?

— Я всегда говорил Саре, что между вами божественная связь. Что госпожа чувствует вас на расстоянии, а вы её. Так и получилось, господин. Так и получилось!

Он снова радостно заулыбался, а я сдержанно кивнул ему и махнул рукой, отпуская.

Интересно, значит, меня заживо похоронили все мои знакомые, и только Марианна верила в то, что я не умер. Но почему? По ее словам, меня не было целый месяц. Тридцать дней я не выходил на связь ни с кем, и они решили, что меня больше нет.

Так она сказала мне в машине по дороге домой.

«— Скажи… Расскажи, что с тобой случилось, Ник? Почему тебя так долго не было? Где ты был?

— А сколько меня не было, куколка?

— Месяц, — её голос задрожал, и она еще сильнее стиснула пальцы, — чёртов месяц, день за днем, час за часом я ждала от тебя хотя бы одного слова. Хотя бы простого „я жив“…, - отвернулась, пряча слёзы, выступившие на глазах.

— Ошибаешься, девочка, — я склонился к ней, обхватывая ладонью побелевшие пальчики, — меня не было гораздо дольше. Так я, по крайней мере, чувствую.

— Сколько? — выдавила из себя, не убирая руку, и я улыбнулся, поглаживая большим пальцем её ладонь.

— Минимум, лет сорок или шестьдесят. Я не могу сказать точно. Но то, что вижу на улицах сейчас, изменилось явно не за десять или даже за двадцать лет.

— Но что произошло с тобой? — она резко подняла ко мне лицо, — С какого момента ты помнишь себя?

— Я не знаю. Я помню, как очнулся в зловонной подворотне, из которой валил такой смрад, что тянуло выблевать свои же кишки. Вот только, — сам не заметил, как стиснул маленькую руку, вспоминая, — я не мог сделать даже этого. Я не мог пошевелиться. Даже моргнуть. Я лежал живым трупом, — она громко и рвано выдохнула, и я убрал свою руку, — чёртову уйму времени и слушал, что происходит вокруг меня. Мне повезло, что в том районе такие узкие улицы и высокие здания с навесными крышами на первых этажах, что туда даже свет не пробивался. Первым, что я увидел, открыв глаза, была жирная серая крыса с облезшей на боках шерстью».

При воспоминании о том, как вгрызался клыками в подобную тварь, затошнило, и я потянулся к портсигару, стоявшему на тёмном дубовом столе. Достал сигару и, покрутив её в пальцах, поднёс к носу, вдыхая запах. То, что доктор прописал. Лучшее лекарство от амнезии, мать вашу!

Повернулся к бару, на котором стояла бутылка виски и стакан.

— Что ж, Николас, в этом доме есть практически всё, что нужно тебе для счастья: виски, сигары и сногсшибательная женщина. А еще на твоём пальце красуется перстень, о котором ты мечтал сотни лет… Какой же твари на этот раз ты перешёл дорогу, что тебя попытались лишить не просто жизни, но и памяти обо всей этой роскоши?

Впрочем, в случае со мной вопрос был риторическим. Легче сказать, кому я нравился, чем перечислять имена тех, кто меня ненавидел. Язык можно было бы сломать.

На мгновение мелькнула мысль, что моим несостоявшимся убийцей вполне могла бы быть та же Марианна. Супруга Николаса Мокану, которого звали не иначе как Зверь. Разве нужна большая причина для того, чтобы желать ему смерти? Навряд ли. Вспомнилась её реакция в клубе. Сосредоточился, пытаясь определить, чего больше было в ней: испуга или радости. Но нет, слишком искренними мне показались её поцелуи и слёзы. А ещё я вспомнил её боль. Как ощутил её, будто свою. Будто это у меня сердце кто-то схватил ледяными пальцами и резко дёрнул вниз, обрывая с корнями.

«Я всегда говорил Саре, что между вами божественная связь. Что госпожа чувствует вас на расстоянии, а вы её».

Все мои связи с Богом заканчивались на выкриках шлюх, исступленно взывающих ко Всевышнему в то время, как я их трахал. И о чём говорил слуга, я понятия не имел, но на хорошо разыгранный спектакль сегодняшний день не походил. Да и смысла никакого не было в подобной постановке.

На отполированной поверхности стола ни пылинки — слуги неплохо сработали, учитывая, что еще час назад все они считали меня мёртвым. Значит, знали, что скоро спущусь сюда. Что же, в этом доме мне не только были рады, но и изучили все мои привычки. Кем же ты стал, Мокану? Кто-нибудь ответит мне на этот вопрос так, чтобы не порождать цепочку других?

На столе лежало устройство, я такое видел у одной из своих жертв в номере, она называла его «ноутбук», кажется. Сказала, что это такой компьютер. Включала на нём музыку для стриптиза. Правда, я тогда был всё же больше увлечён этой маленькой дрянью в платье из рыболовной сетки и её грациозными движениями.

Открыл крышку устройства и в нетерпении забарабанил пальцами. Я смутно помнил, что нужно делать дальше. Вспомнилось, как после секса и плотного завтрака с куколкой, а, вернее, самой же куколкой, наугад тыкал пальцами во все кнопки, проклиная сам себя, пока не выключил его окончательно.

Нужно было для начала заставить её обучить себя работе с ноутбуком, а потом осушить. Пришлось вызывать уборку номера, и уже загипнотизированная горничная, услужливо показала мне, как включается и как работает эта штука. Я тогда просидел до самого вечера в интернете, заходя на все подряд сайты. Да-да, моя милая горничная оказалась весьма полезным учителем. Полезным, сексуальным и довольно вкусным, между прочим.

Но вот мой собственный ноутбук сейчас требовал какой-то пароль, и я понятия не имел, что тот Николас Мокану, о котором мне все сегодня рассказывают, мог вбить в строку. Я пробовал все варианты, которые приходили в голову: от имени матери, которое оказалось слишком коротким, до «СдохниВоронов», но ни один не подходил. Отпил виски, вбивая теперь уже, скорее, по инерции «Сиськи4размер» и «Моканусексмашин», когда голову посетила идея. Достал из кармана браслет и усмехнулся, глядя на него. Судя по всему, неизвестный мне Ник вполне мог использовать какую-нибудь ванильно-сентиментальную смесь в качестве пароля. Набрал «Ябудулюбитьтебявечно». Безрезультатно. Было бы слишком просто, правда, Мокану?

Не знаю, каким образом, но видимо, мышечная память всё же сильнее образной… Я даже не успел подумать… Просто представил, как бы мог произнести эту фразу… если бы мог произнести подобную чушь вовсе. Мне показалось, что она звучала бы естественно только на румынском.

«Tevoiiubipentrutotdeauna»… И вуаля — Ник, ты гений! До тошноты, омерзительно сентиментальный, но гений! Поднял бокал за собственное здоровье и интеллект, мысленно пожелав себе долгих веков жизни и крепкой памяти, и едва не подавился, увидев фотографию Марианны на заставке рабочего стола.

Эта женщина однозначно меня регулярно опаивала колдовскими зельями, иначе я всё это объяснить не мог. Потому что всё это было не про меня и не обо мне. Слуги, плачущие не от страха, а от радости, украшения с признаниями любви, фотографии… и дети. Самое главное — дети, которых я на этих фотографиях целовал, обнимал, играл с ними.

Я думал, что неспособен на это. Точнее, я знал, что неспособен. Пять сотен лет я был кровожадной тварью, делившей мир только на тьму и свет. Тварью, которая видела чёрное даже на белом, с извращёнными понятиями добра и зла. Из остальной палитры я предпочитал только цвет крови. Только ему позволялось окрашивать яркими алыми пятнами мой холст. Всё предельно понятно лично для меня. Есть я и есть враги. Все остальные. Абсолютно все. Потому что каждый из тех, кто сегодня мне улыбается, завтра будет смеяться, вонзая мне нож в спину. Я не навязывал своё мнение никому, и в то же время считал идиотами всех тех, кто верил в добро, доверие, судьбу, любовь и другие бредни, созданные для слабаков. Для тех, кто надеется на прощение и взаимопонимание, на справедливость и благородство… Я же привык надеяться только на себя.

Я слишком часто видел подлость, прикрытую тем самым благородством, и распущенность, спрятанную за ширмой благочестия, чтобы верить в светлое. Только мрак. Он честнее. В нём ты всегда готов к нападению и предательству со всех сторон, вооружённый и оскалившийся.

Я не хотел сейчас смотреть фотографии, несмотря на то, что видел папку с ними. Слишком много вопросов породили те, что я уже видел, и мне следовало сначала получить ответы по ним. Щёлкнул на значок браузера и снова потянулся за бутылкой, чтобы наполнить бокал, когда заметил одну из новостей над поисковой строкой: «Сумасшедшая жена олигарха устроила представление на похоронах мужа». Зашёл по ссылке и зашипел, увидев кадр с Марианной в красном облегающем платье и с бокалом в руке.

«Жена олигарха Н. Мокану сорвала похороны собственного мужа. Смотреть видео».

Ещё щелчок мышкой, и я ощущаю, как зашевелились от странного ужаса волосы на затылке. Не каждый день читаешь про собственные похороны. А потом ужас сменился удивлением, и откровенной злостью, пока смотрел, как моя маленькая хрупкая жена стояла в окружении целой стаи хищников, голодных, злых, чёрных, с маской непонимания и жалости на лице они осуждали её наряд, осуждали бокал в руке и то, как она скинула мой портрет с крышки гроба на землю. Звука на видео не было, кадры плясали, видимо, съёмка велась подпольно, но я видел отчаяние на лице Марианны. Отчаянную решимость, я бы сказал. Такая миниатюрная и в то же время сильная. Сильнее них всех. Она не просто сорвала церемонию, она выгоняла всех этих шакалов, пришедших не скорбеть, а злорадствовать. Я знал это, потому что видел слишком много знакомых лиц. Тех, кто мог только ненавидеть меня, но никак не оплакивать. И дети… чёрт, я видел слёзы на лицах своих детей. Единственные, показавшиеся искренними, и сердце защемило от той боли, что отражалась в их глазах. Наверное, так и выглядит искреннее горе. Оно проступает слезами ребенка над телом родителя. Я смотрел на них и содрогался, так как видел на их лицах свою смерть. Не в гробе, не в фотографии, перевязанной траурной лентой… И, черт подери, внутри снова разливалось тепло от осознания, что кому-то моя жизнь всё же не была безразлична.

Марианна швыряла в толпу венки, а я еле сдерживался от того, чтобы не броситься сейчас наверх к ней, не прижать к себе, стирая поцелуями те слёзы, что видел сейчас на видео.

А потом камера выхватила потрясённое лицо Влада, который прижимал к себе мою жену, пока та рыдала у него на плече. В груди зародилось рычание и появилось желание откинуть его от неё, чтобы не смог касаться моей женщины своими грязными лапами. Что вообще этот ублюдок делал на моих похоронах? Пришёл убедиться в своей победе?

Сжал в руке бокал так сильно, что он лопнул в ладони. Самое смешное — Воронов никогда не воевал со мной. Войну вёл всегда я один. Так что, это, скорее, дань его королевским обязанностям. Если моя жена утверждает, что я стал одним из львов, князем Братства и королём Европейского клана, то королю волей-неволей пришлось присутствовать на этой церемонии.

В этот момент в дверь постучали.

— Заходите, — крикнул, доставая из кармана платок и вытирая руки.

— Господин, — в кабинет уверенным шагом вошёл Зорич. Так, будто не раз и не два бывал здесь. Остановился напротив стола, абсолютно безучастно оглядев осколки бокала на полу.

— Мы же договаривались на вечер, если мне не изменяет память, — сказал и тихо чертыхнулся собственным словам.

Ищейка сделал вид, что не заметил, и коротко кивнул.

— Да, господин. Но мне нужно было обсудить с госпожой кое-какие вопросы.

— С Марианной?

— Да, господин.

— То есть ты приехал пораньше, чтобы решить какие-то дела с моей женой в то время, как я находился тут?

Зорич прищурился, начиная понимать, что мне не понравились его слова. А мне чертовски не понравилось, что какой-то «лайка» может приходить к моей жене без моего ведома.

— Вы сами в свое время приказали мне обсуждать все возникшие деловые вопросы именно с ней.

— Я полагаю, что незадолго до моей мнимой смерти?

— Нет, — он пожал плечами, всё так же безучастно глядя мне в глаза, — задолго до нее. Более пяти лет назад, господин.

Я сжал руки в кулаки, желая ударить этого выродка и сбить с него эту невозмутимость.

— И что именно ты обсуждал с моей женой, Зорич?

— Как вы, наверняка, догадываетесь, вашу смерть и чудесное воскрешение.

Ну же, прояви хоть каплю чувств, ублюдок. Никогда не ненавидел его абсолютно безразличное выражение лица так, как в эту минуту. Наоборот, мне всегда оно было на руку. Иногда оно могло смениться страхом — в моменты, когда наши дела шли не так хорошо, как мы планировали. И Зорич знал, что я не пощажу его, несмотря на всю уникальность его роли в наших операциях.

Но сейчас хотелось смахнуть это равнодушие с его лица кулаками.

— Я жду подробностей, Серафим. И ты, как никто другой, знаешь, что я не люблю ждать.

Он снова лишь кивнул и заговорил:

— Мы нашли все спрятанные вами трупы и вашу ДНК на каждом из них. Как вы понимаете, охотники не могли остаться в стороне от такого количества человеческих жертв и уже предъявили госпоже ультиматум: либо она находит убийцу, либо они обращаются к нейтралам.

— Ну что же, она его нашла, — вскинул руки в стороны, — проблема решена, так ведь?

— Мы полагаем, что они захотят лично разобраться с ним, господин.

— Хорошо, — я медленно выдохнул и шагнул к нему, — ты хочешь сказать, Зорич, что ты, — еще один шаг, — обсуждал вопросы моей безопасности за моей же спиной? — обошёл стол и остановился напротив него, — И с кем, твою мать? С женщиной?

Вцепился в его горло ладонью, вонзая когти в шею.

А этот ублюдок лишь расхохотался, захрипев.

— С женщиной, которая вытащила вашу задницу из самого Ада, — я ослабил хватку, чтобы этот придурок мог говорить громче, и он, откашлявшись, продолжил, — с женщиной, которая вела все ваши дела на протяжении пяти лет, пока вас не было, — серб усмехнулся уголком губ, будто припас напоследок нечто мощное, — с женщиной, которая в одиночку убила демона, поставившего на колени весь ваш клан. Демона, которого не смогли убить в свое время даже вы… Асмодея.

Я машинально опустил свою руку и засмеялся, откинув голову назад. А потом резко замолчал, поняв, что он не шутит. Чертов ищейка не шутит. И теперь уже в его глазах затаился смех, который он всё же догадался спрятать, опустив взгляд в пол.

— Расскажи мне о ней, Зорич. Расскажи мне всё, что ты знаешь о моей жене и обо мне.

Я прошел к бару и достал два бокала, приглашающим жестом указав ему на стул напротив своего кресла.

ГЛАВА 8

Мы просидели с ищейкой до утра, и после того, как он уехал, я направился наверх, правда, перед этим зашёл на кухню, которую обнаружил по запаху. Интересно, зачем вампирам кухня вообще? Кормить смертных слуг? Слишком шикарно всё обставлено для прислуги. Видимо, у нас часто бывают видные смертные деятели. Как только вошёл в помещение, все работники в белых халатах и черных фартуках остановились и замолчали, смиренно опустив головы.

— Ты, — поманил к себе пальцем шатенку с приличным бюстом, явно человека, — я проголодался.

— Господин, — вперед выступил всё тот же Генри, — я покажу вам… я приготовил уже для вас еду. Пройдёмте со мной.

Полоснул по нему замораживающим взглядом, и он осёкся.

— Я сказал, что она покажет мне, где я могу пообедать.

Подхватил под локоть девушку и потащил за собой.

От нее вкусно пахло. Юностью и кровью. Я люблю смешивать эти ароматы у себя во рту. Выпивать до последней капли не только кровь, но и молодость.

— Господин, — девица остановилась и очаровательно улыбнулась, и я подумал о том, что неплохо было бы перед трапезой, немного развлечься с ней, — позвольте, я буду идти впереди.

Она томно вздохнула, и я сцепил зубы, когда её соблазнительная грудь колыхнулась в вырезе халата. Всё чертова Марианна! Возбудила так, что я, словно пацан, реагирую на каждую самку. Именно самку, потому что смертная призывно провела языком по пухлым губам и, дождавшись моего молчаливого кивка, виляя бёдрами, пошла впереди меня вниз, куда-то в подвал.

— Господин… Николас, — прошептала на выдохе, жеманно развернувшись ко мне лицом и касаясь своей грудью, когда я остановился вслед за ней возле какой-то холодильной камеры, — вот ваша… — снова обводит язычком губы, и я улыбаюсь, видя призывный блеск её глаз, — еда.

Всё как всегда — даже немного скучно. Никакой интриги, никакой игры. Сучка течёт, откровенно предлагая себя, и единственная неизвестная в этом уравнении — захочу ли я, чтобы моя новоиспечённая жёнушка унюхала на мне запах секса с этой шлюшкой? Задумался и понял, что не хочу — мне еще многое предстоит узнать именно от неё. И потом, куда интереснее охотиться за сильной жертвой, той, которая не даётся в руки так просто. Именно такая и ждала меня наверху.

Тем временем служанка изящным движением руки открыла холодильник, и я засмеялся, увидев аккуратно сложенные пакеты с кровью.

— Вот это, — ткнул пальцем в один из них, — ты предлагаешь мне выпить эти полуфабрикаты?

— Да, — она растерянно захлопала ресницами, — вы всегда питались этим…

— Мусором? Детка, — притянул девушку к себе и лизнул её щёку, — я никогда не питался отбросами в пакетах. — стиснул руками за талию, вжимая её в стену. Провёл языком по учащённо забившейся жилке на шее и скривился — никогда не любил сладкие духи, — Ты разве не слышала, сейчас все за здоровый образ жизни и… натуральную еду? — оскалился, вонзая в неё клыки, удерживая ладонями, пока она дрожала в моих руках, сначала от возбуждения, а после, уже поняв, что не выберется живой, стараясь оттолкнуть меня от себя.

Закончив с девкой, вытер рот платком и, бросив его на ее лицо, поднялся вверх. Снова заглянул на кухню и подозвал к себе Генри.

— Приберите там в подвале. И сегодня никого к нам не пускать.

Взбежал вверх по лестнице, чувствуя, как закипает в венах кровь от мысли о том, что снова увижу Марианну.

Есть женщины на один раз, и неважно, чем он кончится — её смертью или оргазмом, лишь бы тебе было хорошо. А есть такие, каждая встреча с которыми вызывает не удовлетворение, а болезненное желание новой встречи. И сейчас я стоял перед дверью комнаты, в которой была именно такая женщина. Постучал в неё.

— Невежливо так надолго оставлять гостей одних, Марианна.

* * *

Я его шаги услышала еще до того, как их действительно стало слышно. Я ждала, что он придет сам. Так правильно дать ему это время прийти в себя, осмотреться в доме… и самому захотеть увидеть меня. Конечно, не потому что хотел именно этого, а, скорее, за очередными ответами, которые я ему обещала. Когда мне будет нечего рассказывать, придет ли он ко мне вот так непринужденно? И снова дикий страх, что я не справлюсь, что он никогда не полюбит меня так, как любил раньше. А мне будет мало всего остального, невероятно мало иметь несчастный клочок земли после того, как имел целую Вселенную.

Поправила юбку и блузку, застегнутую на все пуговицы и при этом подчеркивающую каждый изгиб тела. Я все утро выбирала одежду. Переодеваясь снова и снова. Потому что отчаянно хотелось увидеть мужской блеск в его глазах, и в тот же момент именно сейчас эта реакция была для меня самой ненавистной. Так как не выделяла меня из серой массы всех тех, кто сходил по нему с ума.

Выдохнула и распахнула дверь.

— Доброе утро, Ник. — На секунду перехватило дыхание от его взгляда, от присутствия, от близости и еще одного осознания — ЖИВОЙ! Здесь! Со мной!

Невольно улыбнулась ему, задыхаясь от счастья и сжимая до хруста пальцы, потому что так сильно захотелось обнять его, вот такого слегка заросшего, со взъерошенными волосами, в моей любимой синей рубашке с распахнутым воротом. Подавила порыв чудовищным усилием воли.

— Ты не гость в этом доме и свое одиночество ты мог прервать в любое время, что ты, впрочем, и сделал.

А потом я почувствовала этот запах… запах человеческой крови. Запах женщины и человеческой крови. Опустила взгляд на воротник рубашки, на котором виднелось очень аккуратное маленькое темное пятнышко. Медленно подняла взгляд и посмотрела ему прямо в глаза, чувствуя, как сердце бьется где-то в висках. От понимания и от того, как потянуло обратно в пропасть, окунуло в его прежний мрак. Словно везде внезапно выключился свет, и я стою в кромешной темноте с широко открытыми глазами.

— Я смотрю, ты уже даже позавтракал?

* * *

Какая всё же она красивая. Дьявол! А я ведь позабыл, насколько она яркая, за эти часы, проведённые с ищейкой. Настолько, что дух захватывает и хочется зажмуриться, чтобы не ослепнуть. Да, девочка, ты всё правильно поняла. Только не до конца, так ведь? И, наверняка, захочешь узнать больше. Если только всё это правда — твоя сказка про нереальную любовь ко мне.

Зашёл в комнату, не дожидаясь приглашения, стиснув ладони в кулаки, когда ненароком коснулся её груди рукой.

— Можно сказать, перекусил на ходу. Правда, это всё же лучше, чем то дерьмо, что предлагали мне. Ты реально питаешься этой гадостью?

* * *

Я очень медленно выдохнула, стараясь держать себя в руках… Он другой. Не помнит. Не виноват. И тут же ярость как хлыстом по нервам — это ничего не меняет. Его неведение ничего не меняет в глазах тех, кто живёт под одной с нами крышей. Только не здесь. Господи! Только не в нашем доме! И не смогла сдержаться, резко повернулась к нему:

— Ник, я понимаю, что ты не помнишь последние несколько десятков лет, — смотрю прямо в глаза и чувствую, как пересыхает в горле от этого наглого взгляда, и сердце сжимается от гнева, от мысли, что где-то в доме сейчас валяется бездыханный труп одной из прислуги, — но даже, если опустить, что ты привык жить по своим законам… Зачем нарушать наши в собственном доме? Зачем…, - я не могла подобрать нужного слова, а мне хотелось его выпалить…, - зачем разводить грязь там, где ты живешь? Это не трущобы и не подворотни Лондона, это не твое логово, где ты убивал смертных и бессмертных пачками — ЭТО ТВОЙ ДОМ. Люди, которые здесь работают, доверяют нам!

* * *

— Если это действительно МОЙ дом, — я склонился к ней, усмехнувшись той злости, которой светились ее глаза, — если я действительно хозяин в нём, — смотрит, прищурившись, а мне впиться в её напряжённые губы поцелуем хочется, чтобы не о жалких смертных думала, а о том, что я могу сделать с ней, — значит, здесь должны быть установлены МОИ правила.

Обхватил ладонью её запястье, снова удивившись про себя тому, какая хрупкая у нее рука.

— Значит, я могу есть в своём доме ту еду, которую люблю.

Поднёс её руку к своим губам и царапнул зубами запястье, тихо зарычав от вкуса её кожи.

— Мы хищники, Марианна. К чему это лицемерие в нашем собственном доме?

* * *

Этот взгляд… как же я ненавижу его сейчас и люблю одновременно. Люблю до какой-то отчаянной одержимости, а у меня в голове те картинки, где он с другими… Снова и снова. Меня лихорадит от приступа панической ревности и одновременно бессильной ярости.

И в то же время от этой унизительной его власти надо мной. Потому что держит за руку, а у меня кожа дымится в месте прикосновения сильных пальцев, а когда поднес мою руку к губам, я в изнеможении закрыла глаза, и перед ними все поплыло, как от наркотического яда. Этот голодный рык, и я полетела в пропасть на такой скорости, что дух захватило.

И тут же распахнула глаза, накрыв его руку своей, судорожно сглотнув, а в горле так же сухо, и, кажется, я смогу дышать, только если жадно найду губами его губы. Смогу дышать только его дыханием. Какая разница, сколько их было там, в его прошлом до меня? Ведь я для него не существовала. Еще сутки назад меня просто не было. Они могли кричать под ним от наслаждения или в агонии ужаса, надрывая горло, но ни одна из них не сможет заглушить беззвучный шепот моего сердца… и он его услышит через все другие голоса, увидит в моих глазах. Должен услышать и увидеть.

— Ты уже установил правила и в этом доме, и в этом городе, и в своем клане. Идем, я хочу показать тебе… Не здесь.

Взяла за руку, выводя из комнаты. В кабинете в папках все бумаги, которые подписаны им лично. Им и предводителями других кланов.

— Я хочу показать тебе, какие правила установил именно ты.

* * *

Пока шёл за ней, думал о том, почему её реакция на меня вызывает не усмешку, не удовлетворение, не триумф, а одержимое желание большего. Шагнуть еще дальше. Не глядя под ноги — только в её глаза. И по хрен, где мы упадём, только бы вот так же видеть ту же самую одержимость по ту сторону отражения её глаз.

Чёртов Мокану! Что за задачку ты мне подкинул в виде нашей жены?

Чем дольше нахожусь рядом с этой женщиной, тем глубже нырнуть в неё хочется. Так, чтобы с головой. И задыхаться от нехватки воздуха под накатывающими волнами. Никогда море не любил, а сейчас до самого конца хочется. Чтобы дна рукой коснуться мог. И плевать я хотел, сколько толщ воды над головой!

Когда зашли в кабинет, пододвинул ей стул и начал разливать виски по бокалам. Потянулся к портсигару и вздёрнул бровь, заметив её взгляд.

— Закуришь?

* * *

Усмехнулась, когда предложил закурить, но сигару не взяла.

— Правило номер один — ты не разрешаешь мне курить. — бросила взгляд на бокал, — и пить виски тоже. Поэтому нет. Не закурю. Я уважаю твои правила.

От его удивленного взгляда снова потянуло рассмеяться, но в тот же момент было не до смеха. Словно я рядом с моим Ником и все же с настолько чужим, что от холода стынут пальцы. Я подошла к шкафу и потянулась за папками. Достала одну из них и бросила на стол.

— Здесь свод законов за последние двадцать лет. Самые первые бумаги, которые вы составляли с Самуилом, когда тебе была передана власть над братством, и последние, где ты стал Королем Европейского клана.

Обернулась к нему.

— Ты ведь не знаешь самого главного, Ник. Тебя приняли в семью. Самуил Мокану… мой дед, признал тебя своим сыном.

* * *

Схватил её за руку и притянул к себе так, что она нависла надо мной. Марианна охнула, но сейчас мне была абсолютно безразлична её боль.

— Кто твой дед, ты сказала? — Прошипел ей в лицо, чувствуя, как зашумело в висках и снова загудело в голове. Мне показалось. Мне должно было показаться это.

* * *

Я была готова к этой реакции, и все равно сердце гулко забилось в горле.

— Самуил Мокану — мой дед, а Влад Воронов — мой отец. Еще незадолго до моего появления тебя приняли в семью, Ник. Ты стал одним из Черных Львов.

Я не пыталась освободиться, я просто смотрела ему в глаза и медленно перехватила его запястье, потому что резонансом почувствовала, как Ника накрыло… Невольно провела большим пальцем по его ладони. Успокаивая. Как всегда, когда чувствовала, что он нервничает.

— Ты уже давно не предводитель Гиен. Ты — князь всего Братства и король Европейского клана. Твой отец дал тебе это право.

* * *

Она снова не лгала, но сейчас… сейчас я, блядь, хотел её лжи. Хотел видеть, что обманывает, но чуял, каждое слово — правда. Отчаянно некрасивая, уродливая правда, от которой внутренности узлом скручиваются и позывы к рвоте появляются. Нет на дне сиреневого взгляда мерзких щупалец лжи. Отпустил её руку и залпом опрокинул в себя виски, отворачиваясь от неё и думая. В голове по-прежнему гудело так, что боль отдавала в зубы.

Признал, значит, старый чёрт. Проявил своё гребаное благородство — пожалел ублюдка — сына, которого веками не замечал, которого держал возле себя, будто пса цепного, изредка обглоданные кости ему кидая, чтобы и к другим не ушёл, и сытым не был. Голодный пёс — злой пёс. Сделает, что прикажет хозяин, лишь бы кормил.

А потом узнал, что и не пса столетиями палкой гнал, а собственного сына? Вину решил титулами искупить всемогущий король? И вот уже не жалкий предводитель Гиен, а князь Братства, король Европейского клана. То, о чём грезил всю жизнь, вдруг таким незначительным показалось. Богатство всё это, статус. Ненастоящим. Бутафорским, отдающим противным резиновым привкусом.

Твою маааать… почему я не помню ни слова из разговора с ним? Почему не помню, каким стал его взгляд, когда узнал всё? Почему не смакую минуту своего триумфа? Проклятье! Я шёл к нему сотни лет, и теперь у меня даже не осталось воспоминания об этой ничтожной победе.

И вдруг как обухом по голове — дочь Влада. Моя жена — дочь Влада. Дочь моего, чёрт бы его побрал, брата! Развернулся к ней, жадно рассматривая уже другими глазами, выискивая его черты в ней. Сжимая ладони в кулаки от желания встряхнуть её, заставить говорить без этих пауз, без деликатности, чёрт бы ее побрал. Она мне время свыкнуться с этой мыслью даёт, а меня накрывает от понимания, что она — моя кровь.

Грёбаный извращенец, ты трахал собственную племянницу? И в голове всё ровно выкладывается в картину единую. Вот как я решил брату насолить — отымев его дочь?

Склонился над столом, ощущая, как снова начинает раскалываться от усилий вспомнить голова.

— Ты дочь Влада, — не глядя на неё, рассматривая своё отражение на поверхности стола, чувствуя, как подкатывает к горлу тошнота и сердце трещинами покрывается.

Я знал себя. Я всегда мразью был конченой. Я мог соблазнить племянницу собственного отца и, отымев накануне помолвки, убить несчастную. Я мог так же соблазнить Марианну… мог убить её, чтобы заставить взвыть от горя Воронова. Но сделать своей женой? Сделать матерью своих детей?

— Ты дочь моего брата… и моя жена?!

А в голове мысли о том, что убью на хрен Зорича… Не мог не знать, подлец. Намеренно промолчал. Увёл тему, когда я начал о происхождении Марианны рассказывать, а я и не настаивал. Меня больше заинтересовало то, что он начал говорить о ней нынешней.

* * *

Я до боли в суставах хотела обнять его сзади, когда он опрокинул в себя стакан с виски и стиснул челюсти так, что хруст и я услышала. Давала ему время на ярость, на осознание… Ведь я скоро ударю его еще раз, а потом еще и еще. Сколько всего он не знает. Сколько горя и потерь пережито нами, сколько боли и отчаяния.

Мы многое прошли вместе когда-то, а сейчас он будет в этом один. Вариться заново, а я… я даже помочь не могу. Потому что стена между нами. Я выдергиваю из нее даже не по кирпичику, а по крошке.

Протянула руку, чтобы положить Нику на плечо и тут же отдернула, когда он вдруг задал свой вопрос, от которого у меня по коже пошли мурашки. Я знала, о чем он думает и в чем сейчас обвиняет себя. Захотелось закричать, чтоб не смел считать себя мразью, чтоб не смел опять ненавидеть.

— Я не родная дочь. Меня удочерили, когда мне было два года. Я не твоя племянница, Ник.

Все же положила руку ему на плечо и сжала пальцами. Сильно. С трудом сдерживаясь, чтобы не обнять его рывком. Но он не даст. Ему не нужно сейчас мое сочувствие. Жалость не нужна. Она лишь унизит и оттолкнет от меня. А я делаю свои первые шаги по знакомому лабиринту, но в кромешной тьме и по памяти, и мне страшно, что вдруг я что-то забыла или в лабиринте изменилось расположение тупиков и смертельных ловушек.

— Мы назвали нашего старшего сына в честь твоего отца. ТЫ хотел, чтоб мы его так назвали.

* * *

Облегчение. Оно позволяет выдохнуть. Позволяет проглотить ком, застрявший в горле и вдохнуть полной грудью. На автомате повернул голову и взглядом в ее руку тонкую впился, в то, как сжимает моё плечо пальчиками. А я не чувствую ничего. У меня тело окаменело, и сердце всё еще по швам трещит, потому что она не улыбается. Потому что в ее голосе тревога. В нём молчание. То, которое перед взрывом бывает. Когда на осколки разлетается весь твой мир. Только что она сделала пробный выстрел. И даже несмотря на то, что я выстоял на ногах, всё еще не убирает руку, неосознанно готовя к чему-то еще.

— Отец… Расскажи мне о нём. Ты сообщила ему, что я жив?

И вдруг резкое понимание — его я не видел на похоронах. Влад был там, а отца не было.

* * *

Я невольно сжала пальцы еще сильнее и уже сама стиснула челюсти.

— Самуила нет больше, — голос сорвался, и я отвернулась… не могу смотреть ему в глаза и говорить это, — его убил Берит. Уже больше двенадцати лет назад, Ник.

Снова повернулась и встретилась с его взглядом. Я должна была увидеть, что он чувствует. Должна была поймать эту волну боли. Она была мне необходима, чтобы схлестнулась с моей… чтобы понять — там под этой отвратительной маской циничного мерзавца тот самый Ник, которого я разглядела сердцем еще много лет назад… И я его увидела. Он смотрел на меня расширенными зрачками, в которых поднялось цунами всепоглощающей тоски, от шока дрогнули уголки чувственных губ и пальцы стиснули бокал с такой силой, что, мне кажется, я сейчас услышу треск стекла.

* * *

Я мечтал об этом столько лет. Изо дня в день, из года в год несколько столетий подряд. Я жил только своими планами о мести. О том, как сообщу ему всё о себе, как ткну в лицо письмо матери… а потом вырву его сердце, потому что простить не смогу. Я знал, что не прощу. Ни за трон, ни за титулы, ни за богатство, ни за официальное признание перед всеми теми ублюдками, кто смел смотреть на меня свысока.

Я настолько сильно ненавидел его. И не только за то, как он поступил с моей матерью. Дьявол, я со многими женщинами поступал гораздо хуже. А за то, что не узнал меня. Не почуял кровь свою, за то, что другого сына приблизил к себе, а меня, словно прокажённого, не замечал в упор, отворачивался в сторону Влада от меня… Я так сильно ненавидел его, что и представить не мог такой боли. Когда потрескавшееся сердце разбивается на осколки и падает вниз, царапая острыми краями грудную клетку.

Закрыл глаза, делая глубокий вдох и понимая, что снова не могу. Будто сразу несколько осколков в легких застряли и не дают дышать. Я столько раз представлял, как убью его сам, что ни разу не подумал о том, что будет так больно услышать о его смерти. О том, что его больше нет. О том, что не посмотрит другими глазами. Без того презрения во взгляде, которым замораживал, заставляя вскипать от ненависти. И даже если смотрел, то я этого не помню. Дьявол! Не помню, как впервые обнял, как впервые сыном назвал. Ведь это всё должно было быть! Даже у такой твари, как я.

Повёл плечом, пытаясь сбросить ее руку, и когда она убрала её, снова закрыл глаза, собираясь с мыслями.

Я так часто называл его отцом в своих мыслях. Но каждый раз, когда хотел сказать об этом ему в лицо, понимал, что время еще не наступило. А теперь оно ушло безвозвратно. И он тоже ушел безвозвратно. Какими словами я прощался с ним? Что последнее я сказал ему перед смертью? Почему, чёрт побери, я не помню ничего!

Я на какое — то мгновение забыл о том, что Марианна по-прежнему была в кабинете. Я просто смотрел перед собой, пытаясь воссоздать образ отца перед глазами. Представить, каким он был с тем, с другим Ником. Но тщетно. Ничего, кроме очередной волны головной боли, и я сжимаю пальцами виски, мечтая поймать эту боль в черепе за хвост и вытащить её, выкинуть в окно, потому что эта тварь распространяется уже по всему телу. Столько лет самобичевания и ярости, ненависти лютой к нему… И всё зря. Зачем? Сколько лет я пробыл его сыном, а он моим отцом? Так ничтожно мало по меркам бессмертного. Катастрофически много времени упущено впустую. Времени, которое нельзя повернуть вспять. Даже если я вспомню… его… почувствую ли я то, что чувствовал рядом с ним?

— А Влад? Расскажи о нём, — замолчал, чувствуя, как пересыхает в горле от дикого желания опрокинуть в себя всю бутылку виски, — о нас с ним.

Схватил бутылку и приложился к горлышку, удовлетворённо зарычав, когда виски горло обжёг.

* * *

Я не смогла сдержать слез, когда он сбросил мою руку, а я погрузилась в океан отчаянья в его глазах. Давно, много лет назад я не была с ним в эту минуту. Когда Ник узнал о смерти Самуила, то меня в этот момент ненавидел такой лютой ненавистью, что даже сейчас я содрогнулась, вспоминая об этом.

Захлебнулась его болью, так невыносимо видеть ее в его глазах, что у меня сердце сжалось, и я почувствовала, как по щекам потекли слезы. Мой сильный мужчина пытается справиться с ударом один, держит его неимоверным усилием воли, а я слышу, как у него внутри все на части разрывается.

Можно сколько угодно кричать о ненависти или о любви, но если она не живет в ваших глазах, то ее нет и в вашем сердце. В его глазах не было любви ко мне, но в них отразилась отчаянная любовь к отцу. Та, самая, которую Николас Мокану привык скрывать за масками презрения и злобным оскалом кровожадного монстра. Но только я знала, что он чувствовал на самом деле. Если бы презирал отца так, как говорил, разве не убил бы? А он не смог. Он рядом всегда быть хотел. Хотя бы так.

Отворачивается, пьет виски и не смотрит на меня… чтоб не видела, чтоб не поняла. Прячет себя от меня, и от этого больно втройне.

Резко вцепилась в воротник его рубашки, разворачивая к себе, наклоняясь к нему.

— Ты отомстил за него. Слышишь? Посмотри на меня, любимый, — слова срываются сами с губ… потому что невозможно себя контролировать, когда боль становится общей, а у нас с ним она всегда общая, — ты отомстил за каждую каплю его крови. Жутко и люто отомстил.

Обхватила ладонями его лицо, всматриваясь в почерневшие от горя глаза и сама поцеловала в губы, в скулы, в глаза. Быстро, хаотично, размазывая свои слезы по его колючим щекам, касаясь губами длинных ресниц, висков с бешено пульсирующими от напряжения венами.

* * *

Притянул ее к себе на колени и впился в губы, жадно, зло. Стереть хочу с них её слова о смерти. Вот только они всё еще в ушах отдаются. Прижимаю к себе, слыша, как эхом в голове её «любимый» бьётся. Успокаивает, мать вашу. Позволяет сделать наконец очередной вдох.

Оторвался от неё, внимательно глядя на опухшие губы, на глаза её, потемневшие, с поволокой. Знает, как успокоить, как в себя вернуть, вытаскивает из болота, в которое известие о Самуиле окунуло. Вытаскивает так, будто не впервой меня тащит на поверхность, не позволяя зловонной жижей захлебнуться. Провожу пальцами по её щеке.

— Кто ты такая, Марианна Мокану, что знаешь меня лучше меня самого?

* * *

Поцелуи горько-соленые. Алчные и дико отчаянные. Позволяю терзать свои губы жадно и яростно, а сама в ответ лихорадочно глажу его волосы, зарываясь в них пальцами, прижимаясь к нему всем телом. Пусть забудет обо всем. Пусть растворится во мне, если это принесет облегчение. Пусть отдаст мне свою ярость и боль. Выплеснет её самым естественным образом.

Когда спросил, показалось, что сердце остановилось. Посмотрела на него и всхлипнула — в глазах его нет этого адского льда, а меня лихорадить начинает от осознания, что иначе смотрит сейчас, и от прикосновения пальцев к щеке по телу ворох мурашек россыпью, как искрами. Осторожно касается, словно изучает… А я его сквозь слезы вижу, и мне хочется закричать, громко закричать, что я его малышка, его женщина. Я — это он сам, а он — это я.

Прибита к нему гвоздями ржавыми от высохшей крови, распятая на нем, как на кресте, пригорела на тех лучах, под которыми он сжег себя ради меня, примерзла в том лесу, где убивал нас обоих. И не отодрать меня от него — намертво вросла, мясом и костями. Если попытаться, я кровью истеку.

— Я тебя не знаю…, - перехватила руку и прижалась губами, целуя пальцы. Задохнулась, увидев на них рваные жуткие свежие шрамы. На каждом из них и на ладони, на запястье. Внутри все похолодело и саму пронизало болью невыносимой — я знала, что это за шрамы. Я поняла. Его всё же кромсали на части проклятым хрустальным мечом. Наживую. Вот почему нашли ДНК. Потому что его изрезали, и эти пальцы… как долго они заживали и все еще не зажили? Шрамы багровые, воспаленные болят еще, наверняка.

Закрыла глаза, целуя их снова, тяжело дыша и задыхаясь от слез. Господи, какая разница, что он помнит? Какая разница, какой он теперь? Он же вернулся ко мне. Живой. Воскрес для меня. Как же все остальное не важно.

— Нет… я тебя чувствую, понимаешь?

Привлекла к себе и сильно обняла за шею, ощущая, как зарывается лицом в мои волосы, шумно втягивая их запах, как делал это всегда раньше.

* * *

Не понимаю. Ни хрена не понимаю. Смотрю в твои глаза, слышу, как сердце твоё бьётся, отбивает аккорды бешеные так, будто сломается сейчас само или из груди твоей выскочит, и мне поймать его хочется ладонями. Не позволить разбиться, чтобы так же продолжало по мне стучать. Я каким-то долбаным шестым чувством ощущаю — для меня и по мне оно бьётся. И даже если это иллюзия, мне так сладко в неё сейчас смотреться.

Не понимаю. Но хочу понять. До трясучки хочу. До боли в пальцах, которыми стискиваю тебя, вжимая в себя. До зубовного скрежета, пока выцеловываю твою шею, пьянея от запаха волос и вкуса кожи.

— Кажется, у меня появился любимый аромат, — шепотом ей на ухо, прикусывая мочку, свободной рукой сжимая упругую грудь. Она громко застонала, и я сорвался. Хочу её. Хочу сильнее, чем вчера, когда просто красивую женщину трахнуть хотел. Когда похоть чистая взыграла. А сейчас она смешивается с интересом, с неистовым желанием в неё глубже погрузиться — не в тело, а в самую её суть, чтобы понять для себя. Почему моя боль на её лице отражается? Почему смотрит на меня, а мне кажется — не глядит, а читает, зная каждую букву, каждую точку.

Рывком со стула поднялся и на стол её спиной опрокинул, устроился между её ногами, задрав юбку и сильно сжав ладонями её руки, на какое-то бесконечное мгновение утонув в её полупьяном взгляде.

— Ты обязательно почувствуешь меня, малыш, — склонившись к ней и кусая грудь через ткань блузки, вскрикнула, а меня скрутило от желания ворваться в неё одним движением. Наконец сделать своей.

И снова к её рту, кусая, сплетая наши языки, пальцами расстёгивая пуговицы блузки. Трусь об нее возбужденным членом, ловя губами её рваные выдохи… Ты же чувствуешь меня, я знаю. Чувствуешь, как нужна мне сейчас?

И в этот момент кто-то постучал в кабинет, и раздался ненавистный голос:

— Ну что, Мокану, позволишь брату войти или мне пистолет с хрустальными пулями достать и выбить эту дверь ногой?

Отпрянул от Марианны, всё еще не понимая, что происходит. Я же приказал, никого не принимать. Хотя этот подонок — король. Тщедушный слуга, наверняка, не смог ему отказать.

Возбуждение всё еще не отпускало, но я резко поднял её со стола, разворачиваясь с ней спиной к двери и помогая привести одежду в порядок. Она лихорадочно поправляет наряд, а я смотрю в стену, думая о том, что Воронов — последний, кого я хочу видеть именно сейчас — таким ослабленным в некоторой степени. Сзади открылась дверь и послышались уверенные мужские шаги.

Нет ничего глупее, чем поворачиваться спиной к врагам, и я оборачиваюсь к нему, чтобы увидеть его напряжённый внимательный взгляд, быстро пробежавшийся по мне, по моему лицу, напряжение в нём сменяется облегчением, но не исчезает полностью — затаивается на дне его глаз.

— Здравствуй, дочка. Обнимешь отца? — улыбается, глядя на Марианну, будто забыв обо мне, но я слышу, с каким нажимом он произносит некоторые слова специально для меня.

Воронов раскинул руки в стороны, и Марианна обошла меня, чтобы кинуться к нему в объятия, а я не смог сдержать протестующего рыка.

ГЛАВА 9

— Маняша, дашь мне поговорить с братом? — Влад не отрывал взгляда от моего лица, приобняв за плечо Марианну и лаская его пальцами. А я не столько видел его взгляд, сколько чувствовал его, потому что сам смотрел на то, как он сжимает ладонью плечо той, которая называла себя моей женой. Я помнил, она говорила о том, что он её отец… но он был первым в этой комнате, в этой долбаной стране, в мире, которого я хотел разорвать на куски, и мне не нравились такие вольности. Перевел взгляд на Воронова и чертыхнулся про себя, увидев, как он едва заметно усмехнулся. Ублюдок проверял меня, и что-то мне подсказывало, что результатами этой проверки он остался доволен.

— Конечно, папа, — Марианна подошла ко мне и, приложив ладонь к моей щеке, одними губами произнесла: «Пожалуйста!», а после вышла из кабинета, мимоходом улыбнувшись Владу.

А тот, дождавшись, когда за ней закроется дверь, прошёл к бару и достал бутылку виски и один стакан.

— Не спрашиваю разрешения, так как знаю, что в этом кабинете сейчас ты такой же гость, как и я.

Сволочь! Я вцепился пальцами в край стола, едва сдерживаясь. Такой ситуации я ждал так давно: я и Воронов, один на один. Без кучи его охранников рядом, без осуждающего взгляда отца, стоящего за его спиной. И по венам понеслось едкое желание схватить его за белый воротник кристально белой рубашки и долго смотреть в глаза, пока я когтями буду намеренно медленно раздирать его сердце прямо в груди.

— С каких пор ты не боишься поворачиваться ко мне спиной, Воронов?

Он молча открыл бутылку, разлил виски по бокалам и потянулся к портсигару, бесцеремонно открыл его — тянет время, обдумывая ответ. А вот это насторожило. Со мной выскочка был всегда предельно честен… в своей ненависти и презрении ко мне. Впрочем, можно сказать, что он единственный, с кем у меня всегда была взаимная честность.

— С тех пор, как доверяю тебе. — Отодвинул моё кресло и, обойдя его, сел на один из стульев, будто показывая, что не претендует на положение лидера в нашем разговоре, — Твоё здоровье, Ник. — приподнял руку с бокалом и широко улыбнулся, — Дьявол, Мокану, тебе сейчас будет действительно странно слышать эти слова, но я чертовски рад, что ты жив и ты с нами.

Залпом опрокинул в себя виски и снова наполнил стакан.

Я склонил голову, наблюдая за ним. Король двигался естественно, и в этом кабинете, и в моем присутствии, не ожидая нападения. Я действительно не видел в нём напряжения, скорее, осторожность. Но не как к врагу, а осторожность в выборе собственных слов.

— Доверяешь мне? — Уселся в свое кресло и пригубил виски, глядя на его туго затянутый галстук, на дорогие бриллиантовые запонки. Как всегда, выглядит дорого и со вкусом. Грёбаный франт! Интересно, эта удавка его душит?

— Насколько только можно доверять Николасу Мокану. — он снова усмехнулся и посмотрел мне прямо в глаза, — Во всём Братстве нет другого вампира, желающего тебя сейчас одновременно и обнять и на хрен прибить за всё то дерьмо, в которое ты окунул нас своей мнимой смертью.

— Я знаю, что ты предпочёл бы, чтобы она оказалась настоящей, — я ухмыльнулся и развёл в стороны руки, — но должен тебя огорчить…

Воронов откинулся на спинку стула и сложил руки на груди:

— Брось, Ник. Ты женат на моей, между прочим, дочери. Ты отец троих моих внуков. Если ты хорошенько пораскинешь мозгами, то можешь понять, что больше, чем ты, меня никто никогда не огорчал… Так что, расслабься, Мокану, и прекрати попытки колоть меня словами. После твоего воскрешения, даже если ты сейчас станцуешь стриптиз прямо на этом столе, тебе вряд ли удастся меня удивить.

— Послушай, Воронов, — я склонился к нему через стол, — не знаю, что за Мокану тут был до меня, но ты зря надеешься на дружбу со мной. Единственное желание, которое я к тебе прямо сейчас испытываю — это свернуть твою лощёную шею.

— И что же тебе мешает сделать это прямо сейчас? — Он прикурил сигару и с видимым наслаждением затянулся, закинув ногу на ногу, — Чёрт, я действительно потерял веру в то, что когда — нибудь мы с тобой снова будем вот так вместе сидеть в твоем кабинете и обмениваться подобными «любезностями». Так что, — склонил голову набок, выдыхая дым, — можешь засунуть свои угрозы себе в одно место. За этой дверью та, которая будет одинаково горько оплакивать любого из нас. И, поверь мне, с неё достаточно тех слёз, которые она пролила из-за тебя.

* * *

Воронов снова широко улыбнулся, давая знать брату о своём превосходстве над ним. Он игрался: не лез на рожон, но и в то же время показывал, что не собирается заискивать перед тем Мокану, который сидел сейчас по ту сторону стола. Тем Мокану, которого он практически забыл. Которого, как он думал, Марианне окончательно удалось похоронить много лет назад, чтобы явить им всем и ему, не поверившему, что такое возможно, совершенно другого Ника. Ника, способного на самопожертвование, умеющего не просто быть собственником, а любить. Сейчас Влад чётко ощущал, перед ним больше не его брат. Не тот, кто готов был протянуть руку помощи в любой ситуации. А если и не протягивал её открыто, то помогал тайно. Ника, который не раз с готовностью вытаскивал его из любой задницы, больше не было. И Воронов не мог сказать сейчас точно, стал бы и сам ради вот такого Мокану рисковать всем, что у него есть, и шантажировать главу нейтралов, чтобы обвести вокруг пальца саму смерть.

Но король понимал одно: если есть хотя бы мизерный шанс вернуть его брата, того, кого он действительно мог называть братом, он его выгрызет. У Дьявола ли, у Бога ли, у смерти ли или даже у самого Зверя, которой, оскалившись, сейчас смотрел на него. Да, Мокану даже не пытался прятать свою ненависть, он открыто показывал, что не рад встрече со своим злейшим врагом, и Владу до боли хотелось схватить того за плечи и трясти до тех пор, пока ублюдок не вспомнит всё.

— Зачем ты приехал сюда, Влад? — Ник вздёрнул бровь, сложив руки на груди, и Воронов невольно улыбнулся. Будь здесь зеркало, он показал бы этому сукиному сыну, насколько они похожи сейчас. Тот ведь и не понимает этого сам.

— Наверняка, Марианна сказала тебе, что я многого не помню. Зачем прилетать к тому, кто считает тебя врагом? Ты мог бы дождаться, пока Марианна познакомит меня со всеми новостями вашей, как я понял, большой и дружной семьи, и приехать тогда?

— Марианна может познакомить тебя с Ником, которого знает она. А я пришёл напомнить тебе о том Нике, которого до неё знал я. С Ником, который спина к спине дрался со мной и с отцом. С Ником, который, рискуя жизнью, спасал мою дочь из рук палача. С Ником, который наравне с нами воевал с любым злом, желавшим поставить НАШ клан на колени, и каждый раз выходил из этой войны победителем. Марианна знает тебя, как своего мужа и отца своих детей, а я тебе напомню, каким братом и сыном ты можешь быть.

Воронов резко подался и схватил за запястья обеих рук Ника, пристально глядя в прищуренные синие глаза:

— И чёрта с два я тебе позволю помешать мне в этом!

Мокану тихо зарычал, выпуская когти, и король отцепил свои руки, едва не выругавшись за то, что допустил мимолётную слабость. За эти годы Ник не раз заставлял его вспоминать, каким зверем он является, но как бы парадоксально это ни было, — никогда по отношению к самому Владу.

Воронов снова откинулся на спинку своего стула и, взбалтывая бокал с янтарной жидкостью и не глядя на старшего брата, продолжил:

— Я могу рассказать тебе, каким ты был королём. Королём всего Братства. Забавно, да, Мокану? Твоя мечта осуществилась в полной мере… а ты не помнишь ни одной минуты собственного счастья.

* * *

Меня раздражала его уверенность в моём доме. Меня чертовски бесило даже то, как он разговаривал со мной: так, будто это было нормой — вот так сидеть в моём кабинете и, растягивая бутылку виски, обсуждать что бы то ни было. Ни хрена это не было нормой. Это было неправильно. Это было самое невероятное из того, что я могу представить себе. Наша с ним норма — это взаимная ненависть и борьба за власть. Наша норма воняет предательствами и смертью друзей, а не совместными посиделками по праздникам.

И когда подонок схватил меня за руки, я зарычал, возвращая его в свою действительность. Добро пожаловать в реальность Николаса Мокану, в которой тебя, как минимум, не любят, благородный король! Мне плевать, что у вас происходило за это время! В моём мире ты всё еще находишься в шаге от того, чтобы я вцепился тебе в горло мертвой схваткой. И только благодаря дочери, у тебя есть расстояние в этот самый шаг.

Я прикурил сигару, не чувствуя её вкуса, во рту горчила плохо сдерживаемая злость.

— Королём Братства? И ты хочешь сказать, Воронов, что после того, как я был королём, я добровольно согласился стать каким-то князем? Давай, удиви меня… брат. Расскажи, как на одной из семейных вечеринок я проиграл тебе трон в карты.

Воронов усмехнулся:

— Ты одновременно и прав, и ошибаешься, Мокану. Да, это ты снова вернул мне трон. Но ты мне его не проигрывал. Ты убил меня, чтобы заставить стать королём.

Я засмеялся и похлопал ему:

— Смешно. Признаю. А потом явился добрый ангел и воскресил самого лучшего из вампиров, чтобы сделать его снова королём. Запомни, Вашество…, - он будто вздрогнул, и я осёкся.

— Нет, я был смертен. И ты убил меня, приказав отцу воскресить. У тебя тогда была другая цель, Ник. У тебя с некоторых пор трон вообще перестал вызывать интерес, Мокану. Каким бы невероятным это тебе ни показалось.

— Какая у меня была цель? — я склонил голову набок, прислушиваясь к его словам. А всё же, если способность улавливать чужие эмоции — это своеобразное извинение моего несостоявшегося убийцы за причиненные неудобства, то можно подумать о том, чтобы простить его и прикончить быстро, когда найду. А я ведь найду его.

Воронов не лгал. Периодически он мялся, возможно, недоговаривал, но лжи я не ощущал.

— Ты хотел отомстить за смерть Марианны… Мы думали, что она мертва. Знаешь, Ник, с тех пор, как ты встретил мою дочь, ты перестал держаться за трон. Ты был тогда королём, а я смертным. И чтобы ты не тратил время на злорадство, Мокану, это я тебе передал, — он изобразил пальцами кавычки, — корону.

— Смертным? Ты стал смертным, Воронов? Расскажешь старшему брату, каким образом вампир может снова стать человеком? А главное, — я сделал большие глаза, наклоняясь к нему через стол и пододвигая к себе бутылку с виски, стоявшую возле его руки, — зачем ему это?

— Ритуал я расскажу тебе потом. Мне кажется, это не самое главное из того, что должно интересовать тебя, так? — Он посмотрел на меня, и я кивнул. Он был прав. Сейчас мне куда важнее было узнать другое.

— Ты не ответил, зачем такой, как ты, отказался от трона и от бессмертия?

— У меня была своя причина, — Воронов остекленевшим взглядом смотрел на то, как разливаю в пустые бокалы алкоголь, — такая же, как и у тебя. Или ты думаешь, что это ты ввёл в нашей семье традицию отказываться от короны ради женщины?

Это его «в нашей семье»… снова по нервам резануло. Грёбаный ад! Я привыкну к этому когда-нибудь? Он произнес эти слова так естественно, словно привык. Словно это само собой разумеющееся. Словно я не должен был сжимать до треска стакан пальцами, потому что это тоже не про меня — семья. И не просто семья, а одна семья с ним.

— А я смотрю, у вас с братом, с тем братом, это… как ты там сказал? Семейное? Отказываться от всего ради женщины? Еще твой отец так поступил, как мне помнится.

* * *

— Наш отец, — Влад поправил его чисто машинально и тут же замолчал, заметив, как у Ника заходили желваки. Интересно, успели ему рассказать о смерти отца? До сих пор Мокану не произнес ни слова о нём, возможно, уже знает, — Твоя женщина, брат, — как же непросто называть братом вот этого Ника, но король дал себе мысленное указание делать это почаще, чтобы не только князь привык к этому обращению, но и он сам, — оказалась достойной намного большего, чем всё.

Влад сглотнул, глядя в абсолютно пустые глаза Ника. Единственное, что он там видел — заинтересованность. Ни одного отблеска воспоминаний. Как же они вернут его, если этот подлец ни черта не помнит? Просто рассказать — ничтожно мало. Этот Мокану не испытал и толики того, что тот перенес на своей шкуре… И даже, когда её с него живьём сдирали, тот Зверь обрастал новой шерстью, еще более плотной. Обрастал во имя своей жены и семьи. А этот… Влад говорил, но чувствовал, что его слова, подобно камням, лишь стучат по броне этого Зверя, и король понятия не имел, как подступиться к нему поближе.

И он решил про себя быть честным с ним. Настолько, насколько вообще можно быть честным с этим Ником. Быть честным, чтобы подобраться поближе и вонзить в эту броню острый меч, который вскроет гребаные пластины и заставит его, наконец, почувствовать боль, которую испытывают сейчас и Влад, и Марианна, и ее дети.

Но ублюдок, сам того не ведая, первым нанёс удар боли, и Влад стиснул челюсти так, что заболели зубы, услышав его вопрос.

— Моя женщина, говоришь? А твоя? Твоя, Воронов, оказалась недостойна твоих жертв?

* * *

Я улыбнулся, ощутив волну боли, которая накрыла его. Я демонстративно вдохнул её в себя. О, да, король, кажется, я нашёл твою слабую сторону. И мы оба знаем, что я обязательно использую ее против тебя. Нужно будет узнать у Зорича. Вряд ли Марианна расскажет мне о таком.

И я оказался прав, потому что Воронов так же демонстративно бросил взгляд на часы и сказал:

— У меня сегодня назначена встреча с местной властью. Об открытии новой фабрики. Между прочим, твоей фабрики. Я предлагаю тебе поехать со мной на эту встречу. Ты многое не помнишь, — он явно пытается сгладить повелительный тон своих слов, — хотя не сомневаюсь, что Зорич, который тут всю ночь проторчал, тебе так же многое поведал.

— Король хочет наглядно продемонстрировать свое покровительство, я понял. Заманчивое предложение, Воронов, но я откажусь, — он раздражённо забарабанил пальцами по столу, — ты прав — Зорич мне и об этой встрече рассказал. Так что я в курсе дела. А если ты всё же хочешь помочь мне, — я замолчал… Последние слова вырвались невольно, и я уже мысленно проклинал себя за них. Я ведь мог спросить у Марианны. Хотя нет. Сукин сын был прав: кроме него, больше некому мне рассказать об этом.

— Расскажи мне об… о Самуиле.

* * *

Воронов грустно улыбнулся, увидев, как изменился взгляд брата. Теперь он не смотрел на Влада, скорее, обшаривал глазами помещение кабинета, останавливаясь то на корешках книг, то на стенах, то на мебели.

Возможно, это первая его победа, ничтожная, но очень важная именно потому что первая. Влад дал слово самому себе, что заставит этого недоверчивого сукиного сына капитулировать и признать себя частью их семьи.

— Он любил тебя, знаешь? С того мгновения, как узнал, что ты его сын. Он корил себя за то, что не видел раньше вашего сходства. За то, что позволил тебе пережить всё то, что ты пережил.

Мокану усмехнулся, вздернув бровь, но король вдруг ясно увидел в этой нарочитости горечь, которую Ник пытался скрыть.

— Видимо, наличие троих внуков, сделало тебя сказочником, Воронов. Но я в сказки всё же не верю.

— Ну во-первых, у меня пять внуков, — Воронов не смог сдержать улыбки, когда зять поперхнулся виски и недоверчиво посмотрел на него, — Да, Ник. У меня, кроме Марианны, есть другие дети… твои племянники, между прочим. Причём одна из них — твоя женская копия… чтоб тебе.

Влад ожидал привычной самодовольной улыбки или хотя бы удивления, но в глазах Ника всё была всё та же пустота, и король сжал ладонь в кулак, глубоко вдыхая и напоминая себе, что не должен ожидать от брата тех чувств, на которые он пока неспособен. Долбаное «пока», которое заставляло ощущать себя таким же опустошённым.

— Он действительно любил тебя. Ты так на него похож. Помимо внешности. В чём-то даже больше, чем я. Одно время он даже был с тобой близок больше, чем со мной.

В этот момент дверь сзади открылась, и Влад, не оборачиваясь, понял, что в кабинет вошла Марианна.

Взгляд Мокану изменился, и король едва не вскинул руки в победном жесте. Наконец-то. Опостылевшая пустота сменилась не просто заинтересованностью. Взгляд князя заполыхал. И король мог поклясться, что увидел в нём всполохи как похоти и чисто мужского интереса, так и неожиданной для Зверя теплоты.

— Я хотела спросить, возможно, вам что-нибудь нужно?

Лгунья, она пришла проверить, не поубивали ли они друг друга. Возможно, тишина ей показалась подозрительной. Влад прикрыл рот ладонью, пряча улыбку, когда Ник весь подобрался, напрягаясь и пожирая голодным взглядом жену. Всё же хорошо, что кое-что в этом мире не меняется. Где бы они ни были, какие бы сложности им ни приходилось перенести, чего бы их ни лишили, этим двоим достаточно было просто увидеть друг друга. И для них всё вокруг исчезало.

Марианна подошла к отцу и положила руку на его плечо, сжимая, и Влад прищурился, глядя на Ника. Понимает ли Мокану, что это провокация чистой воды? Что жена проверяет его? Навряд ли. Потому что князь с шумом отодвинул свое кресло и уже через секунду оказался возле жены.

* * *

Перехватил ее за запястье и повел к двери, процедив сквозь зубы:

— Мы сообщим, если нам что-нибудь понадобится.

— Хорошая сигара и старый добрый виски, что еще нужно для мужского разговора? — донеслось сзади, а я стиснул руки в кулаки, желая врезать ему. Когда увидел, как она положила руку ему на плечо, меня от злости перекосило. Не будет моя женщина других мужиков трогать! Я лучше ей руку оторву, чем позволю так себя унижать. Но, блядь, ведь было что-то другое, Мокану? Ведь не только из-за этого ты вихрем через стол пронесся, чтобы скинуть её руку с его плеча? Ведь почему-то внутри ревностью всё скрутило так, что захотелось Воронова в стену впечатать и кулаками в него вбивать, что нельзя мою жену обнимать, нельзя смотреть на нее и улыбаться её прикосновением. Потому что МОЯ! И плевать что считает её дочерью. Моя она! Я так решил.

Когда дверь за Марианной закрылась, подошёл к королю, внимательно наблюдавшему за нами, и, схватив его за грудки, прорычал:

— Слушай сюда, Воронов! Я плевать хотел на то, как ты её называешь! Если она не родная твоя дочь, я запрещаю тебе притрагиваться к ней, понял?

Я не ожидал, что уже через мгновение этот сучий потрох впечатает меня в стену, схватив за горло рукой и, оскалившись, так же медленно процедит:

— Слушай сюда, Мокану! Марианна моя старшая и родная дочь, и я убью любого, кто оспорит это! И я плевать хотел на твою одержимую ревность! Я буду обнимать и любить своего ребенка так, как посчитаю нужным. И в следующий раз, если ты, извращенец конченый, позволишь думать о нас с ней в таком контексте… я тебе все кишки выпущу, и ни одна тварь на свете больше не воскресит тебя. Понял?

Схватил его за запястье и прохрипел:

— Твою мать, Воронов! Я никогда не уважал тебя так, как сейчас.

И это было, мать его, абсолютной правдой. Потому что я чувствовал от него такую ярость в этот момент, которую не чувствовал никогда. И он верил в то, что говорил, он действительно видел в ней только свою дочь.

Воронов удовлетворённо кивнул, убирая руку… а говоря на моем языке, совершая непоправимую ошибку. Я размахнулся и ударил его кулаком в челюсть так, что костяшки пальцев болью обожгло. А этот психованный франт склонился над столом, демонстративно поправив ладонью челюсть, и громко рассмеялся.

Затем рухнул на свой стул и, продолжая смеяться, произнёс:

— Так что тебе уже донёс твой ищейка?

Сказал таким тоном, будто ищейка действительно был близок ко мне. Вряд ли он знал о том, кто много лет сливал информацию о Чёрных Львах, иначе Зорича вряд ли оставили бы в живых. Воронов славился своим благородством, а не глупостью.

Я пожал плечами и начал рассказывать о нашем разговоре с Серафимом. О том, как он принёс с собой несколько стопок бумаги, которые оказались договорами, ожидавшими срочного подписания. О том, как спокойно и безучастно ищейка рассказывал о роли моей компании в европейской системе металлургии и золотодобычи. О том, что моей жене приходилось уже взваливать на себя семейный бизнес, и, более того, что некоторыми делами занималась сугубо она лично. Зорич вскользь упомянул о том, что я больше не являлся Гиеной, подтверждая тем самым слова Марианны. Правда, крыса очень ловко увела в сторону мой вопрос о родителях жены, сославшись на экстренность некоторых деловых вопросов, не предполагавших задержки. Видимо, это была своеобразная месть за тот разговор в клубе.

О том, что Зорич подробно рассказал мне об угрозах Охотников и об уничтоженных доказательствах моей вины в многочисленных убийствах людей и бессмертных, я решил не упоминать. Сер осторожно заметил, что приказ об изъятии и уничтожении любых улик отдавала именно Марианна.

И пока единственными, кому я начинал доверять, были именно она и ищейка, но никак не Воронов.

ГЛАВА 10

Мне казалось, что я хожу по минному полю вслепую. Я вроде знаю, где могут прятаться эти самые мины, но иногда создается впечатление, что здесь все перезаминировали заново. После приезда отца прошло две недели. Безумно тяжелые и в то же время какие-то невероятные. Я попросила отца пока что дать нам это время и так же сдерживать всех остальных от желания увидеться и поговорить с Ником. По крайней мере, до того момента, когда он хотя бы немного будет к этому готов. Я знала, что это непросто и что дети изнывают от желания хотя бы услышать его. Особенно Ярослав, который еще не обладал сдержанностью своих брата и сестры. Им было тяжело прятать свои эмоции, каждый раз в наших разговорах я слышала это нетерпение, это искреннее и отчаянное желание увидеть Ника. Но они ждали… Так же, как и я.

Но я так же знала, что очень скоро нам все же будет нужно устроить прием в честь возвращения Князя и показать всем тем, кто так радовался его смерти, что они могут опять попрятаться в свои норы и трусливо трястись от страха, ненависти и зависти. Только к этому времени Ник должен иметь представление обо всем, что происходит сейчас в Братстве.

Никогда за все то время, что я с Ником, мы не проводили столько времени вместе. В этом было особое острое удовольствие, и иногда я совершенно забывала о том, что это не тот Ник, который был со мной всегда, что он совершенно другой, и могла взять его за руку или вдруг неожиданно для себя самой прижаться к его плечу в машине. Но он всегда вздрагивал и невольно отстранялся от меня. Я физически чувствовала, как мой муж напрягается изнутри от этих проявлений близости. Они для него настолько неестественны, что ему стоит огромного усилия воли сдерживаться, чтобы не оттолкнуть меня. Нет, я конечно, видела, что он меня хочет. Даже больше — я это чувствовала каждой клеточкой своего тела. О, он умел это показать одним взглядом или намеком. А меня бросало в кипяток от этих потемневших глаз и трепещущих крыльев идеального носа, от подёргивания верхней губы и напряжения в сжатых челюстях. Но если для Ника мои проявления нежности были слишком, то для меня сейчас было слишком всё, что касалось секса с ним. От одной мысли об этом меня одновременно пронизывало и диким бешеным возбуждением, и в то же время настолько сильным внутренним сопротивлением, что последнее заглушало даже едкий и невыносимый голод по его ласкам. Он это чувствовал так же, как я чувствовала его напряжение.

После того диалога в его кабинете, когда я сорвалась вместе с ним и покатилась в свою собственную бездну адской зависимости от его прикосновений и неумолимой, настойчивой похоти, я боялась, чтобы это не повторилось снова. В тот момент я чувствовала, что нужна ему. Необходима, как воздух, как глоток кислорода. Это заглушило доводы разума, и меня рвануло навстречу его порыву в той привычной невыносимой жажде отдать ему всю себя, чтобы заглушить его боль.

И я не забуду собственной реакции на каждое прикосновение. Пятнадцать лет я с этим мужчиной, пятнадцать лет он творил со мной в постели всё, что могут творить двое, когда доверие приобрело космические масштабы, но я ни разу за все эти годы не испытала пресыщения или спада моего ненормального влечения к нему. Мне казалось, оно нарастает, выходит на новый уровень, на запредельную чувствительность и чувственность, которые пробуждал только изменившийся тембр его голоса или потемневший взгляд. Я никогда не знала, что именно меня ждет сегодня в его объятиях. Каким он будет со мной этой ночью или в этот самый момент — опустит вниз на колени, превращая в покорную шлюху, готовую принять от него любую грубость, боль и унижение, которую можно трахать всеми грязными способами; или даст шаткую власть в мои руки и позволит доводить его до озверения, чтобы потом немедленно отобрать контроль; или же будет издевательски нежным. Да, именно издевательски, потому что в нежности этого зверя, когда он одержим желанием, на самом деле ее нет и вовсе — это лишь метод манипуляции и проявления собственной власти, когда я ору под ним и обливаюсь слезами от каждого легкого прикосновения, а он и не думает дать желанную разрядку, заставляя плакать и умолять, извиваться и ненавидеть его в этот момент так же сильно, как и хотеть получить до конца. Лишь одно оставалось неизменным — я всегда, двадцать четыре часа в сутки чувствовала страсть своего мужа и реагировала на нее мгновенным возбуждением.

Реакция возросла в тысячи раз от моего голода по нему за все это время, от тоски, от отчаяния. Только от первого прикосновения рук к моему телу и жадного рта, впивающегося в мои губы, меня начало лихорадить в адском приступе сумасшедшего желания получить его сейчас… немедленно. Но я рада, что отец помешал, потому что потом я бы себя за это возненавидела.

Может быть, я сошла с ума, но мне казалось, что это было бы изменой моему Нику с этим чужим и циничным мужчиной, который жаждал мое тело, словно охотник, наметивший добычу и не имеющий возможности её получить в ту же секунду. А когда получит, растерзает, обглодает до костей и вышвырнет за ненадобностью. Потому что этому Нику не нужна моя душа и мое сердце. Он понятия не имеет, насколько сильно сжимает сейчас пальцы, в которых они трепыхаются и истекают кровью по его руке, а он давит и давит, не давая передышки ни на секунду. Сейчас для него это не имеет никакого значения.

И все же Ник начал меняться именно с того разговора. Неуловимо. С каждым днем понемногу. Но я чувствовала, как исчезает лед равнодушия из его глаз. Как в них иногда мелькает то самое тепло, или они внезапно становятся невыносимо мягкими… мучительно, ядовито пронзительными и тянут в себя, тянут на дно. Я почувствовала эти перемены на каком-то ментальном уровне. Словно та самая нить, которая была прошита через нас обоих рваными, уродливыми стежками, натянутая до предела, до адской боли с моей стороны, вдруг ослабила натяжение, и от этого запредельного облегчения щемило сердце.

Большую часть времени мы проводили в офисах компаний, куда ездили, чтобы ввести Ника в курс дела и снова познакомить с работниками и руководством, для которых он был непосредственным начальником.

Конечно, им было совершенно не нужно знать, о том, что их господин и хозяин не помнит ни одного из них. Но Ник справлялся превосходно. Никто ничего не заподозрил или, по крайней мере, если и видели некие странности, они все же были слишком незначительны, чтобы обратить на них пристальное внимание.

Я смотрела через стеклянную стену своего кабинета, как мой муж расхаживает по офису, украдкой поглядывая на своих работников и обращая внимание на надписи на кабинетах, бейджиках служащих. Только я понимала, что он сканирует местность, запоминает, записывает внутри себя. И самое поразительное — уже не забудет. Первые дни бывали моменты, когда у меня от ужаса сжималось сердце. Я видела, что Ник с трудом держит себя в руках при таком количестве смертных. Я ощущала эту первобытную жажду чуть ли не на расстоянии. И так же понимала, что он может сорваться.

Тогда я торопилась вмешаться и внезапно появлялась рядом. Он бросал на меня раздраженный взгляд, а я выразительно ему улыбалась и просила подняться со мной в кабинет. После очередной подобной выходки он с такой силой сдавил мою руку, что у меня потемнело перед глазами, но я вытерпела, а уже в кабинете задернула жалюзи и достала из мини-холодильника пакет с кровью и швырнула ему.

— Или так… или ты можешь оставаться дома, или делать это на улице, чтобы рано или поздно тебя сцапали охотники. Но не в наших офисах и не с нашими работниками. Держи себя в руках.

Тогда он впечатал меня в стену и, оскалившись, прорычал мне в лицо:

— Что за ультиматумы, девочка?! Тебе не кажется, что ты много на себя берешь?

— Не ультиматум, а попытка вернуть тебе тот железный контроль, которым ты обладал раньше. Попытка вернуть того Ника, для которого его положение и достижения в этом мире значили намного больше, чем примитивная жажда. Попытка вернуть того Ника, который умел контролировать любую свою эмоцию.

— Хочешь сказать, что сейчас я не умею этого делать?

Пальцы все также сильно сжимали мое горло, а глаза полыхали красным фосфором. Я понимала, что перегнула палку, что попыталась диктовать ему условия, но отступать нельзя. Медленно выдохнула:

— Ты всегда умел это делать.

Накрыла его запястье ладонью. Но не сжала. А, глядя в глаза, прошептала.

— Я хочу, чтобы ты вернулся к нам. Невыносимо хочу, чтобы ты не потерял ничего из того, что тебе принадлежит по праву и достигнуто адским трудом и годами ожиданий.

— Я никогда не теряю то, что принадлежит мне.

Ослабил хватку, продолжая смотреть мне в глаза.

— Все здесь твое. Этот бизнес, эти офисы, эта жизнь, которой раньше у тебя не было. Всего этого ты добился сам…

— И ты, — самоуверенно сказал он, — верно?

— И я, — ответила и провела пальцами по его запястью, — Разве твой голод и привычка не отказывать себе ни в чем стоят того, чтобы этого лишиться?

— А кто сказал, что все это мне нужно сейчас?

Ударил. Больно ударил. Так, что перехватило дыхание, и я медленно закрыла глаза. Я выдержу. Должна выдержать. Этот далеко не последний. Будут еще. Будут удары намного сильнее этого.

— Охотники идут по твоему следу. Идут с маниакальным упорством. Ты превысил статистику смертей от укусов вампира в десятки раз за последние тридцать пять лет. Ты пожирал бессмертных пачками. Этого не случалось уже несколько столетий. И ты, наверняка, знаешь, что сделают с вампиром за такое количество преступлений и за нарушение маскарада в таких масштабах? Это не будет суд Совета Братства. Это будет вмешательство Нейтралов. Это будет крах всей нашей семьи. Да, я приказала уничтожить все улики, стереть все данные, замести все следы, но это не значит, что они ничего не найдут. Это не значит, что я смогу и успею замести эти следы снова… Это не значит, что я захочу их замести снова.

Распахнула глаза и встретилась с его сверкающим взглядом.

— Ради чего замела? Ради семейства своего? — усмехнулся, а в глазах уверенность в своей правоте такая, что хочется её пощёчиной стереть, — Испугалась трона лишиться?

Тяжело дыша, стиснула челюсти, рывком сбросила его руку со своего горла. Я сжала пальцы в кулаки, а он с насмешкой смотрел на меня.

— Ненависть, девочка? Да, когда кто-то угадывает твои искренние намерения, это дьявольски злит. Какая же ты честная сейчас. И куда только девалась вся любовь?

Вцепилась в его рубашку и дернула Ника к себе.

— Ради того, чтобы тебя не казнили. Ради того, чтобы я не сдохла от тоски по тебе после того, как это случится.

— А ты бы сдохла от тоски? — впечатал обратно в стену, с поразительной легкостью, выкрутив мне руки за спину. Опустил взгляд на мои губы и снова посмотрел мне в глаза, и опять это головокружительное падение в высоту его грозового неба, которое отражается в насыщенно синем взгляде.

— Да… я и подыхала от нее все это время, пока тебя не было. — и вздрогнуть, когда это небо пронизало всполохами и зигзагами страсти.

— Но ты живая…, - пальцами по моим глазам, щеке, костяшками лаская, зарываясь у виска в мои волосы, скользя к затылку. И от изнеможения закатываются глаза, невольно трусь щекой о его запястье. Гнев растворяется в бешеной волне отчаянной нежности, от которой до боли режет сердце надеждой.

— Потому что ты вернулся… и я воскресла, — тихим шепотом, начиная дрожать под его взглядом.

Впивается в мой рот жадным поцелуем. Опаляюще диким и алчным, сжимая пальцами мои скулы, чтобы не увернулась, проталкивая язык глубоко, сплетая с моим языком. С таким же стоном и голодом, который испытывала и я.

Разрушая этот трепет своим ураганом. Пламенем сжигая нежность в горящие угли. И она растворяется, превращаясь в магму. Обжигает кипятком легкие.

Эйфория… мгновенная реакция… нирвана от понимания, что он почувствовал… отозвался. Невольно. Как жуткий хищник, удивившийся поведению добычи, которая стонет в его руках, закатывая глаза от страсти, и при этом знает, что ее сожрут.

Схожу с ума с каждым его вздохом и движением языка. Кусает мои губы, и меня швыряет из крайности в крайность, из нежности в лихорадку. Потому что сдирает одежду, сминает грудь и властно задирает юбку, проникая голодными руками между ног. Не отпуская мой рот, продолжая его терзать. Забирая дыхание и стоны. Взвиться от прикосновения пальцев и наглого пощелкивания языком. Ощутил, насколько хочу его, а меня током пронизывает от его ласк. Да и не ласки это. Это заявление прав. Их беспрекословное утверждение.

И опять, как хлыстом по нервам осознание, что все это ненастоящее. Мимолетное и не значительное, как тот же перекус служанкой в нашем доме или голодные убийства тех, кому не посчастливилось стать желанной трапезой. Он использовал и забыл, а они поплатились жизнью… Со мной будет хуже — я останусь в живых и буду корчиться в мучительной агонии вечность.

Задыхаясь, уперлась руками ему в грудь, отталкивая, отпихивая от себя с такой яростной силой, что он отшатнулся назад, а потом снова набросился, но я резко отвернулась, впиваясь ему в плечи ногтями.

— Нет! Слышишь — НЕТ!

Отшвырнул мои руки и в дикой ярости ударил ладонями по стене у моей головы с обеих сторон. Отсекая все пути к бегству.

— Почему, мать твою?! Какого хрена ты играешься со мной? Ты, блядь, не девственница, и я уверен, что трахал тебя тысячи раз! И в этом кабинете тоже!

Вижу эту злость в его глазах, граничащую с бешеной страстью, от которой его самого трясет, как в лихорадке.

Стиснула пальцами блузку на груди, тяжело дыша и глядя ему в глаза.

— Потому что, если сдохну я, ты возможно, немного огорчишься… не более. Вот почему. А раньше…

Резко поднял руку в предостерегающем жесте… и я осеклась, глядя как тяжело и шумно он дышит, пытаясь успокоиться, сжимает пальцами переносицу.

— Если не будет как раньше никогда? — хрипло и в то же время беспощадно.

— Значит… и этого не будет. Не со мной. Потому что тогда какая разница с кем… верно?

Оттолкнула его руку, отходя к окну, быстро одергивая юбку и застегивая блузку. Услышала, как за ним захлопнулась дверь, и зажмурилась, впиваясь пальцами в подоконник, так привычно прислоняясь пылающим лбом к холодному стеклу. Не могу! Боже! Я так больше не могу… я ломаюсь, прогибаюсь под ним, я скоро не выдержу, и тогда что от меня останется?

Я так не хочу опять умирать. Мне страшно. Мне до безумия так страшно снова почувствовать адскую боль потери, что я лучше буду задыхаться и плакать от неудовлетворенного желания, чем собирать по осколкам свою растоптанную гордость после того, как он меня выкинет в корзину как «отработанный материал».

Но именно с этого дня что-то изменилось. Я ожидала, что он разозлится и его снова отшвырнет от меня на несколько шагов назад, но нет, случилось с точностью до наоборот. Он сменил тактику… или принял для себя какое-то решение.

Только перед этим окунул меня в адскую бездну. Мы не разговаривали сутки. Я уехала в другой офис, а когда вернулась, его не было дома. Не было весь день и всю ночь… Сотовый он отключил. Серафим тоже не знал, где он находится. Я решила, что Ник больше не вернется. Что своим отказом я оттолкнула его от себя, и он решил послать все к дьяволу. Я прорыдала до самого утра, проклиная свою гордость, проклиная бессилие… проклиная свою любовь к нему.

Представляя, как буду жить после этого разрыва, как переживу это снова. И понимала, что меня разламывает от боли уже сейчас, а потом я просто сойду с ума. Увижу его с другой и буду гнить изнутри день за днем, пока от меня не останется ничего, кроме пепла. Я довела себя до наивысшей точки самоистязания. До какого-то отчаянного исступления. Рыдала на полу, обломав все ногти и всхлипывая, не в силах успокоиться.

А утром мне принесли букет белых роз и записку.

«Так было раньше?»

И я снова разрыдалась. Теперь от облегчения и улыбаясь сквозь слезы. Поднесла розы к лицу и втянула их запах. Да. Так было раньше. Белые розы каждый день, где бы он ни находился. Но как он узнал об этом? Кто сказал ему о розах?

Но ведь узнал… Это дорогого стоило.

* * *

Я не знаю, что именно произошло, но я вдруг поняла, что это значит, когда Николас Мокану принял какое-то решение сам. Я больше не чувствовала напряжения, когда он приближался к смертным, потому что из его глаз исчез этот блеск плотоядного желания сожрать каждого, у кого в венах течет кровь. Он начал держать себя в руках как с окружающими, так и со мной. По ночам я сидела в комнате Камиллы, закрыв дверь на ключ и ждала, когда он разнесет её в щепки, чтобы взять то, что считал своим… даже больше — то, что и так всегда принадлежало ему. Но Ник ко мне не приближался и больше не давил. Хотя я иногда слышала его шаги по коридору. Слышала, как подходит к моей комнате и, тяжело дыша, ждала, когда она распахнется от удара. И я понимала, что не смогу долго его сдерживать. Либо я покорно и унизительно упаду на колени, либо он найдет другую. С такими, как он, долго играть не получится. Ведь он выигрывает всегда. Я слишком слабая, чтобы выйти победителем в том сражении, в котором он имеет уровень «Дьявол». И мною овладевало отчаяние. Я была загнана в тупик и стояла там, зажмурившись в надежде и ужасе, что вот именно этой ночью Ник сломает меня окончательно. Я ошибалась. Он пока не собирался этого делать. Либо сменил тактику.

Помню, как приехали партнеры из Германии, которые раньше имели дело с Эйбелем, а теперь вели весь бизнес с Ником и с Рино. Это была очередная попытка заключить сделку по поставкам медицинского оборудования и передовых препаратов для нашей лаборатории в научном центре. Новый проект, которым занимался мой муж и его племянник. Лицензию на эксклюзивные поставки пытался так же заполучить Арно де Флавуа, предводитель клана Северных львов. Окончательное решение Курт фон Рихтер, который владел корпорацией по разработкам новейших технологий в Берлине, так и не принял при последних переговорах по телефону. Француз, видать, перебивал нашу цену или сулил некие иные блага, о которых мы не знали. Но все же те так и не приняли решение. Либо боялись разрушить отношения с моим мужем, либо все же надеялись получить от нас больше.

Когда Курт позвонил Нику, мы как раз обсуждали с Серафимом и Шейном открытие филиала одной из нефтяных компаний в Китае. Выясняли, какие связи остались там у Ника со времен его правления кланом Гиен и сможет ли он восстановить их снова, чтобы компания развернулась на китайском рынке так же быстро, как это случилось в Европе, отметая всех конкурентов в данной нише, особенно учитывая нынешние потребности страны Восходящего Солнца в потреблении энергии. Собственная добыча нефти в Китае осложнена высокой себестоимостью и низким качеством, что сулило нашему Европейскому клану бешеную прибыль. Но все же встреча с Куртом была нам не менее важна, если не более. Разработки синтетической крови, ничем не отличающейся от живой человеческой, могло вывести нас всех на совершенно иной уровень жизни и избавить от потребности искать источники пополнения банков.

Но именно эта сделка требовала от Ника того самого терпения и дипломатичности, которых в нем сейчас не было. Прежний Ник изучил своего потенциального партнера вдоль и поперек, а я не участвовала в этом проекте и не знала, о чем конкретно шла речь. Так что нам предстояло вести беседу вслепую.

Ник немного нервничал, когда готовился к встрече, но тщательно это скрывал. Но, когда мы сели в машину, я заметила, что он неправильно завязал галстук, и с трудом сдержала усмешку. Ему их завязывала я, потому что он ненавидел «удавки» и категорически не носил. Только по особым случаям. Обычно, когда я завязывала узел, он делал страдальческое лицо и закатывал глаза, проклиная и изобретателя, и идиотские правила дресс-кодов на некоторых мероприятиях.

Заметил, что я усмехнулась, и тут же посмотрел на меня, а потом опустил взгляд на свою рубашку.

— Что?

— Одно точно остается неизменным — ты ненавидишь галстуки.

— С чего ты взяла, что это осталось неизменным?

Теперь я рассмеялась.

— Потому что пятьдесят лет назад они уже существовали, и судя по тому, как ты его завязал, ты это делаешь или впервые, или…

— Да чтоб он сгорел в аду, этот фон Рихтер! Я просмотрел десять роликов, как завязывать эту хрень. Без удавки никак нельзя было? Без нее я стану менее убедительным?

Он так забавно злился, что я просто не могла сдержаться и уже хохотала.

— Дай я.

— Ну его к черту! — дернул за узел, и тот затянулся сильнее вызывая в нем приступ ярости, — я не мог носить эту дрянь раньше. Никогда в это не поверю.

— Ты и не носил, — я потянулась и развязала узел, — только иногда, и его тебе завязывала я.

— Сделай одолжение — завяжи и сейчас, иначе я раздеру его на ленточки.

Пока я завязывала, чувствовала, как он дышит мне в макушку, и продолжала тихо смеяться. А когда подняла голову, он тоже улыбнулся так натянуто и ужасно, что теперь я просто расхохоталась.

— Что смешного? Я выгляжу с ним как идиот?

— Нет, ты смешно злишься.

— Значит, я, по-твоему, смешной?

Резко оскалился и зарычал мне в лицо… но глаза не загорелись красным, где-то там, на дне синевы вспыхивало веселье, или мне показалось.

— Очень неплохо, но я не поверила.

— Да?

— Да.

Клыки исчезли так же быстро, как и появились, и он откинулся обратно на сидение.

— А я и не старался.

Отвернулся к окну и молчал несколько минут. А потом вдруг резко наклонился ко мне и снова зарычал, но уже так громко, что у меня заложило уши, а клыки оцарапали мне шею. Но Ник тут же вскинул голову и приподнял брови, словно вопрошая, насколько ему удалось меня напугать в этот раз. Я расхохоталась, все еще удерживая его за галстук и невольно притягивая к себе.

— А так тоже не страшно?

— И так нет, — захлебываясь смехом.

Я не верила, что это происходит, что он снова шутит со мной. Потому что эти несколько недель мне казалось, что он не умеет смеяться и шутить вообще. Ничего, кроме ядовитого сарказма и ухмылок. Ничего, кроме ледяного равнодушия или вспышек примитивной похоти, а иногда и ярости с недоверием.

Притянул меня к себе за плечи, грозно нахмурив брови.

— Да как ты смеешь смеяться над Князем, несчастная?

Я сделала фальшивую гримасу ужаса, и теперь рассмеялся он.

— Да как я смею, Ваше Сиятельство?

— Вот так. Знай свое место, женщина. Над мужем не насмехаться.

Все еще удерживаю его за галстук, чувствуя, как по телу впервые разливается тепло.

— Как же я соскучилась по твоему смеху, любимый. — и улыбка пропала с его лица так же, как и с моего.

В этот момент я невольно снова прильнула к нему, склоняя голову на плечо и прижимаясь всем телом. Не оттолкнул. Обнял за плечи и провел рукой по волосам. Внутри защемило от тоски по вот таким нам. Когда мы могли дурачиться, словно дети, и он смешил меня, поднимал мне настроение и чутко его улавливал. Сейчас произошло именно это… он, словно понял, насколько мне нужно почувствовать его ближе. Ник всегда был тонким психологом… если хотел этого сам.

Встреча с немцами прошла на высшем уровне. Мой муж был само очарование. Хитрое, наглое, опутывающее паутиной очарование. Я не вмешивалась в беседу. Я наблюдала за тем, как он ловко лавирует между подводных камней, которые подсовывает ему Курт, потирая свою рыжую бороду и пытаясь подловить Ника на том или ином слове, чтобы выгадать для себя условия получше или понять, в чем подвох. Но уже минут через десять мой муж полностью контролировал и тон беседы, и ее направление. А я ловила себя на том, что просто жадно за ним наблюдаю. Слушаю его голос, замирая от наслаждения и восхищения. Какой же он… невыносимый. С легкостью убеждает Курта, навязывая тому свою волю, с улыбкой, от которой у меня самой мурашки бегают по коже… и через какое-то время я начинаю понимать, что здесь происходит нечто иное. Это не просто беседа — Ник использует свои способности Нейтрала. Возможно, невольно. Потому что не знает о них. Он просто проникает в мозг немца и заставляет того принимать решения, помимо его воли, подписывать все бумаги. В ту же секунду по моей спине прошла волна ледяного холода… А ведь я и сама забыла, кто он такой на самом деле. На что может быть способен, если поймет, какими возможностями обладает.

Когда немцы ушли, я сказала ему об этом… точнее, спросила, что он сделал, почему немец согласился. Ник рассмеялся и с довольным видом сунул подписанные бумаги в папку.

— Какая разница? Главное — я его не сожрал. И поверь, мне хотелось это сделать раз десять.

— Верю. Когда ты в прошлый раз с ним говорил по телефону, ты сказал мне то же самое.

Взгляд моего мужа потеплел, и у меня так же резонансом стало тепло внутри.

— Оказывается, я предсказуем?

— Нет, просто я тебя знаю.

— Чувствуешь, ты хотела сказать, — поправил он и улыбнулся мне. К этим переменам в настроении так сложно привыкать снова. И я снова на минном поле. Страшно оступиться и нечаянно все испортить. Особенно сейчас, когда он уже второй раз за сутки мне улыбнулся своей невыносимой улыбкой, от которой у меня захватывало дух и подгибались колени. Да, я все же не привыкла к его красоте. И никогда не привыкну, потому что она имела столько невероятных оттенков: от грубой и кровожадной красоты хищника в разгар раздирания жертвы на части до ослепительно невыносимой ледяной или жгуче, огненно-порочной. Но именно сейчас она заставляла дрожать каждый нерв на теле от неверия, что Ник действительно мне улыбается.

— Чувствую.

— Мне начинает нравиться, что ты меня чувствуешь.

После встречи он уехал вместе с Серафимом в научный центр, а я осталась в офисе завершить уже свои собственные незаконченные дела по благотворительному фонду.

Ближе к вечеру спустилась на парковку. Я настолько увлеклась своими семейными проблемами и отношениями с Ником, что совершенно забыла про охотников и их требования. И поэтому, когда сейчас вдруг обнаружила перед собой смертного с пистолетом в руках, а позади себя услышала голос Александра, то от ярости на себя и свою беспечность закрыла глаза. Нет, я не боялась — они не посмеют. По крайней мере не убьют. Им нужно нечто другое.

— Добрый вечер, госпожа Марианна.

— Добрый, — быстро осмотрелась вокруг, — наверняка, охрана сейчас увидит это в камерах. Черт. Как же не хотелось разборок именно сегодня. Именно в то время, когда мои личные проблемы вышли на передний план.

— Я вижу, вас можно поздравить с мистическим воскрешением вашего мужа?

— Я бы обошлась и без поздравлений.

— Вы напрасно осматриваетесь по сторонам. Все камеры выключены, а ваша охрана под действием транквилизатора похрапывает на своих местах. Я хочу, чтобы вы поехали со мной. И вы поедете.

Теперь я видела, что их здесь больше десяти, и все они держат меня на прицеле. Если я хотя бы дернусь, то превращусь в решето, и, наверняка, в их стволах деревянные пули.

— Садитесь в машину, Марианна. У меня мало времени. И не забудьте выключить ваш сотовый.

ГЛАВА 11

Я пролистывал одну страницу за другой, не веря собственным глазам. Казалось настолько диким, настолько неправильным читать строчки, написанные твоей рукой и в то же время совершенно не тобой.

«Малыш»… так я её называл. Я решил, что именно Марианне предназначалось это обращение, раз она сама дала мне… мой собственный дневник. Что оказалось не просто странным, а вообще заставило совершенно по-другому взглянуть на того Ника, по которому она клялась мне умирать от тоски.

Сказала так, послав к дьяволу с приставаниями, а я психанул и к шлюхам поехал в «Мадам Поузи». Выбрал сразу нескольких темноволосых вампирш и трахал их весь день напролёт до потери пульса. А, точнее, пока не надоело. Не стало тошнить от запаха этих дряней, от их волос не того оттенка и не той мягкости, от стонов, слишком громких и пошлых. Слышал их, а у самого в голове её тихие стоны в кабинете. Чёрт бы её подрал! Лучше бы, сучка такая, либо сразу отказала, либо уже позволила взять то, на что мысленно облизывался с самой первой минуты, как возле бара увидел. Нет же! Притягивает к себе, позволяет попробовать, но не сильно, так, чтобы только язык раздразнить вкусом своим изысканным, таким непохожим на остальные, и тут же отталкивает. Словно вызов кидает.

А это и был вызов, и понимает она или нет, какие последствия её ждут, меня теперь мало волновало. Я должен был её получить и точка! Понять, чем же так зацепила того Ника, что он перестал мной быть. И она ли стала причиной.

И даже если бы напрямую отказала в моих правах, я понимал, что не могу позволить. Не могу, мать вашу, позволить себе и ей не узнать, каково это смотреть, как от наслаждения разбивается на осколки пьяная поволока сиреневого взгляда.

Я уже видел, как он умеет затягиваться кружевом страсти, и это было самое потрясающее, что я видел до сих пор. Из того, что я помню, конечно. Это заставляло каждую клетку взвиваться в неописуемом восторге от упоения собственной властью над её потрясающим телом. Я уже грёбаные несколько недель словно пацан мучился от неудовлетворенного желания. Яйца болели так, что казалось, прикоснётся к ним — и я сдохну от похоти. Вот только чертовка лишь дразнила, подпуская достаточно близко, чтобы сводить с ума, но недостаточно для получения разрядки. Не знаю, каким был тот Николас Мокану, которого она знает, но Зверь всегда играет только по своим правилам. Даже если изначально его поставить в положение отыгрывающегося.

И я решил, что сделаю так, что она сама придёт ко мне. Решила хранить эфемерную верность своему мужу, пусть хранит. В любой другой ситуации я бы гордился тем, что моя жена настолько мне преданна. В любой другой, кроме этой, когда она решила, что секс со мной — это измена мне же. А, впрочем, так даже становилось интереснее. Потому что противостоял мне достойный соперник, которого я практически не знал.

И помочь мне в этом должен был именно дневник. Я его читал, запершись в комнате борделя. Признание в любви толщиной в целую тетрадь. Не знаю, что видела Марианна, читая эти строки, меня они приводили в ступор.

Решение рассказать всё о себе, обнажиться догола, до костей. Я не прочёл и половины, но уже понимал, в какое болото она втянула меня прежнего, и в какое продолжала тянуть нынешнего.

Как мог он рассказать ей о том, что я запретил себе даже вспоминать? Как мог рискнуть собственной безопасностью настолько, чтобы оставить письменные доказательства своей слабости? Ответ напрашивался один — этот долбаный дневник стал прощальным письмом Мокану. И самое главное — для него было нечто страшнее, чем просто сдохнуть. Первой мыслью было, что ублюдок явно хотел оправдать себя в глазах Марианны.

Но чем дальше я погружался в собственные воспоминания, иногда вздрагивая от той жестокой искренности, с которой он вскрывал их перед ней, тем больше видел не желание оправдаться, а стремление раскрыть себя настоящего. Так, будто он сомневался, что она знает его именно таким. Будто у неё были причины сомневаться в нём.

«— Если не будет как раньше никогда?

— Значит… и этого не будет. Не со мной. Потому что тогда какая разница с кем… верно?»

Верно. Дьявольски верно. И как бы ни приводила в ярость эта ситуация, как бы ни хотелось наплевать на её мнение… я знал, что прояви большую настойчивость, получил бы её прямо там… но тогда вкус победы потерял бы свою остроту, смешанный с разочарованием. И поэтому я наутро отправил ей букет белых роз с запиской. Отправил, потому что не захотел отдавать его сам. Только не после этих шлюх, запах которых она обязательно почувствовала бы. Всё же другие женщины, тем более продажные, — не лучший метод соблазнения собственной жены.

Но до того, как я узнал в дневнике о её любимых цветах, я раз десять прерывался, чтобы осознать, чтобы принять для себя тот факт, что когда-то был готов открыться ей полностью. До такой степени, чтобы даже рассказать об Анне.

«Ее звали Анна…

Она была похожа на Марианну. Как две капли воды. Теперь я это понимаю так же отчетливо, как если бы они стояли рядом. Обе. Просто время стерло лицо Анны из моей памяти… но не стерло воспоминания из моего сердца. Когда потом, через много лет, я впервые увидел Марианну… наверное, тогда я осознал, что это ОНА. Единственная. Сердце ее, душа ее. Потому что только ОНА могла и умела меня ТАК любить».

Серьёзно, Мокану? Ты вот так запросто написал одной женщине, да, ведь именно ей ты посвятил свой дневник, о другой? О той единственной, которую любил… Больше — о той единственной, которая любила тебя. Которая смогла полюбить тебя. Ты явно был не в себе… Или был настолько самоуверен, чтобы решить, что имеешь право открыть свою тайну. Да, тайну. Мою тайну. Потому что всё, что было связано с Анной, было слишком больно, чтобы позволить узнать об этому кому-то еще.

Что же связывало тебя со второй? Как сильно ты доверял ей? Чёрт, когда ты научился вообще доверять кому-либо настолько? Я читал текст и не знал, то ли смеяться, то ли злиться. Чувствовал только, что однозначно с радостью выбил бы мозги тому Нику, который осмелился написать это. Анна это и есть Марианна? Чёрта с два! Я не видел более разных женщин, чем они. Какими глазами ты смотрел на свою жену, Мокану? Что в этом заблуждении? Тоска по женщине и ребенку, которых ты потерял пять сотен лет назад? Или всё же жизнь с тобой не могла не оставить отпечатка на чистой ауре Марианны, превратив её в эту сильную, в чём-то даже жестокую женщину? Вспомнил о том, что рассказывал Зорич о ней. О том, с каким хладнокровием она отдавала приказы на работе, как скептически, но без истерики отнеслась к смерти служанки в своем доме. Грёбаный ад, что ты сделал с ней, Мокану, что настолько изменил её?

«Правда, Анне я достался еще человеком, порочным, развратным, грубым, но все же человеком. Она не узнала Зверя. Ей я дал все то хорошее, что я мог и хотел дать женщине. Долгими веками я проклинал Бога за то, что он отнял ее у меня, столкнул в пропасть, отобрал веру и свет в моем сердце. Оставив только ненасытного Зверя, который сам нашел свой адский путь в этом мире. Я не верю в случайности, я получил то, чего заслуживал — свой персональный ад на земле, но я побывал в раю. Дважды. Ничтожно мало, но побывал».

Значит, Марианна видела нечто другое… А, впрочем, кто бы сомневался. Нельзя притворяться кем-то другим годы напролёт. Даже сквозь намертво пришитые маски периодически будет выглядывать истинное лицо. В моём случае — оскал.

Не знаю, почему, но я несколько раз перечитал страницы, в которых говорилось об Анне. Мне казалось, что там написано неправильно. Не так. Что тогда всё было куда ярче, куда сильнее, куда больнее. Ты писал этот дневник менее пятнадцати лет назад, Мокану, почему же твои эмоции о ней такие скудные? Почему меня от тех воспоминаний всё ещё потряхивает так, что кажется, этих двух бутылок виски, стоящих на столе, ничтожно мало, чтобы притупить ощущения… Или у тебя был свой способ сделать это? Своя причина, заставившая начертить картины из прошлого с участием той, чьё имя ты запрещал себе произносить даже во сне, помня, какие страдания оно может принести?

И окунался в историю своей же жизни, рассказанную не мной, которая мелькала калейдоскопом картинок перед глазами. И каждая из них отдавалась глубоко внутри дикой болью. Гораздо большей, чем та, которая проступала сквозь строки тетради. Будто он любил её… меньше.

Записи о Владе и Самуиле… Почему я решил, что если прочту их здесь, то стану понимать себя лучше? Почему решил вообще тратить время на это занятие? Какая на хрен разница, каким я был лишь пару месяцев назад, если у меня есть всё, к чему я стремился всю свою грёбаную жизнь?

Всё просто: я скрупулезно пытаюсь собрать по частям образ того Мокану, который всего этого добился. Мне интересно, до жути интересно, каким его всё же приняли они… все они, и смогу ли такого его принять я.

И он настолько оказался мной, что каждая следующая страница давалась с ещё большим трудом. Я откладывал в сторону дневник и прикладывался к бутылке с янтарной жидкостью, чтобы разделить с тем Ником то вселенское смятение, с которым он вливался в семью. Растерянность, когда он вдруг понял, что вообще означает этот термин… семья. Ту боль, которую причиняло чувство вины и осознание своей ничтожности перед ними. Оно ведь было с тобой так долго, Мокану, что мне трудно поверить, что ты смог победить его, почувствовать себя не просто достойным, но равным.

Всё же забавно наблюдать за собой со стороны. Как просматривать старые видеозаписи с собственного дня рождения много лет спустя. Только в моём случае отсутствие видеоряда обеспечивало максимальную честность. Никаких натянутых улыбок, только агония объёмом в десятки записей.

И снова, и снова задавать себе вопрос, почему он настолько честен с ней. Дьявол! Как вообще можно вот так, безоговорочно, доверять женщине? Он искренен не только в вопросах своего прошлого, но и в своих эмоциях по отношению к ней.

«Ты помнишь, как я увидел тебя впервые?»

Дошёл до этих строк и напрягся, отставляя бутылку в сторону. Я хочу вспомнить, Мокану. Я. Расскажи мне, почему для тебя это имело такое значение, что ты потратил своё чертово время на то, чтобы описать свою встречу с ней? И, может быть, тогда я пойму, с какого хрена у меня вдруг начало покалывать кончики пальцев, которыми я касаюсь этих букв.

«Дальше, ты прочтешь мои записи, где я уже не обращаюсь к тебе, малыш. Я расскажу со стороны. Я просто раскроюсь перед тобой. Весь. Мои мысли, мои чувства, мои эмоции. Возможно, они тебя шокируют, возможно ты не поймешь меня. Я просто хочу, чтобы ты знала.»

И мы окунаемся с ним на пару в его мысли, чувства и эмоции. И именно здесь, на этой странице я вижу, что нас не двое, нас трое. Последние слова слегка смазаны, и я знаю, чьими слезами. Дьявол! Что творилось между вами, что один решил вскрыть собственную душу без анестезии, а вторая оплакивала труп этой самой души?

Приводила в ярость мысль, что она не собирается рассказывать мне это сама. Обходит стороной многие вопросы, которые я задаю. Да, довольно деликатно и умело, отвлекая моё внимание, иногда чисто по-женски соблазняя, иногда пряча взгляд и выпрашивая себе еще немного времени. Я ведь спрашивал. Просил, словно наркоман, дать ещё кусочек прошлого, но она ответила, что я ещё не готов.

— А, может, ты позволишь мне самому решить, к чему я готов, а к чему нет? Никогда, Марианна, — я подхожу к ней, сжимая ладони в кулаки, чтобы не схватить её за плечи и не встряхнуть, — не принимай вместо меня решений.

А она отвернулась в сторону и, сжав тонкими пальчиками, подоконник, сказала, глядя в окно:

— Я не знаю, Ник… Может, ты и прав… Может, это я не готова рассказывать тебе нынешнему.

— Что мне нынешнему? Я не изменюсь, понимаешь? Не будет прежнего Николаса. блядь, я даже не знаю, существовал ли он на самом деле! А что, если он — фантазия? Вымышленный образ твоего измученного горем сознания? Что если он и вполовину не был так хорош, как ты о нём думаешь?

Марианна вдруг засмеялась, и я вздрогнул от той боли, что зазвучала в её смехе.

— Он никогда не был хорошим, Ник. Кто знает, — она повернулась ко мне и погладила теплой ладонью по щеке, — возможно, ты и вполовину не так плох, каким был он.

Сжал её ладонь, не позволяя убрать от своего лица, и прорычал, склонившись над ней.

— Тогда какого демона? Почему, Марианна?

И снова грустная улыбка, и она облизывает пересохшие губы, а я стискиваю зубы, глядя на маленький розовый язычок, пытаясь сдержать острое возбуждение, взорвавшееся в венах.

— Потому что я люблю его. Понимаешь? Только поэтому. Я хочу вернуть его. Себе. Своим детям… Я хочу вернуть его тебе.

Шагнуть к ней, заставляя прислониться спиной к окну, запрещая себе думать о дурманящем аромате ванили… Её запах. И только её.

— А если я этого не хочу? Что если мне ОН не нужен?

Она судорожно сглатывает и закрывает глаза, а я словно завороженный смотрю, как подрагивают её ресницы. Старается сдержать слёзы, а мне хочется увидеть их. Хочется пошатнуть её уверенность, увидеть слабость.

Открывает глаза, а в них решимость. Холодная, жестокая. Осторожно отталкивает меня ладонями и обходит, направляясь к шкафу. Достала что-то из ящика и повернулась ко мне, сжимая в руках чёрную тетрадь.

— Не лишай себя права выбора, Ник, — подошла ко мне и протянула тетрадь, автоматически взял её, бросив недоумённый взгляд на Марианну, — Прочитай и только потом прими решение. И когда ты придёшь ко мне со своим выбором…

Она не договорила, но я понял её. Когда я приду к ней со своим выбором, настанет её очередь выбирать.

Я всё ещё сидел в борделе с своей тетрадкой на коленях, когда почувствовал, что хочу услышать её голос. Игнорировал это желание до тех пор, пока не перестал понимать смысла прочитанного, пока это долбаное наваждение не превратилось в адскую потребность.

С этого момента началось моё заражение тем вирусом, от которого корчился её Ник. Нет, ни о какой любви, конечно, и речи быть не могло. Тот, кто неспособен любить, не испытает этого чувства, даже прочитав тысячи книг или просмотрев сотни фильмов. Я умел только желать, я признавал только похоть и извращённо хотел показать все грани этой похоти ей. И вся проблема как раз была в том, что ей и только ей.

Штамм Марианны Мокану уже прочно проникал в кровь, заражая едкой зависимостью. Возможно, она исчезнет, как только я её получу. И я должен сделать всё, чтобы уничтожить этот яд, не позволить добраться до сердца. Передо мной был дневник того, кем я не хотел становиться. Она сломала его. Я должен был сломать её. И как бы ни распирало от желания копаться всё глубже в своём же прошлом, я начинал чувствовать то, чего не ожидал. То, что оказалось неожиданным ударом под дых, сходу. Я захотел получить её. Назло ему… себе. Не просто трахнуть и забыть на следующий день. Больше. Я хотел получить, чтобы доказать себе нынешнему, что больше не подсяду на этот наркотик. Что смогу жить холодной головой… без дневников и зависимости. В конце концов, лучшие браки — браки по расчёту.

* * *

Я в очередной раз звонил на телефон Марианны и матерился, снова и снова попадая на голосовую почту. Набрал Зорича, с которым расстался лишь пару часов назад, и подумал, что, если он в курсе о том, где моя жена, попросту убью на хрен обоих. Сначала его у нее на глазах, а потом и её.

— Да, господин.

— Здравствуй, Сер, — запнулся, подумав о том, что не хочу, не хочу, мать его, спрашивать у чужого мужика о своей жене! Но с другой стороны, молчание Марианны не просто настораживало, оно начинало беспокоить. И это беспокойство раздражало.

— Господин?

Кажется, я слишком долго молчал, что оказалось удивительным даже для сверхделикатного ищейки.

— Я не могу дозвониться до Марианны вот уже несколько часов. Ты знаешь, какие планы были у твоей госпожи?

На том конце провода замолчали, а потом, откашлявшись, Зорич осторожно произнёс:

— Нет, Николас, — да, я всё же позволил этому ублюдку так меня называть, — я не в курсе, но я сейчас позвоню Валаску.

— Подожди, Зорич. Он сам на проводе.

Не отключая Сера, ответил на звонок главы европейских ищеек, чувствуя, как сжалось в желудке предчувствие беды.

— Слушаю.

— Господин Мокану, здравствуйте.

— Ближе к делу, Валаску.

— Господин, только что поступил звонок от Охотников.

Предчувствие беды вихрем пронеслось по всем внутренностям, скручивая их, вызывая желание вцепиться в горло ищейки, выдерживавшего подозрительную паузу, и я рявкнул, сжимая в руках телефон. Включил конференц-связь.

— Говори, чёрт тебя раздери!

— Глава Охотников сообщил, что у них сейчас находится ваша жена.

— Твою мать! — Впервые слышу столько злости в голосе Зорича. Сам стиснул челюсти, ожидая дальнейшей информации.

— Помимо этого, у смертных есть доказательства ваших убийств, которые они грозятся предоставить нейтралам.

— Так пусть, мать их, предоставляют!

— В наших интересах, чтобы этого всё же не произошло.

Я это знал и без твоей подсказки, придурок.

— Что они хотят? И какого чёрта моя жена делает у них?

А в висках пульсацией: если эта идиотка сама пошла к Охотникам, я сверну ей шею. Сначала привяжу к кровати и буду трахать сутками напролёт, а потом просто убью эту дурочку.

— Они схватили её на стоянке возле офиса. Вырубили охранников и, угрожая оружием, увезли госпожу Мокану, не забыв прихватить записи с видеонаблюдения.

— Чтобы мы не спохватились раньше времени, — бесстрастный голос взявшего себя в руки Зорича.

— Именно. А теперь они предлагают обмен, господин. Её на вас.

— Значит, она не дала им то, что они хотели, — я рассмеялся, чувствуя в то же время и злость. Моя маленькая сумасбродная жена заставила пойти на попятную Охотников и раскрыть себя.

— Они выдвигают какие-либо еще требования?

— Нет, только одно условие: Марианну на вас. Пока что даже скрывают своё местонахождение.

— Госпожу, — поправил его автоматически, лихорадочно думая о том, как подобраться к этим тварям.

— Госпожу… Господин, — Валаску замолчал, и я напрягся, ожидая еще одной порции дерьма, — мы пытались пробить местонахождение госпожи по джи пи эс… Конечно, маловероятно, но сигнал показывает окраину Лондона.

— Пришли мне адрес, Шейн. Я выдвигаюсь туда.

— Господин, — снова Зорич, — позвольте мне поехать с вами. Я знаю главу охотников Александра, которого вы… не помните.

— Останешься с Валаску, Сер. Когда позвонят люди, тяните время. Как угодно. Любыми способами тяните время. И со мной на связи. Постоянно. Поняли?

— Да, господин.

Отключил звонок, и тут же открыл сообщение Шейна с адресом. Ещё одним приятным бонусом полученного мной «боевого ранения» с использованием хрустального меча оказалась телепортация. Да, теперь я мог перенестись куда угодно одной только силой своей мысли. Нужно было только представить себе это место. По тем фотографиям, которые скинул Валаску, это была какая-то пустынная местность, вполне возможно, там находился штаб Охотников.

Но когда я переместился туда, то не нашёл ничего подобного, только выключенный телефон Марианны, валявшийся в груде какого-то производственного мусора.

Я двигался короткими перемещениями вперед, дошёл до леса и закрыл глаза, пытаясь уловить присутствие большого количества людей. Но тщетно. Только дикие животные, стремительно понесшиеся в глубь леса, как только почувствовали меня.

Мать вашу! Со злости кулаком по стволу дерева, глядя, как оно разлетается в щепки. Так же, как разлеталось в щепки моё спокойствие. Закрыл глаза, успокаиваясь и собираясь с мыслями. Если только они попробуют тронуть её пальцем… Да, эти ублюдки были смертными, но они были чертовски хорошо обученными к борьбе с вампирами смертными. Убивать нелюдей было их религией, которой они поклонялись с энтузиазмом монастырской шлюхи, тайно поклоняющейся члену. Не скрывая своей ненависти к нам, но и не позволяя ей одержать верх до поры до времени.

Набрал Зорича и процедил сквозь зубы, засовывая в рот сигарету и поднося зажигалку, чтобы прикурить.

— Её здесь нет. Ублюдки намеренно сбросили телефон в другом месте.

Запнулся, когда зажигалка вдруг мигнула ярким красным светом. Впервые с тех пор, когда я достал её из кармана одной из своих курток.

— Мы пробуем дозвониться до Охотников. Пока телефон Александра выключен.

Щёлкнул зажигалкой, но она больше не светилась, а когда я собрался убрать её в карман, снова замигала красным, теперь уже беспрерывно.

— Что за чёрт?!

— Господин?

— Что с моей зажигалкой?

— Ваша зажигалка? — Неподдельное изумление в голосе. Да, Зорич, я сам себя психом ощущаю, думая в такой момент о грёбаной зажигалке, превратившейся в какую-то специальную световую сигнализацию. И тут же всё исчезло.

— Да, мать твою! Она только что мигала словно светомузыка!

— В своё время госпожа просила меня кое о чём… Как я мог забыть!

— О чём? — Почему меня так раздражает мысль о том, что она могла просить его о чём бы то ни было?

— Господин, это сигнал от Мари… Госпожи. Вам нужно вернуться в Лондон, чтобы мы определили, откуда он исходит.

— Зорич, о чём тебя просила моя жена?

— Она просила сделать своеобразные парные «маячки» для себя и для вас. Попав в беду, каждый из вас может отправить сигнал бедствия другому с джи пи эс данными. Её «маячок» был вставлен в серьги. Ваш — в зажигалку. Как только она касается серёг, «маяк» отправляет сигнал вам.

К тому времени, как Валаску на пару с Зоричем вскрыли мою зажигалку и назвали точные координаты места нахождения моей жены, я уже знал, что сделаю с подонками, так необдуманно похитившими её. Хотя, нет, они действовали достаточно обдуманно и взвешенно. Вот только, видимо, думали, что смогут договориться… или же обманчиво рассчитывали на мой страх перед нейтралами. Но только не после этого сигнала от Марианны. Ублюдки не знали меня, но меня знала Марианна. Знала достаточно и меня нынешнего, чтобы понимать, ни одну тварь я не оставлю в живых. И всё же попросила о помощи, осознанно подписав каждому из них приговор.

Телепортировался в какой — то грязной подворотне с обшарпанными стенами, источавшими такую резкую вонь, что едва не закашлялся. Они были напротив: в разрушенном здании огромной скотобойни, по периметру которого вышагивали Охотники со стволами. Наверняка, в них деревянные пули. У каждого третьего смертного — собака. Это чтобы животное учуяло нечисть. Усмехнулся, поймав взгляд одного из доберманов. Он отчаянно залаял, дёрнувшись в мою сторону и натянув поводок, и я спрятался за стеной, наблюдая за ними в зеркало раздолбанной в хлам машины, стоявшей перед собой. Охотники остановились, столпившись возле псины и вскидывая вверх руки с пистолетами.

Ну-ну. Посмотрим, кто из вас решится перейти узкую автомобильную дорогу, отделяющую их от меня. Напрягся, вслушиваясь.

— Расходись, мужики. Ложная тревога. Уйми пса, Джеки, по ходу, кошку драную увидел, всю охрану на уши поставил.

— Да, ладно. Ты же знаешь, он просто так не залает. Что-то нечисто здесь.

— Конечно, нечисто. Мы на бывшей скотобойне в самом мерзком районе пригорода. Всё, расслабься. А я пойду послушаю, как девчонку допрашивают. Красивая сучка. Как и все эти твари…

Ублюдок громко рассмеялся, и я выглянул из своего укрытия, снова ловя взгляд собаки. Но в этот раз она не подняла шум, а остановилась, словно вкопанная, ожидая моей команды.

— Не зарывайся, Логан. Это тебе не девчонка, а королева их местного клана. У неё отец — король Братства, а муж — Мокану! Нам её даже пальцем тронуть не дадут.

Он замолчал, оглядываясь по сторонам.

— Да и плевать на отца и мужа! Где муж её был, когда мы его драгоценную жену взяли. Пыфф… Королева. Как миленькая в машину села, дрожа от страха. Не люблю я эти трупы ходячие, но эту сучку бы я сначала трахнул и только потом убил.

Собака отвернулась от меня и мягко шагнула к говорившему, вскинув морду кверху.

— Не обольщайся, парень. Она тебе яйца одним движением вырвать может. И ты даже свой кол в неё вставить не успеешь.

— Если заливать ей в это время в горло вербу…

Доберман рванул вперед, запрыгнув на эту тварь, и с отвратительным хрустом сомкнул клыки на его горле.

«Хороший мальчик! Рви их всех, малыш!»

В это же время сразу несколько собак так же набросились на своих хозяев, начался полный переполох с криками боли, звериным рычанием и громкими выстрелами. К воротам начали выбегать изнутри смертные, паля по обезумевшим животным. А я телепортировался внутрь здания. Я мог бы зайти туда, не скрываясь, заставить дрожать их от страха и падать на колени передо мной. Я мог бы заставить их перестрелять друг друга. Но я не мог контролировать одновременно разум такого количества людей, а, значит, не мог рисковать Марианной. Да, и мне стало мало просто смотреть, как эти мрази дохнут, теперь я хотел уничтожать их сам.

Остановился, прислушиваясь к своим ощущениям, и тут же зверь внутри довольно зарычал, резко подавшись вперед. Запахи потных тел и крови смертных перебивали тонкий аромат ванили, исходивший от Марианны, но он всё же учуял его и довольно оскалился, предвкушая представление.

— Вы не можете не понимать последствий своего отказа, Марианна.

Тихий, но уверенный голос принадлежал седому мужчине около пятидесяти пяти лет, сжимавшему в руке пистолет, направленный на Марианну. Подонок! Сдержал рычание, рвавшееся из груди, и спрятался за одной из стен. Я же знал, что её взяли в заложники. Знал, что ей могли угрожать… Но вид наставленной на нее пушки, едва не сорвал весь контроль.

— Вы всё ещё не потеряли надежду уговорить меня, Александр? Почему? Боитесь, что будете отвечать перед моим мужем в случае, если придется перейти от уговоров к угрозам?

Усмехнулся и в то же время решил серьезно поговорить с ней после того, как вытащу отсюда. Моя смелая, дерзкая девочка. Но всё же смелость не всегда хорошо, тем более для женщины, окружённой вооружёнными мужчинами.

— Не стоит дерзить мне. Вы бы лучше подумали о том, что будет с вашими детьми. Какое будущее их ожидает после того, как их отца Нейтралы осудят на смертную казнь за совершённые преступления, а мать посадят за сокрытие и уничтожение улик?

— Мой муж не совершал ничего из того, что вы, Александр, хотите ему приписать. Вы бы побеспокоились о том, что может ждать Охотников, и в частности, их главу, за подобную клевету и вред деловой репутации нашей семьи.

— Вы напрасно надеетесь на помощь отца, Марианна. Стоит нам запустить жернова этой машины, и даже королю со всем его влиянием не удастся спасти вас от неминуемого наказания.

— Так что же вас останавливает? — Марианна усмехнулась, складывая руки на груди, — Почему вместо того, чтобы дать этому делу ход, вы теряете время со мной тут? Вы же понимаете, как рискуете? Я вижу, понимаете. Вы бросаете обеспокоенные взгляды на часы, зная, как каждая минута приближает вас к смерти.

— Мы не объявляли войну всему Братству, Марианна. Политика вашего отца вполне устраивает наш Орден. Нас интересует только монстр, убивший огромное количество людей за несколько недель. Отдайте его нам, и мы оставим в покое вашу семью. Отдайте нам это чудовище, в которое превратился ваш муж, и живите дальше своей жизнью.

Марианна замолчала, и я внутренне сжался, услышав её мелодичный смех.

— Ни-ког-да.

Всего одно слово.

По слогам.

Спусковой крючок.

Тот самый сигнал для зверя. Возможно, ему следовало услышать эту решимость в её голосе. Возможно, он даже был благодарен ничтожным смертным за возможность услышать её.

Очутиться позади Марианны и улыбнуться, услышав её вскрик удивления. Она не могла почувствовать мой запах, казалось вербой здесь пропиталась каждая стена. Телепортироваться с ней к машине, возле которой я спрятался и остановиться, услышав её истерическое:

— Нет, Ник. Нет, любимый!

Вцепилась в мою руку, не позволяя переместиться.

— Тебя накажут. Не трогай их. Это не простые смертные!

А мне плевать, кто они, малыш! Плевать, понимаешь ты? Когда я шёл сюда, я был зол за то, что посмели тронуть МОЁ! За то, что покусились на МОЁ! Но когда я увидел стволы, направленные на тебя… Когда понял, что, если замешкаюсь хотя бы на мгновение, они выстрелят в тебя, я испугался, малыш… Понимаешь? Я, чёрт бы тебя побрал, испугался впервые за кого-то другого! И эти твари должны кровью смыть мой страх.

Притянул её к себе, впиваясь в губы, сминая их жадно своими, стискивая пальцами мягкое податливое тело. Вкусная. Такая вкусная. Она стонет, зарываясь длинными пальцами в мои волосы, и я опрокидываю её на капот машины и отстраняюсь, с улыбкой глядя, на задернутые сиреневым дымом возбуждения глаза, на приоткрытые пухлые губы, на бурно вздымающуюся грудь.

— Никто не смеет трогать МОЮ женщину. — склонившись над ней, ударяя со злости кулаками по выцветшему металлу, — Никто и никогда!

Марианна закричала от досады, а я телепортировался в то же помещение, в котором ее держали. Жалкие ничтожества с дикими криками бегали по зданию, понимая, что теперь тут не было сдерживающего меня фактора.

Я убил их всех. Пару десятков ублюдков, сбившихся в кучу там, где я забрал её у них из-под носа. Пара десятков смертных, корчившихся в агонии. Их крики разносились далеко за стены скотобойни. Я хотел, чтобы она тоже слышала их. Вакханалия страха и боли, разбавленная слепыми выстрелами в никуда. Я ослепил почти всех их, кроме главаря, заставляя смотреть, как они решетят друг друга пулями, как бросаются на своих же словно звери. Я заставил слушать его их мольбы и наслаждался его животным страхом, сожалением и разочарованием. Жалкие людишки. Обретя оружие, они позабыли, насколько ничтожны рядом с нами. Позабыли, что стоит нам захотеть… стоит опустить занавес маскарада, и сотни хищников вырвутся на свободу.

Обездвиженный главарь сидел на стуле, глядя, как я разрываю одного за другим, выпуская кишки, и полной грудью вдыхая запах их крови и смерти. Несколько недель воздержания обернулись самым настоящим кровавым пиршеством.

Последним был старик. Он всё ещё был жив и истошно кричал, болтая ногами в воздухе, когда я вспарывал его брюхо когтями, жалобно молил о смерти, и только потому что меня ждали снаружи, я не стал растягивать удовольствие бесконечно.

После того, как покончил со всеми, отыскал в этом гадюшнике умывальник и смыл с лица и рук всю кровь. Вернулся к Марианне и молча притянул к себе, уже нежнее касаясь губами её губ.

— Что ты натворил, — обречённо, в самые губы.

— Моя?

Она вскинула голову, и я едва не застонал, увидев, какой надеждой засветился её взгляд. Молча кивнула, и я прижал её к себе.

— Никто и никогда, Марианна.

ГЛАВА 12. Курд. Николас

Глава Нейтралитета нервно вышагивал по залу совещаний, с некоторым раздражением разглядывая ставшие такими привычными за сотни лет стены из сизого камня. Зал Совета Нейтралитета представлял собой огромную полукруглую выбоину в скале, с россыпью внушительных сталагмитов, тянувшихся со дна к испещрённому глубокими каменными бороздами потолку.

Впервые он задумался о том, что удлинённый овальный стол, стоявший посредине помещения, казался каким-то чужим в этой обители холода, пробиравшегося под полы серого пальто Думитру. Он поёжился, приподнимая воротник и прислушиваясь к завыванию ветра снаружи. Сколько раз он бывал в этом зале? Тысячи? Десятки тысяч? Сколько раз сидел на своём излюбленном месте — в обитом мягкой тканью стуле, слегка возвышавшемся над остальными? И вот совершенно неожиданно для себя задумался о том, что давно пора снести и наросты, позволившие сохранить практически нетронутый вид пещеры, и стол заменить на другой — прямоугольный.

Достаточно разглагольствований о силе Совета и равноправии решений, принятых им и непосредственно Главой Нейтралитета. Пришло время показать кучке подчинённых ему нейтралов, кому на самом деле принадлежит власть в горах. Да в обоих мирах, отданных под компетенцию Нейтралитета.

Думитру резко развернулся, когда порыв шквалистого ветра ударил в скалу каким-то предметом. Скорее всего, большими камнями, которых в этой местности было не счесть. Что ещё могло быть в горах? Здесь не обитали животные и было мало растительности. Только камни. Большие и маленькие. Вечные в своем безразличии ко всему происходящему извне. Их не растопить зноем и не уничтожить холодом. Такие же равнодушные к погодным явлениям, как и сущность нейтралов ко всем остальным расам.

Думитру подошёл к своему импровизированному креслу и грузно опустился в него, складывая руки на груди и глядя в пространство перед собой. Конечно, он отлично понимал, откуда взялось это неожиданное раздражение, направленное на всё, что окружало сейчас его. У причины возникновения этого вызывавшего злость и лёгкое чувство тошноты ощущения было вполне себе конкретное имя и звучало оно как Николас Мокану. Или Морт, как предпочитал его называть сам Думитру.

Тот, кто теперь однозначно был на единой стороне с Курдом, но Думитру не был настолько наивен, чтобы не понимать — теперь Морта не удерживает больше ничего. Нельзя сказать, что Думитру не ожидал подобного, всё же Высшие не назначат Главой Нейтралитета мужчину глупого, неспособного рассчитывать каждый свой ход задолго наперёд. И Курд ясно осознавал, что, лишая Мокану привязанности и веры в свою семью, он лишает самого себя нитей, которыми мог управлять Мортом.

* * *

Её не было. Я почувствовал вонь смерти и опустошение, обитавшее вокруг, как только ступил на тропинку, ведшую к хижине. Вздохнул полной грудью этот смрад небытия и помчался к дому, ощущая, как леденеет сердце от страха. Обезумевший настолько, что не смог телепортироваться туда. Только бежать, взрыхляя подошвами тяжёлых ботинок замерзшую землю. Бежать, ощущая, как удерживают ноги стопудовые гири ужаса. И кажется, что ты не бежишь, а еле плетешься к своей цели. Это страх. Это мысли о том, что ты сейчас вдыхаешь запах именно её смерти. Это кошмар, в котором ты предпочитаешь лежать с закрытыми глазами, чтобы не открыть их и вдруг не обнаружить, что он продолжается. В твоей реальности.

В моей реальности именно так и произошло. Когда выбил ногой хлипкую деревянную дверь. Когда ворвался в небольшое помещение, окутанное невыносимой вонью. Когда обнаружил труп карателя у самой двери… и не нашёл Марианну. Ветром пронестись к подвалу, устроенному в крохотной кухне. Под полом. Спускаться туда, уже понимая, что не ощущаю её присутствия. Понимая, но не веря, что не увижу её хотя бы там. Отказываясь верить в этот бред.

Вот он — тот самый кошмар. Когда клубок в голове раскрутился наконец. Но не в нить, а в колючую проволоку, вспарывающую твою сознание изнутри. Длинную настолько, что, кажется, она тянется из головы вниз, по горлу, к самому сердцу и ниже, к желудку, цепляя и его. Тянется, вскрывая острыми шипами твои внутренности, и вот ты уже захлёбываешься собственной кровью. Ты жадно хватаешь открытым ртом ледяной воздух во дворе, но тебе не становится легче. Харкать. Харкать этой грёбаной кровью, стараясь избавиться от НЕЁ в тебе. Чувствуя, как металлический привкус глушит в тебе ЕЁ запах, ЕЁ вкус. Он теряется. Он тонет в нём. Так же, как и ты в своем кошмаре. Отчаянно бьёшь конечностями в океане той боли, которая обрушивается на тебя в предрассветных лучах холодного солнца. Дрожащего. Трясущегося на небосклоне. И снова вернуться в дом, потому что начинает глодать ощущение, что ты что-то упускаешь. Что-то важное. Что-то охренительно значимое. То, на что ты поначалу не обратил внимания. Марианна не могла убить сама своего охранника. Только не нейтрала. Да и не таким способом. Хотя я сомневался, что она способна сжечь мне подобных.

Зашел снова в хижину и ударил кулаком о стену. Конечно! Как я сразу не понял! Зорич. Его запах в этом доме. Такой явный, такой насыщенный. Прислушаться к себе — нет, больше никого. Только он был здесь, освобождая её. Сказала ли она ему, что находится не в плену?

И тебе больно не потому, что она обманула, хотя ты продолжаешь давиться вкусом её предательства, пропуская сквозь пальцы комья земли. Ты вдруг понял, что именно от этого предательства «вяжет» в горле. И во рту пересохло. Ты пытаешься произнести её имя. Тебе даже кажется, что ты что-то сказал. Но ведь это тот самый твой сон, Мокану… ты никак не можешь вспомнить, что ты вообще не спишь. Что всё происходит наяву. Проволока продолжает раскручиваться, части мозаики, кроваво-красной, собираются воедино. Вмиг. Словно притянутые друг к другу магнитом.

Ты стал участником запланированной, чертовски хорошо запланированной операции. Нет, скорее, даже не участником, а её конечной целью. Пока твоя жена отвлекала внимание на себя, её сообщники организовали побег Сэма. Ты получил его весточку напоследок. Его прощальное «До скорой встречи, Николас. Клянусь, она тебе не понравится!» А это оказалось чертовски больно — узнать, что ты лишний для тех, кого любишь. Что для них ты не просто враг, а враг, против которого плетутся интриги. Враг, несмотря на то, что тебе не оставили выбора. И они знают об этом. Все они. И на их войне любые способы хороши, даже такие отвратительно грязные, как подсунуть мне свое тело, чтоб запудрить мозги. Когда, блядь, могла просто поговорить. Всего лишь, мать её, довериться мне, ты бы так и так вытащил сына сам! Так вот чего стоила её вера в тебя, а может, её и не было вовсе? Всё это оказалось иллюзией и твоими собственными фантазиями повернутого на ней наивного идиота?

И расхохотаться, а ведь ты совсем недавно считал таковым того Ника… недалеко же ты ушел от него, и иногда тебе кажется, что ты сам идёшь ко дну намного быстрее и глубже, чем он.

Предчувствие, что ты, раскинув руки, падаешь медленно в собственную могилу, и это лишь начало падения, и ни хрена не известно, что там будет на дне, но отчего-то ты склоняешься к мысли, что там будут колья с заостренными концами. Колья из лживых обещаний и пустых слов.

Ты корчишься от осознания, что она приходила не к тебе. Неееет. Вся эта долбаная нежность… Эти её «люблю» на протяжении всего дня в твоих объятиях… Тебе казалось, ты сохранишь это ощущение «её» на своём теле, под своей кожей надолго. Тебе казалось, что эти ощущения невозможно стереть, невозможно удалить или вырезать из тебя. Ты в очередной раз ошибся. И ты понятия не имеешь, от чего тебя корёжит больше всего: от того, что тебя использовали, или от того, что она… Марианна допустила мысль… поверила остолопам вокруг себя, что ты можешь навредить собственному сыну. Идиотам, решившим, что только благодаря удаче их высокородные задницы ещё на свободе.

* * *

Курд смотрел на бокал с жидкостью в руках Морта, сидевшего перед ним и угрюмо глядевшего куда-то в стену за его спиной. Вконец обнаглел, подонок, открыто напивается, наплевав на запрет употребления алкоголя в горах. Впрочем, сейчас Курда это не злило. Он отметил хамство Морта чисто машинально. Его оно не беспокоило. Его сейчас не беспокоило ничего. Он смотрел на своего подчинённого и терпеливо ждал ответа на свой вопрос. Точнее, на своё предложение. Почему он не волновался? Глава Нейтралитета был готов заложить собственную голову на то, что бывший князь согласится. По-другому и быть не могло. И он даже был готов поблагодарить высшие силы за содействие. Нет, в Господа, конечно, Думитру не верил. А вот отметить расторопность шлюховатой жены Мокану, так вовремя и так мастерски нанесшей исподтишка удар по гордости и уверенности мужа, просто обязан был. Думитру даже решил про себя обязательно отблагодарить эту сучку за помощь. Скажем, как раз перед тем, как вонзит кинжал ей в сердце. Всё чаще Курд представлял для себя именно такой её кончину. Взамен тому удару лезвием, от которого дрянь год назад не скончалась. Ничего. Всему своё время. Марианне Мокану осталось не так долго смаковать свою ничтожную победу над Мортом. Курд мысленно усмехнулся. Идиотка, спасая своего отпрыска, подставила и его, и всех остальных, под такой удар, сила которого заставит ещё содрогнуться и застонать от боли всё Братство, каждого члена этой убогой расы.

Спокойный глубокий голос Морта, раздавшийся в тишине кабинета Главы, вывел его из раздумий.

— Я не верю тебе. Это невозможно технически.

Думитру усмехнулся, глядя в прищуренные синие глаза Морта.

— Не знал, что ты интересовался технической стороной этого вопроса, — он широко улыбнулся, демонстрируя клыки, — Сомневаешься, потому что, наверняка, уже пробовал? Кто тебе помогал? Твоя одинокая престарелая тётка, выглядящая, как молодая девка? Что она делала? Поила тебя своими отварами? Или твои — криво усмехнулся, делая здесь многозначительную паузу, зная, что потом он это вспомнит, — дети? Наслышан об их способностях. Вернее, — Думитру потянулся за бутылкой, стоявшей на столе возле его собеседника, — наслышан о том, что они обладают каким-то способностями. Какими, — он, как ему показалось, удручённо пожал плечами, — об этом не знает никто, ведь так?

Морт перевёл расфокусированный взгляд на Главу и поднял бокал к губам.

— Мы как-то с тобой уже говорили на тему, что беседы по душам — это не о нас, Курд.

— Ритуал. Я проведу ритуал, который поможет тебе вспомнить всё, Морт. Никаких отваров из лап жаб и задницы енота. Никакого детского лепета. Кровь, плоть, гипноз. Подумай только. Каждую секунду из твоей прошлой жизни. Только представь… Николас, — и князь, действительно, заинтересованно вскидывает брови, слегка склоняя голову, — каждое слово, услышанное и произнесённое тобой. Ты, наконец, обретешь самого себя.

— Какая невиданная щедрость, даже настораживает, — Курд морщится от недоверия, которое сквозит в голосе оппонента.

— Скажем так, мне хочется вернуть себе своего преданного вершителя.

Морт иронично кивнул:

— Того, который оставил своего Главу с носом, сбежав с заключенной?

Думитру медленно выдохнул, пряча руки под столом. Как же ему хотелось сейчас вцепиться в горло этого ублюдка и заставить подавиться грёбаным сарказмом! Но Глава привык добиваться своих целей любым способом. Даже если это означает терпеть подобную наглость.

— Это твоё решение, Морт. Нет так нет. Но в одном ты абсолютно прав: моя щедрость, действительно, вещь из ряда вон выходящая. И дважды я не предлагаю. Никогда. Ничего. И никому.

Курд замолчал, давая время Морту на ответ, отсчитывая про себя секунды безмолвия, и, за мгновение до того, как тот должен был решиться на отказ, Глава встал, с грохотом отодвигая назад стул, и указал рукой на дверь позади собеседника, которую сам же открыл силой мысли.

— В таком случае приступай к своим обязанностям. Как мы говорили с тобой — продолжить зачистку города, затопить подземные ходы, пусть клыкастые ублюдки поплавают в собственном дерьме.

Выразительно посмотрев напоследок на продолжавшего молчать Морта, он подошел к двери, всем своим видом показывая, что время аудиенции окончено.

Мокану резко поднялся на ноги, а потом Курд едва не закричал от удовольствия. Когда прямо перед ним захлопнулась дверь и раздался глухой голос ублюдка.

— Я согласен. Когда приступаем?

* * *

Курд наблюдал за своим подчинённым всё время ритуала. В огромной комнате, обвешанной специальными травами, испускавшими такой едкий смрад, что Главе казалось, в его груди разгорался самый настоящий пожар. Но сейчас ему было плевать на невозможность вдохнуть, на сухость в глазах, которые щипало от вони растения, редкого и очень мощного, вызывающего галлюциногенный эффект. Это действие травы вкупе с тем, что сейчас вытворял Курд, получив беспрепятственный доступ в святая святых — в сознание Морта, не отрывавшего сейчас от него ярко-синего взгляда, должно было дать нужный результат.

Результат, на который Курд отчаянно надеялся, совершая то, чего не делал никто и никогда до него. Вкладывая в сознание бывшего Князя Братства вампиров, короля Европейского клана, кровожаднейшего из вампиров и одного из сильнейших нейтралов Николаса Мокану, названного в новой жизни Мортом, лживые воспоминания.

Искусство, в котором Главе не было равных. По сути, только он из ныне существующих тварей, наделявших Землю, был способен на подобное. Когда-то он уже играл с сознанием Морта, проверяя того на прочность. И ведь сукин сын прошёл тогда проверку… а после с абсолютным хладнокровием вонзил нож в спину своего начальника. Но те манипуляции с мозгом вершителя не шли ни в какое сравнение с тем, что сейчас делал Курд. Что могли значить иллюзии, которые Мокану видел, извиваясь привязанный на холодном полу в своеобразной пыточной, в сравнении с тем, что ощущал он сейчас. Воспоминания. Не просто картинки в голове. Не просто сплетни. И даже не чёртов дневник, читая который, ты знакомишься с самим собой заново. Знакомишься… но не узнаешь. Не вспоминаешь.

Сейчас Курд выполнял филигранную работу, вкладывая в черепную коробку Мокану наравне со всем известными фактами из его прошлого ложные кадры. Кадры, имевшие звук и запах. То, что позволит подопытному поверить в их правдивость безоговорочно.

Да, Думитру очень аккуратно, шаг за шагом, сантиметр за сантиметром освобождал монстра. О, он уже видел, как тот вскидывает голову вверх, как щурится и растягивает тонкие губы в злобном оскале. Он продолжал смотреть на мокрые от пота пряди волос Мокану, упавшие на его смазливое лицо, пока бывший князь жадно глотал кровь из запястья самого Главы, и думал о том, что ради некоторых целей можно пожертвовать не только собственной кровью, но и частями тела.

Думал о том, что всё же нет силы, способной изменить судьбу. Рано или поздно Мокану придётся умереть окончательно. Он умер практически трижды: в первый раз — отрёкшись от своего имени, семьи и образа жизни и ступив на земли нейтралов, во второй — в проклятом лесу, когда его сердце остановилось от действия яда, а в третий — когда технически сдох от руки наёмника. И только третий раз предоставил Курду право нарисовать Мокану то прошлое, которое поставит крест на будущем этого упёртого мерзавца. Голубой хрусталь отнимает не только жизни нейтралов, но и их воспоминания.

* * *

Курд обещал помочь мне вернуть моё прошлое. Хотя обещал — громко сказано. Скорее, предложил. Моё прошлое, состоявшее из отрывков воспоминаний, безжалостно потерянных после проникновения хрусталя в моё тело. Оказывается, нейтралы после смерти именно от соприкосновения с этим сплавом и последующего воскрешения частично теряли свою память. Так сказал мне Думитру.

Конечно, и речи не было о том, чтобы довериться его словам, но потратив сутки в библиотеке нейтралов, я нашёл нужную информацию, подтвердившую его слова. Нашёл… и всё же не мог согласиться сразу. Пока не понял, что меня продолжает выкорчёвывать эта неизвестность. Эти сомнения, появившиеся после побега Марианны. Марианны, беременной моим ребенком. Марианны, понимавшей, что лучшей защиты, чем та, которую мог дать ей и нашей дочери я, ей не мог обеспечить никто. Я понимал умом, что она, как мать, не могла поступить по-другому. Что спасала нашего сына… вот только знание, что спасала она его от меня… после моих слов, моих вопросов в том доме, когда она могла открыться мне, и мы вместе придумали бы, как помочь Сэми… Эта мысль продолжала царапать изнутри острыми когтями гнева и желания найти её и поговорить. Не просто поговорить, а получить ответы на вопросы. Почему не рассказала мне? Почему решила, что я могу стать врагом нашему сыну? Почему заставила крошиться на части от нежности, зная, что после мне придётся эту самую нежность из себя выгребать лопатой. Быстрыми ударами, причиняя всё больше боли, чтобы ни на минуту не забыть о произошедшем. Она ясно дала понять, на чью сторону встанет в случае открытой войны. Выбор был сделан. И этот выбор стал точкой отсчёта в наше с ней никуда.

Я смотрел на Думитру и думал о том, что не могу отказаться от такого шанса. Дьявол, сколько лет бы я ни забыл, одно я знал точно — между «нет» и «да» я всегда выбирал «да». Чем бы оно мне ни грозило. Всегда «да», чтобы потом расхлёбывать собственные ошибки, а не давиться желчью от понимания, что упустил свой шанс.

Но, вашу мать, я понятия не имел, каким адом на этот раз окажется для меня это грёбаное «да»!

* * *

Курду ощущал себя вуайеристом. Наблюдая за тем, как окаменело лицо Мокану. Как схлынули с него все краски, как начали появляться тёмные круги под глазами. Глазами, еще в начале ритуала казавшимися невозможно синими даже самому Главе. Теперь от той яркости не осталось и следа. Бледно-голубой оттенок продолжал медленно, но верно терять яркость. Если бы нейтралы старели… если бы можно было постареть за пару часов, Курд бы сказал, что Мокану постарел. По крайней мере, постарели его глаза. Выцвели и потеряли ту жизнь, которая всё ещё билась в них в процессе операции. Не сказать, что Курд чувствовал себя как-то неловко или же сожалел… Неееет. Он алчно пожирал боль Морта, делая один за другим глоток воздуха, в котором она сконцентрировалась.

Он жадно ждал момента, когда Мокану увидит ту бомбу, которую Глава любезно ему приготовил. Бомбу, которая, он был уверен, разорвёт зарвавшегося подонка надвое. И Курд отчаянно желал увидеть перед собой ту половину, которая восстанет после этого взрыва. Восстанет, чтобы люто отомстить. По-другому быть не могло. Или он совершенно ничего не знал о Николасе Мокану.

* * *

Я смеялся. Да, я смеялся. Вслух. Глядя в напряжённое, в истощённое ритуалом лицо Главы, я хохотал, неспособный сдержать смех, впивавшийся до адской боли в грудную клетку.

Смотрел картинки своей жизни и скалился. Мне казалось, я продолжаю, смеяться, но по комнате разносился животный вой. И я зажимал уши ладонями, впиваясь когтями в кожу головы, пытаясь вонзиться в эти чёртовы воспоминания, пытаясь заглушить собственный рёв, от которого дребезжали толстые стёкла на крошечных круглых окнах.

Курд с маниакальным удовольствием врезался в мое сознание, наполняя его всё новыми и новыми кадрами. Сплошным потоком моя жизнь. То, о чем я читал в своём дневнике, и то, о чём, видимо, не предполагал даже тот Николас.

Я смеялся над ним и я выл над могилой его любви. Каким же ты был идиотом, Мокану! Как… какой дьявол превратил тебя из Зверя в подобие мужчины, которым вертели, как могли? Которому наставляли рога и с которым не считались никогда?

Вспышками отрывки тех воспоминаний, которые приходили раньше. Без спросу врывались в мою голову. Теперь я видел их полностью. Ссору с Владом в Асфентусе. Откровенное презрение и неприятие всего клана в присутствии хозяина Города Грехов. В голове эхом слова брата о том, что я предатель… что я больше ему не брат. И я готов смириться с ними, несмотря на ту боль, которая разрывает виски от этого приговора. И другая тема для раздора — всё тот же Асфентус и притязания короля на абсолютно и единоличное владение пограничным городом. И полное отрицание подобной возможности со стороны Ника. Его яростное шипение в лицо брату, говорящее о том, что Асфентус он не отдаст. Уже тогда он знал, что этот город неприкосновенен и таковым должен остаться и впредь. Город, принадлежащий Высшим и отданный им в пользование никчёмным представителям бессмертного мира.

Я перевожу взгляд на Курда, продолжая проматывать в мозгу эти картинки. Во мне всё ещё бурлит его кровь, а во рту печёт от привкуса его пропитанной ненавистью плоти — Глава на моих глазах отрезал мясо чуть ниже того места, где находится сердце, и дал мне его.

Я продолжаю смотреть на него, отказываясь верить следующим кадрам. Мотая головой, пытаясь скинуть его тяжёлые руки, удерживающие её, но он не даёт. Этот конченый негодяй не позволяет отвернуться, удерживая мой взгляд и без скальпеля роясь в моей голове.

«Не твои… видишь, Мокану? Это не твои дети… Посмотри на свою шлюху-жену… почему твой отец отправился к демону освободить её? Свою внучку? Чёрта с два! Свою любовницу. Одну из многих… но лучшую среди них. Тебе ли не знать, как она хороша в постели и как может свести с ума и ублажить мужчину. Ты ведь догадывался. Ты видел эти взгляды, видел их прикосновения.»

И я, будь они прокляты, видел! Я так красочно всё это видел, что мне казалось, мои глаза покрываются трещинами и кровоточат от этого омерзительного зрелища. Видел, как он прижимает её к себе и смачно целует в губы. Те самые, которые несколько дней назад исступлённо пожирал я сам. Ник… Тот Ник видел это. Смотрел и ничего не мог сделать. Ничтожество. Абсолютное ничтожество. Смотрел и продолжал любить эту тварь.

«От кого она понесла, Мокану? От тебя? Ты уверен? Тот Ник предпочитал закрывать глаза на свои сомнения, а они были. Смотрииии… смотри, как разбивает он о стены бокалы и кусает собственные кулаки, неспособный заявить о них открыто. Боясь, что подозрения оправдаются. И ему придётся убить их обоих. Слабак!»

И я продолжаю захлёбываться этим дерьмом, которое с готовностью скармливает мне Курд. Люди называют это правдой. А я всё равно пытаюсь оттолкнуть его от себя. Отойти на безопасное расстояние и не ощущать вонь от него. А в голове тот же голос. Не Курда. И не мой. Того, кто молчал всё это время. Того, кто просто ждал своего часа. Не удивлённый. И готовый выйти на сцену. Разложить всё по полочкам. Аккуратно. Холодно.

«Почему твой сын не признает тебя? Почему отказывается назвать отцом? Где уважение, которое он проявляет к Владу, к матери, блядь, даже к Изгою и Габриэлю… но не к тебе. Сильный чанкр. Он знает, кто был его отцом. Взрослый благородный мужчина, а не ты… выскочка-гиена, гонимый и презираемый всеми. Он не станет уважать подобного тебе никогда».

Перестать вырываться из лап Думитру, продолжая смотреть в его лицо. В глаза. Туда, где на дне его зрачков разворачивается моё будущее, состоящее из отвратительного прошлого.

«Сколько раз ты спрашивал себя, почему Марианна сыграла роль приманки? Сколько раз злился на неё, за то, что допустила мысль… смогла предположить, что ты можешь навредить своему сыну… Наивный кретин, — кто-то внутри меня оглушительно расхохотался, — она знала. Она боялась правды. Боялась, что в конце концов ты узнаешь, чья на самом деле кровь течёт в этом зарвавшемся ублюдке. Узнаешь и не оставишь на нем живого места. Она спасала не вашего сына, а своего! И не от нейтралов, а от твоей мести».

Я хотел, чтобы этот проклятый голос заткнулся, но он хрипел внутри громче и громче своим надтреснутым, сорванным в крике голосом:

«Марианна ведь знала о своей беременности. Она понимала, чем рискует. Понимала, что её могут схватить. Её могут убить по приказу Курда. Откуда ей было знать, что ты дал указание не трогать Марианну Мокану? Но она решила пожертвовать ТВОИМ ребенком ради спасения СВОЕГО! Понимаешь, идиот? Поцелуи с охранником… предательства с доктором… и грязный секс с демоном. Сколько раз она раздвигала ноги перед похотливыми самцами, пока тебя не было рядом? Ты слышишь её обещания Асмодею? Почему ты поверил, что она не исполнила их? Хрупкая женщина, не поднимавшая в жизни тяжелее дамской сумочки, одолела верховного демона? Отрубила ему голову мечом?»

Голос заходится в истерическом припадке.

«Кретин… какой же кретин! Она трахнулась с ним и только, когда демон расслабился, только тогда смогла убить его. Безжалостная жадная грязная шлюха, ради сундука, обеспечившего власть её папаше и любовнику, отдалась демону, пока ты, как проклятый, горбатился на службе у нейтралов и сох по этой дряни.»

Перед глазами Зорич. На ипподроме. Помогает выйти ей из машины. Ведет к двери ресторана. Склонился с ней над договором. В её кабинете. В её спальне. Сидя на кровати. Так по-хозяйски. Зорич с моими детьми. Зорич о чём-то шепчется с моим братом. Самодовольно улыбается Фэй. Зорич. Зорич. Зорич. Так много его в моей жизни. Слишком много.

И новые кадры — вот она стонет у него на коленях по дороге на ипподром. За полчаса до того, как отдаться мне. Вот он заходит в её спальню, закрывая за собой дверь. Вот ему единственному доверяет вывезти детей из Лондона.

«Почему твой „преданный“ помощник с такой лёгкостью принял известие о твоей смерти? Не потому ли, что сам вонзил в тебя этот долбаный меч? Сколько раз он прокрутил его в твоей груди по ЕЁ приказу или просьбе?»

Теперь ты знал ответ на этот вопрос — три раза. Ты смотришь на изуродованное яростью лицо серба, втыкавшего в твоё сердце меч, и чувствуешь, как превращается в руины фотография того мира, которую показывали тебе все они. Как желтеет она, как покрывается трещинами и разрывается на части, уносимые ветром, завывавшим снаружи. Мир ломался, иссыхал вместе с этой фотографией, превращаясь в пепел. Не осталось ничего. Ни семьи, ни жены, ни брата, ни друга… ни детей. Ни веры, что когда-то у тебя было хоть что-то из всего этого.

И ты находишь в себе силы вцепиться в запястья Курда и скинуть их. Оттолкнуть его от себя и броситься наружу. Свежий воздух. Тебе нужен хотя бы глоток, чтобы не сдохнуть. Чтобы не зайтись в агонии прямо тут. В этой грёбаной комнате, провонявшей твоей собственной смертью.

Ты изумленно оглядываешься по сторонам, глядя, как трясутся вокруг деревья, как ходуном идёт земля, обжигая твои колени холодом. Маааать вашу! Как же трудно сделать очередной вздох. Землетрясение. Ты хохочешь. Ты оглушительно хохочешь, но не слышишь звуков собственного голоса. Это он. Тот монстр внутри тебя. Твой Зверь. Он смеется, пригнув к земле свою мохнатую голову. Скалится окровавленной пастью… но ты ведь не слышишь его голоса снаружи. Никто не слышит его голоса. Он раздается только в твоих ушах. И ты ошарашенно понимаешь: это не земля дрожит. Это твоё персональное землетрясение. Это тебя колотит так, что стучат зубы. Трещины в тебе. Глубокие борозды твоей оболочки. Тебя подбрасывает вверх от очередного толчка и снова утягивает вниз. В одну из таких щелей. Ты вскидываешь голову кверху, но видишь только края собственной кожи, смыкающиеся над тобой. Они поглощают свет солнца. Любуйся, Мокану. Запомни, каким оно бывает. Ты видишь его в последний раз. Позволь себе в последний раз ощутить прикосновение его лучей к своему лицу. Прощается. Оно прощается с тобой. Как прощаются с покойником, опуская его в яму. Во только тебе из этой ямы не выбраться. Там, над твоей головой уже стоит кто-то другой. Тот, кому ни к чему ни солнце, ни воздух, ни семья. Ни Марианна. Он бросает последний комок грязи на твою могилу. Всё верно. Ты привык к этому. Ты никогда не заслуживал большего, так ведь?

* * *

Курда трясло. Его колотило не меньше, чем самого Мокану. Ритуал манипуляции с чужим сознанием не мог пройти бесследно. Он высосал всю энергию из Главы. Ему казалось, из него выкачали всю кровь. И не ублюдок Мокану своими глотками, а нечто большее, нечто более сильное, чем бывший вампир. У него получилось. Он боялся до конца поверить в то, что у него получилось. Заполнить пробелы в сознании Морта ложными картинками вперемешку с настоящими. С теми, о которых было известно не только самому Николасу. С теми, которые передал когда-то Курду его верный осведомитель. О, Курд знал, что когда-нибудь они пригодятся!

Он стоял, покачиваясь то ли от истощения, то ли от холода. Стоял, прислонившись к косяку входной двери и ошарашенно смотрел на своего вершителя, упавшего на колени прямо перед замком. Вершителя, который отрешенно глядел перед собой, не видя ни вершину соседней горы, ни темное беззвездное небо, затянутое чёрным пологом, ни верхушки редких елей, подобно пикам, украшавшие горы.

Курд смотрел и понимал, что, наконец, своими глазами увидел смерть Мокану. Четвёртую и окончательную. Понял это, услышав странный звук. Капание воды? А потом снег, вечно покрывавший тропу, ведущую к замку, начал окрашиваться в красный цвет. Цвет крови Морта. Цвет слёз Мокану. У нейтралов она снова становится алой и насыщенной.

Курд сдержал покашливание, рвущееся из груди. Не из деликатности, но не желая помешать прощанию Морта с Мокану.

Когда через несколько минут, а может, и все полчаса Морт обернулся к своему начальнику, Курд понял, что церемония захоронения удалась. Глаза вершителя были пугающего белого цвета. В тех записях, что Думитру изучал когда-то, итог должен был быть именно таким — в подопытном вымирает и истлевает все живое, и первый тому признак — изменившийся цвет глаз.

ГЛАВА 13. Марианна

Когда солнце заходит за горизонт, здесь, в полуразрушенном войной с нейтралами Асфентусе, оно окрашивает полосу, где земля сходится с бездной, в багрово-красный цвет, бросая рваные перья цвета крови в темнеющее небо. И я смотрю, как медленно эти полосы из ярко-пурпурного бледнеют, умирая и исчезая по мере того, как мрак опускается на город грехов. Где-то там, за чертой катакомб Носферату, мой муж сражается совершенно один. Да, с ним полчище самых жутких бессмертных убийц и каждый из них стоит десятерых вампиров или ликанов, а то и пятидесяти, но он там один. Я его одиночество чувствую через расстояние и у меня душа разрывается от той боли, которую испытывает он, считая меня предавшей его тварью, зная, что его сын восстал против него и нет никого в целом свете, кто стал бы на его сторону в этот раз…

Но он ошибается — никого, кроме меня. Я пыталась его звать. Тихо, так тихо, что сама себя едва слышала, потому что знала — не ответит. Они все могли бить его сколько угодно. Они все могли ему не верить, и он бы пережил это с достоинством того, кого предавали и бросали не раз. От кого постоянно ждали подлости, и ему было плевать на них всегда, он был выше этого.

Мой гордый. Мой такой ранимый и до абсурда гордый. Ты бы лучше позволил им считать себя последней мразью, чем унизился до объяснений. Потому что они должны сами верить в тебя, и когда этой веры нет, то ее не станет больше, даже если ты раздерешь себе грудь когтями и истечешь кровью у них на глазах. И я понимаю, насколько Ник прав… понимаю и схожу с ума от того, что в этой правоте с ним рядом никого нет. Даже меня. Нейтралы слишком сильны и могущественны, чтобы дать уйти от правосудия кому бы то ни было. И лишь слившись с ними в единое целое, Ник мог обрести власть, благодаря которой защищал бы нас всех, контролировал бы врага изнутри. Вот что он пытался сказать мне, когда смотрел в глаза и сжимал мои руки всё сильнее, спрашивая о сыне… а я… я ответила ему сомнениями, которых он не заслужил и не ожидал. Я ударила его прямо в сердце.

Мой побег… сломал меня саму настолько, что я боялась звать Ника. Ненавидела себя и боялась понять, что он так же сломлен и уже никогда не соберёт себя по кускам ради меня. Зачем? Ведь я бросила его. Я отвернулась от него. Я посмела усомниться в его любви к своим детям и… и я позволила им прийти убивать его.

Когда я думала об этом, внутри всё разрывалось от тоски и безысходности, от отчаянного желания бросить всё и бежать к границе, валяться у него в ногах, цепляясь за голенища сапог и молить простить меня, молить перестать думать, что я могла с ним вот так… молить смотреть мне в глаза. Ему ведь больше некому верить. Это у меня есть отец, сестра, брат, дети, а у него… у него всегда была только я. Тонкая нить, удерживающая гордого и свободного зверя рядом с семьей, и он держал эту нить изо всех сил, как мог и как умел, а я её у него из ладоней вырвала. И теперь мой муж один сражается там с врагами против других врагов. Против собственного сына и брата. И я ничего не могу с этим сделать. Потому что они все не верят даже мне… а я ненавижу их за это и никогда им не прощу той ночи в лесу. Не прощу того, что они его предали и бросили там одного, не поняли, не почувствовали того, что почувствовала я.

Там, в домике на нейтральной полосе в лесу, когда пришла к нему с недоверием, а он любил меня так долго и так нежно, как не любил никогда за всю нашу совместную жизнь. Ни ложь, ни предательство, ни лицемерие не умеют жить в нежности. В страсти возможно, в похоти, в дикости… но не в тягучей патоке самой болезненной нежности, от которой даже сейчас жжёт веки и хочется разрыдаться. Как же осторожно он прикасался ко мне и смотрел… как на единственное счастье в его жизни. От такого взгляда хочется умереть, растворяясь в невесомом наслаждении моментом.

Он не говорил о любви… он вообще так мало говорил со мной тогда, и это было не нужно — я чувствовала его обнажённым сердцем и каждым шероховатым шрамом на нём. Как будто его рубцы касаются моих в самой безумной и сокровенной ласке. Боже, как же сильно я люблю этого мужчину, и эта любовь сжирает меня бесконечно от кончиков ногтей, до кончиков волос в пепел, и она же возрождает снова, как новую Вселенную среди хаоса и окровавленных обломков старой. Слушаю биение его сердца, и мне кажется, мое собственное замирает в этот момент. Моё точно знает, когда навеки остановится — вместе с последним ударом того, которому вторит в унисон.

Я перебирала каждое сказанное им слово, каждый жест, каждое касание кончиками пальцев, каждый поцелуй, вздох, стон и толчок внутри моего тела. Засыпая на спине и зарываясь пальцами в его непослушные волосы, пока он лежал головой на моей груди, обхватив меня горячими руками, я думала о том, что ошибалась… о том, что не имела права усомниться в нём ни на секунду. Ник здесь только ради нас. Иначе этот сильный и хитрый убийца никогда не позволил бы собой манипулировать такой мрази, как Курд. Он бы уничтожил даже нейтралов и их ублюдка-предводителя. Но только не тогда, когда вся его семья объявлена вне закона и прячется по подвалам Асфентуса. Он снова играл в игру на стороне противника… и впервые не скрыл от меня правила этой игры.

А я… я в ту ночь хотела насладиться минутами тишины в его объятиях. Я не знала, когда теперь снова смогу увидеть его, когда снова смогу почувствовать запах его тела, пота, запах его волос. Меня переполняла нежность на грани с безумием, когда касаешься каждой пряди и, пропуская её через пальцы, чувствуешь, как вздрагивает всё внутри. От едкого наслаждения, осторожного и невыносимого, как порезы папиросной бумагой, когда боль ощущается утонченно и остро. Хищник на моей груди затих и прислушивается к моему дыханию и сердцебиению нашей дочери, поглаживая мой живот, ловя каждое шевеление внутри моего тела.

— Мы её уморили, — тихо засмеялся.

Как же редко за все эти годы я слышала его смех. По пальцам можно пересчитать. И как неожиданно сладко он звучит здесь, на этом оазисе посреди рек крови и вакханалии смерти. Я так безумно устала от этой невозможности быть вместе. От постоянного страха потерять его навсегда, что теперь жадно впитывала каждую секунду, проведенную вместе.

— Это она тебе сказала?

Улыбнулась уголками губ и зарылась в волосы мужа, ероша их и сжимая, возвращая его голову к себе на грудь и чувствуя, как подушечки его пальцев чертят хаотичные линии на моем животе.

— Тссссс, малыш. Она засыпает.

На глаза навернулись слёзы — какой же он чуткий и прекрасный отец. Всегда был таким. Это заложено внутри него — безумная любовь к своим детям. Мой мужчина. Мой целиком и полностью, и это сводит с ума, потому что я знаю — он так решил. Давно. Много лет тому назад решил быть моим, и что бы ни произошло, это оставалось неизменным всегда.

Я все ему расскажу чуть позже. Утром. Когда проснусь в его объятиях. Расскажу, где прячется Сэми и наши дети. Расскажу, как Ками и Ярик скучают по нему, как задают миллион вопросов о нем. Расскажу, где скрывается отец и Рино. Никто, кроме Ника не сможет нас защитить от нейтралов. И у него есть план… я знаю, что есть. Иначе он бы туда не сунулся. Иначе не пролилось бы столько крови бессмертных — он бы не допустил.

Но я так же знала, что мой муж способен ради нас убивать кого угодно, и у него не возникнет проблемы выбора. Возможно, это ужасно, но именно это заставляло понимать, что рядом с ним не страшно ничего.

Конечно, Ник мне не расскажет, что именно он задумал, а я и не стану спрашивать. Мне достаточно его непоколебимой уверенности в этом, которую чувствую в его словах, голосе, в его властности и в его поцелуях, и даже в его дыхании. Я не умею иначе. Я не умею не верить в него. Это неправильно. Это не я.

— Когда она должна родиться?

Опустил голову ниже, прислушиваясь к шевелению ребенка.

— Примерно через пару месяцев. Я хочу, чтоб ты был рядом, когда это случится.

— Я буду, малыш. Пусть весь этот мир на хрен сгорит. Но я буду.

И я не сомневалась ни на секунду — будет. Даже если настанет конец света.

Я сама не заметила, как уснула, а проснулась от странного ощущения внутри. Меня словно жгло огнём, разрывало мне грудную клетку на части с такой силой, что я не могла вдохнуть, как будто кто-то режет моё тело лезвиями изнутри. Подскочила на постели, лихорадочно подбирая вещи с пола и натягивая на себя, стараясь справиться с паникой. Очень энергично шевелилась малышка внутри, словно билась и нервничала.

— Ник…,- прислушиваясь к тишине, — Ник, где ты?

Бросилась к двери, и в ту же секунду в нее ввалился один из нейтралов с перерезанным горлом, из которого фонтаном хлестала кровь мне на платье. Втянув шумно воздух, я попятилась назад, оглядываясь в поисках оружия, но, увидев Зорича, с облегчением выдохнула, и тут же сердце зашлось в приступе паники снова.

— Ты что творишь? Убирайся! Уходи! Этот здесь не один. Есть еще трое. Они вернутся и убьют тебя. Ты с ума сошел? Ник ничем не сможет тебе помочь! Уходи-и-и-и!

Я пришел за вами, Марианна.

Отрицательно качнула головой, глядя, как Зорич прячет тонкий кинжал из хрусталя за пояс, педантично вытерев его перед этим белым платком.

— Я не пойду с тобой. Ник отвезёт меня обратно в город сам. И это будет правильней и надёжней всего. Оставь мне нож и уходи… я… я скажу, что это я убила охранника.

В тот момент я сама не понимала, что говорю. А тревога внутри всё нарастала и нарастала. Зорич был слишком настойчив и чем-то напуган. И самое паршивое — я понимала чем. Он боится возвращения Ника. Ищейка боится своего господина до дрожи во всём теле… Значит, и он больше ему не верит.

— Вы обязаны пойти со мной. Вы слышите? Всё изменилось. Всё не так, как вы думаете, и не так, как вам кажется. Он не отпустит вас.

— Что ты говоришь? И ты… ты во всё это веришь?

— Я верю своим глазам, а мои глаза видели, как взорвалось здание, в котором должны были быть вы… И приказ отдавал он.

— Ник не знал. Ты не можешь так думать… ты не можешь вот так о нём. Столько лет. Ты же его знаешь… и.

— Вот именно. Я его знаю… Точнее, знал. Тот Ник сначала выкроил бы своё сердце из грудины и даже потом вернулся бы с того света, чтобы спасти вас и своих детей… а этот отдал приказ вас убить и отдал приказ окружить и схватить собственного сына. Я уже ни во что не верю, но я верю в клятвы, и я дал клятву прежнему Николасу Мокану, что буду защищать вас и его детей ценой собственной жизни, и мне плевать, если для этого мне потребуется защищать вас от него самого. Идёмте!

Слишком эмоционально для всегда спокойного ищейки, и мне вдруг стало невыносимо больно, так больно, что захотелось заорать: «И ты, Брут?».

— Я никуда не пойду. Я доверяю Нику. Я верю ему, как себе. Он спасёт всех нас. И ты… ты не можешь ему не верить. Это же Ник!

— Это больше не Ник. Это нейтрал. И он всем нам доказал это.

— Ты не понимаешь! Он воюет за нас, просто в тылу врага. Он рискует ради нас. Я чувствую. Я это вижу. Я знаю-ю-ю.

— Ничего вы не знаете. Они загнали Сэма в ловушку, и ваш сын ранен. Вы должны пойти со мной, может быть, он умирает.

Внутри, там, где бьют в солнечное сплетение, сильно защемило, как от нехватки кислорода, и я схватилась за живот, чувствуя, как тошнота подступает к горлу.

— Ранен?

— Да! Сэм ранен и он зовет вас. Хватит искать оправдания тому, чему их найти невозможно. У нас нет времени, если вернется охрана, меня убьют, а вас уже точно никуда не отпустят.

И я ушла с ним. Я ушла. Чувствуя, как от ужаса происходящего начинаю сходить с ума. Разрываться между Ником и Сэмом… и это невыносимо больно. Это настолько адски больно, что у меня внутри всё разъедает серной кислотой и хочется рвать на себе волосы. Зорич выводил меня из леса, продираясь через чащу, разрубая кустарники и прокладывая дорогу там, где её, по сути, и нет вовсе. Я ехала сюда совсем другим путём, а мне казалось, что Серафим словно боится чего-то и сильно торопится. Мы вышли из леса не со стороны Асфентуса, а со стороны дороги. Там нас уже ждала машина, в которой за рулём сидел мой старший сын.

— Мам! Что вы так долго?! Давай, быстрее! Здесь не самое безопасное место!

Всхлипнув, я бросилась к нему, а потом остановилась, прижав руки к груди, и тогда он вышел из машины, а я, отрицательно качая головой, попятилась назад.

— Ты… ты не ранен?!

— Конечно, не ранен, — и перевел взгляд на Зорича.

— У меня не было выбора, она отказывалась идти.

Я смотрела то на одного, то на другого, и внутри опять начало жечь раскаленным железом. Они меня обманули. Зорич обманул.

Внезапно затрещала рация в машине, и я узнала голос одного из ищеек:

— Весь отряд разбит. Изгой тяжело ранен. Везём в лазарет. Нужна подмога и кровь для тяжело раненых.

Голос Рино в рации ответил:

— Я говорил, не соваться туда! Говорил не лезть. Я удивлен, как он не поубивал вас всех.

— Вершителя тоже нехило зацепило, Изгой нанёс ему удар…

Сэм выхватил рацию из машины и отключил, а я всё чаще и тяжелее дышала, глядя на них обоих… со свистом, всхлипывая на каждом вздохе. Я оттолкнула Серафима и бросилась к лесу. Обратно. К нему. Но Сэм поймал меня, схватил за плечи и прижал к себе.

— С ним всё хорошо, мам. Всё хорошо. Не ходи туда!

А я вырывалась с молчаливым ожесточением, сбрасывая его руки, стиснув зубы и чувствуя, как меня колотит от понимания, что здесь произошло. Я закричала и вцепилась пальцами в рубашку сына, чувствуя, как сводит в онемении ледяные пальцы.

— Он! Твой! Отец! А вы… вы, — захлебываясь и силясь сказать хотя бы слово, но голос не слушается и срывается, ломается, — Вы сделали из меня приманку, чтобы убить его? Твоего отца! Ты хотел его смерти… Сэм? Хотел? Отвечай мне! Смотри мне в глаза и отвечай!

Колени подгибаются, и уже сын держит меня под руки, не давая упасть.

— Не хотел, ма. Не хотел. Они за тобой пошли. Я ради тебя.

— Не надо ради меня! Он бы не тронул! Ясно?! Он бы меня не тронул. Ни меня, ни вас! Как ты этого не понимаешь?! Ты! Слышишь? Не смей никогда против отца! Никогда! Как ты мог…

Голос сорвался на рыдание. Оседая на землю, чувствуя, как хватает внизу живота волнообразной болью, и я словно разделилась на две части, и одна прекрасно понимает, что меня использовали. Меня и Сэма… что они все вынесли Нику приговор в очередной раз. И я никогда им этого не прощу. В этот раз не прощу… потому что это они виноваты во всём. Они чужую войну превратили в междоусобную. В нашу личную. А я не хочу воевать. Не хочу быть наживкой, я к своему мужчине хочу. Я ребенка хочу спокойно родить.

— Мама! — как сквозь вату, которая закладывает уши вместе с пульсирующей болью в висках, — Мам, он жив. Отец. Слышишь? Я бы не позволил им. Ты мне веришь?

Я не хотела его слышать. Я погрузилась в самый жуткий кошмар наяву, где мне снова и снова приходилось делать выбор между теми, кого я люблю больше жизни.

— Конечно, жив, — едва шевеля губами, — я бы почувствовала, если бы его не стало.

Но кто знает… может быть, он уже, и правда, мёртв… или умирает. Внутри. Сэм тряс меня за плечи, а я смотрела сквозь него и видела глаза своего мужа, когда он понял, что я ушла, а его в этот момент убивали. Когда он понял, что я усыпляла его бдительность, чтобы привести к дому, в котором он так жадно и трепетно любил меня, убийц. И мне нечего сказать в своё оправдание… Он не поверит. Ник никогда не верил в слова. Только в поступки. И он не умеет прощать. Этот Ник точно не умеет. Мне страшно было подумать, что он испытал в тот момент, когда понял, что это сделала я… Я! Потому что меня использовали и обманули мои близкие… те, кому доверяла. Перевела затуманенный взгляд на Сэма:

— Если ты когда-нибудь поднимешь оружие против своего отца, я не прощу тебя, Сэм. В этот момент ты убьёшь меня. Я не стану выбирать кого-то из вас. Я выберу смерть. Лучше смерть, чем смотреть, как вы убиваете друг друга.

— Тебе не придётся, — провёл ладонью по моей щеке, — я так люблю тебя, мам. Я хочу, чтоб ты снова была счастлива… я хочу, чтоб ты жила. У меня всё внутри разрывается, когда ты страдаешь из-за него.

— Но я не буду счастлива, родной. Без твоего отца это невозможно, — прошелестела едва слышно, снова чувствуя, как режет живот болью, и ребёнок бьётся внутри.

— Я знаю. Ты всегда любила его больше, чем нас.

Схватила сына за воротник и дёрнула к себе, чувствуя, как по щекам градом текут слезы и в горле дерёт от едва сдерживаемых оглушительных рыданий.

— Запомни раз и навсегда: нет такого — любить больше или меньше! Нету! Нет такого — заставлять мать делать выбор, потому что она всегда выберет дитя, а потом… потом будет гнить заживо, а не жить. Он — твой отец, он породил тебя на свет…

— Насилием над тобой? Разве это был акт любви?

Я не поняла, как ударила его по щеке. Впервые в жизни подняла на него руку, и Сэм замер, как и я сама.

— Никогда не суди о том, чего ты не знаешь. Никогда и никого не суди, пока сам не надел те же сбитые сапоги и не прошёл той же дорогой.

— У меня будет иная дорога. Я никогда не подниму руку на женщину.

— Никогда не говори никогда, Сэм… Я тоже никогда раньше не поднимала на тебя руку. Просто запомни: убьёшь отца — убьёшь и меня вместе с ним.

— А если он… если это он убьёт меня, что ты будешь делать тогда?

— Если бы он хотел тебя убить, мы бы с тобой уже здесь не разговаривали. Он никогда не причинит тебе зла. Чтобы ты ни натворил, Сэм, как бы ни проклинал его, он не тронет тебя — запомни это.

— Никогда не говори никогда, мама.

— Я знаю, что говорю. Это исключение. Это то «никогда», которое не случится с тобой. Он, скорее, позволит изрезать себя на куски.

— Как ты всегда его защищаешь! Почему? Почему ты. после всего, что он сделал? — лицо сына исказилось как от боли.

— Потому что он мой муж. Потому что он отец моих детей, и я сделала этот выбор. Я была, есть и буду на его стороне, что бы он ни совершил.

— Даже если он решит убить тебя?

— Даже если решит, я протяну ему нож и подставлю под него горло, значит, это моя вина.

— Это какое-то безумие, — прошептал Сэм, отшатнувшись от меня.

— Возможно. Но это моё безумие! И никто не имеет права меня судить, потому что никто и никогда не будет мной и не поймёт, ЧТО я чувствую и ЧТО он чувствует ко мне.

— Но он тебя бросил. Нас бросил в который раз.

— Это мы его бросили… а он до последней секунды будет с нами.

— Я не понимаю тебя!

— И не поймешь… хотя, может быть, когда-нибудь. Ты даже не осознаешь сам, насколько ты похож на своего отца.

— Нам пора ехать. Нейтралы начали прочёсывать лес, — сказал Зорич, но я даже не посмотрела в его сторону.

Я оперлась на руку Сэма, вставая с земли и чувствуя, как постепенно отпускает боль в груди, прижимая руку к этому месту и оглядываясь на макушки деревьев, как будто они скрывают от меня Ника живой стеной лжи и предательства, шелестя сухой листвой на ветру.

Мы приехали в закрытое поместье Рино, которое он отстроил прямо в катакомбах носферату и где мы были в безопасности. Довольно относительной. Учитывая, что у Нолду об этой войне было свое мнение, и он не принимал ничью сторону, он увидел для себя возможность выйти из-под контроля, и лишь страх перед Рино сдерживал его от того, чтобы не стать нашим врагом.

Я поднялась по ступеням, поддерживаемая Сэмом, который шел позади меня. Помню, как распахнула дверь в залу, где сидели Рино, Габриэль и мой отец.

— Как вы смели? Как вы смели использовать меня?

— Разве ты не за этим туда поехала? — спросил отец, приподняв одну бровь. И в этот раз его невозмутимость вызвала во мне волну ярости.

— За чем за этим?

— Отвлечь своего мужа, чтоб мы могли спасти твоего сына. Или я чего-то не понимаю?

Он налил себе виски, а я подошла и смахнула бутылку со стола вместе с бокалом. Раздался звон, и брызги стекла вместе с алкоголем разлетелись в разные стороны.

— Убить его с моей помощью! Вот на что вы пошли! Своего брата! Моего мужа! Отца моих детей!

— Он удерживал тебя у себя, и мы всего лишь хотели отвлечь его, чтобы ты могла сбежать с Серафимом!

Я истерически расхохоталась.

— Ложь! Ты правда думаешь, что ему нужно было держать меня насильно? Я сама хотела там остаться до утра.

— Избавь меня от подробностей и причин, по которым ты там осталась.

— Он мой муж, и эти подробности естественны, как дышать воздухом и пить воду, когда мучит жажда, которую утолить может только он.

Отец раздражённо встал из-за стола и отошел к окну, из которого было видно, как по проезжай части города ездят машины и грязь из луж расплескивается на стекло нашего окна в подземелье.

— Вы пришли его убивать? Вы действительно это сделали? Напали, когда он был почти один, потому что оставил охрану со мной? Потому что доверился мне и пришел в этот дом?!

— Мы пришли освободить тебя из лап нейтрала. И на войне все способы хороши. Этот был идеальным.

— Не нейтрала, а твоего брата!

— Нейтрала. Это не мой брат. Мой брат никогда бы не сделал то, что сделал он с нами со всеми. Хотя, чего это я? Он уже поступал так, верно? Играл в свои долбаные игры, подвергая риску нас всех.

— Именно! Он спас нам тогда жизни! И вы сейчас в это верите? Верите, что Ник воюет против нас? Верите, что он способен на это? На предательство?

Отец медленно выдохнул и снова подошел к столу, дёрнул ящик и швырнул на стол фотографии выпотрошенных тел, подвешенных на колючей проволоке вампиров со вскрытой грудиной и выколотыми глазами, расчлененных ликанов. Женщин, детей, мужчин. Десятки жутких снимков, от которых меня чуть не скрутило пополам.

— Посмотри на них… меня тошнит от того, что творит твой муж! — ткнул туда пальцем, — Это способ спасти нас? Ты в это веришь сама?

— Сотни жизней за жизнь его близких? Да, я в это верю. На такое он способен. За это вы пошли его убивать. Трусливо. Мерзко. Как-то жалко. Вас целый отряд, а он один.

— Он был там не один, и каждый нейтрал стоит десятерых наших солдат.

— Ты считал, сколько солдат понадобится, чтобы убить твоего брата? Я не верю, что слышу это!

— А он не верил в тебя, когда распорядился взорвать то здание вместе с тобой. Когда ты уже раскроешь глаза, дочь? Что ещё он должен сделать? Убить нас всех? Твоих детей?

— НАШИХ с ним детей.

— Твоих. Прежде всего, твоих. Рано или поздно нейтралы придут сюда. Их приведёт он. Ты готова за него поручиться, готова обещать, что никто из нас не пострадает, когда твой забывший свое прошлое муж придет убивать нас всех?

— Готова! Я готова за него поручиться. Жизнь свою поставить на то, что он никогда не причинит вреда своей семье.

Отец рассмеялся и ударил кулаком по столу.

— А я не готов так рисковать. Пятнадцать лет. Пятнадцать лет твоего кошмара, и ты всё так же наивна, как в самом начале. Ничему тебя жизнь не научила.

— Научила! — Я подалась вперед, опираясь на стол ладонями, — Научила верить в него! И я ни разу не ошиблась! Ты сам говоришь, он нейтрал. До тех пор, пока Ник подчиняется приказам Курда, у него есть власть, есть возможность дать нам время… оградить. Я не знаю… спасти! Ты не можешь не понимать этого, отец!

— Это ты ничего не понимаешь, Марианна.

— А ты уверена, что это он? — тихо спросил Габриэль, — Уверена, что в нём ничего не изменилось? Ведь он не помнит никого из нас.

— Память живёт не здесь, — я показала пальцем на висок, — она живёт здесь, — приложила ладонь к груди, — И да, я уверена! Уверена, как в том, что я — это я. Как в том, что мой сын — его плоть и кровь, как в том, что ты, отец — его плоть и кровь. Как в том, что мы все — семья.

— Тогда какого дьявола его любимая семья здесь? Какого дьявола он загнал нас в ловушку и держит, как червей под землей?

— Ты лучше скажи мне, папа, почему все они, — я ткнула пальцем в фотографии, — мертвы, а мы до сих пор живы? Каким таким чудом спасся Сэм и Рино привез в Асфентус Фэй? — подалась вперед, глядя отцу в глаза, — Если бы Ник захотел, вы бы все уже здесь давно сдохли, и я вместе с вами.

Развернулась и пошла прочь из залы, сжимая руки в кулаки и чувствуя, как хочется закричать до боли в горле. Позвать его. Чтобы пришел. Чтобы доказал им всем, что я права. Что мой муж и отец моих детей прежде всего защищает свою семью… и он не предатель, как они.

Подняла глаза на кровавый закат, тяжело дыша и чувствуя, как слезы прожигают дорожки на ледяных щеках.

— Почему ты не слышишь меня больше? Откройся для меня, пожалуйста. Умоляю. Я чувствую твою боль… я с каждым днем чувствую её сильнее и сильнее. Я дышать от неё не могу. Она мне в груди дыры прожигает, а ты… ты чувствуешь, как больно мне без тебя? По другую сторону нашей бездны. Больно одной против всех них. Если я буду падать, ты всё ещё прыгнешь вместе со мной? Ты поверил, что я могла?

Ветер взметнул мои волосы и швырнул мне в лицо, а я не могла отвести взгляд от кровавого неба. Мне казалось, что где-то там, за макушками деревьев, он точно так же смотрит на пурпурные разводы и думает обо мне.

— Я буду любить тебя вечно, Николас Мокану. Слышишь? Я буду любить тебя вечно, что бы ты ни натворил и кем бы ты ни стал. Я не отдам тебя никому. Ты только мой… и я только об одном тебя молю: и ты никогда не отказывайся от меня. Ненавидь, презирай, проклинай, но не отдавай меня никому и никогда.

ГЛАВА 14. Самуил. Камилла

Камилла подскочила со своего места, нервно улыбнувшись брату, сидевшему на холодном полу возле импровизированного камина, представляющего собой самую обычную нишу в стене с костром, больше громко потрескивавшим, чем согревавшим. Она подошла к своему телефону, лежавшему на низеньком столе возле Сэма и, протянув изящную тонкую руку, схватила его. К слову, чем дальше, тем больше руки теряли изящность, щёки впадали от голода, в горле першило, а дёсны постоянно пекло. Камилла уже почти забыла, что бывает по-другому. Что когда-то она могла питаться в любое время дня и ночи. Когда-то, когда в их доме были в избытке и кровь, и человеческая еда. Но сейчас у них даже не было своего дома, и было кощунством жаловаться на что бы то ни было в то время, как сотни других семей погибли, обратившись к нейтралам за едой.

— Не к нейтралам, а к нашему отцу, Ками.

Девушка вздрогнула, услышав тихий голос брата. Обессиленный. Когда мать и Сер привезли Сэма в их укрытие, Ками вскрикнула, увидев ходячий труп, в который тот превратился, бросилась ему на шею и тут же отпрянула, поняв, что тому трудно даже поднять руки, чтобы обнять сестру. Её всегда сильному, всегда полному сил старшему брату.

И что-то с ним там произошло. В том укрытии, где он вместе с Велесом, выглядевшим ничем не лучше него, и другими парнями заманивали в ловушку нейтралов и убивали хрустальными пулями. Заманивали на живца. Вот почему вернулись только они вдвоём.

Господи! Камилла думала, с ума сойдет, если больше не услышит голос братьев. Вплоть до последнего дня Сэм давал ей такую возможность. Неожиданно врывался в её мысли со своим залихватским «Эй, самая красивая девочка на свете! Не грусти, твои рыцари скоро вернутся», и девочка облегченно выдыхала, чувствуя, как щиплет глаза от подступивших слёз. Живой. Живые. Потому что тут же Сэм отпускал какую-нибудь колкость в адрес Велеса, и Ками, счастливая, выбегала к Кристине, Владу и остальным, чтобы сообщить о связи с их сыновьями.

Она старалась не думать, что Сэм сейчас прав. Что все они правы. Все те, кто зачислил её отца в стан врага. Чёрт, если бы Камилла могла… если бы ей удалось связаться с ним… Но, оказалось, что ментальное общение — не самая сильная сторона Принцессы Мокану. По крайней мере, когда она измождена голодом. Она расстраивалась и злилась на себя, часами погружаясь в свои мысли, ожесточенно потирая виски и зарываясь длинными пальцами в невероятные белые волосы. В такие моменты она ненавидела себя. За то, что не может обратиться к отцу. За то, что не может сказать ему, что… верит в него.

Да, она ощущала себя предательницей. Предательницей по отношению к окружавшим её людям. День за днём глядя на раненого Габриэля, поправлявшегося очень медленно из-за недостатка крови. На Изгоя, который едва не умер во время транспортировки в их укрытие. Чудо вообще, что его обнаружили, пусть и едва живым.

Рино сказал, что что-то заставило его отправиться именно на эту высоту. Что-то толкнуло его при свете дня выйти к расположению маленького стрелкового отряда, которым командовал Изгой. Говорил, что внутри зудела потребность проверить их. Зудела так, что, казалось, сходит кожа. Они называли это удачей. А позже пришло сообщение, что отряд разбит. Из-за плохой связи они получили его уже тогда, когда Рино нашел мертвых бессмертных и двух раненых. Конечно, он ругался, что все они идиоты и безумцы, если решили, что справятся с нейтралами… с самым сильным из них. Влад отрешенно улыбался, глядя на Вольского, и говорил, что тот чертовски удачливый сукин сын. А Камиллу разрывало на части от желания закричать: «Разве вы не понимаете? Это папа! Это папа призвал Рино! Почему вы готовы поверить в судьбу, в удачу, но не в моего отца? Сколько раз он спасал вас… и вы все равно предаете его!»

Вот и сейчас она хотела выплеснуть эту тираду в лицо брату, но не стала. Глядя на его напряжённое лицо, на голову, откинутую к стене, на закрытые глаза и желваки, ходуном заходившие по скулам. К чему переубеждать их снова и снова, если за последние месяцы ей не удалось сделать это?

— Он? Он не спасал нас ни разу! Спаситель умер, и мы почти похоронили его… пока не вернулся ЭТОТ. Забудь о прошлом, Ками. Этот монстр больше не твой любимый папочка. Нет больше белых кроликов. Распрощайся со своими мечтами. Розовый цвет — это смесь красного и белого. Наш белый растворился полностью. И совсем скоро его сменит черный. А в сочетании с красным ты, папина принцесса, получишь кроваво-бордовый.

— Ненавижу, когда ты читаешь мои мысли!

Она не посмотрела на него, но была уверена, что брат пожал плечами, даже не открывая глаз.

— Я не виноват, что твои мысли настолько громкие, Ками. Научись думать тише.

— Или не думать вообще, да? Так бы ты хотел? Точнее, думать только в том русле, которое вас всех здесь устраивает.

— Было бы неплохо, — устало пробормотал Сэм, и Ками резко развернулась к нему.

— Мне надоело! Я устала слышать, что мой отец, что самый лучший из мужчин в этом мире — мой враг! Я устала прятаться от него! От того, кто никогда не причинит мне и вам… вам, Сэм, вреда. Очнись! Он — наш отец. Мы — его плоть и кровь. И Николас Мокану, скорее, перегрызёт горло себе и другим, чем позволит убить нас. Даже этим северным, с готовностью занявшим трон, или самому Курду!

Ей захотелось схватить брата за плечи и встряхнуть. Встряхнуть так, чтобы тот ударился головой о свою стену, может, тогда все эти идиотские мысли выветрятся из его упрямой головы! Но тот продолжал настолько спокойным, хладнокровным голосом, что девушке захотелось взвыть от отчаяния.

— Он больше не твой отец, повторяю. Он не помнит дня, когда ты появилась на свет. Он забыл день, когда ты сделала свой первый шаг, день, когда принесла домой первую пятёрку. Его сердце не сжимается от воспоминаний о твоих слезах, и на лице не появляется улыбка от воспоминания о твоём смехе. Он принял нас… но принял не как продолжение себя, а как данность. Часть Марианны Мокану. Условие его пребывания в семье, в которую он стремился пять сотен лет.

Сэм распахнул глаза и посмотрел на сестру с такой откровенной жалостью, что ей пришлось проглотить ком боли, застрявший в горле.

— Забудь его так же, как он забыл нас. Николас Мокану вернулся, а наш отец — нет. Он никогда не вспомнит ни нас, ни свою любовь к нам. И я не готов рисковать жизнью матери, жизнями брата и… сестёр, дорогими мне людьми ради призрачной надежды вернуть того, кто давно умер.

* * *

Сэму захотелось биться головой о стену. Он устал. Он так сильно устал бороться с Камиллой, с матерью и с Ярославом. Устал быть разрушителем их веры и надежды.

Он выдохся, доказывая им, что Николас Мокану, тот, которого все они знали и любили, бесследно исчез. Растворился в ублюдке, который сейчас выносил один за другим приказы об их уничтожении.

Раньше Сэм мог простить отцу всё за его искренние чувства к своей семье. Он и прощал. Да, не принимал, не подпускал к себе после возвращения того с гор… но позволил снова стать полноценным членом их семьи. Сейчас же… сейчас он чувствовал себя настолько измождённым этой войной с тем, кого сестра называла отцом. Самое печальное — Сэм знал, даже если он покажет те картины, которые сводили его по ночам с ума, даже если позволит вырваться на свободу той боли, что поедала сейчас их мать наживую, Камилла не перестанет поклоняться идолу отца в своей голове.

Сэм же разрушил этот монумент шесть лет назад, оставшись единственным взрослым мужчиной в семье. Возможно, его ошибка состояла в том, что он оберегал свою сестру, не позволяя той увидеть истинную морду Зверя, предпочитая не срывать его намордник перед ней, не увидеть, как её закручивает в бездну страха от оскала, который тот так усердно прятал. Хотя иногда Сэму казалось, что даже тогда сестра бы продолжала защищать своего отца. Кровь-не вода. Её излюбленное выражение. Николас Мокану в юбке. Когда-то он гордился этим прозвищем, которое сам и дал своей неугомонной сестренке. Сейчас оно его раздражало… и пугало.

Он снова закрыл глаза и невольно содрогнулся, увидев перед собой перекошенное лицо Мэтта. Своего бывшего одноклассника. Лицо парня на голове, которую, отделив от тела, передали им вместе с оставленным в живых другом Велеса, прихвостни Морта. Да, Сэм решил называть отца именно так. Так было легче отстраниться от мысли, что все эти смерти, этот голод, эта боль и страх — это результат деятельности носителя одной с ним ДНК, а не хладнокровного нейтрала, не имевшего ни привязанностей, ни семьи, ни чести.

Эти ублюдки… они словно игрались с молодыми вампирами, получая настоящее садистское удовлетворение от установленных ими же жестоких правил. И Сэм, и Велес впоследствии поняли, что основным условием игры было не трогать их. Остальных можно было рвать клыками, когтями, отрубать головы, присылать живыми, но с настолько искорёженными мозгами, что те стояли каменными статуями и с ужасающей улыбкой на губах резали сами себя. Тот парень, державший на вытянутой руке голову своего же брата. Он был запрограммирован на то, чтобы вернуться к своим обратно. Именно так ублюдки и узнали их местоположение. Но Сэм никогда не забудет эту напряжённую фигуру почти мальчика, которая глядела опустошёнными глазами на королевских отпрысков, неприкосновенных и невредимых. Сэм никогда не забудет, как бросался Велес к своему другу в попытке отнять нож, но тот не позволял даже прикоснуться к себе, а когда Велесу всё же удалось выбить оружие из рук парня и вырубить его ударом в челюсть, чтобы связать… тому понадобилось пара часов, чтобы в самый ответственный момент, когда все они бежали из одного хода в другой, молча встать и всё с той же окровавленной отчуждённой улыбкой продолжать вырезать из себя куски плоти.

Возможно, кто-то сказал бы, что Сэм должен быть благодарен отцу, сохранившему ему жизнь… а он всё больше ненавидел это исчадие Ада. И его ненависть подпитывалась воспоминаниями об оставленных под лучами солнца друзьях и нечеловеческим чувством вины перед ними.

И, наверное, нет. Он не чувствовал себя уставшим. Измождённым. Истощённым. И не столько с борьбой с реальными врагами, сколько с образом любящего Ника в голове матери и сестры.

Перед глазами всплыло воспоминание, как вокруг траншеи, в которой прятались они с Велесом, взорвалась земля, как падали на их головы с затянутого тучами неба комья грязи, смешанные с останками тел нейтралов и не успевших превратиться в прах соратников. Сэм ощутил, как начало покалывать пальцы даже сейчас от желания прикрыть голову ладонями. Они не были хорошо обученными воинами, видевшими на протяжении долгих лет смерть и кровь. Они были двумя испуганными подростками, впервые столкнувшимися с ужасами войны. Они закричали. Но он кричал не от страха, а от безысходности, когда вдруг показалось, что это он… это Морт решил всё-таки избавиться от них наконец. Он слышал истошный крик, накрывшего его своим телом Велеса, и думал о том, что на самом деле боялся умереть именно так — по приказу родного отца.

Но затем, когда осели клубы дыма, грязи и пыли, они увидели Рино вместе с Арно, перемазанных землей и кровью. Именно Смерть со своим помощником и помогли им вернуться из того капкана, в который загнали парней нейтралы, в убежище. В то время, как его мать «занимала» мужа. Собой. Сэму пришлось закрыться от её мыслей, чтобы не начало корёжить от той смеси эмоций, которые сотрясали Марианну в тот момент. Уверенный, что Ник не причинит физического вреда беременной жене, и поэтому не желая становиться свидетелем их встречи.

Он думал, сможет привыкнуть к этому её состоянию. Он ошибся. Его начала раздражать всеобъемлющая любовь и вера в Ника с её стороны. И он безумно, дико разозлился, узнав, как сильно она рисковала ради него. Рисковала собой, нерождённой малышкой, оставленными в убежище детьми для того, чтобы спасти его задницу. Чувство вины становилось всё больше и больше, обрастая словно снежный ком новыми слоями отчаяния и ненависти к отцу.

Сэм вернулся в реальность, услышав тихий голос сестры, полный праведного гнева. Он её не слушал, да и ни к чему было слышать слов, он знал — как всегда, защищает Мокану. Сэм решил сыграть на другой ноте. Ему надоело спорить с Ками. Он хотел тишины. Хотел одиночества. Им удалось с Рино и Арно притащить в убежище около ящика крови, но, дьявол, как же это мало было для всех тех, кто там прятался! И сейчас он просто хотел набраться сил. Война ещё не окончена, и Самуил просто не мог позволить себе раскиснуть в самом её разгаре. Именно поэтому он вскинул бровь, снова открывая глаза, и протянул тихо-тихо, зная, что Ками услышит.

— Лучше скажи, это он тебе написал снова?

Плечи Ками напряглись, она поджала губы и вскинула голову, стиснув в руках смартфон.

— Он, действительно, безбашенный ублюдок, если продолжает общение с тобой.

— Он не делает ничего плохого.

— Всего лишь нарушает мой запрет.

— Ну, скажем так: я давно не маленькая девочка, чтобы ты мог распоряжаться, с кем мне дружить, а с кем нет, Самуил.

Злится. Дышит тяжело. Это хорошо. Пусть злится из-за этого утырка, не значащего абсолютно ничего в их жизни, чем из-за отца.

— До тех пор, пока ты остаёшься мой МЛАДШЕЙ сестрой, — выделил голосом, усмехнувшись, когда она так ожидаемо закатила глаза, — именно я буду определять твоё окружение, малышка.

— Чёрта с два!

— Фу, как некрасиво для принцессы.

— Сэм, я серьезно: не вмешивайся в то, что тебя не касается.

Сэм резко подался вперед, поднявшись на ноги.

— Сейчас, когда нейтралы орудуют везде, когда за нашими семьями ведётся охота, когда за твою и мою головы назначена внушительная награда… Сейчас и впредь, до тех пор, пока не исчезнут враги Чёрных Львов, пока будут существовать оборотни, демоны и охотники, ты, Камилла Мокану, будешь находиться под моей защитой. И мне плевать, нравится тебе это или нет.

Рывком прижал к себе сестру и вдохнул запах её волос, чувствуя, как он потёк по венам, успокаивая, позволяя, дышать равномерно. Единственная женщина, кроме матери, которую он мог касаться так просто.

— Он смертный. Он не причинит мне вреда. Я сильная, ты же знаешь.

Её голос смягчается, и Сэм прячет улыбку в её локонах. Они никогда не cсорились с сестрой до недавних пор. Им незнакомо чувство обиды друг на друга, они не умеют завидовать друг другу, а эти срывы в последнее время объяснялись одним коротким словом — война.

— Каждый человек — потенциальный охотник. А этих тварей обучают убивать даже сверхсильных бессмертных, маленькая.

— Ты настолько непреклонен именно к нему, Сэм, — она всхлипнула, и Сэму захотелось разодрать себе грудную клетку, причинить боль, только бы суметь уменьшить её страдания, — Каин совершенно не такой, каким ты его представляешь. Он… он другой. Он лучше всех остальных. Он добрый. Он благородный. Ко мне.

Важное уточнение в конце, потому что репутация этого урода, прослывшего едва ни главным оторванным ублюдком в колледже, шла далеко впереди него самого.

— Его называют Хаос, Камилла. Его называют Хаос не просто так.

Она ушла, продолжая сжимать в маленькой ладони телефон, и Сэм ощутил собственное бессилие. Она не просто похудела. Его девочка осунулась, истончилась настолько, что, казалось, еще неделя подобного состояния голода, и Ками просто исчезнет.

Нет, королевской семье по-прежнему удавалось находить какие-то крохи для пропитания. После того, как они съели всех смертных. Осушили досуха. Многие отказывались до последнего от такого решения проблемы. Тот же Влад. И Анна. Но в проклятом городе не было уже животных или птиц. И со временем королю пришлось склонить голову к горлу пойманной внуком испуганной девочки, и жадно выпивать из неё жизнь. Благородство благородством, но, когда на кону стоит безопасность и защита твоей семьи, люди перестают казаться чем-то большим, чем просто еда.

И Сэму надоело смотреть, как медленно угасает жизнь в его близких. Ему осточертело просыпаться после двухчасового сна, больше он себе отдыхать позволить не мог, и с ужасом думать о том, что кошмар, который он только что видел с закрытыми глазами, мог осуществиться наяву. Его обессиленная сестра. Его истощённый голодом маленький брат. Мать… мать с огромным животом, но такая худая, почти прозрачная. Ему снилось, что её рвало. Впрочем, это не было неожиданностью. Марианну на самом деле тошнило сутки напролёт. А во сне… в этом кошмаре, повторявшемся каждый раз, когда Сэм позволял себе забываться, он видел, как её рвёт. Как она стоит у ног высокого темноволосого мужчины. Сэм никогда не видел его лица, но интуитивно знал, кто он. Кто ублюдок, безразлично наблюдающий за страданиями своей жены. Её рвало до тех пор, пока она не начинала задыхаться, пока из её рта не полезло нечто… и Сэм слишком поздно понимает, слишком поздно срывается с места, чтобы подскочить, чтобы помочь, не дать ей рвать собственным ребенком.

На этом месте он всегда просыпается. На этом месте его словно кто-то выталкивает в реальность, не менее ужасную.

— Ненавижу тебя, Николас Мокану! Ненавижу тебя, Мокану! Не-на-ви-жу! ТЫ не победишь. Не позволю!

Одними губами. В пустоту. Его ежедневная мантра. Она придавала сил и напоминала, ради чего он до сих пор жив.

Ради чего каждый раз отправляется на охоту, чтобы притащить очередную дичь. Он перестал называть людей иначе. Теперь он даже не утруждал себя гипнозом. Не мог позволить тратить энергию на что-то подобное. Он хватал несчастных смертных и волоком тащил под землю. По изученным до боли ходам, отстреливаясь от наглых стервятников-вампиров, желавших отобрать у него законную добычу. Дичь, которую он приносил для своей матери. В первую очередь для неё. Остальным разрешалось присоединиться к трапезе только после того, как Марианна, пусть не полностью, но хоть немного утолит голод. Ровно настолько, чтобы не свалиться обессиленной.

Первое время она сопротивлялась, переходила на истерический крик, требуя накормить раненого в очередном столкновении с нейтралами Рино или, конечно, Ками и Яра. Она смыкала плотно губы и отчаянно мотала из стороны в сторону головой, пока Сэм, разозлившись, не впился пальцами в её подбородок и, сожалея, да, но всё же отправил ей самую страшную картинку из своего сна. Без особого удовольствия глядя, как расширяются её зрачки и учащается дыхание, пока в своей голове, она давится собственным ребенком. Таким беспомощным, маленьким телом, которое отторгает её собственное. Финальным кадром — окровавленная крошечная фигурка, больше похожая на куклу, с вывернутыми в обратную сторону ножками и ручками и распахнутым синим, таким знакомым, до боли знакомым и родным синим взглядом самого Сэма и того, кто его породил.

— Это мой сон, мама. Мой ежедневный сон. Не дай ему стать пророческим.

Потом Сэм не раз будет думать о том, что не получал большего удовольствия в жизни, чем когда смотрел, с какой жадностью мать вгрызлась в запястье старика, найденного им. Её не остановили ни его вопли, ни конвульсии. Досуха. Впервые он видел, как Марианна убила кого-то.

Сэм снова опустился на пол и прислонился спиной к согретой костром стене. Ему нравилось ощущать это тепло извне. Возможно, потому что в нём самом тепла больше не было. Тем более в последние дни, когда его корёжило от беспокойства. Он усмехнулся собственным мыслям. Можно сказать, беспокойство стало его вторым «Я» еще шесть лет назад. Тревога. Сильная. Подобная шторму, обрывающему провода и поднимающему в небо деревья, машины и целые дома. Эта тревога мучила его последние три дня. И он догадывался, почему. Ребёнок. Настало его время появиться. Господи, он бы отдал полжизни, чтобы его сестра появилась в другом месте и в другое время. Мирное. Спокойное. Наполненное счастливым ожиданием и любовью, а не страхом. Диким. Паническим. Выворачивавшим наизнанку от тех мыслей, что бились истерически в голове.

Но Василика… Сэм знал, что её назовут именно так. Он даже знал, кто даст ей это имя. Знал и всё же сам про себя звал её именно так. Оно ей подходило. Её глазам. Тем, что он видел в своих кошмарах. Оно развеивало страх потерять её в реальности.

И он ждал. Ходил на вылазки за медикаментами. Один. Не желая подвергать риску ни Велеса, злившегося на отстранённость двоюродного брата, но вынужденного оставаться под землёй, чтобы защищать свою младшую сестру, ни восстановившегося Габриэля, ни Изгоя. Он не желал оставить Зарину без отца, а Крис и Диану без своих мужчин.

В конце концов, это была только его проблема и только его ответственность.

Но всё произошло совершенно не так, как он распланировал. Его мать не могла родить. Она умирала. Она извивалась на низкой деревянной кровати, наспех сколоченной из подручных деревяшек и укрытой старым матрасом, впиваясь скрюченными от боли пальцами в простыню. Истошно крича, она звала его. Захлёбываясь слезами, она раз за разом произносила одно и то же имя.

Ник.

Оглушительно громко. Так что закладывало уши.

Ник.

В дикой агонии.

Ник.

Срывая голос.

Ник.

Шепотом.

Ник.

Беззвучно шевеля губами. Абсолютно безмолвно.

Ник. Ник. Ник.

Эти три буквы в его голове. Набатом.

И он видел силуэт смерти, молчаливо появившийся за её спиной. Смотрел широко открытыми глазами на бесформенное черное пятно, склонившееся над кричавшей от очередной схватки Марианной и жадно вдыхавшее её крики, и отчаянно понимал — эта тварь выжирает из неё жизнь. Десять часов. Десять часов её криков, её агонии и замедленной съёмки того, как силуэт на стене становится больше. Растёт медленно, но уверенно.

И тогда он принял решение. Сделал то единственное, что должен был, чтобы спасти мать и сестру.

Выламывая себе руки. Прокусывая губами клыки и чувствуя, как самого выворачивает от очередного крика, он понял, что обратится к отцу. Обратится, потому что сам не может, сам слишком слаб, чтобы взять её боль на себя и наполнить её тело силой. Он пытался. Дьявол его подери! Он пытался и не раз. И ничего! Как об стену. Безысходность. Вот как она выглядела. Но он недаром был сыном своего отца. И он проложил выход пинком и с размаха прямо под надписью «тупик».

Сэм, не позволявший никому войти в узкую комнату, в которой мучилась Марианна, и раздражённо смотревший на суету Фэй, бегавшей от роженицы к своему чемодану, наполненному лекарствами первой необходимости и травами, вышел в коридор, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Смешно. Учитывая, что находились они под землей. Но вид корчившейся на кровати Марианны убивал его, делал его маленьким испуганным мальчиком, тогда как он должен был оставаться мужчиной рядом с ней.

— Пусть вырезает её из моей дочери.

Голос Влада прогремел в низком скалистом ходе, заставив содрогнуться всех стоявших рядом.

— Папа…, - Крис, проглатывая слёзы, но не смея перечить отцу. Впервые не смея. Потому что согласна с ним.

— Мы не знаем, что за отродье в ней. Оно не вампир. Оно явно сильнее неё. Сама её четвертая беременность — аномалия. И я не позволю ЭТОМУ убить своего ребенка!

Влад грозно шагнул к некогда белой, не теперь безнадёжно посеревшей занавеске, имитировавшей дверь в помещение, но Сэм встал прямо перед мужчиной и посмотрел в его глаза.

— А я не позволю убить свою сестру!

— Хочешь пожертвовать матерью? Подумай о Ками! О Яре. Ему нужна мать!

— Нам всем нужна мать! И она выживет. И если хоть кто-то прикоснется ножом к её животу…

Сэм не договорил, но угрожающее рычание, сорвавшееся с его губ и прокатившееся по глинистым стенам, сказало всё за него.

— Приготовьте мне машину. Рино — ты за рулем.

Он вернулся в комнату и, бесцеремонно отстранив Фэй, вытиравшую мокрой тряпкой лоб Марианны, подхватил мать на руки, стиснув зубы, когда она снова заорала от боли. Дрожащими губами провел по её щеке, собирая капли пота, когда почувствовал резкую боль. Она вонзилась в него сломанными ногтями и зашептала, словно в лихорадке:

— Не дай им навредить ей. Не дай им. Сэм.

Вскидывает голову, выгибаясь на его руках, и тут же ловит его взгляд своим, обезумевшим, напряжённым, решительным.

— Я тебе не прощу, Сээээм. Не прощу тебе!

Прижимает к себе её, выходя из душной комнаты, прикрывая её голову от чужих взглядов. Глазами пригвоздить сестру к полу, не позволяя приблизиться, и почти побежать к выходу из подземелья, чтобы, выбравшись на поверхность, повернуть её лицо к тусклому солнцу. Мягким голосом, пытаясь передать ей хотя бы толику спокойствия… которого в нём самом не было:

— Тихо, мам. Тихо. Я тебе помогу, родная моя. Отец поможет. Обещаю!

ГЛАВА 15. Николас

Меня выкручивало. Меня ломало так, как ломает куски металла ураган. С лязгом от ударов об стены, словно пластилиновую игрушку, выкручивая во все стороны. Я думал, что сдох там, сидя на коленях на холодном полу перед Курдом, сидевшим в той же позе и вправлявшим мне мозги. Я и понятия не имел, что моя смерть продлится вечность. Что эта дрянь посчитает меня недостойным испустить дух за короткое время. Неееет. Час за часом, минута за минутой, вытягивая нервные клетки. По одной. Меееедленно. Дьявольски медленно. Так, чтобы орал, чтобы выл от зверской боли, потому что тварь голыми руками сжимает мою плоть, заставляя долбить стены головой и руками. Впивается в грудь железными крюками и дёргает со всей дури, пока не заору, выскакивая из своего убежища.

Я чувствую, как эти крюки заражают мою кровь ядом такой концентрации, что я не могу шевелиться. Я лежу на сырой земле, уставившись в уродливый диск светло-серой луны, считая рытвины на нём. И видя её злобный оскал. Эта мразь довольно ухмыляется, глядя, как меня выворачивает наизнанку, смеется в порывах ветра, пока я лихорадочно сдираю с себя кожу, вонзаясь когтями в самое мясо. Мне хочется заорать, потому что я чувствую, как извивается по венам гнусная отрава. Как выжигает она дотла внутренности, а я не могу даже закричать. Только шипеть от боли, чувствуя, как растворяется яд на губах, разъедая их.

Каждое утро превращаться в скелет, издыхающий в пещере у подножия горы, лежащий обездвиженным до самой ночи. Когда появятся силы, а главное — необходимость оставить собственный труп валяться бесполезным мешком с костями, пока ты медленно встаёшь с него и, привычным движением надевая маску, приступаешь к тому, что теперь стало смыслом твоего существования.

* * *

Я услышал ритмичный стук нескольких пар тяжёлых сапог, раздававшийся в коридорах замка, и поднял голову, откидываясь на спинку стула.

Два карателя вошли в кабинет, предоставленный мне Курдом, и, соблюдая церемонию приветствия, склонили головы, ожидая, когда им будет позволено заговорить.

— Докладывайте!

— Восстание ликанов. На севере страны. Недовольство правлением Алексея.

Я выдохнул, бросив взгляд на говорившего. Ликаны поднимали восстания против своего короля ещё до зачистки, устроенной нейтралами. И, надо сказать, путём интриг и скрытой помощи Воронова, желавшего вернуть своему внуку утерянные им территории, повстанцам удалось свергнуть неугодного правителя. Пока Курд не решил иначе, пообещав за некоторые услуги и принесение присяги Нейтралитету вернуть Алексею Галицкому власть и место на троне с последующей возможностью стереть семьи предателей в порошок. И, судя по тому, что в последний месяц мы то и дело слышали о новых вспышках волнений, ликану явно не удалось воплотить свои планы мести в жизнь.

Я развернул карту, лежавшую на краю стола, и каратель приблизился к ней и ткнул пальцем в нужное место.

— Вот тут, — он обвёл карандашом территорию, — убит один из союзников Галицкого вместе с семьёй. Их зарубили и украсили их головами частокол, обозначающий территорию стаи.

Что ж, совершенно обыденная жестокость от этих шавок. На самом деле нейтралам было откровенно наплевать, даже если бы эти мохнатые недоволки перебили друг друга, но обещание Курда… да и смысл нашей службы состоял именно в этом — в сохранении баланса, как внутри каждого вида бессмертных, так и между расами.

— Задержанные?

— Княгиня Белова, скрывающая местоположение мужа.

— Мерзавец сбежал, оставив в доме жену и детей. Явно полагая, что мы их пощадим.

Второй, молчавший до этого, хищно усмехнулся, глядя на своего напарника, и на губах того ответным огнём загорелась плотоядная улыбка. Трусливый князь просто-напросто отдал на потеху кучке озабоченных и обозлённых невозможностью из-за непрекращающейся войны мужиков свою жену. Спасая собственную задницу, он предоставил упругую попку жены в услужение десяткам разъярённых вынужденным целибатом самцов.

А я отстранённо подумал, что еще несколько недель назад каратели, да и любой другой нейтрал побоялись бы открыто выражать свои эмоции. Все мы знали, что ждёт нас за подобную оплошность. Но сейчас эти двое явно не скрывали своих намерений.

Так и есть. Молчун посмотрел мне пристально в глаза и спросил:

— Морт, мы хотели предложить тебе первому провести её допрос, — красноречивая пауза, после которой он продолжил, — С целью выяснить местонахождение её супруга.

Всё понятно. Парни просто «угощали» меня. Сдержал усмешку. За последние два месяца всё больше становилось очевидным, что старый режим дал сбой. Прогнил насквозь со всей своей системой ценностей, порядками отборами «серых», назначениями карателей, вершителей. Власть совета была, скорее, номинальной. Рядовые нейтралы всё чаще становились орудием мести или способом сдержать обещания, данные союзникам, для Курда. И это не могло не вызывать пока молчаливого возмущения у тех, кого приучили к мысли об их оригинальности, необходимости их существования и силе.

Молчание, воцарившееся в кабинете, дало понять, что они ждали ответа, и я мотнул головой.

— Справитесь с её допросом сами. Выслать отряды во все стаи, откуда поступили сообщения о мятежах. Задержать всех предводителей. На каждой территории оставить одного из наших наблюдателей, организовать временные правительства стаи, состоящие, минимум, из пяти ликанов, и передать им власть вплоть до полного урегулирования ситуации.

— Галицкий…

— Остаётся на своём месте, но пасть на другие территории не разевает. Не более того, что обещал ему Глава.

* * *

Дождь. Бьёт огромными тяжёлыми каплями по верхушкам деревьев. Нещадно барабанит по тёмным стволам, кажется, утром можно будет обнаружить на них выбоины от косых ударов дождя.

Ночное небо вспарывает молния, словно хирург скальпелем тело пациента. Косыми линиями. Ещё и ещё. Без анестезии. Пациент всё равно сдохнет, и неважно, от чего именно: от болевого шока или же от перелома костей, с которым поступил. Психу, с невиданным, больным энтузиазмом разрезающему его плоть, доставляет нереальное, сравнимое с оргазмом наслаждение смотреть, как тот корчится в агонии, как пытается сбросить с запястий и лодыжек железные путы. Крики. Больше криков. Чем громче подыхающий орёт, тем сильнее закатываются от удовольствия белесые с кровавыми зрачками глаза его мучителя. По крайней мере, теперь я знал, как выглядит моя давняя подруга и единственная преданная мне женщина — Смерть. Я называл её так. Ну или тварью.

Она продолжает приходить ко мне после отбоя. У нейтралов он наступает всегда в разное время — в зависимости от того, какие операции мы выполняли, и кто был объектом. Люди или бессмертные.

И Смерть всегда выбирала соответствующий наряд на свидание со мной. Приходила и поджимала недовольно губы, видя, что я недостаточно, по её мнению, готовился к нашей очередной встрече. Первое время я смеялся в её изуродованное лицо, содрогаясь от отвращения, когда она смотрела на меня. Скроенное из разных лоскутков человеческой кожи, оно улыбалось, широко открывая рот с тысячами острых, словно у акулы, зубов. Улыбалось, облизывая тонким, раздвоенным змеиным языком кончики клыков, чтобы в следующее мгновение впиться в моё тело, заставить завыть от боли. Потом… потом я привыкну к нему больше, чем к своему, которое начну забывать, перестав смотреться в зеркало.

* * *

Чёрные Львы. Гиены. Представители нескольких ответвлений Северных Львов. Ликаны из Восточной стаи. Ликаны из Центральной Африки. Вампиры Азиатского клана. Трупы. Трупы. Горы трупов. Тел, которые необходимо уничтожить, не дожидаясь прихода рассвета. В разных частях земного шара. Ищейки поддерживают короля. Оборудования на всех союзников новых правящих режимов не хватает, поэтому львиную долю их работы выполняют нейтралы.

Слухи о недовольствах в Мендемае. Новые отряды карателей, отправленных в Нижний мир для выяснения причин. Пока только для сбора информации. Демоны — самая привилегированная раса, и никто не позволит применить к ним силу без выяснения всех обстоятельств.

Носферату, снова вырвавшиеся на свободу. Носферату, продолжающие нападать на смертных и раздирать их в клочья. Конфликт Нолду и нового короля фон Рихтера, требующего у первого держать на привязи своих зверей, иначе Братство восстанет против них и уничтожит всех до единого, как в сражениях, так и прекратив подачу мяса.

Нолду громко хлопает дверью, оставив заявление короля без положительного ответа, но не забыв прорычать тому, что Носферату все равно, чем питаться: людьми или бессмертными.

Так выглядит апокалипсис, по мнению Курда. И он крайне недоволен подобным развитием событий. Судя по его бледному лицу и дрожащим рукам, его вызвали к себе Высшие, так же выразившие своё отношение ко всему происходящему.

Курд впервые срывается на крики. Грозит наказанием лучшим из своих подчинённых, если в ближайшее время ситуация с Носферату не будет решена.

Мне в очередной раз плевать. У меня был свой личный апокалипсис. Тот, с которым этот не шёл ни в какое сравнение. Мой грёбаный личный апокалипсис, который я так и не пережил.

* * *

Ненавижу дождь. Ненавижу звук его капель, оголтело бьющихся о стены моей пещеры. Слишком много воспоминаний, связано с ним. Воспоминаний, слишком ярких, отдающих привкусом гнили.

Сегодня у нас плановое свидание. С ней. Со смертью. Сегодня на ней ярко-сиреневое платье, открывающее тошнотворные костлявые плечи. Она сидит напротив, ссутулившись и накручивая темный локон на длинный скрюченный палец с желтым ногтем. Тварь специально надела для меня парик, я-то знаю, что у неё абсолютно лысый череп, сотканный из многих кусков человеческой кожи. Но она принарядилась сегодня для меня, и я почти готов достойно оценить её старания. Если бы не этот сиреневый…

— Дряяянь. Какая же ты дрянь, моя девочка.

Она кокетливо пожимает плечами, отчего в пещере раздается характерный хруст костей.

— Я очень долго выбирала платье для тебя, Морт.

Кажется, я привык к её скрипучему голосу. Он меняет тональность в зависимости от её или моего настроения, становясь то гулким, словно исходящим из трубы, то срываясь на высокие визгливые ноты.

— Лгунья. Ты же знаешь, что я ненавижу сиреневый.

Она довольно ухмыляется зубастым ртом, и я отворачиваюсь, чтобы выдохнуть. Совсем скоро её тысяча клыков вонзятся в мою плоть. А я до сих пор не смог привыкнуть к этой боли. Я думал, со временем она станет меньше, со временем тело привыкнет к этой пытке. Хрен вам! С каждым разом всё больнее. С каждым разом всё громче хочется кричать, когда эти лезвия впиваются в грудь, в живот, в шею. В разные места на её собственное усмотрение. Но каждый раз острее, чувственнее, чем предыдущий.

Она переводит взгляд на мою шею, и я сглатываю ком, закрывая глаза и стараясь не задрожать, ощутив её зловонное дыхание у своего горла.

— Сначала наказание, Морт, — она шипит, её голос срывается, тварь предвкушает свою трапезу, — потом поощрение.

От прикосновения отвратительного языка к шее меня передергивает.

— Жжжжаль, ты не веришшшшь в Бога… тебе некому молитьсссссяяя.

— И снова лжешь, моя девочка. Тебе ни капли не жаль.

Оглушительная боль в районе горла, когда она с громким чавканьем вгрызается в кадык, а я сжимаю кулаки, чтобы не заорать, не скинуть её с себя… думая о том, что еще пару месяцев назад у меня был свой идол, которому я возносил молитвы.

* * *

Я не искал Марианну. После её побега. После той церемонии я не сделал даже попытки найти её. У меня были свои причины позволить ей раствориться в подземке Асфентуса. Точнее, одна причина. Та единственная, при воспоминании о которой продолжало сжиматься сердце и начинало покалывать ладонь и запястье от ощущения тепла на них. Словно напоминание того, что я всё ещё живой. Напоминание о том, почему на самом деле я должен сохранить это тепло в себе. У меня была в запасе, как минимум, пара месяцев. У меня и у неё. У всех них.

— Пока мы не отрубим голову, руки будут сопротивляться, — Курд недоволен. У него нет этих шестидесяти дней. Высшие вряд ли станут так долго ждать.

— Мы отрубим её, когда придёт время.

— Сейчас! — Глава не сдерживается, громко хлопает раскрытой ладонью по столу, — Это время наступило сейчас! Уничтожь королевскую семью, и все их прихвостни после восхода солнца, голодные и истощённые войной, прибегут к Рихтеру, поджав свои жалкие хвосты. Отними у них веру, и уже завтра мы добьёмся баланса в верхнем мире! Их вера — это король. Пока он жив, пока жива хотя бы частица его крови, сопротивление не сдастся.

— Носферату и ликанам всё равно на разборки между кланами вампиров. Нам есть чем заняться эти два месяца.

— Дьявол тебя раздери, Морт! Что тебе лично даст эта отсрочка? Кого ты жалеешь? Свою шлюху-жену, раздвигавшую ноги перед каждым мало-мальским самцом? Теперь ты знаешь, что старший её сын не твой… впрочем, может, ты жалеешь новоиспеченного брата? Очередного бастарда Самуила Мокану?

На его губах омерзительно пошлая ухмылка, а пытаюсь сдержать позывы к тошноте, из последних сил стискивая кулаки в карманах пальто.

Наверное, я больной псих, но, казалось, мне было бы легче принять факт, что она изменяла мне с кем угодно, но не с отцом. Принять факт, что Сэм — сын нашего соседа, охранника, чистильщика бассейна… но не моего отца. Двойное предательство оказалось сродни семихвостой плетке со смертельно острыми шипами. Такой не прикасаются нежно. Нет. Ею бьют со всей силы, так, чтобы оставались глубокие борозды, чтобы кожа расползалась по сторонам, чтобы кровь брызгала во все стороны, а внутри оставались те самые шипы. Потом тело регенерирует, готовясь принять новую порцию боли, а куски металла продолжат разрывать твоё мясо. Постоянно. Каждое мгновение. И знаете, что самое страшное? Ты ни хрена не можешь привыкнуть к этому состоянию.

Мерзко. Противно. Потому что стоит закрыть глаза, и перед ними они. Мой отец и моя жена. Сплетенные тела. Громкие стоны. Жадные толчки.

Дьяяяяявол…

И смех. Я, блядь, слышу постоянно их смех над собой. Громкий, резонирующий. Слышу его в своей голове. Он вибрирует под моей кожей. Он выкручивает сознание. Снова и снова. Ублюдок, Мокану, ты же подозревал.

В своих воспоминаниях я вижу, как ты мечешься по спальне, зарывшись пальцами в волосы, и пытаешься угадать, с кем тебе изменяет сегодня жена, оставшаяся за тысячи километров дома, молясь, чтобы им был не Самуил.

Подозревал и ничего не мог сделать. Потому что подсел на эту суку. Конкретно подсел. Самый настоящий наркоман, понимающий, что в конце концов сдохнет, но не готовый отказаться от ещё одной дозы.

Пять сотен лет твой отец упорно не замечал тебя, относился к тебе словно к последней мрази на этой планете… Как можно было поверить, что за какую-то жалкую пару лет он воспылает к тебе любовью? Тот, кто боготворил твоего брата, и не раз подставлял под пули твою спину? Каково было потешаться над сыном-идиотом? Насколько ветвистыми рогами ты его наградил? Подонок, заделавший ублюдков по всему земному шару.

— Морт!

Думитру необычно эмоционален эти дни. Смотрит в мои глаза, ожидая ответа, и, не сдержавшись, на секунду отводит их. Ровно на секунду, но я успеваю заметить. Привыкай, Курд. Белые. Они белые и пустые. Я сам видел их только раз. Но не сразу понял, что во мне изменилось. Точнее, не понял вовсе. Пока не заметил ошарашенный взгляд Лизарда. Именно помощник спросил, почему он изменился. Цвет глаз. Такой пустяк на самом деле. Разве имел он значение в нашей бесконечности боли и крови?

— Марианна беременна. Она носит моего ребенка, и до тех пор, пока он не родится, я не позволю никому и ничему угрожать королевской семье.

Ещё одна усмешка, и я знаю, какой вопрос готов сорваться с губ Главы.

— Это МОЯ дочь. Я уверен в этом. Как и в том, что она должна благополучно явится на этот свет. Иначе…

— Что иначе? Ты предлагаешь мне, Главе Нейтралитета, продолжать терять своих людей, сильных, обученных нейтралов, смотреть, как погибают сотнями представители разных рас в этой долбаной войне, ради того, чтобы у тебя, наконец, родился СВОЙ ребенок?

— Я предлагаю тебе выбор, Курд. Либо жизнь моей дочери. Либо ты приобретешь ещё одного врага.

— Что мешает мне приказать схватить тебя и удерживать в плену, истязая день за днем? Что не позволит мне прямо сейчас, — он склонился, опираясь обеими ладонями о стол, — вырвать тебе сердце, вывернуть сознание наизнанку и оставить подыхать на полу моего кабинета?

— То, — приблизиться к нему настолько, что нас разделяют только считанные сантиметры. Глядя глаза в глаза, ощущая холод его дыхания на своём лице, — что ты не уверен, что сможешь сделать это со мной! Страх, — Глава оскалился, — ты боишься, Думитру. Твои люди давно уже отчитываются сначала передо мной, и только с моего разрешения идут к тебе. Твоё сознание давно уже не может с прежней легкостью проникнуть в моё, — обхватил своими руками его ладони, посылая холод, который испытывал внутри, наблюдая, как становится рваным его дыхание, — тогда как моя энергия способна заморозить твою в считанные секунды.

Удерживать его руки, глядя, как начинают синеть губы и, подобно электрическим разрядам, вспыхивает сетка вен на его лице. Глава злится, но не может пошевелиться, не может оттолкнуть меня. Отстранился от него, позволив сделать глубокий вздох, и произнёс, наблюдая за тем, как начали возвращаться краски на побледневшее лицо.

— Всего пара месяцев, Курд. Потом ты получишь голову каждого из них. Слово Морта.

* * *

Смерть отстраняется, любовно проводя дырявой рукой с висящими ошметками мяса по моей шее. Отходит по ту сторону костра и, склонив голову и растягивая тонкие губы в подобие улыбки, нетерпеливо щёлкает костлявыми пальцами. Она никогда не зализывает раны, оставленные своими укусами. Подозреваю, ей нравится смотреть, как медленно нарастает на них мясо, как стекает кровь по моей коже. Иногда я ловлю её голодный взгляд, следующий за темно-красными каплями.

— Ненасытная тварь.

Она улыбается ещё шире. Для неё это самый настоящий комплимент. Поправляет съехавший на сторону парик и одёргивает задравшееся платье.

— Каждый перекус тобой похож на интимный акт. Каково чувствовать себя оттраханным, Морт?

Её голос сочится удовлетворением и гордостью за проделанную работу.

На этот раз плечами пожимаю я:

— То же самое, что смотреть на тебя. Гадко, противно, невкусно и хочется сдохнуть.

Она хохотнула, шутливо махнув рукой.

— Решил завалить меня комплиментами? Доставай свой подарок, Морт, — она садится и становится серьёзной. Её глаза загораются новой жаждой, — не заставляй меня ждать.

— Не буду, моя девочка. Только не тебя.

* * *

Зверь рвался. Метался из стороны в сторону, ожесточённо рыча и гневно сверкая глазами. У него они по-прежнему синие. Унизительное напоминание. Нам хотелось бы, чтобы они почернели, побелели, покраснели. Нам хотелось бы изменить разрез глаз, форму ушей, рост и цвет кожи. Нам хотелось бы содрать с себя это лицо. Оно раздражает нас. Мы его ненавидим. Ненавидим, потому что оно принадлежит ЕМУ. Николасу Мокану. Тому, кого убили в нас, и теперь вонь его разлагавшегося тела впиталась в наши. Зачем он вообще нужен был? Слабый, жестокий, вечно обозлённый… влюблённый ублюдок, не имевший ничего, кроме больной одержимости своей ослепительной потаскушкой.

* * *

Бумага быстро горит.

— Очень быстро, — сокрушённо соглашается моя Смерть. Я уже давно перестал удивляться тому, с какой лёгкостью она читает мои мысли.

— Кидай ещё.

Обрываю ещё одну и бросаю в костёр, моя уродливая собеседница радостно хлопает в ладоши, не отрывая взгляда от костра. Там, на дне пугающе белых глазниц сходят с ума языки пламени, жадно слизывающие тонкий тетрадный лист.

— Хочешь, скажу, что на этом было?

Сытая она всегда любезна и услужлива.

— Нет. Какое это имеет значение, если мы сожжём их все?

— Я думала, тебе будет жалко…

Усмехаюсь. Смешная она всё-таки, несмотря на устрашающий вид.

— Зачем они мне? Записки больного придурка, не более того.

Это было её предложение, а я согласился на него без раздумий. Вообще тяжело отказывать в чём-то собственной Смерти. Но моя была настолько чуткой, что всегда просила лишь о тех вещах, которые приносили наслаждение нам обоим. Ну помимо кормления, конечно.

— Избавляемся от ненужного груза.

Её голос становится сиплым, она закатывает глаза от удовольствия. Питается новым всплеском моей боли. Странно. Мне казалось, сжигать дневник этого полудурка будет гораздо легче.

— С тобой я совсем скоро растолстею, Морт.

Голос дрожит, её тело содрогается в конвульсиях удовольствия.

Окинул ироничным взглядом костлявое тельце.

— Ты слишком критична к себе, детка.

Напоследок она впивается окровавленным ртом в мои губы, прокусывая их остро заточенными кончиками клыков, и, испустив вздох облегчения, тает в дымке костра, оставляя меня съёжившегося на земле возле огня. Она запретила мне кинуть в него всего один лист всего с одной фразой. Крупными буквами, линии которых впиваются в сердце. Вот почему эта сука выбрала сегодня кормление из горла. Не из жалости, конечно. Это высшая степень садизма — дать мне почувствовать в полной мере, как разрезают эти слова грудную клетку, чтобы своими жадными щупальцами добраться до сердца.

«Я БУДУ ЛЮБИТЬ ТЕБЯ ВЕЧНО, МАЛЫШ».

Предложение, разрезающее острым ржавым кинжалом надвое. На две неравные части, одна из которых покрывается непробиваемой толщей льда, а вторая, пока ещё большая, продолжает живьём гореть в огне.

«Я БУДУ ЛЮБИТЬ ТЕБЯ ВЕЧНО, МАЛЫШ».

Не будешь. Мы не позволим.

ГЛАВА 16. Николас, Самуил

Это было похоже на сброс бомбы в мирное время. Когда пасмурное, но притихшее, словно перед бурей небо, вдруг прорвал гул самолётов. И ты стоишь, задрав голову и заворожённо глядя на них, на то, как нацеливаются они, подобно хищным орлам, на твой дом, на твоих людей, на твое тело… и уже в следующее мгновение смертоносные бомбы обрушиваются вниз, погребая под собой, разрушая твой привычный мир.

Моими бомбами стал её зов. Её громкие крики, разорвавшиеся в сознании.

«Ник… Ниииик… Ник».

Я знал, как выглядит моя смерть. Теперь я знал ещё, как она звучит. И значение имело не мое имя… а её голос.

Ошарашенный, побледневший, с осатанело забившимся сердцем я окоченел, не в силах сдвинуться и ответить… не в силах и не желая. Но только после того, как задушил вспыхнувшее желание кинуться к ней, найти, где бы она ни была. Столько боли в этом призыве. Столько страха… Столько отчаяния, что я бросаюсь вниз, материализуясь у подножия горы. Асфентус… она всё ещё там. Порывом ветра броситься к его границе и вдруг застыть, очнувшись. Разозлившись на себя. Какого грёбаного дьявола, Морт?!

Вцепиться пальцами в ближайшее дерево, чувствуя, как вздуваются вены на руках от напряжения. Ощущая холодный пот, заструившийся по позвоночнику. Глубокими выдохами. Закрыв глаза. Стараясь успокоиться… и рыча на самого себя за желание вновь сорваться вперёд. Потому что она не замолкает. Потому что эта стерва продолжает меня звать. Огонь в груди разгорается всё сильнее, кромка льда начинает таять, обжигая шипящими каплями плоть.

Сукаааа! Сильнее вонзаться когтями, оставляя глубокие следы на стволе. Сглатывая чувство тошноты от появившейся вони предательства. Теперь она сопровождает все мысли о Марианне.

Крики замолкают. Тиски, сжимающие виски, облегчают нажим, и я прислоняюсь лбом к дереву. Такое прохладное. Сочетается с холодом, снова распространяющимся внутри меня.

Пока в голове не раздаётся взволнованный голос Сэма… её сына.

«Ответь на призыв, Мокану. Роды начались.»

Чертыхнулся, оттолкнувшись от сосны. Рано. Оставалось ещё около двух недель. Закрыл глаза, когда откуда-то из-под моей кожи раздался рык:

— Ей тяжело и плохо… и только поэтому она позвала тебя. Все эти недели ни одного слова… Ни одного обращения. Наглядная демонстрация истинного отношения к тебе.

Я знаю. Я всё знаю. Можешь не напоминать. Но сейчас в ней моя дочь. Вспомни тепло, к которому ты сам тянулся. Представь, что его не будет больше никогда.

— Мы его сломаем с тобой. Мы его заморозим и разобьём на осколки льда. Мы не умеем по-другому, Морт.

Мы будем очень стараться. Оно любит нас. Ты же тоже почувствовал это? Оно единственное любит нас. Мы не позволим ему угаснуть.

И снова Сэм… мать вашу, как же сложно слышать его голос и понимать — НЕ МОЁ! Дьявол тебя раздери, Марианна, на куски мяса, сука-а-а, не моё!

«Быстрее, отец! Отзовись, черт тебя побери! Мама не может родить. Не может родить твою дочь!»

* * *

Сэм был уверен, что отец появится. Кем бы ни называли Мокану, какие бы проклятия ни посылали на его голову, как бы часто от него ни отрекались, и что бы сам Сэм ни говорил сестре и всем остальным, он твёрдо всегда знал, что Ник был постоянен в одном: ради своей семьи он был способен на всё. Ради брата и близких он мог убить любого демона, рискуя жизнью. Ради своих детей — вырезать к херам собачьим весь мир… а ради Марианны — убить себя самого.

Что будет, если угроза будет висеть сразу над ребенком и женой? Сэм усмехнулся: Ник Мокану разорвёт собственное сердце, разделит надвое и заставит вшить его каждой из них. И именно эта уверенность в отце всё ещё сдерживала Сэма от мыслей об убийстве родителя за всё то зло, что он причинил вольно или невольно всем им.

Сзади раздался очередной крик, и Рино трясущимися руками крутанул руль, направляясь к дороге, ведущей к выезду из Асфентуса. Резко повернулся назад, округлившимися глазами глядя на извивающуюся на руках у парня Марианну.

— Всё нормально, Рино. Всё нормально.

Вот только ни хрена не было нормально. Сэм лгал. Отец на их зов молчал, и сын на мгновение даже остолбенел от мысли, что тот не просто так игнорирует их… всё это время не просто так отец не пытался выйти на связь с ними. Что если… Нет! Мать вашу — НЕТ! Он не хотел думать, что Мокану мёртв. Он бы не справился с этим всем дерьмом в одиночку. И речь шла не только о рожавшей матери.

Хотя прямо сейчас он чувствовал, как морозит спину. Он знал — то пятно со стены переместилось на сиденье машины и теперь наблюдало за ними оттуда, потихоньку вытягивая жизнь из женщины. Сэм инстинктивно сутулился, поворачиваясь то одной, то другой стороной, стараясь скрыть мучившуюся Марианну от бестелесного монстра, но ощущение, что все его усилия были тщетными, вцепилось в горло, не давая сделать и вдоха.

Она продолжала бредить. Вдруг открывала глаза, и на перекошенном от страданий лице появлялась улыбка облегчения. Он склонял голову к ней, чтобы услышать, как одними губами она шепчет, подняв тоненькую руку к его лицу и поглаживая скулы:

— Нииик… ты пришёл. Ты услышал.

Схватка, и она кричит так, что покрывается трещинами лобовое стекло, а носферату-полукровка, прозванный за жестокость Смерть, невольно вжимает голову в плечи.

— Теперь всё будет хорошо, правда, любимый?

Сколько надежды в этих словах, и Сэм молча кивает, боясь разрушить её иллюзию голосом. Голосом не своего отца, которого она так жаждала увидеть.

И в тот же момент на лице матери проявляется разочарованное узнавание, и она, с распахнутыми от ужаса глазами, вертит головой в поисках Ника.

— Где он? Он был здесь… Сэмиии… он же был здесь…

И сына накрывает. Он уже не сдерживается, готовый унизиться, готовый броситься в ноги этому бесчувственному ублюдку, замораживающему его своим молчанием. Готовый на что угодно ради неё. Ради них обеих.

«Отец… прошу. Они обе умрут. Ей не справиться без тебя… Умоляю, Ник. Отзовись… ты же не хочешь её смерти… она умирает. У меня на руках, дьявол тебя побери!»

И его голос. Голос, который сродни благословению небес, потому что Сэм понимает — отец не сдержался. Какова бы ни была причина его молчания, он ответил, а значит, придёт.

«Тогда помоги ей сам… Сэм. Ты же сильный. Что значит для такого, как ты, напоить своей энергией мать?»

«Я пытался… пытался, понимаешь? Ребенок. Он убивает её… и умирает сам, отец. Твоя дочь. Она умирает прямо сейчас. Отец!»

Молчание. Секунды. Драгоценное время. Автомобиль с рёвом вырывается из стен Асфентуса, и Рино бросает вопросительный взгляд через зеркало на молодого Мокану. Если бы тот видел, если бы он понимал, насколько похож на своего отца. Рино самому, как и Марианне, периодически казалось, что позади сидит сам Князь, а не его несовершеннолетний сын.

И, наконец, Сэм облегченно выдыхает и расслабленно откидывается на сиденье, и Рино тоже понимает, что Ник придёт.

«Назови место.»

Два коротких слова. Два слова, которые в этот момент казались важнее и больше, чем «я люблю вас», чем «вы самое дорогое, что у меня есть», чем любые другие абсолютно бесполезные сейчас признания.

* * *

Он не солгал. Она умирала. Она ожесточённо боролась с резью в животе, то выгибаясь, то сжимаясь на руках у своего сына, нёсшего её к широкой кровати в одном из брошенных домов, принадлежавшем, судя по запаху, оборотням.

Пока он укладывал Марианну на кровать, успокаивая тихим шёпотом, я прошёл к одному из помещений, явно ощущая чужое присутствие в этом доме. Так и есть. Семья из трёх ликанов, испуганно взвывших, когда я распахнул дверь огромного гардероба, завешанного дорогой, но уже потрёпанной одеждой. Мародёры. Обкрадывали убежища вампиров днём, а по ночам скрывались, используя вербу для отпугивания ослабленных голодом врагов. Вполне распространённое явление тут, в нейтральной зоне, по умолчанию не принадлежавшей никакой из враждующих сторон. Схватил женщину и волоком протащил в спальню, где Сэм продолжал поглаживать мать по волосам, опустившись на колени перед кроватью, а Рино нетерпеливо ходил из стороны в сторону, явно сдерживаясь от желания закрыть уши ладонями.

— Ты, — обращаясь к ликанше, не решавшейся подняться с пола и причитавшей что-то о своём ребёнке, — ты поможешь ей разродиться, и я отпущу тебя, твоего мужа и вашего щенка целыми и невредимыми.

Волчица быстро-быстро кивает головой, начиная оглядываться и замечая остальных.

— Мне… мне нужна вода… таз… тряпки и что-нибудь… что-нибудь, чтобы вставить ей в рот, чтобы она не… не кричала так громко.

— Так достань! — прорычав ей в лицо, перекошенное от ужаса.

— Ты, — обернувшись к ощетинившемуся Рино, — помоги достать всё это!

Сэм подтолкнул Рино в спину в направлении к двери.

— Я поищу, Рино. А ты подожди на улице.

С нажимом. Зная, как реагирует ублюдок на команды. Но меня перестало всё это волновать, как только я посмотрел на Марианну. Как только увидел, как над ней склонилось бестелесное чёрное нечто. Тоненькая белая энергия воспарила по стене к этому нечто, с громким чавканьем поглощавшему его.

И волной ненависти отбросить эту тварь в толщу стены. Моя! Только мне решать, сколько ей жить и когда умереть!

В голове очень тихо раздалось насмешливое:

«Знаем мы, как ты можешь решать относительно неё, зависимый ублюдок. Лучше б ты так на порошке плотно сидел…»

Зажмуриться, сосредотачиваясь и взрываясь приказом в мыслях Марианны.

«Я здесь… Посмотри на меня, Марианна».

Она резко открывает глаза, наполненные слезами, и моё сердце… то самое… сгорающее в ледяном пламени сердце, падает в желудок, потому что я слышу её шёпот:

«Любимый… ты пришёл… Любимый…».

Обжигающей дрожью по телу, гребаными кислотными мурашками от этого ядовитого «любимый», чтобы услышать голос внутри: «Скольких, кроме тебя, она так называла, когда ей что-то было нужно? Не счесть!»

— Пришёл, Марианна. Пришёл. И ты ещё горько пожалеешь об этом.

* * *

Сэма трясло. Его знобило так, будто в его руках были высоковольтные провода. Он смотрел в окно, как отец, стоя у изножья кровати, вливал энергию в Марианну. Напряжённый, сосредоточенный, со вздувшимися на лбу и больших ладонях венами, он насыщал своей силой мать. Сэм ощутил, как его собственное плечо сжала чья-то сильная рука, и услышал хриплый низкий голос.

— Они справятся. Они всегда со всем справлялись.

Молча кивнул. Он не мог говорить. В горле пересохло, язык казался распухшим, а зубы стучали.

— Эй, парень, успокойся. Всё позади. Это же Мокану. Он поможет ей.

Сэм снова кивнул, неспособный посмотреть на двоюродного брата. Он знал, что Рино тоже едва с ума не сошёл, пока вёз их сюда. Возможно, это было жестоко — просить именно Смерть везти их к отцу, рисковать, оставив Викки и маленького сына в убежище, но он был Хозяином города и знал все дороги как свои пять пальцев.

Ник резко выдохнул, распахнув глаза, и Сэм подался к окну, стискивая зубы, чтобы не закричать. Волна страданий, ещё более сильная и ужасная, накрыла Марианну. И если её ощутил Сэм, находясь за стенами дома, то Ника она ударила прямо в солнечное сплетение. Отец согнулся и резко вскинул голову, поворачиваясь к нему и оскалившись… и только сейчас Сэм замер и ощутил, как ужас пробирается в его сердце. Глаза Ника были абсолютно белыми с голубым ободком зрачка. Он не заметил этого раньше, будучи занятый умирающей матерью.

— Дьявол… отец…

Вырвалось нечаянно, и хватка Рино на плече стала сильнее.

Что произошло с Мокану? Что должно произойти, чтобы чьи-то глаза потеряли цвет? Какие ужасы они видели? Точнее… что могло стать кошмаром для такого Зверя, как Николас Мокану?

А потом словно обухом по голове понимание ещё одной несостыковки: всё это время Ник не подошёл к Марианне. Не прикоснулся к ней. Всё это время… этот грёбаный час, что Сэм простоял на холоде, уверенный, что своим присутствием помешает отцу… помешает этим двум, между которыми всегда была связь настолько сильная, что даже их дети казались рядом с ними лишними… помешает им снова потянуться к друг другу… Но, нет. В этот раз — нет.

Всё это время Мокану не сделал и шага к матери, стоя возле её ног. Не подошёл, не провёл рукой по волосам, не коснулся лица. Он просто вливал в неё энергию. На расстоянии. Так, будто просто выполнял механическую работу. Так, будто его волновал только ребёнок. Сэм машинально перевёл взгляд на левую руку отца, которой он вцепился в перекладину кровати. И в эту же секунду дерево хрустнуло, не выдержав натиска. Почему он сдерживает себя от близости с женой?

— Что за…

«Голос Рино», — отметил краем сознания Сэм.

— Твою мааать! Влад… Зачем?

Сэм резко повернулся к брату и прикусил губу, увидев появившихся словно из ниоткуда вампиров. Много вампиров. Мужчины, женщины. Ослабленные и обозлённые, они возникали словно тени из-за силуэтов разрушенных зданий. Несколько ликанов, выглядевших гораздо лучше из-за возможности питаться и днём, и ночью. Опальные волки, некогда зажиточные хозяева лесных территорий, а теперь выступившие против своего предводителя Алексея и переметнувшиеся в лагерь Влада Воронова, обещавшего им вернуть их земли.

Сэм чертыхнулся про себя, желая прямо сейчас посмотреть в глаза деду и высказать ему всё, что он думал об этой подставе. Да, парень расценил заботу короля именно так. Несмотря на то, что умом понимал — Влад волнуется за их безопасность и не доверяет ни на йоту своему брату. Вот только он ошибся, считая, что Сэм станет просто смотреть, как уводят в плен измождённого отца. Он мог его ненавидеть, мог быть несогласен с ним в любых вопросах, мог не разговаривать с отцом годами и убивать того презрением. Но всё это касалось только его и Ника. Противостояние, в котором рано или поздно останется только один победитель. Иногда Сэм думал о том, что простил бы Нику что угодно, даже полное уничтожение расы вампиров. Что угодно, кроме слёз и боли матери.

Сэм снова уставился в окно, отворачиваясь от хищников, столпившихся за спиной. Он видел, как отец отошёл к самой стене, прислонившись к ней телом. Так, словно ему тяжело было удержаться на ногах. Ник неотрывно смотрел перед собой, не обращая внимания на периодически мелькавшую в окне ликаншу. И Сэм сильнее впился клыками в губы, понимая, что отец наблюдает за матерью.

Наблюдает, но даже не думает приблизиться к женщине, только что подарившей ему ещё одну дочь. Впрочем, парню пришлось одёрнуть себя мысленно: на этот раз трудно сказать, кто кому подарил этого ребенка, чей неожиданный и такой долгожданный крик заставил остановиться, как вкопанных, вампиров позади него.

Всё же для их расы рождение ребенка всегда оставалось самым настоящим чудом, и Сэм услышал приглушённые удивлённые возгласы и почувствовал, как заструилось в воздухе их сомнение: ворваться ли в дом прямо сейчас или подождать, пока всё закончится.

В этот момент Ник медленно, будто ему тяжело давалось даже это простое действие, повернул лицо к старшему сыну, и в обесцвеченных глазах вспыхнула такая вселенская боль, что Сэму пришлось вонзиться ногтями в собственное запястье, чтобы не закричать.

Николас исчез с поля зрения, и Сэм встал возле входной двери, готовый защитить отца ценой собственной жизни, если понадобится. Влад, Изгой, Габриэль, Крис, Фэй… Они все там рехнулись, решив, что Сэм позволит кому бы то ни было причинить вред своему отцу.

Рядом сквозь сжатые зубы, не стесняясь в выражениях, громко матерился Рино, стараясь отогнать назад народ, видевший в том, кто должен был появиться перед ними, своего злейшего врага. Почему-то Сэм был уверен — отец не станет телепортироваться изнутри. И не только потому что отдал всю энергию матери, но и потому что… просто потому что он был Николасом Мокану и не мог отказать себе даже в такую минуту в удовольствии подразнить никчёмных тварей, вообразивших, что смогут справиться с вершителем, даже истощённым.

Он развернулся лицом к вампирам. Его уверенный спокойный голос заставил их недовольно зарычать и ощетиниться, но ему было наплевать, даже если эти жалкие пародии на бессмертных кинулись бы на него. Благодарный взгляд на брата, вставшего рядом с ним и демонстративно раскрывшего ладонь с выпущенными когтями.

— Сейчас из этого дома выйдет мой отец — Николас Мокану. Нейтрал и вершитель. Вы можете ненавидеть его имя. Вы можете мечтать о его смерти или о награде, которую вам обещали за неё. Мне плевать. Я говорю вам всем и каждому: мой отец покинет этот дом целым и невредимым, покинет в любом направлении, которое выберет сам, — гул неодобрения, громкие проклятья и лязганье орудием, — Повторяю: ни один из вас не сделает даже попытки приблизиться к нему. Иначе я, Самуил Мокану, чьи регалии каждый из вас знает наизусть, гарантирую, что на этом месте будет устроена ваша общая братская могила. Нами, — он выразительно посмотрел на Рино и, дождавшись кивка от носферату, продолжил, — или теми, кто придёт мстить за нас.

И в этот момент дверь распахнулась, и из неё вышел Ник с маленьким свёртком в руках. Хотел пройти мимо, но Сэм удержал его за локоть, широко распахнув глаза, когда тот резко отдёрнул руку. Настолько быстро, будто ему было противно это прикосновение. Чёрт… Значит, вот что испытывал этот сукин сын каждый раз, когда-то же самое проделывал с ним Сэм? Парень тряхнул головой, избавляясь от ненужных сейчас мыслей, и хрипло спросил, глядя на крошечную тонкую ручку, выглядывавшую из куска ткани.

— Мама… как мама?

Ник лишь посмотрел на него пугающе белыми глазами, которые на мгновение, на короткое мгновение вспыхнули голубым, когда из свёртка раздалось попискивание.

Сэм сдержал всхлип, рвавшийся из горла.

— Отец… отец просто скажи, как мама?

Он вдруг понял, что до дрожи боится зайти внутрь. Увидев, как Ник выносит младенца, он панически испугался войти в дом и понять, что тому просто не с кем было оставить ребенка.

Ник скривился, закрыв глаза и тут же открывая их, и хрипло, но тихо отчеканил:

— Больше никогда не называй меня отцом.

И пока Сэм пытался не подавиться этой фразой, вогнавшей его в ступор, Ник с такой всепоглощающей нежностью посмотрел на девочку в руках, замерев на долгие секунды. Так, будто прощался с ней мысленно. И Самуил затаил дыхание, так же, как и Рино позади него, когда активно шевелившийся ребенок, вдруг замолк и спокойно закрыл глаза, словно на самом деле вступил в диалог с Мокану.

А через несколько секунд по телу Ника прошла судорога, и он поспешно передал ребенка старшему сыну, чтобы, стиснув зубы, глубоко вдохнуть. И ещё раз. И ещё. Уронил голову вниз так, словно вмиг она стала невыносимо тяжёлой… а когда вскинул её и посмотрел прямо на ожидавших его бессмертных, сбившихся в кучку, на его лице медленно расплылась улыбка, настолько безумная, что Сэм невольно прижал сестру к груди. Отец огляделся вокруг и, словно, не замечая никого… бесследно растворился в воздухе вместе со своей жуткой улыбкой.

ГЛАВА 17. Курд. Сэм. Николас

Курд слушал равномерный голос своего осведомителя, доносившийся настолько тихо, что Главе приходилось напрягать слух, чтобы понять каждое слово. Он так и представил, как тот стоит в каком-нибудь полуразрушенном здании, прикрывая трубку рукой и нервно озираясь по сторонам, чтобы не быть пойманным кем-то из Львов, и передает информацию. Или, возможно, парень звонил прямо из подземки, где, как установил отряд Морта, пряталась королевская семья и иже с ними. В таком случае мужчина очень сильно рисковал, собственной жизнью — никак не меньше, учитывая, что Воронов и компания не прощали предателей. Но Курда, если уж быть откровенными, совершенно не заботила судьба засланного казачка. Если его вообще могла беспокоить чужая жизнь, конечно.

Глава ждал обновления по одним очень важным сведениям и сейчас яростно сверкал глазами и стискивал пальцами край стола, услышав именно нужную информацию. Бывший король всё же решил подстраховаться и подстраховаться нехило, судя по тому, что ему сейчас сообщали. Ублюдку каким-то образом удалось связаться с членами Великого Собрания Нейтралов и предложить сделку, которую эти убогие, наверняка, захотят заключить. Конечно, Курд мог завернуть любое решение Собрания, будучи его Главой и наложив вето, но всегда существовала вероятность обращения тех напрямую к Высшим, хотя Курд и сомневался, что у них достаточно стальные яйца для того, чтобы сделать нечто подобное.

В любом случае, сундук с артефактами, уведенный шесть лет назад из-под носа самого Главы, мог стать неплохой возможностью в очередной раз очернить имя Курда перед Высшими. И это значило, что Глава должен первым его заполучить, в чём ему обещал помочь тот самый шпион.

Курд отрешенно уставился на трубку телефона, думая о том, что мог бы поручить добычу сундука отряду своего лучшего вершителя. Мог бы. Если бы не одно «но». Глава сомневался в том, что хочет предоставить Морту возможность заполучить такой козырь. Возможно, тот и съехал окончательно с катушек после игр Курда с его сознанием, но идиотом он точно не был. В чём убеждался Курд, слушая его чёткие и такие верные команды членам своего отряда. К слову, сейчас Морт управлял едва ли не половиной стражей Нейтралитета. А пока единственное, что успокаивало Курда — это понимание: Морту на хрен не сдалась ни власть в Нейтралитете, ни кресло Главы. Подонок просто выполнял свою работу, с какой-то фанатичной преданностью выискивая норы, в которые забились его бывшие соратники, и беспощадно уничтожая один за другим этих трусов. Словно шёл к какой-то определённой цели, решив для себя, что после её достижения отправится к Дьяволу из этого мира. В принципе, Курда такой расклад более чем устраивал.

И глядя порой на то, как уверенно тот прочерчивает длинным пальцем на карте своим солдатам возможное местонахождение опальной аристократии Братства, изредка вскидывая голову и твёрдым голосом раздавая приказы, Курд старался подавить в себе воспоминания о другом Морте, увиденном им буквально накануне или несколькими днями раньше. О мужчине, бросавшемся одним плечом на стены своей кельи с таким очевидным упорством, будто он пытался выбраться через запертую наглухо дверь.

Он старался не слышать пробивавшиеся сквозь монотонный ровный голос вершителя подобно отдалённому эху воспоминаний громкие крики, которыми тот сопровождал каждый свой бросок на стену. Проклятия подонка, сыпавшиеся из его окровавленного рта… Курду до сих пор казалось, будто Морт тогда долго кусал собственные губы и язык, не позволяя себе сорваться, закричать. И всё равно каждый раз проигрывал себе же.

Самое интересное, бывший князь, от которого просто за версту несло мощью, невиданной силой, присущей только лучшим из расы, даже не заметил во время своего пробудившегося безумия Главу, в оцепенении стоявшего в узком дверном проёме.

Курд рвано выдохнул, когда в его мозгу ярким отсветом вспыхнуло воспоминание, как в какой-то момент псих резко обернулся и, склонив голову и прищурив белёсые глаза, посмотрел прямо на Курда, но тот мог поклясться собственным креслом, что Морт его не видел. Потому что в бесцветном взгляде не отразилось ни узнавания, ни сожаления, что его застали за подобным занятием, ни злости, ни ненависти.

НИЧЕГО.

И Курда ещё никогда не настораживало это слово, как в тот вечер, когда он увидел, как оно может выглядеть в чужих глазах. В конце концов, манипуляции с мозгом Мокану не могли пройти бесследно, но такого результата Курд точно не ожидал. И он не был настолько глуп, чтобы радоваться наступившему безумию своего подчинённого, оно означало, что теперь Мортом управляло нечто другое. Снова не Думитру, чёрт бы подрал этого смазливого недоноска!

Неожиданно перед глазами очередным флэшбэком возник взгляд, который поймал Глава буквально час назад, решив оставить кабинет Морта. Взгляд Лизарда. Курд не сразу понял, что его насторожило. Уже анализируя по дороге в свою комнату увиденное, он вдруг остановился и сжал кулаки, когда осознание обрушилось на него: нейтрал с предельно допустимым вниманием слушал каждое слово Морта, как и остальные находившиеся в кабинете стражи, а потом посмотрел на Главу с настолько откровенным вопросом в глазах, будто ему было ясно, кто на самом деле обладал властью в тот момент в том самом помещении, и он удивился праву, законному, мать его, праву Главы находиться там во время обсуждения следующей операции.

Курд закрыл глаза, зарываясь щупальцами собственного сознания в свои же воспоминания, в те, которые лежат далеко в глубине. В те, которые автоматически сохраняются мозгом, и, если не попытаться сканировать их, так и остаются зарытыми под грузом воспоминаний поверхностных.

Он глубоко вдохнул, остановившись посреди огромной залы, впитавшей в себя запахи горных пород, которым были выложены стены мрачного замка. Откинув голову назад, он продирался сквозь дебри брошенных фраз, произнесённых сотнями различных голосов, сквозь застывшие, словно замороженные, кадры в своей памяти… и тихо, сквозь зубы выругался, даже сейчас, охваченный гневом, не решаясь показать свою эмоциональность.

Мерзавец был прав… Курд терял свою власть. Медленно, но верно терял её, и он видел, как это происходило. Сейчас, стоя с закрытыми глазами, он выуживал из недр своего головного мозга доказательства слов Морта.

Первый взгляд в клетке с хищниками всегда достаётся самому свирепому и самому опасному из них. Это естественное поведение жертвы или менее слабого животного. И Курд явно видел, как, заходя в кабинет, где находились они вдвоём, нейтралы сначала смотрели на Морта и только потом обращали свои лица к Главе. К своему непосредственному начальству!

Курд катастрофически быстро для того, кто тысячелетия правил Нейтралитетом, терял власть и сейчас даже понятия не имел, как предотвратить это. Хотя, конечно, никакой тайны в этом не было. Всего два слова. Смерть Морта. Показательная смерть Морта. Но только после того, как тот выполнит свою задачу. В таком случае она будет даже более наглядна и полезна для всех этих недоносков, метавшихся между двумя свирепыми головами одного зверя. Для себя Курд уже решил: чем бы ни обернулись итоги войн: негласной, за власть, и той, что вели сейчас нейтралы против Черных львов, он не оставит в живых ни одного потенциального предателя.

* * *

Очередной приступ тошноты накрыл молодого мужчину неподалёку от здания храма. По крайней мере, он предполагал, что тот находится где-то совсем рядом, учитывая, сколько времени они брели под землёй. Он резко остановился, опустив голову вниз и стараясь сделать глубокий вдох, но тут же поперхнулся тяжёлым запахом тлена, пропитавшим даже почву.

«Дьявол!»

Одними губами, медленно выдыхая этот смрад из легких. Казалось, он чувствовал, как изо рта вырываются ядовитые пары серы. Сейчас он бы не удивился, узнав, что его легкие прожжены ими дотла. Более того, это объяснило бы, почему так больно и до жути неприятно дышать.

— Мокану, — тихий шёпот за спиной, но здесь, под землёй, он вдруг показался слишком громким, — Мокану, ты опять? Пей, — бесцеремонный толчок по руке, и перед глазами появилась открытая бутылка с водой, — отхлебни, а не то опять блевать будешь.

— Вы тоже блюёте каждые пять сотен метров, идиот, — он процедил это сквозь зубы, часто дыша ртом. Главное сейчас — не «словить» запах палёной плоти, расползавшийся на поверхности над их головами. Да, относительно приятный бонус к вони, которая окружала их сейчас.

— Только нас рвёт хотя бы кровью и водой, а тебя, долбаный чистюля, скоро кишками собственными рвать будет.

Вик, не дожидаясь ответа, придвинулся плотнее к Сэму и ткнул бутылкой прямо в лицо другу.

— Давай, чёрт тебя подери, Мокану. Хлебай, или мы все здесь подохнем без тебя.

Голос Уилла. Именно этот парень замыкал процессию, но только он знал, как воздействовать на Сэма, чтобы тот не послал их всех открыто к такой-то матери. Надавить на его единственное слабое место — благородство. Да, Сэм только недавно понял, что эта черта характера, скорее, недостаток, чем достоинство. Спасибо отцу.

Рука инстинктивно потянулась к горлышку бутылки, но как представил, что из неё пил едва ли не весь отряд, оттолкнул её на хрен и сложился пополам, исторгая из желудка последние остатки воды.

— Твою маааать…

Дружный выдох сзади, и Сэм ощутил явное желание ребят хорошенько врезать своему предводителю.

— Харе, парни. Давайте вперёд! Время теряем.

Снова Уилл.

— Я поведу, — удалось выдавить из себя еле слышно, — минуту передохните!

Грёбаная тошнота. Накатывает волна за волной. Словно вонючее, поросшее огромными, цепляющимися за тело скользкими, отвратительно воняющими водорослями море, она набрасывается ожесточённо, накрывает с головой, отходя на считанные секунды, чтобы обрушиться с новой силой.

Что успокаивало — подобное ощущал не только Самуил. Парни по очереди то и дело припадали к земле, издавая характерные ритмичные звуки рвоты.

Вылазка за единственным оружием, способным уничтожить нейтралов, взамен уничтоженной нейтралами партии, операция, которая и так была довольно опасной, всё более усложнялась.

— Пошли!

Скомандовал достаточно громко, чтобы Роб от неожиданности вскочил с земли и ударился головой о твёрдый слой почвы над головой. Тут же сбоку от парня раздались шутки и смех, и Сэм на секунду заворожённо засмотрелся на белозубые улыбки своих соратников. Роб смачно выругался, а Вик передразнил его писклявым голосом, отчего хохот ребят стал ещё громче, и Сэму вдруг на мгновение захотелось зажмуриться и открыть глаза, находясь уже далеко от этого долбаного Асфентуса, пылавшего сейчас словно факел при свете дня. В колледже или в одном из их излюбленных баров, где самой большой проблемой казался выбор девушки, которую следовало трахнуть.

Какие же они все ещё дети. Никому из них нет даже девятнадцати лет. Сэм не обманывался насчёт их возраста, он точно знал все биометрические данные своих ребят: так как в свое время сам обратил их. Бывшие пациенты онкологического отделения Лондонской больницы… Пациенты, которым врачи уже практически вынесли смертный приговор. Это была своеобразная акция добра, выдуманная его сестрой после посещения ими во время урока лечебного учреждения. Сэм был против, памятуя о законе, принятом ещё дедом, и представляя себе реакцию короля, когда тот узнает о произошедшем. Но на этом свете практически не было вещей, в которых он мог отказать Камилле, и та нагло пользовалась его любовью к себе. Он спас их тогда. Спас, чтобы сейчас вести на верную смерть.

Влад потом рвал и метал. Говорил о том, что не может требовать соблюдения законов Братства от других своих подданных, если члены его семьи не выполняют их. И Сэм понимал его реакцию. Иногда Сэму казалось, что его проблема именно в этом — в том, что он понимает мотивы поведения всех и вся. Ну, конечно, за исключением таковых у родного отца. Тот оставался загадкой даже для своего сына-чанкра.

Вот и сейчас Самуил не обвинял Влада в отсутствии. Сэм ударил рукоятью меча по земляной стене, в которую едва не уткнулся носом. Расчищал дорогу и вспоминал побледневшее лицо матери, вцепившейся в его руку исхудавшими от голода пальцами. Впервые Самуил пожалел, что не родился слепым, только бы не видеть ту печаль, которая затянула глаза Марианны. Оказывается, печаль и дикая тоска имеют свойство делать цвет глаз блеклым, каким-то тусклым. Будто мрачные облака тушат яркий свет солнечных лучей.

— Я должна пойти туда… ты не понимаешь, Сэми…

— Ты должна оставаться здесь, мама, — поначалу он говорил мягко. Ему казалось кощунственным быть с ней грубым сейчас, после тяжёлых родов.

— К нему, — она не слышит его, и парня выворачивает, память возвращает его в тот автомобиль, где она в бреду игнорирует его слова, принимая за Николаса, — мне нужно увидеть его. Поговорить с ним. Во всем этом сумасшествии что-то не так.

— Ты не можешь пойти, мама. Там опасно. Рядом с ним опасно. Нейтралы везде. Они готовят полномасштабную операцию по уничтожению. И ты прекрасно знаешь, кого они хотят уничтожить — НАС! По его приказу! Понимаешь?

— Нет, — она мотает головой и сглатывает слюну. Истощавшая, обессиленная. Ей нужно питаться. Много и часто. Питаться, чтобы восстановиться. У неё серьёзные проблемы с регенерацией, она стала не сильнее обычного человека. Но ей плевать. В её глазах отблески сумасшествия. Сэм вздрагивает. Здесь, под землёй, он словно наяву видит, как мечется взгляд его матери. От него к двери, снова к нему и к колыбели с новорождённой малышкой. Какую защиту может она обеспечить этому ребенку?

Это вина Сэма. Он не смог добыть ей нужное количество еды. Не смог, потому что её не было. Как бы далеко он ни заходит в своей охоте на всё живое. Но он никогда не признавал для себя оправданий.

— Я должна увидеть твоего отца… Он думает, его все предали. Он один, — Марианна впивается сильнее в запястье сына, ловит его взгляд своим, обезумевшим, — он думает, что он один. Но я верю ему. И ты должен. Он твой отец. Мы должны быть с ним! Должны дать ему знать, что мы с ним.

— Я? — Сэм не сдерживается, отталкивает от себя руки матери и тут же обхватывает тонкие ладони своими пальцами.

— Я ничего ему не должен! И ты тоже…

— Я его жена!

— Ты — мать! Мамаааа! Приди в себя! Ты нужна, да! Но не ему! Ты НУЖНА своим детям. Ярославу, Камилле, малышке. Мне нужна! Мне! Ты нам должна, понимаешь? Я уйду, и кто будет смотреть за ними? Кто обеспечит их безопасность? Я не доверяю никому, кроме тебя! А ты стала слабее человека. ОН сделал тебя слабой. Голод, который обеспечил ОН! Мой отец!

— Влад…

— Очнись, мама! Вынырни из своего мира грёз, в котором только ты и Николас. Влад ушёл. Забрал женщин, детей и ушёл. Изгой сейчас прорывается к восточной границе Асфенуса, Артур к западной, а Габ к южной. Я должен идти на север, чтобы добыть оружие. Это большая удача и заслуга Смерти, что поставщик не послал нас к чёрту и согласился рискнуть ещё раз! Они сжигают город, мама. Сначала наземный, но скоро доберутся и до нас. Он устроил Ад… грёбаный Ад, не думая о том, что в этом пекле сгорят заживо его дети. ЕГО! ДЕТИ!

— Они оставили его…, — Сэм застонал. Мать словно не слышит его, — они снова встали против него, снова оставили одного сражаться с врагами. Так уже было… ты не понимаешь, так уже было. А я помню…

— Он и есть враг, мама! — парень с силой встряхнул женщину, схватив за худые плечи.

— Но это подло… Влад его предал.

— Влад спасает нашу семью! Он не может рисковать своими детьми, своими внуками ради призрачной надежды на благосклонность вершителя.

— Его брата…

— Обезумевшего и кровожадного! Чего ты ждёшь от своего отца? Чтобы он бросил к ногам нейтралов трупы сына, дочери и своей жены? Фэй или Дианы? У каждого из нас есть выбор…

— У Ника его не было! — она снова мотает головой, отстраняясь от Сэма, — Нику его не оставили! — кричит, отходя на шаг назад, — Он нейтрал!

— Был! И он сделал его шесть лет назад! А сейчас он расплачивается за этот выбор. А мы… каждый из нас делает свой. Теперь настало наше время. И я прошу тебя, мама, — Сэм рывком притянул мать к себе, прижимая её голову к своей груди и гладя по растрёпанным волосам, — шагая за ним в этот Ад, думай о том, кого ты тянешь туда за собой.

— Я иду туда за ним одна.

— Нет, мама, — Сэм внутренне сжался, готовясь нанести жестокий удар, — ты тянешь туда нас всех. Наши жизни в обмен на твою веру в Николаса Мокану. Влад не согласился платить такую цену. Именно поэтому и исчез вместе с самыми дорогими людьми. И я бы разочаровался в нём, поступи он иначе. А я… я тоже не готов к этому. И я тоже не отдам никого из тех, кто мне дорог, ради твоей веры в того, кто сказал мне больше не называть его отцом.

Сзади громко чертыхнулись. Велес. Придурок настоял на том, чтобы идти с ними, несмотря на не до конца зажившие раны. В условиях голода ликаны, как и вампиры, регенерировали медленно. Но парень даже и слышать не хотел о том, чтобы сбежать вместе с матерью и дедом. Как Кристина его ни уговаривала, как ни просила Сэма образумить кузена. Вот только чёрта с два этого упёртого полукровку можно было в чём-либо убедить. Он обещал Сэму перегрызть весь его небольшой отряд в грядущее полнолуние и тем самым не оставить тому иного выбора, кроме как отправиться за оружием вдвоём с братом. И Сэм согласился. Впрочем, разве он рассчитывал на другой результат? Только не с Константином.

— Что, придурок, — елейным голоском, ухмыльнувшись, когда услышал, как тот стискивает от злости зубы, — как твои раны? Спёртый воздух подземки — самое то для заживления, говорят.

— Заткнись! — процедил сквозь челюсти.

— Да-да, — издевательски протянул Рино, шедший прямо за ликаном, — наш Асфентус славится не только прекрасными экзотическими тва… эээм жителями, населяющими город, не только живописной архитектурой, но и леченым воздухом. А какие тут маршруты для длительных пеших прогулок…

Скрип зубов за спиной прозвучал гораздо сильнее.

— Помню, наш лечащий врач именно это и говорил: парни, чтобы выздороветь, вам нужно подышать парами дерьма, и ваш недуг как рукой снимет, — Роб закончил и тут же ойкнул, а потом тихо зарычал. Тоже тот ещё идиот, идти перед ликаном и издеваться над ним настолько нагло — тут либо стальные яйца нужны, либо отсутствие мозгов… ну или иметь такую привилегию, как быть братом Велеса. Во всех остальных случаях Черногоров не терпел шуток над собой.

— Когда ваш хренов симпозиум подойдёт к концу, дайте мне знать… ублюдки.

Сэм остановился, как вкопанный, почуяв явный запах гари. Резкий поворот головы назад, чтобы встретиться с расширившимися от ужаса глазами Вика.

— Огонь… мать его.

Рино шумно принюхивался к воздуху, сверкая в кромешной тьме разноцветными глазами.

— С обеих сторон, — безжизненным голосом добавил Велес, и Сэм ощутил, как поползли по спине щупальца страха. Возвращается такой знакомый холод разочарования в самом себе.

Они не успели. Не успели выйти к канализации и оттуда выбраться наверх, там, где должен был их ждать человек Артура с новой партией голубого хрусталя взамен отбитому нейтралами. Он не успел вывести их.

А потом начался кошмар. Сзади, спереди и над головой раздавались тихие хлопки, словно кто-то бросал взрывчатые устройства, и расползался мерзкий запах серы. Сэм резко вскинул голову кверху, когда оттуда начали доноситься истошные крики и звуки борьбы.

— Бежим!

Скомандовал Смерть, и Сэм побежал. Не обращая внимания на очередную волну тошноты, которая скручивалась в желудке с чувством дикого страха. Это он настоял на этой вылазке. Он согласился вести этих парней за собой, отказавшись от предложения Рино позволить им бежать вместе с королём. Они не захотели, и он уважал их выбор. Долбаный выбор, который вёл их сейчас прямиком в Ад.

В нос забивались кусочки земли вместе с вонью зажигательных смесей. Верба. Маааать их! Твари использовали вербу при их изготовлении своих гранат, зная, что это ещё больше ослабит вампиров.

* * *

Сэм не помнил, как долго они бежали. Он не помнил, как им удалось выбраться на поверхность и проползти ещё несколько метров перед тем, как наткнуться на чёрные подошвы сапог нейтралов, безучастно смотревших на них. Высокие крепкие мужчины в черных плащах, державшие за спиной руки, не сделали даже шага, чтобы приблизиться к ним, они спокойно ожидали, пока добыча сама попадёт в их руки. Лишь изредка переглядывались между собой, и Сэм знал, что в этот момент твари общались друг с другом. Особенно когда один из них всё же склонился к Самуилу и, приподняв его лицо за подбородок, бросил долгий и тяжёлый взгляд в сторону одного из карателей, как понял Сэм, начальника отряда.

Последней его мыслью перед забвением стало короткое «Опознали», и значит, совсем скоро он увидится с отцом.

* * *

Я смотрел на документы, лежавшие на столе, вслушиваясь в звук дыхания эксперта. Неровное, срывается на частые выдохи. Волнуется, сильнее сцепил пальцы рук и вонзается ногтем большого пальца левой руки в фалангу большого пальца правой.

— И что это может значить?

— Неизвестно, — едва не заикается. Даааа… определенно от работников лаборатории Нейтралитета не требуют сохранять хладнокровие ценой собственной жизни, — но… но мы будем дальше продолжать наши исследования.

— Как много времени на это потребуется?

— Мы думаем, пару недель точно.

— Шесть дней. Не больше!

Молчание. Тяжёлое. Собирается с мыслями.

— Хорошо. Мы постара… мы дадим вам результаты исследований через шесть дней максимум.

Мужчина порывисто встаёт и, дождавшись короткого кивка головой, собирает трясущимися руками результаты анализов со стола.

Тихий хлопок двери известил о том, что я остался один в кабинете. Что ж… недавно проведённая операция по зачистке некоторых объектов недвижимости, принадлежавших нынешнему королю Братства Курту-Вольфгангу фон Рихтеру, занятому пока удержанием трона и забросившему свои поместья в других странах, дали совершенно неожиданные результаты.

Я предпочитал называть его Вольфгангом либо же по фамилии, его первое имя вызывало при каждой встрече чёткое желание приложить подонка мордой о стол.

«Морт».

Тихий призыв. Лизард. Аккуратно касается издалека мыслей своего начальника, словно тихо костяшками пальцев стучит по ту сторону двери кабинета.

«Говори».

«Мы поймали Самуила Мокану и Хозяина Асфентуса».

Можно подумать, были сомнения на этот счёт после того, как я приказал вам сжечь к чертям весь город.

«Морт… и не только их…»

Молчание. Такое же тяжёлое, как и недавно с экспертом, но Лизард не волнуется. Он абсолютно спокоен. Он предоставляет мне право не слышать то, что было очевидным.

«Веди их к храму».

* * *

Сэм не думал, что когда-нибудь испытает это чувство по отношению к родной матери, но сейчас он ощутил его с такой ясностью, что в груди стало физически больно. Ненависть. Короткой, едва уловимой вспышкой. Появилась и тут же исчезла, истлела бесследно… но всё же ударом такой силы, что на мгновение стало трудно дышать. Она стояла перед ним, такая маленькая, такая хрупкая, в платье с оборванным подолом, сжимающая себя за плечи, глядя куда-то перед собой. И Сэм знал, на кого она смотрит. На кого она вообще может так смотреть. Вот с этой отчаянной тоской и одержимой любовью, которой, казалось, светились не только её глаза, но и кожа. Впервые за последнее время он снова видел перед собой прежнюю Марианну Мокану. Да, разбитую, да, растоптанную. Но не сломленную. Не уничтоженную. Словно тот, на кого она смотрела с этой вселенской болью, возрождал её из пепла, в который сам же и превратил, словно он и только он давал ей силы. Сэм усмехнулся этой непрошеной мысли — на самом деле, эта чёрная фигура, стоявшая на самом краю пропасти, откуда открывался сгоравший в пламени Асфентус, и была причиной всех несчастий, постигших их. Мать привезли позже. Ее поймали на границе с Арказаром, и Сэм еще не успел спросить насчет сестёр и брата. Но он надеялся, что у нее получилось.

Как же драло горло от сухости, от собственной запёкшейся крови. И Сэм еле слышно прокашлялся, скорчившись на обледеневшей земле.

Марианна словно очнулась и перевела взгляд вниз, на сына. Её зрачки расширились, будто она лишь сейчас заметила его, женщина медленно осмотрела Сэма с головы до ног. Потом ошарашенно оглянулась вокруг себя, наконец, обратив внимание на стонавших на земле парней и матерившегося сквозь зубы Рино. Сэм не слышал, что полукровка говорил, только глухие удары шипованными сапогами по телу — нейтралы так успокаивали их вот уже на протяжении часа. Естественно, после того как провели допрос на месте. Сэм сосредоточился, собираясь с силами и сплёвывая остатки крови.

Они убили Роба и Вика на их глазах. Отрезали кусочки кожи, задавая вопросы. Один вопрос — один лоскут, который эти сволочи аккуратно… чтоб им сдохнуть! Донельзя аккуратно складывали на земле друг на друга. Нейтралы оказались глубоко любознательными тварями и не остановились только на свежевании, начав отрезать части тел. К чести парней те не прокололись. Даже когда ублюдки взламывали им сознание. Чёрт, Сэм подозревал, что сама пытка с расчленением была всего лишь развлечением для нейтралов. Ведь они могли прочесть их сразу. Но неееет… Бездушные мрази сначала вдоволь помучили парней и только потом начали свои животные игрища с их мозгами. Вот только те, как и Рино, ни хрена не знали ни о Владе, ни о планах остальных членов королевской семьи, ни о местонахождении Сера, бежавшего с сундуком в безопасное место. Своеобразный буфер, который должен был обеспечить им победу в переговорах с Курдом. Это было обязательно условие Самуила, на которое и Смерть, и Велес, и все остальные согласились — абсолютное неведение относительно дальнейших ходов короля.

А потом Сэм понял, для кого на самом деле был весь этот кровавый спектакль. Для него и только для него. Так как ни одна сука не могла взломать его эмоциональную сетку, подобраться к его мысленной стене, которую он воздвиг, едва выполз наружу. Подонки убили его друзей, чтобы пошатнуть ауру Сэма, пробить её не извне, а изнутри, оттуда, где он был наиболее уязвим. И он знал, кто мог выбрать такую тактику. Знал и чувствовал, как разливается по венам вновь пробудившаяся ярость к тому, за которого ещё недавно был готов сдохнуть. Хотя Сэм презирал себя не меньше, чем его. Презирал за то, что снова бы предпочёл пойти против всех, но не позволить никому уничтожить Мокану. Только он и его мать… только они заслужили стать палачами этого бездушного зверя.

Марианна молча смотрела на истерзанные тела остекленевшим от ужаса взглядом, застыв в неестественной позе.

«Узнала их, ма-ма? Это тоже не его выбор? Это тоже его святая обязанность? До смерти замучить почти детей? Ты успела спрятать моего брата и сестер от чудовища? Если нет, то готовься их совсем скоро увидеть рядом с этими. Готовься слушать их крики часами… как слушал я вопли этих парней. А мои крики ты готова слышать?»

Марианна пошатнулась, невольно хватаясь за воздух руками, и Сэм сжал пальцы в кулаки, ощутив накатившее сожаление. Нельзя быть таким с матерью. Нельзя! Это всё ЕГО вина. Ублюдка, даже не оглянувшегося на них и продолжавшего любоваться пепелищем внизу. А Сэм, вместо того, чтобы уничтожить отца-мерзавца, бьёт по самому дорогому, что имеет — по своей матери.

И вдруг Марианна резко выдохнула и дёрнулась вперёд. И Сэм, не оглядываясь, точно знал почему. Мокану обернулся, и она увидела его глаза. По бледным, измазанным то ли грязью, то ли гарью щекам полились кристально чистые слёзы, и Сэм на миг, на короткую секунду приоткрылся, чтобы поймать эмоции Ника. Он сам не понял, что молил отца выдать хотя бы толику, хотя бы ничтожнейшую часть того, что почувствовал в том домике, когда Ник смотрел на свою жену… и едва не захлебнулся пустотой, которая осела в чёрной душе вершителя. Ничто. Мрачное, ужасающее ничто, которое чуть не затянуло Сэма в свою воронку, обхватив длинными жуткими лапами с такой силой, что парню пришлось тряхнуть головой, чтобы сбросить это ощущение давления.

— Будешь её допрашивать лично, Морт?

Один из нейтралов склонил голову в ожидании ответа.

А потом раздался голос отца… и Сэм почувствовал, как летит в пропасть. В пропасть, на краю которой уверенно стоял Николас Мокану. Стоял и безучастно смотрел, как разбиваются на её дне его женщина и его сын.

— Я продолжу здесь. Эту допросите сами. Делайте с ней что хотите, но она должна заговорить.

ГЛАВА 18. НИК

Их трясло. Воздух тяжелым сыпучим песком оседал в диафрагме, облепляя её, затрудняя дыхание, и, казалось, каждый следующий вздох вывернет наизнанку внутренности. Они стискивали челюсти, чтобы не выблевать вонь, забивавшуюся в ноздри. Слишком приторную, сладкую, словно патока, вонь от растений, длинными лианами стелющихся по чёрной вязкой земле. Будто зеленые змеи, извивающиеся под ногами, с багровыми головами-бутонами, испускавшими резкий запах, лианы цеплялись за подошвы сапог слегка подрагивавшими длинными шипами.

— Добро пожаловать в Тартас… на землю обетованную, — прошипел еле слышно кто-то сзади, и Сэм не сразу понял, что услышал этот голос в своей голове. Впрочем, за последнюю неделю он почти привык общаться с остальными членами своего отряда именно так — ментально.

Уголки губ дрогнули. Что ж, земля эльфов — это место, которое выведет из себя даже нейтрала. Место, дорогу к которому они усеяли трупами бессмертных, встретившихся на их пути. Сэм, скорее, автоматически запоминал каждое дерево, каждый мало-мальски годный ориентир на этой дороге, мысленно создавая в голове своеобразную карту этой территории.

Он бросил взгляд на спину командира, молча возглавлявшего их небольшой отряд. Попробовал потянуться к нему ментально, но тут же затолкал эту идею куда подальше — тот наглухо закрылся от любого воздействия, и, казалось, даже не слышал топота ног своих солдат и не ощущал вибрации их энергии. Да, именно от этой вибрации их всех и колотило. Около двух десятков нейтралов, настроившихся друг на друга, напряжённых, готовых к атаке в любое мгновение. Около двух десятков живых, дышащих машин для убийства, обладавших мощью, силой, невиданной для всех остальных тварей… Их неосознанно колотило в этом месте, где воздух казался видимым, состоящим из микроскопических капель самого настоящего яда, испускаемого местной флорой. Правду говорили в мире бессмертных, что остроухим помогает сама их земля. Одна из причин, почему демонам до сих пор не удалось подмять под себя эту расу.

К чёрту! Пусть сейчас разверзнутся мрачные кровавые облака над ними, и небо прольётся на их головы каплями серной кислоты, Сэм так же алчно жаждал попасть в Мендемай, как хотел этого Курд. Второй — для того, чтобы найти союзников среди эльфов, а первый — с надеждой увидеть брата и сестёр. Он знал, где они были сейчас, и понимал, что не имеет никакого долбаного права ощущать это нетерпеливое желание встречи с ними. Не имеет права вот так подставлять их, давать такой весомый козырь Курду в борьбе против своей семьи. Теперь, когда отец остался по ту сторону баррикад… теперь, когда Сэм вёл свою войну, в первую очередь, против него, а уже затем — против всего Нейтралитета, Самуил просто не мог себе позволить так рисковать ими. Теми, за кого теперь нёс ответственность он и только он. Несмотря на присутствие самого Аша рядом с ними… Но ведь он был сыном Николаса Мокану, и поэтому не мог доверить чужому для себя мужчине своих любимых… и да, всё же он был грёбаным сыном грёбаного Николаса Мокану, поэтому так же не мог себе отказать в этой навязчивой потребности во что бы то ни было увидеть своими глазами Камиллу и малышей.

Правда, всё же первой реакцией на весть о том, что отряд собирается в Мендемай, стал неконтролируемый страх. Короткой вспышкой, но самый настоящий панический ужас, когда голову пронзила мысль, что ублюдок собирается туда за его детьми. Что обнаружил, где мать спрятала их. Возможно, догадавшись сам, так как в свое время не мог не изучить историю всей королевской семьи, а тем более — жены Морта, и, соответственно, знал правду о её происхождении. Впрочем, это состояние длилось не больше секунды, и Сэм лишь отметил про себя, что Курд даже не посмотрел в его сторону, оглядывая потемневшим тяжелым взглядом шеренгу своих подчиненных.

«— Я не заставляю вас следовать за мной, у вас остается право идти своим путем. Каждый из вас клялся в верности Нейтралитету, его идеалам и непосредственно мне. В это самое мгновение я готов снять эту клятву с любого, кто решит остаться здесь.»

Речь Думитру перед солдатами. Ага, чёртов ублюдок точно знал — никто из нейтралов не откажется идти к эльфам. Потому что остаться здесь означает остаться встретить свою верную смерть. Известно, что Морт сбежавших с Курдом обратно не принимал. Поэтому призрачная перспектива сотрудничества с Балместом была воспринята солдатами как ближайшая цель на пути к победе в войне за власть в Нейтралитете.

«— Ожидаешь встречи с дедом, Шторм? Увидеть свои настоящие корни.

Это уже гораздо позже, уже у самой границы между миром смертных и Мендемаем.

— А я думал, что с тех пор, как стал носить это имя, у меня больше не осталось корней… Курд.

Не Глава, как принято обращаться и как обращаются к нему все остальные бойцы. Просто по имени, чтобы злорадно впитывать в себя его раздражение и резко сузившийся взгляд. Да, сдаёт, Думитру. Всё чаще позволяет себе не просто испытывать эмоции, а демонстрировать их другим. Впрочем, сейчас многое переворачивалось с ног на голову.

— С тех пор, как я дал тебе это имя, твои корни вросли в корни каждого из шагающих позади нас, и теперь самому дьяволу не разрубить их так, чтобы отделить тебя от них. Помни это, Шторм.

— Я помню, — Сэм вскинул голову кверху, взглянув на чёрное облако воронов, пролетавших с громким карканьем высоко над ними. Странно, обычно любые живые существа предпочитали исчезнуть с поля зрения нейтралов. Значит, птиц гнало вперед что-то ещё более страшное, чем они. Что ж… там, позади себя он знал, как минимум, одно существо, которое тяжело было не бояться.

— Я помню, Курд, — повернувшись к собеседнику, — как и то, что дьявол орудует не топором, а огнём. И если понадобится, то он сожжёт всех, с кем ты связал меня. Сожжет дотла, если посчитает, что гниль их обрубков может заразить своим ядом меня и всё, что мне дорого.

Бывший Глава проследил глазами за удаляющейся живой тучей, не сбавляя шага. Они могли бы телепортироваться. Но только до границы с Мендемаем. А вот территорию мира демонов не знал практически никто из них, да и силы, казалось, разумным сберечь сейчас, ибо никто из них также не был уверен в том, что эльфы пойдут на сделку. И в этом случае остроухих следовало уничтожить. Впрочем, Сэм чуял — Курд более чем уверен, что в Тартасе найдет союзника, и ему до зуда под кожей хотелось узнать причины такой уверенности командира.

— В таком случае не стоит играть с этим дьяволом, мальчик мой. Ибо никто не знает, в ком он может прятаться и когда решит явить себя.»

О, Сэм знал, как звали дьявола. Он носил с ним одну фамилию. Он знал, каким терпким бывает его запах, и как звучит его голос. И Курд ошибался, считая, что кто-либо ещё в мире мог сравниться в жестокости с этим исчадием Ада.

Их приняли в Тартасе довольно радушно. Довольно радушно для тех, кто был окружен врагом столько лет и в каждом госте видел, в первую очередь, шпиона или же посланника войны. Тем более, если каждый из этих гостей был на порядок сильнее десятка эльфов.

Высокий светловолосый эльф с тонкими женскими чертами лица, в темно-зелёной однобортной тунике до колен и обтягивающих штанах такого же цвета смиренно поклонился бывшему Главе, и все его поданные повторили его жест, приветствуя на своей земле высшую власть между мирами. Курд лишь слегка склонил голову, давая время эльфам завершить свой ритуал и безучастно глядя на них. А когда остроухий выпрямился и широким жестом пригласил Думитру войти в его замок, молча прошествовал за ним, напоследок внимательно и предостерегающе посмотрев в глаза Шторма.

Сэм проводил взглядом удалившихся и медленно осмотрелся вокруг себя. Никто из остроухих не держался за оружие, тем не менее не скрывая его наличие у себя. Колчаны за стройными спинами, из которых торчали конусы стержней стрел, висящие на поясе поверх длинной туники мечи из голубого хрусталя и кинжалы, угадывавшиеся в голенищах сапог из мягкой, украшенной вышитыми узорами ткани. Намеренная демонстрация готовности дать отпор в случае, если правители не договорятся.

Самуил закрыл глаза, наконец, расслабляясь. Теперь, когда Курд явно был слишком занят, чтобы следить за состоянием новобранца, которому открыто всё ещё не доверял, можно было попробовать найти Камиллу.

Только начал терять ощущение с этим миром, только перестал чувствовать под ногами вязкую землю, только смог отрешиться от этой вони, продолжавшей сжигать изнутри ноздри, как услышал резкий окрик кого-то из эльфов и громкое бренчание оружий совсем рядом. Доли секунды, чтобы распахнуть глаза и заставить себя вернуться в реальность. Доли секунды, чтобы наткнуться на острие хрустального меча, упирающееся ему прямо в глаз.

Выдохнул раздраженно, думая о том, что если свернёт недоноску шею, то здесь привлечет слишком много ненужного внимания. И в то же время в крови словно взорвался баллон адреналина, зудящий, ядерный. Сэм ощущал, как начала вскипать кровь от желания выдрать ублюдку нервно дёргающийся кадык. Дьявол! Задавить в себе эту вспышку ярости и дикого желания поставить на место зарвавшегося эльфа. Задавить, мысленно представляя, как замерзает собственная кровь, как покрывается она льдом, как застывают кипящие всего мгновение назад пузыри огненной лавы… Он сможет. Сможет сгноить в себе того, с кем боролся последние годы. Он ведь почти победил его, почти задушил, кинув полудохлый труп валяться в самом тёмном, самом укромном углу своей души. Вот только последние события воскресили в нём это чудовище, которое с некоторых пор он презирал за неуправляемую эмоциональность. Отец любил повторять, что кровь не вода. Что ж, Иисус превращал воду в вино, Сэм Мокану научился превращать свою кровь в лёд только для того, чтобы как можно меньше походить на отца.

Эльф вздрогнул от неожиданности, когда высокий темноволосый парень с абсолютно холодными, на первый взгляд, синими глазами, спокойно… мать его непостижимо спокойно поднял ладонь и без тени страха отодвинул от своего лица меч, а после шёпотом добавил тихо, но так, чтобы услышала его вся охрана дворца, что если хотя бы еще один из них посмеет направить на него оружие, то он заставит их воткнуть эти мечи друг другу в зад. И эльф бы улыбнулся, если бы не ощутил, как вдруг стала дёргаться запястье, удерживавшее фамильный меч, переходивший в их семье от поколения к поколению. Меч, который ему в десять лет вручил ещё дед, и который с тех пор стал продолжением его руки, неотъемлемой частью его тела. Теперь же вдруг его ладонь завибрировала от напряжения, словно рукоять весила целую тонну.

Он молча коротко кивнул, глядя в глаза нейтрала, и облегченно выдохнул, когда тяжесть в руке пропала. Да, им рассказывали, что эти твари практически всесильны, но он, как и все остальные, сегодня впервые видел вживую нейтралов. Спокойных, хладнокровных, источавших такую мощь, такую опасность, что, казалось, ею дышала каждая пора их кожи. Казалось, если приглядеться, можно увидеть, как выходит из нее сама тьма. Говорили, что один нейтрал способен одолеть десяток, если не больше, эльфов разом.

Почему он решил, что этот, самый молодой на вид, из гостей окажется менее слабым монстром? Может, потому что в какой-то момент в равнодушном синем, словно покрытом толщей льда, взгляде, в самых зрачках вдруг загорелась и тут же погасла ярость и жажда убийства? Эмоции, которым, как ходили слухи, нейтралы неподвластны?

* * *

Сэм смотрел на ночное небо Мендемая, считая тусклые звёзды, рассыпавшиеся по черному полотну. Странно, подумалось о том, что впервые вид звездного неба не нагоняет грусть или тоску, не вызывает восхищение своей красотой, а настораживает. Кто из классиков сравнивал звёзды с бриллиантами? Здесь они походили на глаза. На тысячи глаз, следящих за каждым твоим шагом. Враждебность. Вот что он чувствовал от каждого сантиметра на этой местности. Здесь однозначно не любили чужаков. Если даже поражающие воображение своей необычной красотой цветы были настолько опасными, что могли свалить с ног и бессмертного. И кислород. Дьявол, Сэму до сих пор казалось, что кислород здесь был чем-то живым! Он агрессивно впивался в трахею клещом, вызывая желание выхаркать весь воздух, разодрать себе горло, но освободиться от этого паразита. Красота Тартаса была прямо пропорциональна его смертоносности.

Курд до сих пор еще не вышел из дворца Балместа. Обсуждают план взаимодействия. Что обещал Думитру амбициозному эльфу за сотрудничество? Вернуть земли, отвоёванные демонами, однозначно. Вряд ли остроухого могло интересовать что-либо другое. Понимает ли он, насколько рискует? Навряд ли сюда просочилась информация о войне между старой и новой властью Нейтралитета. Такое сложно представить тем, кто привык видеть в этом органе оплот стабильности и справедливости. Интересно, как преподнесёт эту информацию Курд?

Хотя, на самом деле Сэма сейчас это совершенно не интересовало. Парень мысленно просканировал каждый уголок комнаты, в которую поселили его и двоих других нейтралов, и не обнаружил следящих устройств. Сосредоточился, пытаясь услышать шорохи или треск таковых за дверью их палаты. Вроде чисто, но он всё же медленно к двери подошёл и приложил ладонь к вырезной белой поверхности, прислушиваясь к своим ощущениям и думая о том, что эльфы явно любили вычурность во всём.

Замок, к которому они подошли, был самым настоящим произведением искусства. С высокими остроконечными шпилями, украшенными фигурками летящих ангелов. С нанесённой по всему фасаду блестящей на свету белоснежной краской, от которой слепило глаза. С узкими длинными окнами, скрытыми за коваными в причудливые узоры решетками. И сад со множеством красиво постриженных кустов и невысоких декоративных деревьев на фоне ярких фигурных лужаек из неизвестных Сэму цветов.

В общем всё, чтобы вызвать чувство тошноты и отвращения у любого, кто осмелится появиться на земле этих утонченных любителей вычурности.

Ничего не почувствовал. Нет за дверью чужой энергии. Только ауры эльфов прощупываются сквозь дерево. Смешон Балмест, если думает, что четверо остроухих смогут одолеть троих нейтралов. Двое из них стояли сразу за дверью лицом к широкому коридору, а двое других — напротив них.

Сэм вернулся к своей кровати и рухнул на неё, впервые почувствовав необъяснимое облегчение. Потому что понял, что да… всё же рискнет. Как бы ни билась сейчас в висках истерическое «Нельзя, придурок! Перетерпи!», не мог устоять соблазну обратиться к сестре, услышать дыхание брата. Просто узнать, как они там. Без матери. Без него. И чувство вины затопило снова сознание — не смог вовремя оградить их от всей этой дряни.

«Ками… Ками, где ты?»

Закрыв глаза, но сначала убедившись, что оба мужчины рядом с ними лежат молча, отрешенно глядя в потолок остекленевшими глазами. Спят.

«Ками, моя девочка, я жутко соскучился по твоему голосу».

Молчание. Ощущение, будто сама Тартас не позволяет вырваться его энергии за свои границы. Будто отбрасывает его слова назад.

«Каааами… принцесса, где ты? Ответь мне хоть слово!»

Впиваясь пальцами в собственные ладони, чтобы прорываться сквозь горные пласты, стиснув зубы, чтобы не закричать от боли, которая неожиданно вгрызлась в сознание. А потом вернулся страх… что если она не отвечает по другой причине? Что если с его детьми что-то случилось? Как с матерью… с матерью, которую он не слышал так давно, что показалось — мог забыть её голос. Но… это, наверное, самый настоящий бред, но за мать Сэм сейчас не волновался. Чем дольше думал о ней и о ее муже, тем спокойнее становилось на душе. Конечно, если можно назвать спокойствием тот кромешный Ад, что в ней сейчас царил. Но, по крайней мере, одно он знал точно — до тех пор, пока мать в руках у своего свихнувшегося мужа, она будет жива. Как скоро она станет просить о своей смерти в лапах этого ублюдка, Сэм запрещал себе думать. Всё равно он не мог сделать ничего, чтобы спасти её сейчас и немедленно. Только идти за Курдом. Только на того, кого точно так же запрещал себе называть отцом. Идти напролом, чтобы уничтожить, стереть с лица земли, а потом всю жизнь посвятить тому, чтобы стереть и из воспоминаний Марианны.

Попробовал «докричаться» до Фэй — молчание в ответ. Это хорошо. Это дает надежду на то, что его девочки и младший брат живы. Хотя… разве может быть по-другому, учитывая, что они под защитой правителя Мендемая?

Чёрт… проклятая блокирует все его попытки связаться с сестрой. Сэм вскочил со своей кровати и быстрыми шагами направился к двери, распахнул её и, не глядя на стражников, прошёл мимо них, раздражённо отмахнувшись от недовольных и встревоженных окриков за спиной. Топот ног, проклятья на эльфийском и требование главы стражи вызвать сюда предводителя нейтралов. И всё же ни один не рискнул пустить в ход свои отравленные стрелы.

Сэм едва не столкнулся с Курдом уже возле массивной металлической двери замка. Бывший глава как раз заходил вместе в неё вместе с хозяином этих мест.

Молчаливый недовольный взгляд на своего подчинённого, и Сэм рискнул.

«— Собрался на вечерний променад, Шторм?

— Практически. Эта треклятая гора не дает мне связаться с кем-то из верхнего мира.

— Ах да… те самые корни. Слишком сильно впились в тебя своими шипами. Разруби каждый из них и почувствуешь свободу, о которой даже помыслить не смел.

— Предпочитаю быть свободным от всего остального, но не от них.

— Когда-то один мой солдат тоже так считал. Именно это его впоследствии и сделало безумцем.

— Или, возможно, именно это его впоследствии и сделало безумцем на твоем троне? Дай мне пройти, Курд. Когда я приносил тебе клятву верности, я взял с тебя клятву о том, что ты не помешаешь мне обеспечить безопасность моих родных. Не нарушай свою, Глава, иначе я откажусь прилюдно от данной тебе.»

В глазах нейтрала скользнуло недовольное раздражение, но он всё же отошёл в сторону, пропуская парня. Самуил лишь мазнул взглядом по ошарашенному лицу женоподобного правителя эльфов, всё это время молча наблюдавшему за их беззвучной беседой, и, наконец, вышел на улицу… где едва не задохнулся от всё той же вони цветов, «благоухание» которых в ночном воздухе раскрылось ещё больше. У этих чертовых остроухих тварей внутренности другие, что ли?

ГЛАВА 9. Сэм. Ками

— Ками… Ками, ты слышишь меня?

Он задавал этот вопрос уже в десятый раз, всё дальше отдаляясь от горы Тартас. Не получая ответа, телепортировался на километр вперед и снова спрашивал. До тех пор, пока не услышал потрескивание как при настройке радио на нужную волну.

— Каааами… твой старший брат оооочень зол. Отзовись, если не хочешь проблем на свою задницу!

Молчание… треск… помехи… снова немое молчание. Мокану стиснул зубы, чтобы не заорать. Не выругаться грязно, выплескивая всё ту злость, что сейчас накопилась в нём.

И вдруг сквозь помехи прорвался тихий, еле различимый голос Камиллы:

— Самая большая проблема для моей задницы — это несносный старший брат.

Сэм громко рассмеялся, перемещаясь еще дальше, что остановиться, чувствуя, как в груди всё перевернулось, когда снова услышал сестру.

— Сээээм… живой… Господи, ты живой. Сэм, как же я соскучилааась. Сэмиии…

Закрыть глаза, чтобы не разрыдаться подобно школьнику. Да, иногда даже мужчины плачут. Слёзы по своим родным не могут быть признаком слабости. Хотя Сэм считал всё же наоборот.

И слёзы эти будто веки изнутри обжигают. Несколько раз моргнуть, выравнивая дыхание, оглядываясь вокруг себя, продолжая изучать раскинувшуюся пустыню вокруг.

— Конечно, живой, сестрёнка. Как вы?

— … боялась. Я так боялась. Ни от кого ни знака. Я с ума схожу тут, Сэээм…

Еще на километр вперед, чтобы победить долбаные помехи.

— Не бойся. Теперь ничего не бойся. Я рядом, слышишь? Я рядом с вами, Кам.

— А мама? Где мама?

— Кам, соберись. Покажи мне, где ты сейчас?

— Где папа? Почему он не слышит меня?

— Каааамиии… Успокойся. Сосредоточься на том, что я говорю?

— Сэм, почему ты не отвечаешь мне про них?

Голос сестры срывается уже в истерику.

— Сэм не делай так, прошу. Ответь!

— Ками, твою налево!

Зарычал, перекрывая её истерику.

— Успокойся и соберись! Я хочу увидеть тебя. Вас всех. Покажи мне, где ты. Покажи мне укромное место, в котором ты была, недалеко от того, где вы находитесь. Возьми туда Яра и Лику. Я должен увидеться с вами.

— Хорошо. Сейчас.

Умница его девочка. Большая умница. Собралась моментально, глотая слёзы, и даже голос почти не дрожит. Понимает, чего может стоить в условиях войны недоверие или слабость, а также упущенные минуты. Не стала спрашивать, почему Сэм не хочет войти в дом своего деда открыто. Доверяет. Сэм улыбнулся, впервые после обращения рассмеялся громко и с облегчением. Его сестра продолжает доверять ему. Он ведь почти позабыл, что вообще можно кому-то верить. Будучи ребенком, он перестал доверять собственному отцу. Несколько недель назад — своей матери, поняв, что для той собственная жизнь значит гораздо меньше, чем чувства к своему мучителю. О доверии Курду и речи быть не могло. А Влад, увидев новый наряд старшего внука… увидев, под чьим предводительством тот сейчас шагал в строю, возненавидит его всей душой. Как и Габриэль. Как и вся остальная семья. Для них для всех он такой же предатель, как и Ник, с той лишь разницей, что Ник не присягнул убийце Кристины и Анны.

Но у Сэма оставалась его сестра. Та, которая продолжала верить в него, несмотря ни на что. И он старался не думать о том, во что превратится эта вера, как скоро сменится она разочарованием, когда Ками увидит его форму.

Они встретились неподалёку от мрачного чёрного замка с развевающимися флагами с изображением огненного цветка. Здесь, в это й части Мендемая пока был вечер. Скрытые от взглядов дозорных, стоявших на стене, которая ограждала крепость по периметру, они смотрели друг на друга бесконечные секунды, пока Яр не бросился с громким криком к старшему брату.

— Сээээээми… Сэми!

Уткнулся в его шею и продолжает имя повторять, щекоча губами кожу, а Сэм глаза закрыл и запах его вдыхает, сильнее прижимая к себе. Когда он перестал относиться к нему как к своему брату и стал мысленно считать сыном? Когда стал понимать, что должен не просто заменить мальчику отца, а стать им для него? Он уже не помнил. Казалось, он родился с этим пониманием.

Перевел взгляд на Камиллу и поманил её к себе пальцем, качая головой. Молча прося не делать преждевременных выводов.

И она не выдержала. Наверняка, в её маленькой головке сейчас роились тысячи вопросов… Сэм был уверен в этом. Но ему было плевать. Имело значение только то, как сестра подошла к нему, прижимая к своей груди малышку и позволила себя обнять.

— Как же я соскучился по вам, — уже сидя на зеленой траве, глядя на малышку в конверте, огромными синими глазами рассматривающую кроны деревьев над их головами.

— Такая смешная… наша девочка.

Сказал и запнулся, посмотрев на старшую сестру. Она поняла, что он хотел сказать. Да, их девочка. До боли похожая на самого Сэма, а, значит, похожая на их отца.

— Очень смешная, — Яр показал ей язык, скорчив смешную рожицу, и провёл травинкой по крошечному носику, — у неё твои и папины глаза, Сэм, видишь? Как будто скопированные.

— Вижу, — кивнул, а сам подумал о том, как бы хотел ткнуть в эти слова брата того психа, который сомневался в своем отцовстве.

— Ярослав, — Камилла, протянула брату маленькую корзину, — сорви, пожалуйста те безумно красивые фиолетовые цветочки, которые мы видели по дороге сюда. Я сплету для Шели венок, а ты его ей подаришь.

Сестра улыбнулась, а младший брат закатил глаза, вставая с земли и отряхивая штаны.

— Так бы и сказали, что поговорить хотите. Только я не маленький, можно и при мне обсудить всё.

Сказал обиженно и, выхватив из рук Камиллы корзинку, сердито зашагал к лужайке неподалеку.

— Только так, чтобы я тебя видел.

В ответ раздалось фырканье, и Сэм улыбнулся, думая о том, как вырос за это время брат. Раньше бы он просто побежал срывать цветочки, радостный, что ему дали такое ответственное задание. Но ведь война быстро делает даже из самых маленьких взрослых.

— Почему ты в форме нейтрала?

Посмотрел на сестру, на то, как сжимает свои пальчики, обеспокоенно исследуя его лицо взглядом.

— Потому что я нейтрал.

— Я так понимаю, не на службе у отца…

Не вопрос. Утверждение. Ведь чувствует правду.

Сэм молча кивнул, продолжая краем глаза следить за братом.

— Почему?

— Потому что у меня не было выбора.

— Только предательство?

— А предательство предателя считается предательством?

— Наш отец — не предатель!

Прошипела, склоняясь к нему и отчетливо произнося каждое слово.

— ВАШ отец. ВАШ, Камилла!

Сказал и едва не задохнулся от той волны боли, что пронзила грудь. Ничего. Это пройдёт. Когда-нибудь. Вот эта реакция на новую правду Николаса Мокану. Когда-нибудь он сможет относиться к ней саркастически и без грамма той агонии, что начинала душу выворачивать, как только думал о ней. Пройдёт обязательно, или же он вырежет тот кусок своей души, который отвечает за остатки любви к этому бессердечному ублюдку. Собственноручно вырежет.

— Ты снова об этом? Он наш отец, какую бы форму ни надел… он всё делает ради нас. Боже, Сэм, вспомни… ты. Это ты помогал мне вернуть его нам тогда… а он? Он даже во время этой войны находил любые возможности, чтобы помочь нам, маме…

— Он не считает меня своим сыном, — прервать торопливые обвинения сестры твёрдым голосом, не обращая внимания на вгрызающуюся в рёбра боль, — он думает, что мать нагуляла меня, так что не называй его моим отцом. И да, он делает всё это ради вас. Вот только к чему могут привести его действия?

— Что за бред? — Ками рассмеялась, но улыбка медленно сползла с её лица, когда она не увидела ответного веселья в глазах брата, — да ты ж его копия. Ксерокс не выдает настолько точных копий.

— Да. Его копия. И копия Самуила.

Ками приложила ладонь ко рту, ахнув и замолчав. Закрыв глаза, пытаясь справиться с чувством тошноты от осознания мерзости, которую подразумевали слова брата.

— Тошнит, да? Вот и меня рвать тянет только от одной этой мысли. А он с этим живёт. Изо дня в день. С этой мыслью. Нас тошнит от этой пошлости, а его наизнанку от нее выворачивает. И поэтому нет в нем больше моего отца. А во мне — его сына.

— Я не верю. Не может он так считать.

— Он безумен, Камииии… Я сам… я своими глазами видел, как он ругается с кем-то. Понимаешь? Он спорит с кем-то, угрожает, посылает проклятья кому-то невидимому, существующему только в его голове… а через секунду разговаривает со мной как ни в чём ни бывало. Я никогда не говорил тебе этого, Кам, но я боялся его. Такого его я боюсь. В его руках наша мать… в руках этого монстра. И вот почему я напялил на себя эту фор…

Она не дослушала его. Она вскочила на ноги, сдерживая рыдания, рвавшиеся из горла, обхватила маленькой ладонью шею, стараясь не дать им вырваться.

— Папа?? Мой папа?

Топчет нервно траву вокруг них, останавливаясь только для того, чтобы сделать глубокий вздох, и шепчет бессвязно.

— Папа не мог… он не сумасшедший.

— Я. СВОИМИ. ГЛАЗАМИ. ВИДЕЛ. Его глаза в этот момент. Они пустые. Как у психов. Понимаешь?!

— Боже, — она рухнула на землю, закрывая ладонью лицо, — папочка… бедный… бедный, — тут же руки убрала, и Сэм зубами заскрежетал, увидев кристально чистые слёзы на фарфоровом лице сестры, — значит, нам нужно спасти его. Нам нужно вытащить его из этого болота. Вылечить.

Сэм к ней подскочил и за плечи схватил, испытывая желание отхлестать эту маленькую дурочку по щекам. Тряхнул сильно, а самого снова выкручивать начинает от ненависти к Мокану, который такой прочной отравленной занозой впился в сердце его девочкам, заражая их незаслуженной любовью к себе.

— Да ты сама с ума сошла, кажется! Ты слышишь, что я тебе говорю? В руках этого психованного садиста наша мать! НАША МАТЬ! Очнись, Камиииии! Перестань думать только о нем! Тебе плевать на маму? Кто знает, что этот зверь… этот монстр творит с ней прямо сейчас?! Кто знает, что шепчет ему его безумие в этот момент? Какие пытки он проводит над НАШЕЙ матерью! А ты снова… ты снова думаешь только о нём. Мой папочка, — передразнивает зло, не обращая внимания на подбежавшего к ним Яра, на выпавшую из тонких пальчиков мальчика корзинку, — мой папочка самый лучший… мой папочка бедненький. Все против него, никто не поддерживает… Пора повзрослеть, Ками! Пора принять, что нет у нас больше отца. Нет больше Николаса Мокану в нашей жизни. Есть жестокий ублюдок, который мечтает убить вторую такую же дурочку как ты! И мне страшно… мне страшно от мысли, что, возможно, прямо сейчас он именно этим и занят.

— Сэм, Сэм, отпусти её, — тонкий голосок Ярослава прорывается сквозь рев собственной ярости в ушах, и Сэм отстраненно смотрит, как разжимаются его же пальцы, отпуская плечи сестры, оставляя отметины на нежной коже плеч. На лицо её взор обратил и нахмурился, увидев, как искривила его болезненная ухмылка.

— Это тебе пора повзрослеть, Сэм, — шепчет тихо, глядя прямо в синие глаза брата, — это тебе пора отпустить все обиды на отца, что гложут тебя…

— Обиды? Ты думаешь, дело в моих обидах?

— Тогда всё намного хуже. Тогда ты просто глуп, брат.

Она медленно поднимается с колен на ноги, продолжая удерживать взгляд Сэма.

— Да, я, в первую очередь, думаю об отце. Да, я, в первую очередь, жалею именно его. И нет, я никогда не опущусь до того, чтобы пожелать ему смерти. В миг, когда это случится, не станет меня самой. Как не станет и НАШЕЙ матери в тот самый миг, когда умрет отец. О чем ты мечтаешь, Самуил? Спасти маму и оберегать её от злого деспота-мужа?

Камилла громко, истерично рассмеялась, откинув голову назад. И вдруг резко замолчала, продолжая.

— Ты мечтаешь победить злого дракона? Да никогда эта принцесса не променяет ни на одного принца своё чудовище, ты разве не понял? Сээээээм… Её ничто больше не удержит рядом с нами, если отец умрет. Она вырастит Василику и Яра и последует за ним. Смирись с этой мыслью, брат. Она не станет делить свою любовь… свою душу на то, что принадлежит нам, и то, что принадлежит ему. Мы — плод этой любви, какой бы неправильной и больной она тебе ни казалась. В каждом из нас каждый день она видит эту самую любовь. Она не откажет никогда в ней нам намеренно… но когда-нибудь всё же сломается настолько, чтобы отправиться за ним, где бы он ни был. Она предпочтет раствориться в том небытии, в котором не станет его… в небытии, в котором могут, понимаешь ты? Лишь могут существовать ЕГО молекулы… и она уйдет туда, в это НИЧТО. К его молекулам. Чтобы быть и там с ними. Даже таким образом. Ты качаешь головой, Сэм… ты можешь мне не верить. Ты чанкр. Ты видишь будущее и прошлое. А я чувствовала это, брат. Я ее души коснулась, и поняла, что в ней больше его, чем её самой. Она не выдержит без нашего отца, она свихнется так же, как он свихнулся без неё. И тогда ты сам себе не простишь этой победы над Николасом Мокану.

— Я хочу спасти её, — одними губами, чувствуя, как слабеют ноги, упал на колени и слабо улыбнулся, когда маленькая ладошка брата опустилась на его плечо, — я всего лишь хочу спасти вас от всего.

— Спасай, — Ками так же рухнула перед ним на колени и коснулась пальцами щетины на его скулах, — спасай от всего мира. Но не от него. Он может быть жестоким, сумасшедшим, предателем, убийцей… но он наш отец. Будь сильнее него, брат. Пусть он перестал считать тебя своим сыном. Ты не переставай быть им для него. Столько внешних врагов вокруг… не раздирайте нашу семью на части изнутри. Сэээээм.

Прижалась к нему щекой, заливая его кожу горячими слезами. А Сэм слышит, как сердце её колотится. Всё быстрее и быстрее. Пока не подстраивается в такт его собственному. И так же отчаянно быстро бьётся рядом другое, гораздо чаще, чем их с сестрой сердца. Посмотрел на Василику, прислушиваясь, а она на него смотрит, внимательно смотрит. Будто каждое ими произнесённое слово понимает. И самого дрожь бьёт. Такая же, как прижимающуюся к нему Камиллу. Пока не застопорило от диссонанса. Он его поймать не может, но ощущает всем телом. Оно впивается в него чувством паники, необъяснимой тревоги. Пытается понять, может, Курд зовет… но нет. Хрена с два он отсюда услышит своего командира. И снова паника колючими щупальцами. Прямо в мозги. В сердце, ломая кости. И потом осознание — он не слышит стука сердца брата. Вскинул на него взгляд: мальчик стоит рядом с ними, улыбается, а Сэм на грудь его смотрит, и ему дыра в этой груди мерещится. Чёрная. Бездна непроглядная, в которую ребра проваливаются. Он с силой Яра к себе дёрнул, отстраняя Камиллу. К себе на колени ребенка уложил и в глаза смотрит.

— Сэээм?

Сразу два голоса недоумевающих.

Ну же… ну же, мать твою… стучи.

— Сэмииии…

Это Яр уже. Он же говорит. Почему тогда его сердце не бьется? Почему всё огромней кажется эта беззубая черная пасть в его груди?

Кажется, вслух сказал, потому что Ками ответила.

— Ээээм… Сэээм, а ты уверен, что это наш отец безумен, а не ты?

— Ты слышишь его сердце?

Закричал так, что Василика рядом заплакала от страха.

— Слышу, — коротко и недовольно, поднимая ребенка на руки и прижимая к себе, но не переставая следить за братом, который водит раскрытой ладонью над грудью Яра, глядя на неё с откровенным ужасом и отвращением.

— Я не слышу…

— Сэм.

— Я не слышу, Камиии, — вскинул взгляд на сестру, и она застыла ошарашенно, не желая верить в то, что сейчас говорил страх, полыхавший в его глазах, — я не слышу. Я не слышу его сердца.

А потом её старший брат отключился. Рухнул на спину с открытыми глазами, раскинув в стороны руки. Ками закричала, подбегая к нему, хлестая Сэма по щекам, угрожая всеми силами Ада, если он прямо сейчас не очнется. На каком-то автомате передать крошку Яру, растерянно глядящему на Сэма, и снова трясти того за плечи, умоляя прийти в сознание. И облегченно выдохнуть, когда брат, наконец, откроет глаза… чтобы едва не потерять сознание самой, когда услышит его обезумевший шепот в голове:

— Он умрет, Ками… он умрёт.

ГЛАВА 19. МАРИАННА

Я показывал ей их похороны. Показывал напряжённую, словно окаменевшую, спину Влада, стоявшего между двумя гробами, подобно каменному изваянию. Показывал заплаканные лица Фэй и Дианы, угрюмый взгляд исподлобья Изгоя, простоявшего у изголовья гроба Анны всю церемонию. Каратели не плачут, но их слёзы, они текут наизнанку, задевая каждый нерв, каждое сухожилие, заставляя периодически кривиться от этой изощренной пытки болью. Только одно мгновение, когда он посмотрел в моё лицо и позволил этой боли отпечататься на нём, не пряча свои эмоции. Блуждающий взгляд Велеса, и мы оба знаем, кого он ищет — Сэма. Сколько времени потребуется ему, чтобы беспокойство за брата сменилось в его душе яростной ненавистью к нему, когда Влад расскажет своей семье, кем стал Самуил?

Марианна сама не понимала, что вонзилась в моё запястье ногтями, царапая до крови, только смотрела расширенными от ужаса глазами в мои глаза, хватая воздух открытым ртом, искривлённым неверием и страхом. Иногда протестующе качала головой, одними губами беззвучно произнося «нет… нееет, пожалуйста», и снова замолкала, чтобы в следующие мгновения захлёбываться дикой болью. Странно, но тварь в моей голове куда-то исчезла в этот момент. Учитывая, насколько сильно костлявая любила поглощать боль, это удивляло.

Марианна вдруг закрыла глаза, и из-под опущенных век градом хлынули слёзы. По-прежнему продолжает стискивать мои руки… и я грёбаный слабак и извращенец, но я наслаждаюсь этим прикосновением, в котором ни капли нежности, а самое настоящее горе. А меня ведёт просто от понимания, что это её пальцы, её ногти, её кожа на моей коже. Она и есть моё психическое расстройство. Она, а не озабоченный скелет в моей голове.

И вдруг как лезвием по горлу — расслабился и невольно Марианне показал подружку свою, о которой думал. Понял это, потому что выражение скорби на ее лице сменилось откровенным ужасом и шоком. Дёрнулась ко мне, открывая и закрывая рот, и снова на лице калейдоскопом эмоций — от какого-то страха до злости, и мы оба понимаем, что это злость на то, что она слова сказать не может. Вдруг резко отпустила мои руки и встала, закружилась на пятках, вокруг с лихорадочным блеском в глазах. Тонкими дрожащими пальцами себя за горло обхватила и ищет что-то.

Впервые. Впервые она хочет мне что-то сказать. До этого всё только глазами. До этого никаких слов — голые эмоции. От боли, презрения, страсти до какой-то нежности… наверняка, притворной нежности и чего-то большего, о чём не мог думать долго, иначе начинала раскалываться голова.

Поманил её к себе пальцем и смартфон достал, протягивая ей. Выхватила из моих рук и что-то быстро набирать стала. Пальцы всё ещё трясутся, психует, стирая написанное, и снова нажимает на буквы. Её всю колотит так, что кажется, если не удержать — упадет и на части разобьется. Такая хрупкая, слабая, почти прозрачная сейчас. И снова в центре груди эта злость на себя самого. За то, что довёл её до такого состояния… за то, что смотрю, как трясется нижняя губа, будто она произносит вслух всё, что сейчас пишет мне… но не могу двинуть ни одной мышцей. Не могу, потому что знаю — стоит расслабиться, стоит просто коснуться её самому, и поведёт снова. Снова сорвёт все планки. Но в этот раз по-другому. В этот раз не хочется убивать. К себе прижать хочется, Поцелуями сцеловывать дорожки слёз с мокрых щёк, пальцы тонкие в своей ладони сжать, чтобы дрожь прошла. И всё это вдыхая запах её волос, сатанея от этой близости к ней.

И тут же зубы стискивать, потому что передернуло всего от понимания, что снова уступаю. Вашу мать! Снова проигрываю собственной одержимости этой дрянью.

Очнулся, когда ткнула мне в ладонь смартфон и руки к груди прижала. Словно в молитве. Дьявоооол! Сука такая! Ну почему мне сдохнуть хочется от одного взгляда на тебя? Почему корёжит всего от желания руки эти на своих плечах почувствовать? К себе прижать, чтобы рыдала, уткнувшись мне шею, а не глотая слёзы? Почему твоя скорбь как своя чувствуется?

Несколько секунд самому себе на то, чтобы успокоиться. Чтобы руки подрагивать перестали от навязчивого желания притянуть её к себе на колени. Посмотреть на экран и взгляд на нее перевести. Просит рассказать, как всё это произошло. Сама за пальцы мои схватилась и в глаза пристально смотрит, а у меня от взгляда этого тёмного, такого тёмного, что сиреневый поглотила чернота, внутри всё скрутило снова. Отпустил на свободу воспоминания, позволяя ей их увидеть. Сцепив зубы, когда рыдания снова тонкие плечи сотрясли. И не выдержал. Сам не понял, как к себе её рванул и сжал обеими руками, не прерывая поток воспоминаний. Словно долбаный наркоман по спине её ладонью проводить, вдыхая аромат кожи, чувствуя, как содрогаюсь сам в ответ на её дрожь. Почему, дрянь такая, твои слёзы такие ядовитые? Почему душу они мне травят так, что взвыть хочется. И до потери пульса в объятиях своих держать. И кажется, если отстранишься, мёртвым у ног твоих свалюсь. Когда ж я тобой дышать перестану? Когда ты перестанешь имя своё вплетать в каждую молекулу кислорода, который лёгкие разъедает слишком большой концентрацией тебя? Я выхожу из этой проклятой зеркальной комнаты, и мне весь мир чужим кажется. Враждебным. Умом понимаю, что ты… ты одна и есть мой самый главный враг. Единственный, с кем ни хрена совладать не могу. Ни победить, ни убить. Понимаю ж, б***ь, это всё… и каждый раз поражение. Потому что сердце, душа, хрен знает что там внутри у меня, но тебе принадлежит. Тебе, мааать твою. Так бы и разодрал на части сучку. А ни хрена не могу. Не могууууу, потому что знаю, что следом собственную грудь исполосую. И не смерти боюсь, а того, что после неё будет. Того, что тебя черти заберут и уволокут на дальний конец нашего общего Ада. А меня выворачивает от одной мысли, что другим принадлежать будешь. Не мне.

* * *

Я не знаю, сколько так простояли. Не считал минуты. Впервые за последнее время позволил себе расслабиться, позволил себе просто наслаждаться тем, чего хотел так долго. Тем, чего хотел каждую секунду своей жизни, как бы ни отрицал этого перед самим собой. Ею. До ошизения хотел. Особенно… особенно, если в голове голос мерзкий замолкал вот так надолго. И тогда сам себе хозяином казался.

И от осознания вдруг прострелило в голове молнией — больной, зависимый от этой лживой женщины ублюдок, я впервые за долгое время ощутил себя хозяином собственных мыслей.

Она отстранилась немного от меня и ладонями лицо моё обхватила. Склонилась и смотрит пристально, поглаживая большим пальцем скулы.

— Что ты ищешь, Марианна?

Никакой реакции, просто осторожная ласка пальцами, будто боится чего-то. Спугнуть боится спокойствие это. Умиротворение, такое необычное в этой комнате.

— Не найдёшь, — глядя, как пролегла складка между тонких бровей. И тут же вздрогнуть, когда она коснулась такой же на моём лбу.

— Нет его больше. Сдох он. Не ищи. Я остался. И только я.

Качает головой, проводя пальцами по моим ресницам, и что-то губами произносит, а я понять не могу. За смартфон схватилась, а я успел её ладонь своей накрыть и сжать сильно.

— Хватит. На сегодня хватит.

Прикусила нижнюю губу, а у меня у самого аж скулы свело от желания впиться в эти губы полные, вкус их снова ощутить на своих. Как очередная, хоть и мизерная, ничтожная доза моего наркотика.

Взглядом просит позволить ей написать. Второй рукой ладонь мою гладит кончиками пальцев, и я слишком поздно осознаю, что рука разжалась, позволив ей смартфон взять. Пока пишет, смотреть на выпирающие из-под тонкого ободранного платья ключицы, чувствуя, как начинает вскипать кровь от возбуждения. Взгляд вниз перевел и сглотнул, увидев, маленькие соски под слегка просвечивающей тканью. В паху возбуждением прострелило. Бл***… потому и принёс ей это платье. Потому что знал — ни хрена не покажу, если голая будет передо мной стоять будет.

Ткнула мне телефон в лицо, и я почувствовал, как знакомый холод изнутри морозить начинает, пока читаю.

«Нет и не было. Только ты всегда.»

Оттолкнул её от себя, выбив чёртов гаджет из ладони, и он со звоном упал на зеркальную поверхность пола. В глаза её смотрю и вижу, как начинают расползаться в самых уголках кружева страха. Ещё нечетким рисунком, еще несмелыми мазками, но она уже начинает бояться.

Наклонился, поднимая телефон с пола и вышел из комнаты, не зная, что был первый и последний раз, когда эта лживая дрянь написала мне добровольно. Не зная, что совсем скоро будут срываться на рычание, на откровенную злость и абсолютное бессилие, потому что она решит отомстить немым молчанием.

* * *

Стоять и прислушиваться к её дыханию за этой дверью. Иногда мне казалось, что я придумывал себе его, потому что точно знал — эта комната была звуконепроницаемой. Но продолжал каждый раз слышать, как она дышит, представляя, как в этот момент поднимается и опускается её грудь. То рвано и тяжело, и тогда эти кадры в голове отдавались возбуждением в низу живота, жаром, который заставлял в нетерпении стискивать пальцы, чтобы не выбить эту чертову дверь и не ворваться к ней. Или же, наоборот, умиротворенно и тихо, и тогда я ненавидел себя за накатывавшее на всё тело состояние такого же спокойствия.

Всё же войти в комнату, где она поднимает голову, глядя на меня отрешённо. Который мой визит сюда после того, как она узнала про смерть своей сестры? Второй? Пятый? Десятый? Понятия не имею. Я не вёл им счёта. Для меня имели значение только минуты, проведенные рядом. И пока я был здесь, по эту сторону, эти минуты длились вечность. Как только покидал её, казалось, что они пролетели слишком быстро.

Она снова молчала. Даже когда опустился перед ней на корточки и разглядывал каждую черточку лица, каждый изгиб её тела так долго, что заныли пальцы от желания, наконец, коснуться, а не просто смотреть.

В её глазах отчуждение. Смотрит на меня так же, как когда-то в своём доме Как на чужого. Как на вторгшегося на её территорию. Это появилось после нашего разговора. Она не смогла мне простить того, что я не отвез её на похороны сестры. А мне была безразлична эта её боль, смешанная с откровенным упрёком в глазах.

— Я спрашиваю в последний раз, Марианна, — глядя, как искривила усмешка её губы, — куда ты спрятала детей?

Да, я приходил за ответом на этот вопрос уже несколько раз. Она категорически отказывалась его давать. Я сатанел, уверенный, что могу сломать и ломал. Ломал тем способом, которым владел. Физически и морально. Раздирая наживую её плоть и выворачивая наизнанку душу. Да, мне хотелось всё же докопаться до этой чёрной бездны, заглянут в неё… хрен знает зачем. Возможно, я думал, что там встречу монстра страшнее себя самого.

Но пока только встречал полное отрешение и пустой остекленевший взгляд в потолок. Приходил в бешенство, понимая, что нельзя сломать то, что и так уже давно разбито вдребезги, и тогда начинал доводить до оргазма, благо знал её тело и его реакции на свои прикосновения лучше собственного. Смотрел, как исчезает пустота во взгляде, как сменяется диким, таким же диким желанием, как и у меня… смотрел, как оживает её тело, как выгибается оно в экстазе, в беззвучных криках, и сходил с ума от собственной зависимости этой картинкой.

Чтобы потом звереть в бешенстве, когда снова сиреневый смог в глазах затянет стеклом безразличия.

Я не мог её убить, и это была единственная причина, почему эта женщина всё еще имела такую власть надо мной.

Выдохнуть глубоко, стараясь не сорваться, игнорируя из ниоткуда появившийся визг в мозгу с требованием разбить голову Марианны о зеркало позади неё, и тогда она обязательно расскажет всё. Моё наивное безумие… Всё же я не мог не восхищаться Марианной, как бы ни было противно это осознавать… но её упорность, её готовность вынести всё, что угодно, но не выдать местонахождение моих детей, всё же вызывала именно восхищение.

Поморщился, услышав гаденький смех в голове.

«Ну, конечно… потому что эта дрянь знает, что у тебя яиц не хватит её прикончить. Любому другому бы она сразу раскололась. Пригласи сюда Лизарда. Поручи ему узнать эту информацию, и уже через пять минут будешь знать, где твои… а, может, и не твои, дети.»

Может быть, эта сука была права… но мы оба знали, что я, скорее, сдохну, чем позволю кому бы то ни было причинить ей боль, коснуться её хотя бы пальцем. Я пытался. И не смог.

«— Прочти её мысли? Что может быть легче? Ты теряешь уже который день с ней. День, который можно было бы потратить на что-то действительно важное.

— Ей не выдержать. Она умрёт или сойдет окончательно с ума после всего этого.

Смерть пожимает плечами.

— Ничего страшного. Так бывает. Расходный материал. Прочти её, Морт. Не будь слабаком. Докажи, что из вас двоих яйца между ног именно у тебя.

— Катись к чёрту, моя девочка!»

Уселся на пол, вытянув ноги и глядя на бесстрастное лицо Марианны.

— Носферату вырвались на свободу. Мы отлавливаем их и отправляем в катакомбы, но то и дело появляются сведения о нападении на целые районы таких тварей.

Я даже не уверен, что она меня слышит. По-прежнему безразличный взгляд мимо меня.

— Братство расколото… точнее, от него остались жалкие осколки. Подданные давно перестали думать о чем-то, кроме собственной жизни, а теперь и благосостояния. Немец со своими приспешниками сбежали в неизвестном направлении. По всей стране бродят обозлённые оголодавшие бессмертные, которые с готовностью наплюют на любые законы маскарада.

Никакой реакции.

— А теперь представь, что они наткнутся на детей. На детей, которых можно съесть.

Всё то же абсолютное безразличие.

— Это если их не узнают. А если узнают, что вероятнее всего, то отдадут тем, кто не преминет использовать их как рычаг давления на меня.

Тонкие пальцы подрагивают, но на изможденном и всё же до дикой боли прекрасном лице ни одной эмоции.

— Асфентус превратился в самый настоящий Ад, который мы постепенно возвращаем в прежнее состояния. Арказар, — она затаила дыхание, и я напрягся, понимая, что поймал нужную нить. Но ведь мы прошерстили Арказар вдоль и поперек, и детей там не было, — в Арказаре их ведь тоже нет, Марианна? Неужели ты отвела их к своим настоящим родителям? Неужели тебе удалось добраться туда? Кто тебе помогал?

Ноль. Именно столько эмоций сейчас читалось на её лице. Прислушался и чертыхнулся — сучка даже ритм дыхания не изменила.

Склонился к лицу Марианны, не отказав себе в удовольствии втянуть аромат её кожи.

— А знаешь ли ты, моя дорогая жёнушка, что именно в Мендемай отправился Курд? Как ты думаешь, за кем он туда пошёл? Схватив их, он сожмет в своих лапах сразу и короля Братства, и меня, и правителя всего Мендемая.

Не сдержалась, а я едва не закричал от триумфа, когда всё же резко обернулась ко мне и в глаза посмотрела. Ищет в них ложь, а я ей мысленно передаю последние сведения от своего помощника о следах отряда Курда, которые теряются как раз в Арказаре.

— Где они, Марианна? Скажи мне, иначе только по твоей вине наши дети окажутся в самом эпицентре войны.

И тогда она ответила. Всхлипнула, и у меня от этого звука сердце сжалось. А она схватила мою ладонь и после целой вечности, которую смотрела в мои глаза, ища подвох в показанной её информации, всё же раскрылась. Показала сама, как передавала моих детей молодой женщине с серебряными волосами, за спиной которой стоял огромный грозный демон. Неосознанно, хотя моя любимая дрянь была уверена, что намеренно, она позволила мне уловить тот дикий страх и ужас вперемешку с безысходностью, когда в последний раз коснулась губами лба Василики.

Дьявол, из каких нитей ты соткана, Марианна Мокану? Как можно быть настолько лживой чёрствой тварью и в то же время ТАК любить кого бы то ни было?

Когда картинка в голове потухла, сменившись привычной декорацией занесенной снегом пещеры с едва теплящимся костром у самого входа в неё, я резко встал, отнимая свою руку и глядя на то, как едва заметно Марианна вздрогнула.

Оставил её, снова запирая, но перед этим положив на пол возле её ног два пакета с кровью.

Что ж, меня ждала дорога в Мендемай. Но только после того, как я поговорю, очень подробно поговорю с ещё одним любовником своей жены. Кретин всё же рискнул… всё же появился на похоронах королевской семьи, наплевав на собственную безопасность.

Зайти во дворец Нейтралитета и спуститься в подвал, слушая звук собственных шагов и ощущая, как каждый пройденный метр вызывает всё большую ярость. Ведь совсем скоро я прикончу этого ублюдка.

Открыть тяжёлую металлическую дверь, полной грудью вдыхая запах его крови. О даааа… как я предвкушал этот момент. Как я смаковал этот его страх, взорвавшийся в воздухе, как только я переступил порог пыточной.

— Ну, здравствуй, Зорич. Скучал по своему начальнику?

ГЛАВА 20. НИК. МАРИАННА

— Морт, — прямой уверенный взгляд Лизарда всегда немного раздражал, но и вызывал уважение, — поступили данные из лаборатории.

Парень выуживает из кармана пальто серую металлическую коробку.

— Здесь образцы её ДНК. Для окончательного вывода необходима твоя кровь.

Он ставит коробку на стол, отодвигая край карты, и выжидающе смотрит. Согласно кивает, когда я закатываю рукав, и подходит к двери, которую распахивает и отходит в сторону, пропуская эксперта из лаборатории.

Тот безмолвно делает свою работу, набирая в стеклянную пробирку кровь из моей вены и убирая инструменты в чемоданчик, дрожащим голосом говорит, изо всех сил стараясь не оглянуться на стоящего позади Вершителя.

— У нас более чем весомые основания считать, что родство подтвердится. Более того, оно будет достаточно тесным.

Он боится. Потому что даже мысль о родстве с одичавшей вонючей носферату повергает его в ужас — я ведь могу счесть это за оскорбление и оторвать ему голову. В прямом и переносном смыслах этого слова. По крайней мере он так думает, и я его эти мыслишки чувствую на расстоянии вместе с соленым, мускусным запахом пота.

— Достаточно тесным для чего? — так же вкрадчиво спрашиваю я, смакуя его страх. Пожирать эмоции не менее вкусно, чем кровь и моя острозубая девочка в наслаждении причмокивает губами, когда я щедро делюсь ими с ней.

— Для того, чтобы говорить о прямом родстве, таком как… как…

— Говори! — тихим рокотом от которого пот градом покатился по спине эксперта, и я услышал, как шуршит каждая из капель по его жирной коже, цепляясь за многочисленные родинки. Все же есть свои недостатки у гиперслуха и гиперчувствительности, обострившихся у Нейтрала в тысячи раз.

— Таких как: мать-ребёнок, брат-сестра и так далее. Согласно исследованиям множества маркеров, целесообразно предположить именно такую связь.

— Ни хрена… ни хрена это нецелесообразно.

Я медленно выдыхаю, пытаясь усмирить готовую обрушиться волну протеста, тёмным полотном взмывшую вверх. Еще одна родственница? Не много ли их объявилось в твоей жизни, Морт, с тех пор как ты вернулся с того света?

Лизард бесцеремонно указывает учёному на дверь, через которую тот поспешил выйти, не забыв прихватить свою коробку и чемодан с инструментами.

— Морт, — снова подходит к столу, — я подумал, ты захочешь ещё раз посмотреть фотографии. Может быть что-то вспомнишь.

Конечно, блядь, ты подумал. Ты, сукин сын, наверняка, сначала лично поговорил с экспертом, потом только привёл его ко мне. На слово «вспомнишь» пошла мгновенная дикая реакция и по венам потекла адская аллергия до удушья. Я провел пальцами по шрамам на шее. Последнее время моя дрянь меня жрала с какой-то непостижимой ненасытностью. А я с некоторых пор ненавидел вспоминать.

— Снимки новые. Сделаны видимо в бараках ее хозяина.

Положил их передо мной и отстранился, не вмешивается, позволяя рассмотреть кадры, на которых несколько мужчин и женщин, измождённых, грязных, в рваной одежде, кто-то без руки или без ноги. Меня передернуло я знал почему — все они пища. И их не жрали сразу, их поедали постепенно. Отрубая ногу, руку. Солдаты брали таких с собой в походы, когда угроза продолжительных голода и жажды была слишком велика.

Все они прикованы цепями к длинным металлическим поручням, выступающим из стен и тянущимся по всему периметру плохо освещённого помещения. Фокус направлен на одну из женщин.

— Говори.

Не глядя на Лизарда.

— Её зовут Нимени.

Румынский. «Никто». Худая настолько, что проглядывают кости. Она сидит на полу, подтянув к себе колени и впиваясь тонкими, почти прозрачными пальцами в звенья цепи, обмотанной вокруг её шеи. На вид не похожа на носферату, но это до определённого момента. Полукровка Рино тоже мало походил на тварь из своего клана пока не выходил на охоту или не испытывал животный голод.

— Принадлежала одному из демонов — военачальников Асмодея, Азлогу.

У неё длинные, неровно обкромсанные волосы неопределённого цвета. На фотографии тёмные, но, скорее всего, просто до ужаса грязные. На другом снимке она наматывает локон на тонкий палец, отрешённо глядя куда-то перед собой.

— Предположительно никакой информацией о себе не обладает.

Резко вскинул голову, чувствуя, как волна ударила в первый раз, больно задевая кости грудной клетки.

— Еёневскрывали!

Лизард практически не делает пауз между этими тремя словами, верно почувствовав моё настроение.

— Она отрицательно качает головой на любые вопросы о себе. Понимет только румынский. Ей или нехило подчистили память, или же она сама от пережитых ужасов сделала блок на определённые воспоминания. Либо… она искусно делает вид, что ничего не знает. В её обязанности входила вся грязная работа в особняке демона. Настолько грязная насколько могут поручить рабыне-носферату: помои, конюшни, чистка клеток церберов, уборные для смертных рабов.

На третьей фотографии она уже стоит. Стоит, прислонившись спиной к поручню, так, будто ей трудно удержаться на ногах. Перевёл взгляд на её колени, выглядывающие из-под рваного мешковатого платья мутного серого цвета. Она склонила голову перед другим рабом с голым торсом. Он, в отличие от остальных, не прикован цепью и держит в руках плётку, которой поигрывает, глядя на истощённую женщину. Надсмотрщик над рабами.

— Она так же была сексуальной рабыней для самых низших. Ее подкладывали под гладиаторов, солдат и заключенных. Страшная участь. Такие долго не выдерживают. Но она продержалась. Значит не так проста как кажется на первый взгляд.

Пауза. Позволяя выдохнуть. Медленно. Осторожно, чтобы не дать прорвать этой грёбаной толще воды плотину из собственных костей. Я не осознавал, что именно со мной творится, но я очень сильно нервничал. Пока не понимал почему и понимать не хотел. Оно накрывало меня изнутри постепенно, погружая в липкую черную трясину, из которой я уже мог не выплыть. Что-то спрятанное лично мною слишком глубоко, чтобы я мог сейчас снять этот собственный запрет.

А этот ублюдок как назло вспарывает мне нервы своими гребаными уточнениями. Он понимает, как мне хочется сейчас задушить его за эти слова? За это абсолютное равнодушие и жестокость, с которыми произносит их о ком-то, кто носит в себе мои молекулы днк и является членом моей семьи. И пусть, блядь, носферату. С другой стороны, именно за бесстрастность я ценил этого нейтрала. Отсутствие страха и заискивания, и умение хладнокровно давать оценки любым ситуациям.

— Что ещё?

— На этом всё. Будут какие-либо распоряжения по ней?

— Следить за тем, чтобы её нормально кормили и не позволять нанести вред. Никому. Скажи стражникам, что они отвечают за нее головой. Не разговаривать, не допрашивать, не прикасаться. Вымыть и переодеть. Перевести в закрытый блок к обслуге. Внести в список рабов Нейтралитета.

— После всех процедур сделать для вас записи или фото?

— Нет!.. — слишком быстро и почувствовал, как на лбу запульсировала вена, — Пока нет.

Когда Лизард вышел, закрыв за собой дверь, я снова посмотрел на первое фото. Нимени. Никто. Демон дал тебе это имя или это ты его взяла? Не имеет значения. Оно тебе шло. До сих пор оно тебе шло. Я ведь и сам себя иногда чувствую этим самым Никто. Кто ты такая? Почему, когда я смотрю на тебя внутри что-то дергается и поднимается паническая волна страха? Откуда ты? С какого гребаного прошлого? С того, что исчезло из моей памяти по вине Нейтралитета или из того, о котором я сам запретил себе вспоминать когда-то. Я разберусь с этим позже, после того как вернусь с детьми из Мендемая. Пока что я не готов копаться в очередной яме без дна с копошащимися призраками и червями. Мне хватит и той могилы в которую меня зарыла эту сука, называющаяся моей женой.

* * *

Женщина растирала тонкие запястья большими пальцами, когда с нее сняли кандалы и дали пакет с кровью. Дали, а не швырнули на пол. Вначале она решила, что это издевательство. Очередная игра конвоиров или нового хозяина. Они страшно ее пугали. Эти высшие существа, называющие себя нейтралами. От них пахло иначе, чем от вампиров и от демонов. От них воняло жутким мраком и непроглядной бездной из иного мира. Они намного сильнее чем те твари, которым она прислуживала столетиями… эти словно вылезли из глубин Ада. Во всем черном с лицами масками. Мертвенно бледные манекены одинаково одетые с одинаковым ровным широким шагом и стуком начищенных до блеска черных сапог по земле или холодному мрамору покоев Азлога, ее последнего хозяина. Когда они вошли в барак рабов и принялись хватать несчастных, Нимени кричала от ужаса. Она не хотела, чтобы ее забирали отсюда. Не хотела новых хозяев.

Ко всему привыкаешь и она привыкла к своей одинаковой неволе, никогда не меняющейся изо дня в день. Перемены — это страшно. Намного страшнее неизвестности. Нимени помнила, что они означали для нее каждый раз, когда ее продавали из рук в руки пока Азлог не купил себе партию рабов носферату несколько столетий назад. Ему были нужны чистильщики и падальщики с которыми можно делать что угодно за кусок мяса. У которых подавлено чувство собственного достоинства и преобладают животные инстинкты. Они не устроят мятеж и за кусок мяса отдадут собственное дитя. Так считали их хозяева и равнодушно выдирали детей из рук матерей швыряя взамен гнилое мясо и не обращая внимание на дикие вопли несчастных, пиная их ногами к стене. Говорили, что малышей продают некоему доктору Эйбелю для опытов… Она научилась понимать язык своих мучителей, но наотрез отказывалась на нем говорить и не согласилась бы даже под страхом смерти… потому что смерти Нимени не боялась.

Ее же купили за красивую, на первый взгляд, внешность… Азлогу, как и всем остальным хозяевам, никто не торопился рассказывать, кто она такая. Ведь Носферату слишком дешево стоили. Потому что они низшая раса и когда потенциальные покупатели видели их клыки и цвет кожи тут же воротили носы, и перекупщики были вынуждены продавать за бесценок. С Нимени можно было лгать до последнего у нее были ровные жемчужные зубы и матовая белая кожа, которую прекрасно оттеняли русые, вьющиеся волосы и серые глаза.

Позже, когда узнавали что она такое били плетьми и загоняли в подвал. Её боялись даже бессмертные… Нимени не знала, что все Носферату каннибалы и спокойно жрут себе подобных, если голодны. Она смутно помнила, что вообще с ней происходит и как она оказалась у первого торговца живым товаром, который называл ее вонючей летучей мышью и мыл руки каждый раз, когда ее невольно касался… Что не мешало ему приходить к ней и трахать в трюме рыболовного судна, перевозившего рабов в Европу, чтобы оттуда везти в Асфентус. Заткнув ей рот деревяшкой и рассекая ей кожу кнутом, смоченным в настое вербы, вонючий жирный ублюдок тыкал в нее своим отростком и беспощадно ломал ей кости давая потом отвар для быстрой регенерации, и она корчилась на провонявшемся рыбой полу от страшной боли, когда срастались ее сломанные кости и затягивались ссадины и рваные укусы. Ее жизнь превратилась в бесконечный кошмар с невыносимыми издевательствами, побоями и насилием. Она переходила из рук в руки, потому что позарившиеся на смазливое лицо похотливые ублюдки очень быстро обнаруживали кого именно купили и спешили продать, предварительно не оставив на ней живого места.

Еще долго сама Нимени не видела, чем отличается внешне от себя прежней, когда была человеком. В ней ничего не изменилось… она такая же. Если не считать того, что в ее груди вместо сердца черная дыра и прошлое причиняет такую боль, от которой хочется сдохнуть. И она намного сильнее тех мук, которые причиняют ее телу. Но ведь она не может даже умереть. Проверяла. И лезвием запястья с горлом резала и в каменоломне на дно котлована бросалась… а на солнце их не выпускали или заставляли намазываться жирным слоем специальной цинковой мази, от которой волосы становились похожими на вонючую засаленную тряпку, а кожа не просвечивала через налипшие к жирной дряни комья грязи. Вначале Нимени это отвращало, а потом… потом стало спасением. Работа на заднем дворе и при каменоломне, где каждый день погибали десятки рабов, принесла ей долгожданное облегчение. К ней перестали прикасаться и драть на части. Она больше не привлекала мужчин так как под слоем копоти, пыли и грязи с трудом можно было угадать женщину, да и исхудала она настолько, что у нее даже груди не осталось. И это радовало, если бы Нимени не регенерировала она бы отрезала себе нос и уши лишь бы оставили в покое. Пусть она работала на самой грязной и тяжелой работе, но ее там не насиловали. Не прикасались к ней своими лапами в перчатках и не разрывали ее тело вонючими членами. Хотя бы этот кошмар для нее закончился, а побои и унижения она уже научилась переносить. Главное, уставать так чтоб проваливаться в сон без сновидений. И еще один день будет прожит и приблизит ее к смерти. Ведь все когда-нибудь кончается.

Ни-ме-ни… ненавистное имя для презренной рабыни.

Она запрещала себе вспоминать свое настоящее… как и запрещала думать о нем… о ее маленьком мальчике с ясными синими глазами так похожими на зимнее солнечное небо. О ее сыне, которого сожгли в той румынской деревне вместе с другими заразившимися чумой. Почему она так и не умерла вместе со всеми? Почему оставила кости своего сына тлеть в братской могиле и не последовала за ним? Или это бог так жутко наказывает ее за все совершенные ею грехи?

* * *

Нимени пришла в себя среди огня. От запаха гари и гнили, забивающегося в ноздри. Пришла в себя от боли и жутких отвратительных звуков, словно кто-то громко чавкал где-то поблизости. Встала на постели с трудом двигая руками и ногами, которые ломило и выкручивало, как в агонии. Неужели она все еще жива? Разве священник не отпел ее и не отпустил ей все грехи, а лекарь не сказал, что ей осталось жить считанные минуты? Разве ее окровавленная и провонявшаяся испражнениями рубашка не промокла от слез сына?

Да, на ней все та же застиранная роба, испачканная кровью и гноем из лопающихся волдырей. И ей ужасно хотелось пить, от жажды раздирало горло. Поискала глазами сына, громко позвала его… но он не отозвался и, почувствовав тревогу, Нимени встала с постели… В те времена ее еще звали по-другому. Это потом… когда поняла в какого монстра превратилась, она отобрала у себя личность и назвалась Никем. И никто не смог ее заставить произнести свое настоящее даже под пытками.

А тогда у нее было красивое румынское имя, ребёнок и даже какие-то сбережения, которые собирала годами, откладывая половину выручки от каждого клиента в шкатулку под полом, для того чтобы отправить сына в город в подмастерья при церкви Святого Николаса. Он такой умный ее мальчик. Такой красивый и не по годам смышлёный, он должен вырваться из этой дыры… вырваться, выучиться и возможно найти своего отца. Ведь у бастарда богатого румынского князя должна быть совсем иная судьба, а не жалкое существование рядом с матерью шлюхой. Нимени мечтала, что ее сын будет далек от грязи и от греха, в котором тонула сама… ради него, ради того, чтобы ему было что есть и надеть, ради его будущего. У нее этого будущего уже нет… она его потеряла вместе с девственностью, отданной заезжему аристократу, обещавшему позаботится о ней и исчезнувшему едва она сообщила ему о беременности. Он оставил ей немного золота, потрепал по щеке и сказал, что она очень милая и что он будет о ней часто вспоминать… Он лгал. Как и лгал ей о любви, когда имел ее на роскошных шелковых простынях в особняке её господ, у которых гостил пару месяцев. Не знал он только одного, что девушка украла у него письма и прочла, узнав кто он такой и где его можно найти. Нет. Нимени ни о чем не жалела. Если бы не этот подонок у нее никогда бы не появился смысл ее жизни. Ее кусочек неба. Ее малыш, ради которого она открывала по утрам глаза и понимала, что надо бороться. Никого Нимени не любила так сильно, как своего единственного сына… и не полюбит. Когда она поняла, что ни в один приличный дом ее больше не возьмут, а ребенок будет голодать так как у нее пропало молоко, Нимени пришла к мадам Бокур и стала одной из лучших девочек к которой клиенты приезжали даже из города. И ей не было за это стыдно до тех пор, пока сын не явился домой весь в кровоподтеках. А за ним не прибежала и пани Стешка Роцка. Жена головы деревни.

Руки толстые в бока уперла и прожигала хрупкую Нимени взглядом полным ненависти и презрения.

— Вырастила ирода, шалава дешевая! Он избил моего сына! Пусть выходит я ему зад розгами надеру.

Нимени выжала мокрую сорочку перед носом толстухи на грязную землю и вытряхнула так, что на ту брызги полетели.

— Ваш сын старше моего на три года!

— Звереныш прокусил ему шею и чуть ухо не оторвал. Избил. Места живого не оставил.

Нимени, усмехнулась.

— Маленький, худенький мальчик прокусил шею вашему увальню, оборвал ухо и избил? И вы пришли мне об этом сказать, многоуважаемая пани? Да он выше моего сына на голову и здоровее в три раза. Смешно ей богу.

— А ты имени бога вслух своим ртом грязным не произноси, дрянь. И что? Домой Аурел в крови и в слезах прибежал! Он не зверь, как твое отродье. Он сын благородных людей, а не шалавы. Не уймешь своего — я жалобу напишу про притон ваш в город епископу про гнездо разврата, про ритуалы, которые на заднем дворе устраиваете и сатане молитесь. Ведьмы проклятые.

— Пиши-пиши. Когда инквизиция придет может и твоего муженька за яйца схватят да из постели одной из ведьм выудят. Как думаешь его сожгут или вначале утопят? Пошла вон отсюда, не то помои на тебя вылью. И сыну своему скажи еще раз моего тронет я ему оторву его отросточек и скормлю твоим жирным свиньям.

Ведро подхватила и Стешка деру дала, подхватив юбки и посылая ей проклятия.

Нимени к сыну бросилась, за шиворот из-за шкафа вытянула.

— Ты зачем сына Стешки избил? Неприятностей хочешь для нас обоих? А если и правда напишет Епископу?

— Для нас или для тебя и твоих…?

Он вырвался из ее рук и выпрыгнул во двор через окно. Домой не возвращался несколько дней. Она везде обыскалась. У всех спрашивала, извелась вся. От слез ослепла и оглохла. Девки пугали что может звери его дикие в лесу разодрали или в город сбежал и не найдет она его теперь. Цыганка старая сказала, что жив ее сын в лесу прячется… а потом, словно самого дьявола увидела, карты бросила и выгнала Нимени из дома своего сказала чтоб ноги ее больше там не было.

Мать нашла его сама. В лес отправилась одна. До ночи между деревьев рыскала. Устала, с ног падала. У дуба на землю мерзлую опустилась и платок с головы стянула, закрывая глаза опухшие от слез. А потом руки сложила, ко рту поднесла и крикнула:

— Не выйдешь, домой не вернешься — я тут останусь и замерзну. Ног больше не чувствую. Сжалься. Ты разве этого хочешь, Николас? Хочешь, чтоб твоя мама умерла из-за тебя и звери дикие ее тело на части рвали?

— Не порвут… я их убью.

Совсем рядом из-за кустов. Маленький паршивец оказывается все это время за ней по пятам ходил. Но на злость сил не осталось. Она покрывала быстрыми поцелуями его красивое личико, как у самого светлого прекрасного ангела. Его красоте все в деревне диву давались. А бабки старые крестились и говорили. Что от самого дьявола Нимени родила. Не бывают люди такими красивыми. Мать ерошила мягкие черные волосы сына, прижимала мальчика к себе до хруста в костях, несмотря на то, что он слова больше не вымолвил и ни одного движения ей навстречу не сделал.

— О bucata de cer pentru mama*1. Я плакала без тебя каждую минуту, мой кусочек неба, слышишь? Каждую минуту думала о тебе. Сердце ты мне вырвал. Где был? Голодный. Руки холодные. Заболеешь еще. Иди к мне. Обними меня. Жизнь моя. Что ж ты с мамой-то делаешь? За что наказываешь, жестокий ты мой?

А мальчик осторожно из объятий высвободился, глядя на нее, стоящую в снегу на коленях, исподлобья. На щеке кровь запеклась от раны глубокой под волосами чуть выше левого виска. Нимени ахнула и пальцами под волосы, чтобы тут же отнять и на руку, свою окровавленную посмотреть:

— Он же мог убить тебя! Боров проклятый!

— Ерунда это. Не убил бы. Аурел шлюхой тебя назвал… а я ему врезал за это. И врезал бы еще сотню раз, горло бы перегрыз, если б мне не помешали.

— Сумасшедший, — заливаясь слезами и проводя кончиками пальцев по нежным щекам. А он дернулся, уворачиваясь от ласки.

— Это… это правда, да? То, что он сказал? ПРАВДА? Ты такая?

Нимени долго смотрела ему в глаза…

— Какая такая? — очень тихо, почти шепотом.

— С разными мужиками… грязная, как все они говорят?

Она тяжело выдохнула, а потом его руки своими ледяными сжала.

— Когда-нибудь ты будешь любить настолько сильно, что не побрезгуешь самыми низкими поступками и самой черной грязью, когда-нибудь ты сможешь и будешь убивать за тех, кто тебе станет дороже жизни и, если будет иначе, я не пойму тебя и это уже не будет мой сын… У меня нет никого, кроме тебя. Ты — моя жизнь. И у меня не было другого выбора я должна была либо дать тебе умереть с голода, либо испачкаться… я выбрала второе и пусть сдохнет или подавится святым писанием тот, кто ткнет в меня пальцем и предложит молиться о хлебе насущном. Молитвами голодное дите не накормишь. Зато у моего мальчика есть еда и теплые вещи. И я бы ради этого в любой грязи вывалялась. Слышишь? В любой! И мне плевать кто меня за это осудит.

— Я могу добывать еду из соседней деревни. — Смотрит волчонком и невольно слезы ее пальцами вытирает. Не переносил, когда она плачет. Младше был начинал плакать вместе с ней, — Не хочу, чтоб ты это делала ради меня. Чтоб он все прикасались к тебе.

— Воровать надумал? Тебя поймают и отрубят обе руки. Посмотри на меня… я желаю для тебя другой жизни, небо мое. Я хочу, чтоб ты вырос и нашел своего отца. Ты — князь. Ты достоин самого лучшего.

— Плевать на отца — он паршивый подонок. Когда-нибудь я выдеру ему сердце за то, что он предал нас с тобой. Я вырасту и заберу тебя отсюда. Надо будет убью для тебя, мама. Только уходи оттуда. Уходи из притона мадам Бокур. Я придумаю, что нам есть и как жить. Я позабочусь о тебе. А иначе я буду бить каждого, кто туда войдет, поняла? Когда вырасту стану резать их, как овец! Но никто не посмеет тебя тронуть!

В детских пальцах блеснуло лезвие кинжала. Такой маленький и такой сильный и храбрый. С ним ничего не страшно. В его дьявольских синих глазах столько огня и решимости. Когда-нибудь женщины будут резать из-за него вены, а мужчины дрожать от ужаса и преклонять колени. Когда-нибудь ее сын все же станет князем. Он рожден повелевать миром. Она это чувствовала всей душой и желала всем своим материнским сердцем.

— Не нужно убивать, Ник. Иди ко мне. Я люблю тебя, мой кусочек неба. Люблю больше всего на свете.

— И я тебя люблю больше жизни, мама.

— Слова ничего не значат. Люби меня поступками… никогда больше не убегай из дома. Не бросай меня.

— А ты пообещай, что прекратишь. Поклянись мне.

— Клянусь. По весне уедем отсюда. Обними меня. Вот так. Крепче. Покажи, как любишь… Ооооо, какой же ты у меня сильный. Самый сильный и красивый мальчик на свете.

* * *

Воспоминания сливались с кошмарами, и она сама не понимала где явь, а где сон. Ей приснилось, что она была при смерти, а сына забрали цыгане или это было на самом деле? Когда взялась за спинку кровати, то вздрогнула — на запястьях больше не было кровоточащих и гноящихся бубонов-волдырей, от них не осталось даже шрамов. А потом увидела рядом с постелью нечто с трудом напоминающее человека. Видимо чума изъела его лицо и тело рытвинами и гнилью. Жуткое людское подобие искорёженное чумой. Настолько страшное, что она задохнулась от ужаса. В груди торчала деревянная палка и Нимени шарахнулась в сторону, споткнулась о чье-то тело и упала, глядя в остекленевшие глаза мельника Виорела. Его горло было разворочено, как и грудная клетка, словно обглоданный диким зверем он с ужасом смотрел в никуда, открыв рот в немом вопле. Вокруг царил кромешный ад. И Нимени казалось она с ума сходит.

Она, шатаясь, ходила между мертвыми телами, прижимая к горлу ладонь, чтобы побороть приступы тошноты. А потом увидела еще одно такое же жуткое существо, как и то мертвое у ее кровати. Оно сидело сверху на трупе и отгрызало от него куски мяса. Она помнила, как громко кричала от ужаса, как бежала в лес и пряталась среди деревьев, умирая от голода и от жажды и молилась… Помнила, как этот самый голод стал невыносимым и толкнул ее обратно в деревню, но едва она вышла на солнце как кожа задымилась и от боли она чуть не потеряла сознание… Ей пришлось ждать до вечера. И ринуться, сломя голову искать пищу в брошенных домах. Но самое страшное, что ни черствый хлеб, ни прокисшее молоко, ни вяленое мясо ее не насыщали. Она скручивалась пополам от жутких спазмов и выла, как голодное животное… Пока не забрела в один из домов и не увидела на постели умирающую старуху… Жажда стала не просто невыносимой она ее оглушила дикой болью.

* * *

Нимени пришла в себя спустя время. Вся в крови, стоящая над обглоданным телом той самой несчастной больной старухи. Женщина бросилась вон из хижины и рвала до бесконечности до боли в желудке, стоя на коленях и содрогаясь от омерзения и ужаса.

А когда склонилась над чаном с водой, чтобы умыться — увидела свое лицо и истошно закричала… Это не могла быть она. Жуткая тварь с пятнами на коже, без волосяного покрова на голове и сверкающими змеиными глазами с продольными зрачками, с окровавленным ртом и клыками вместо передних зубов… не могла быть ею. Наверное, она потеряла сознание. Гораздо позже Нимени узнает, что именно так завершилось ее обращение в вампира клана Носферату.

Позже появились ищейки и чистильщики. Они отлавливали тех жутких существ и ее поймали вместе с ними… Поймали, чтобы продать спустя несколько дней.

Она назвалась им Нимени и пролежала в углу своей клетки сутки, не притронулась даже к воде. Ей было страшно… она еще не знала, что она такое. И кто такие они. Но с каждым днем ее кошмар становился все страшнее и страшнее.

Тогда она еще не понимала за что с ней так? Почему остальных разместили наверху в покоях, а ее в грязные бараки в кандалы и цепи. Словно она животное дикое. Не понимала до тех пор, пока адски не проголодалась и ей не бросили в клетку труп одного из бессмертных… Она пришла в себя, когда обглодала его кости. И осознала… что ничего ей не приснилось… Какие-то силы ада ее прокляли и превратили в монстра.

Первый раз ее продали в Асфентусе. Хозяину гладиаторов. Она не помнила сколько тогда воинов побывали на ней и в ней… помнила лишь, что набросилась на одного из них и вцепилась зубами ему в лицо и тогда ей впервые начали вколачивать в рот деревянный кляп и связывать кожаным верёвками, смоченными в вербе.

Она потеряла счет хозяевам и ублюдкам, которые терзали ее тело. Ей хотелось только одного — умереть. Закрыть глаза и оказаться вместе с сыном в васильковом поле, как у них за деревней. Николас часто приносил ей оттуда цветы, и она плела им обоим венки, чтобы потом пускать их в реку, загадав желание. Она мечтала взять его за руку и идти бесконечно долго туда, где синее небо смыкается с синими цветами такими же яркими, как и его глаза. Но ее лишили даже этого — возможности отправиться к своему сыну. Она не имела права даже сдохнуть, потому что ее жизнь принадлежала Азлогу.

— Тебе не идёт чувство вины, дорогой. Оно как плохо скроенный костюм висит на тебе грубым мешком, превращая не в того, кем ты на самом деле являешься.

— А ты знаешь, кто я на самом деле? Странно. Даже я сам не могу утверждать с уверенностью.

Она кокетливо хихикает.

— О, милый, я знаю о тебе куда больше, чем кто бы то ни было. Ведь я — это самая тёмная часть тебя.

— Худшая, ты хотела сказать.

Тварь недовольно хмурится. Кажется, я оскорбил её.

— Нет, Морт. Не худшая, а сильнейшая. Та часть тебя, которая не позволяет сломаться.

Она склоняет голову набок, растягивая тонкие губы в мерзкой триумфальной улыбке.

— Ведь ты едва не сломался, Морт?

Я вскидываю голову, чтобы встретиться с её темнеющим взглядом. Обычно бесцветные глаза затягиваются тонкими тёмными прожилками, которые начинают чернеть, искривляясь, извиваясь, скручиваясь в воронку там, где должен быть зрачок. Эта воронка увеличивается в размерах до тех, пора пока тьма не поглотит глаза целиком.

Тварь не просто злится — она в бешенстве, и щедро делится со мной своими эмоциями. Хватает меня ледяной ладонью, позволяя окунуться в торнадо её ярости при воспоминании о произошедшем… о том, как едва не сорвался. Сколько с того времени прошло? День? Неделя? Несколько недель? Я понятия не имел, а она не называла сроков. Только бесцеремонно вламывалась в моё сознание, наказывая за своеволие и слабость. Наказывая за то, что позволил себе вспомнить… позволил себе раствориться в неожиданно появившемся в памяти кадре.

«Вертолёт взмывает всё выше, рассекая лопастями воздух. Пронизывающий ветер треплет мои волосы, бросает их в лицо, мешая увидеть Марианну. Она там, высоко. В железной махине, неумолимо поднимающейся в небо, и я знаю, что пилот не осмелится опустить её, иначе я лично убью придурка. Но я думаю не о нём. И не об обжигающей синеве неба, настолько яркой, что, кажется, она режет глаза. Я думаю даже не о перстне, который почему-то кручу на пальце. Я жду чего-то? Нет… я наслаждаюсь. Я жадно впитываю в себя её образ, её исказившиеся от жуткого понимания и абсолютного ужаса черты лица. Настолько жадно, будто это последний раз… будто больше ничего другого не имеет смысла сейчас и не имело никогда раньше.

Она прижимается любом к прозрачному стеклу и колотит маленькими кулачками по стеклу, её рот открыт в истошном крике. Я не слышу… я чувствую этот крик. Перстень начинает печь пальцы. Я должен сделать что-то. Нечто, невероятно важное… я должен освободить её. Освободить от себя. Кажется, я стягивал перстень с пальца целую вечность. Какая к дьяволу свобода без неё? Только смерть.»

Тварь не дала досмотреть эпизод до конца. Ворвалась в мои мысли, хватаясь отвратительными пальцами за мои плечи. Да я и не хотел ничего досматривать. Я словно знал, что должно было произойти в следующее мгновение.

— Она убила тебя. Равнодушно смотрела, как ты заживо сгораешь под лучами солнца.

Она лгала. Моя убогая подружка лгала. Потому что тогда я видел на лице Марианны что угодно, но не равнодушие. Отчаяние, горе, физическую боль, злость и ужас понимания… не безразличие. Почему-то моя жена-шлюшка не желала видеть, как от меня остаются одни останки, а я жадно, до последнего смотрел на маленькую точку, в которую превратился её вертолет. Смотрел так, словно никогда не имел ничего дороже этого. Так, словно в этот момент не умирал, а возрождался. Ради неё. И это вводило в ступор. Это ломало на части. В такие минуты мне казалось, я слышу, как покрывается трещинами сомнения лёд внутри меня, как разбивается он с громким хрустом… но мне всегда не хватает чего-то настолько малого… чего-то настолько значительного, чтобы увидеть, как рассыпается этот покров льда на осколки.

Новые вопросы с каждым непрошеным воспоминанием. Эти своеобразные флэшбэки в последнее время случались всё чаще. Память с издевательской точностью воспроизводила сцены из прошлого Мокану. Сцены, которые я читал в его дневнике и знал почти наизусть. Но сейчас это не было похоже на погружение в книгу или подглядывание в замочную скважину за чужой жизнью. Эти вспышки имели запах, сопровождались звуками и оставались специфическим послевкусием на губах.

Все, кроме этого… с вертолётом. Двоякое чувство — будто я пережил один раз то, чего никогда не было.

Наверное, это один из симптомов моего прогрессировавшего вовсю безумия. Как и маниакальное желание после каждого подобного всплеска кинуться в самую глубь Асфентуса, разрывать твердую замерзшую землю когтями, выгрызать проход в замурованных дверях подземки города, но добраться до Марианны. Я понятия не имел, что бы сделал потом, важным было увидеть её в этот момент.

Хотя, чёрта с два я не имел понятия. Я знал, что и как хочу сотворить с ней. Так отчаянно презирал эту конченую суку и в то же время сам иссыхал от желания найти её, прижать к себе и до бесконечно вдыхать её одурманивающий разум запах. Впиваться пальцами в это нежное тело, оставляя на нём отметки клыками. Иметь её до потери пульса. Всеми мыслимыми и немыслимыми способами. Заставить сорвать голос, выкрикивая моё имя.

Только от мыслей об этом затвердевал член и становилось адски больно подавить в себе эту похоть. Похоть, которой не было с другими женщинами. Больше ни с одной из них.

Я пытался выбить из себя одержимость потаскухой, звавшейся моей женой. Моя вымышленная подруга говорила о том, что достаточно оттрахать тех пленниц, которые томились в подвале нашего замка. И я даже попытался. И даже не раз. Ни хрена. Я мог истязать сук до бесконечности, мог часами смотреть, как это делают мои подчинённые. Как имеют десятки пойманных женщин самыми грязными, самыми извращёнными способами… и не чувствовал ничего, кроме откровенной скуки. Меня раздражали запахи их тел и тон кожи, меня выводил из себя цвет их волос и выражение абсолютной сломленности в глазах. Меня выворачивала их угодливость и готовность на всё после нескольких часов пыток. Они подползали ко мне на истертых до мяса коленях и тянулись к ширинке брюк, а я сбрасывал их руки, понимая, что меня вырвет, если хотя бы одна из них прикоснётся ко мне. Моя плоть была так же мертва, как и мое сердце. Ни проблеска желания.

Но, блядь, стоило закрыть глаза… стоило расслабиться хотя бы на долбаную секунду и представить в тишине своего кабинета эту дрянь с сиреневыми глазами… с глазами, которые ненавидел и в которых продолжал захлёбываться от дичайшего желания снова всматриваться в них, когда они закатываются от страсти… стоило позволить ей ворваться в мои мысли, и меня начинало колотить от потребности взять её. И только её.

Грёбаный импотент с остальными, я по-прежнему хотел только Марианну. Хотел и презирал самого себя за это. Ту часть себя, которая никак не могла избавиться от этой зависимости. И я раздирал собственное горло, вырезал кусочки плоти и ломал свои же пальцы, которые трясло, как у наркомана, без дозы. Боль… Моя любимая девочка с изуродованным лицом и острыми, словно лезвия кинжалов, зубами… только она помогала не потонуть в сиреневом болоте моей одержимости. Вгрызаясь в моё тело, заставляя корчиться от физической боли, она единственная давала силы, позволяя не сдохнуть. Пока.

* * *

«Делайте с ней что хотите, но она должна заговорить.»

Мои собственные слова, словно неоновые вывески перед глазами. Я их не слышу… я вижу, как вспыхивают они передо мной яркими буквами… Красная тряпка, которой машет очередной безумец перед разъярённым быком. Но ведь на самом деле неважно, какого цвета лоскут ткани? Единственное, что имеет значение — наглость человека, дразнящего монстра, заставляющего его выпускать пар из ноздрей и готовиться к нападению. Единственное, что на самом деле важно — я дразнил своего зверя, решив, что смогу отдать другим то, что принадлежало ему одному. Унизительная ложь перед самим собой. Перед тварью, бившейся от злости о стены нашего с ней разума.

— Опоздал… — её визгливый голос в ушах.

Пронестись к самому подножию горы, чтобы зло оскалиться и врезать кулаком по дереву, появившемуся передо мной. Врезать по стволу, желая придушить эту тварь в своей голове.

— Опоздал, опоздал, — мерзкое дребезжание под корой головной мозга отдается ознобом отвращения под кожей.

— Заткнись, — выдыхая сквозь зубы и пытаясь вскинуть голову и рассмотреть замок на вершине горы. Тварь не даёт. Сууууука. Словно сдавила голову железными тисками, ни поднять, ни опустить.

— Опоздал… Моооорт… милый, возвращайся ко мне. Ты опоздал!

ГЛАВА 21. НИК

Мы точно знали, где эта тварь спряталась с остатками своих приспешников. Почти на границе с землями эльфов, куда проводил нас Сэм. Нет, парень не стал вдруг послушным и любящим сыном, но дал понять, что теперь участвует в этой войне на нашей стороне. Хотя я подозреваю, что он изначально на ней и вступал в противостояние.

Сейчас он шёл впереди меня, ступая еле слышно и напряжённо прислушиваясь к редким звукам. Настоял на том, что должен идти во главе нашей команды, так как знал эту дорогу. Чертов упрямец. Мой сын. Насколько же мой… дьявол его подери! Да, я всё чаще думал о нём, как о своем сыне, пытаясь отделаться от тех картин, что тварь продолжала мне старательно подсовывать при мыслях о Сэме. Сейчас эти кадры казались каким-то ненастоящими. Словно замененная картинка плохого качества. Возможно, потому что на неё наслаивались как появлявшиеся воспоминания из прошлого, так и настоящее с неожиданными, необъяснимыми поступками Сэма. А возможно, потому что всё более кощунственной… нереальной… неправильной казалась любая мысль о другой Марианне. О Марианне грязной, лживой, порочной. Столько времени находясь рядом с ней, видя ее отношение к детям. Дьявол! К моим детям! я не мог ни уснуть, ни думать без разрывавшей грудь боли об игре, которую она вела. Не мог, потому что видел собственными глазами её слезы, слышал стук ее сердца и ритм дыхания… Видел и не мог избавиться от ощущения, что вот такая она настоящая. Марианна Мокану.

Кто-то сзади чертыхнулся, и Сэм резко обернулся, прикладывая палец к губам. И тут же застыл, глядя мне в глаза. И я знал почему.

— Что стало с твоими глазами, Николас?

Мама осторожно проводит кончиками пальцев по моим ресницам.

— Куда ты спрятал мой любимый цвет ясного неба?

— Я же говорил тебе, мама. Твоё небо померкло. Теперь оно не имеет ни цвета, ни блеска…

— Ты ошибаешься. Оно часто вспыхивает синим. Ты не знал, мальчик мой?

Как же странно слышать это обращение к себе. После стольких лет одиночества, после столетий траура по ней.

— Вспыхивает?

— Да, стоит тебе вспомнить что-то из нашего прошлого, — она тихо смеется, и у меня сжимается сердце, потому что этот смех… он не её совершенно. Будто за эти годы она совершенно разучилась смеяться и теперь учится этому заново.

— Просто моё прошлое очень важно для меня. Наше с тобой прошлое.

— И когда смотришь на своих детей. Какой же ты в этот момент…

— Какой?

— Настоящий мужчина. Мой сильный настоящий мужчина, с которым совершенно не страшно.

— Мама… я думал, что не умею смущаться…

— А чаще всего… чаще всего они синие, когда ты смотришь на Марианну.

— Не надо.

— Когда ты провожаешь взглядом её, выходящую из шатра или прогуливающуюся с Ликой на руках. Или когда она укладывала Ярослава. В этот момент я вижу в тебе моего Николаса.

— Твоего?

— Да, моего сына. Моего Ника, который умеет любить так, что жизнь отдаст за любимых. И именно этой любовью и светятся твои глаза.

Тогда я всё же оставил мать и вышел из шатра, неспособный слушать дальше. Не желая слышать то, что она говорила. И в то же время душа на корню отчаянное желание всё же узнать. Поверить ей… потому что себе давно не верил. Марианне начинал, осторожно, медленно, а себе всё ещё не мог. Тому, что чувствовал при взгляде на неё. Помимо дикой похоти, постоянного желания вновь и вновь не просто брать её, как берёт мужчина свою женщину, а клеймить каждым прикосновением. Клеймить, оставляя свой запах везде на ней, и жадно ища эту же потребность в её глазах. Помимо этого, до изнеможения жаждать большего, того, что обещали её глаза, её движения, её дыхания. Только протяни руку и возьми.

* * *

— Мы почти пришли, — Сэм одними губами, — оттуда дальше километра через четыре начнется территория Тартаса.

Он и сейчас возвышался угрюмой черной горой над нами.

— Он блокирует ментальную связь, поэтому не теряйте лучше время на мысленные крики.

Сэм отворачивается, пригибаясь, и вдруг резко бьет мечом, который держит обеими руками, по толстой темной лиане, взмывшей вверх, подобно сделавшей прыжок змее.

Чёрт, ну как же тихо тут! Сосредоточился, пытаясь ментально уловить энергии всех присутствовавших здесь. Сканируя местность на наличие чужеродной ауры. И стиснул зубы, дернув Сэма к себе за спину, когда явно ощутил три таких, прямо перед нами, скрытых за густой растительностью. Энергия злости и ненависти, которую источали их тела, пробивалась через кроны деревьев, заставляя дрожать в желании ринуться на них с мечом.

* * *

Мы ехали совсем другой дорогой и приближались к границе. Маленьким отрядом, который легко затерялся между скалами и не привлекал внимание. С виду мы напоминали обоз работорговцев, возвращающихся из Арказара в Асфентус. Ник сделал все, чтобы замаскировать нас и провести такой дорогой, которую не знали даже сами работорговцы. Для этого были наняты проводники из низших демонов. Они вели отряд как из Асфентуса, так и обратно в Асфентус. Такими дорогами, которых не было ни на одной карте Мендемая. Например, эта исчезала раз в полгода, когда горы сходились вместе от подземного толчка живого вулкана. Василика мирно посапывала у меня в перевязи на груди, а Лили… я не могла называть ее «никто», больше не могла. Ник называл ее Лия, а полное имя Нимени было Лилия Ливиану.

Лили ехала рядом, пристально всматриваясь в дорогу… Я всегда чувствовала ее напряжение, она не расслаблялась ни на секунду. Словно готовая к чему-то ужасному, сжатый комок нервов, который переставал вибрировать лишь рядом с Ником и с нашими детьми.

Она преобразилась за эти дни, совсем в другой одежде, более уверенная в себе, но все такая же робкая и тихая. Когда Ник отлучался из пещеры, она оставалась рядом, помогала с Василикой, по-прежнему ухаживала за мной и злилась, если я не позволяла. Хотя «злилась» — слишком неправильное слово, скорее, обижалась и расстраивалась. Она любила возиться с моими волосами, заплетать их в самые разные прически и как-то совершенно невероятно укладывать. Она прислуживала актёрской труппе, ее научили быстро переодевать актрис и быть им парикмахером, визажистом и уборщицей с гримером. Лили приходила ко мне по утрам, убиралась в шатре, помогала покормить Василику, которая питалась, как и обычные дети, молоком, и я не знаю, где мой муж раздобыл детские смеси, но всё же достал их, как и все остальное для малышки.

Ник выделил для Лили свой шатер, а сам оставался у меня. Хотя это трудно назвать «оставался», нам еще было очень далеко до полного восстановления и примирения, но я уже не чувствовала рядом с ним льда. Каждый мой взгляд, каждое прикосновение к нему топили наш общий лед, как и каждое его прикосновение ко мне.

В первую ночь после того, как остался у меня до утра, Ник сел на пол шатра, как раньше садился на пол зеркальной комнаты. Он привык делать именно так. Но я не дала ему остаться там… где-то, где было место Морта, а проснулась посреди ночи и позвала его к себе. Но он не пришел, и тогда я пришла к нему вместе с одеялом на пол. Это была вторая ночь, когда я наконец-то смогла спокойно спать у него на груди. Мы опасливо и осторожно делали шаг за шагом навстречу друг другу. Он — шатким доверием, готовым сломаться при первом же ударе, а я — попытками не жмуриться, если он повысил голос или поднял руку. И сразу же искать его взгляд… мне он больше не казался мертвым. Ии это были мои победы. Одна за другой, каждый день, проведенный с ним без той твари, что жила в нем. Я словно вцепилась в него и тянула из тьмы на свет и, если раньше меня затягивало вместе с ним в его тьму, то сейчас я все чаще ощущала, что у меня получается, и он поддается и даже помогает мне.

Мне плевать, что об этом подумали бы другие. Кем бы сочли меня. Я отбирала своего мужа у безумия, и, если для этого нужно было стать лицом к лицу с его демонами и принять от них адскую боль, я была на это готова. Нет, я не искала ему оправданий, я хотела нашего исцеления, и я больше не желала вернуть прошлого Ника. Мне нужен был любой. И я все чаще узнавала его взгляд, его слова и прикосновения. Он брал меня на моей постели осторожно и очень тихо, чтоб не разбудить дочь, и как целовал каждый след, оставленный им же на моем теле. Приезжал из очередной вылазки задергивал полог шатра и властно привлекал к себе, как когда-то. Пока я стирала вещи Лики над чаном, мял мою грудь, задирая подол платья и нашептывая на ухо пошлые нежности… как раньше, как когда-то. Мы осторожно выныривали из кошмара. Не сразу, а медленно. Два шага вперед и неизменно один назад. Когда внезапно вдруг разворачивался и исчезал, и я нигде не могла его найти, а потом видела снаружи с наглухо застегнутой рубашкой, и я знала, что под ней его шея покрыта новыми порезами. Он смотрел на меня снова побелевшими глазами, пока я не подошла и не схватила его за этот воротник, тут же ощутив хватку на горле.

«Это не она… это делаешь ты. Ты! Посмотри на свои руки! Посмотри, они в крови. Не она рвет тебя на части. Это делаешь ты».

И в ответ его пальцы сжимаются сильнее, и он обнажает клыки в ярости, а я словно вижу оскал той твари, что он показал мне однажды.

«Уходи», — ревет мне в лицо, а я хватаю Ника за руку и подношу к его лицу.

«Они в крови. В твоей! Ее нет! Она ненастоящая!»

Поднимает меня на вытянутой руке вверх.

«Рви меня. Ты хочешь боли? Она хочет? Рви меня».

И в белых радужках помехами проскальзывает синий, склоняет голову вбок.

«Мне больно, когда ты причиняешь себе боль. Причини ее мне».

И пальцы разжимаются, а я еще боюсь смаковать победу. Она зыбкая и такая невесомая. Расстегиваю пуговицы его рубашки и губами к шрамам, скользя ладонями под грубое сукно.

«Ты горишь… у тебя жар. Ее нет… есть я. Чувствуешь? Чувствуешь меня?»

Нежно по шрамам, вытаскивая рубашку из штанов, дергая за ширинку и снова белые радужки с оскалом, перехватил руку, выламывая, оставляя багровые синяки.

— Похотливая сука хочет, чтоб ее отодрали?

«Тшшш… твоя похотливая сука хочет, чтоб ее взял только ты, хочет ласки. Приласкай меня, Нииик.»

Направить его руку к себе между ног, покрывая поцелуями его грудь и выдохнуть ему в губы.

«Очень хочет тебя.»

В тот раз у меня не получилось, он развернул меня спиной к себе, придавил к полу и быстро и жестко взял, вдавливая мою голову в ковёр и кончая через пару толчков, чтобы уйти, оставив лежать внизу. После такого не приходил несколько дней, а потом снова садился на пол у постели. У меня получилось на третий раз. Утихомирить тварь и самой опуститься на колени, утягивая его вниз, взмокшего и дрожащего от напряжения и возбуждения. А потом не отпустить и лечь к нему на грудь, поглаживая кончиками пальцев шрамы у него на горле, пока его пальцы не начали уже другой танец на моем теле, скользя осторожно по коже и сжимая кончики грудей, спускаясь поцелуями по спине вниз и разворачивая меня лицом к себе, чтобы склониться между моих ног и до безумия медленно ласкать меня языком до гортанных воплей и покрытого потом тела, содрогающегося в очередном оргазме под его губами. Это были еще два шага вперед.

Сэм пришел в себя на второй день. Его организм оказался сильнее, чем я думала. Теперь нам предстоял тяжёлый разговор. Потому что я узнала, кем он стал! Мой муж отказался говорить со мной на эту тему. Пока что мы очень мало общались. Каждый осторожно дотрагивался ментально до другого, испытывая нас обоих, к чему готовы, а к чему еще очень долго никто не будет готов. Я молила Бога только об одном: чтоб Ник как можно дольше оставался Ником, и его тварь больше не раздирала ему мозги. Все последние дни до нашего отъезда глаза моего мужа были пронзительно синего цвета.

Разговоров у нас с ним больше не состоялось. Рано утром нас подняли, и Ник отдал приказ сопровождать меня и Лили к Асфентусу, и чем быстрее, тем лучше. Вести нас короткой дорогой через горы. Я пыталась узнать почему, пыталась поговорить с ним, но он уехал до того, как я выскочила из пещеры, глядя вслед мужу и старшему сыну, сжимая накидку у горла и чувствуя, как колотится сердце. По крайней мере, они вдвоем. Один подстрахует другого. Мой взрослый сын — я уже могла на него рассчитывать. Мать Ника вышла следом за мной и сжала сзади мои плечи.

— Он всегда был таким, даже в детстве. Принимал решение и тут же ему следовал, не ставя никого в известность.

* * *

Я тяжело выдохнула, кутаясь в накидку. Короткая дорога, которая растянулась почти на весь день. Она мне уже казалась бесконечной, как и то, что проводник сбился с пути или повел нас совсем в другое место.

Жестокий прямолинейный и безжалостный упрямец, каким, по словам Лили, был с самого своего рождения. С тех пор ничего не изменилось. Даже не сказал, куда поехал и когда вернется.

Мне до сих пор было странно, что Ник её сын. Они настолько разные. Настолько противоположности друг друга, и в то же время я узнавала в ее словах его нотки и даже целые выражения. Пять веков прошло, а именно эта женщина воспитала его и взрастила в нем те качества, что в нем есть. Те, самые лучшие. Его. Когда-нибудь я попрошу, чтобы она рассказала мне, каким он был в детстве. В нашу последнюю ночь Ник пытался что-то сделать с моим голосом, он врывался в мое сознание, посылая мне картинки того, как я разговариваю, водил руками возле моей шеи, но от бессилия злился и вскакивал с постели, а я возвращала его обратно.

«Меня слышишь ты и наши дети… Слышишь тогда, когда не слышит никто».

Он резко развернулся ко мне и взял за подбородок, глядя в глаза:

— Кто ты, Марианна Мокану, что там внутри тебя. Ты должна меня ненавидеть за то, что я с тобой сделал.

«Когда-то я обещала тебе, что никогда не смогу возненавидеть.»

— Ты всегда исполняешь свои обещания?

Я кивнула. А он притянул меня к себе на грудь и прошептал:

— Спи. — проводя пальцами по моим волосам и зарываясь в них, чтобы перебирать.

Лили внезапно схватила меня за руку, вырывая из воспоминаний.

— Мы не одни здесь, — тихо сказала она, — здесь есть другие.

И едва она это промолвила, как одному из наших сопровождающих в спину вонзилась стрела. Я резко обернулась в сторону и шумно выдохнула: из-за деревьев появились нейтралы, целый отряд верхом… И это были не воины моего мужа, потому что они целились в нас из луков. На отряд со свистом посыпались стрелы. И я поняла, что мы угодили в ловушку. Проклятый демон-проводник завез нас в чащу леса, и я понятия не имею, где мы.

— Бежим! — крикнула Лили.

И я тут же пришпорила свою лошадь, направляя ее вверх в самую чащу леса, Лили следом за мной. Мы мчались куда глаза глядят, слыша топот копыт позади себя и содрогаясь от ужаса, потому что все, кто были с нами, уже мертвы, а нам с матерью Ника не справится с отрядом Нейтралов. У меня даже оружия нет. Я бросила отчаянный взгляд на испуганную Лили, мысленно взывая к Нику.

«На нас напали нейтралы, Ник, слышишь? На нас напали. Все твои воины мертвы… Ник! Мы в лесу! Бежим… не знаю куда… не знаю, куда надо бежать!»

* * *

Эти твари вылезали отовсюду. Буквально минуту назад их не было, а сейчас они появлялись из-за деревьев подобно саранче. Гудящей и жадной. Вашу мать! вчера ночью эльфы осадили демонов. Сколько же этих выродков на самом деле, если они оставили этот пчелиный улей защищать свои границы?

Лязг мечей разбавляется свистом стрел, пролетающих у самого уха.

Краем глаза выслеживать высокую стройную фигуру Сэма, ловко маневрирующего между пущенными стрелами и срубающего эльфийские головы.

Пока я не услышал такой знакомый зычный голос, на который отреагировал каждый из нас. Курд… Ублюдок Курд стоял на вершине одного из холмов, там, где заканчивался лес, со склоненной набок головой и отдавал приказы солдатам.

Кинулся за ним, махая мечом направо и налево, перепрыгивая по ветвям деревьев и снося особенно агрессивные из них. Ощущая, как забурлил в крови адреналин.

Как зашумел он в висках и запел в венах.

Курд словно дожидался, пока я приближусь к нему, чтобы в последний момент вытащить стрелу из-за спины и нацелиться. Целься, грёбаная мразь! Уходить от летящих одна за другой стрел, не видя уже ничего перед собой и прислушиваясь к визгу пущенных снарядов. Словно на глазах висят шоры, не позволяющие видеть кого-то, кроме него. Испытывать что-то, помимо чистейшей ярости.

И вдруг голос Марианны в голове. Но как же тяжело разобрать смысл слов! Напрягаться, пытаясь докричаться до неё, пытаясь услышать продолжение фраз. Чёртово сознание разрывают звуки битвы и молчание с её стороны. И тут же, скорее, инстинктивно суметь увернуться от удара со спины. Пригнулся, подняв острием вверх меч и прыгая вперед, но ублюдку удается уйти от удара. Толкнул его ногой в грудь, роняя на землю, и тут же едва не взревел от боли, когда он вонзил мне в ногу чуть выше колена лезвие меча. Ботинком по лицу со всей ненавистью, на которую только способен был, с удовольствием услышав крик Курда. Выбил меч из его рук, наклоняясь к ненавистному до омерзения лицу:

— Жаль, что придется убить тебя быстро. Как жаль…

И вонзить лезвие прямо в грудь ублюдку, с наслаждением слушая его предсмертный крик… чтобы через мгновение заорать самому, когда труп под моими ногами начал меняться, как искаженная картинка в телевизоре. Черты лица, цвет широко открытых остекленевших глаз, изгиб губ и форма носа…

Хамелеон!

Куууурд, тварь, видимо не раз и не два бывал здесь, нарушая все законы Высших и ища поддержки у низшей расы демонов.

— Твою мааать!

Голос тяжело дышащего Сэма раздался за моей спиной.

— Это ловушка. Хамелеон.

И мы оба бледнеем, потому что понимаем, где должна быть сейчас эта мразь.

И тут же истошный крик Марианны в моей голове, и мне срывает крышу.

Назад. Нестись назад на одном из коней, одолженных у мертвых эльфов. Повторяя про себя слова Марианны, пытаясь найти хотя бы ниточку, которая приведёт меня к ним.

«Я не понимаю где. Я не понимаю! Покажи мне Марианна. Покажи!»

ГЛАВА 22. НИК. СМЕРТЬ МАРИАННЫ

Лес сгущался, и я уже догадалась, что они загоняют нас, как диких зверей. Лошадей мы давно бросили, чтобы их топот и ржание не привлекали внимание. Да и лес слишком густой, чтобы пробираться верхом. В отличии от нас, твари Курда прекрасно знали местность. Я бросила взгляд на Лили и сильно прижалась губами к головке Василики, стараясь унять панику и не смотреть на заснеженные деревья от вида которых тошнота подступала к горлу и ужасом сковывало все тело.

— Куда мы бежим? — тихо спросила Лили, продолжая следовать за мной и я лишь отрицательно качала головой, потому что я не знала куда мы едем. Куда нас загоняют нейтралы. И вдруг мы обе замерли у ямы похожей на медвежью, если бы здесь были звери, но скорей всего это когда-то служило ловушкой для лазутчиков. Я перевела взгляд на Лили и судорожно глотнула воздух. Курду не нужна она — ему нужны я и Василика.

— Нет… нетнетнет я не оставлю тебя!

А я киваю и вытаскиваю из перевязи спящую Василику, протягивая ей.

— Нееет… нет! Я не могу! Ник доверил вас мне! Я не могу бросить тебя!

А вдалеке снова ржание лошадей и я толкаю Лили в плечо показывая ей страшное лицо, но она не понимает меня, а я беспомощно оглядываюсь по сторонам. Они вот-вот выйдут на наш след. Я показываю ей на свой нос на Василика и снова делаю страшное лицо… и она понимает меня наконец-то понимает… Если выпустит свою сущность ее запах покроет запах девочки. Наверное, это страшный риск — вот так довериться носферату… Но это мать Ника и мне больше некому. Смотрю, как меняется ее лицо, как появляется жуткий монстр с длинными когтями и светящимися глазами, отсчитывая секунды и в ужасе готовая выхватить дочь и сражаться, если сущность изменит ее сознание. У расы летучих мышей так бывает. Но Лили прижала малышку к себе и спрыгнула в яму сама. Вот так! Да!.. Вот так! Я забросала яму ветками елей, прикрывая сверху. Трупная вонь от тела и дыхания носферату забивалась в ноздри, перекрывая все другие запахи. Нейтралы решат, что здесь сдохло животное… Должны решить, мать из, иначе это будет мой личный апокалипсис, если они найдут Лили и Лику. Я набила перевязь короткими ветками, словно там кто-то есть, оглядываясь по сторонам и прислушиваясь к тишине… Они близко я знаю. Кожей чувствую тварей. Ну что, Купд? Я тоже готова поиграть… и, наверное, эта игра станет для меня последней. И побежала прочь от ямы.

«Я не понимаю где. Покажи мне Марианна. Покажи!»

Голос Ника вскрывает тишину и я истерически кричу: «Не знаю… боже, я не знаю… смотри и запоминай это место — я тут оставила твою мать и дочь. Запоминай, чтобы нашел их… Я уведу Курда. Уведу от них. Их так много Ник… опять этот лес…»

Я не могла унять истерику, меня колотило крупной дрожью от страха и паники, я надкусила запястье, оставляя кровавый след на снегу, петляя между деревьями, утопая по колено и спотыкаясь, понимая, что надолго меня не хватит. Я все еще не способна к регенерации. Я выбьюсь из сил как любой смертный.

Голос Курда раздался совсем рядом.

— Ну и куда мы бежим так быстро? Не надоело бегать? Не устала?

* * *

Сухие ветки деревьев, покрытые колючками, цепляются за воротник, царапают лицо, закрывая обзор. Вспрыгнуть на одну, вторую, третью, понимая, что снизу я не доберусь… не успею. И так же понимая, что как только отойду подальше, всё же должен буду спуститься вниз, иначе не узнаю места, которые она покажет мне. Мать твою, Марианна, я надеюсь ты сможешь показать. Дикий страх за неё. я уже забыл, каково его чувствовать. Какого до истерики, до самой настоящей истерики ощущать, как он пульсирует в венах. Куууурд… конченая тварь, только попробуй прикоснись к ним. Только попробуй причинить им вред.

Ощущение самого настоящего ужаса, когда видишь, как по ту сторону река зверь нападает на всё, что тебе дорого, зверь пытается разодрать в клочья всю твою жизнь, а ты не в силах ничего сделать.

Вот только я не видел ничего и пока понятия не имел, насколько этот зверь близко к ним сейчас. Вдруг сильный толчок, и я падаю с очередного дерева на землю, придавленный телом оскалившегося Сэмаю Его лицо изуродовано яростью, и он почти готов вонзиться длинными клыками мне в глотку.

— Отпусти, придурок. Нет времени.

— Черта с два ты отправишься туда один! Покажи мне, где они.

— Быстро свалил отсюда! Черта с два я приведу Курду еще и сына!

Выпалил обозленный и мы вдруг оба застыли. Выражение ярости на его лице сменилось изумлением, а после — болью.

Отцепил его руки от себя, вставая и опрокидывая парня на землю.

— Оставайся здесь, здесь твоя помощь нужнее. Они не справятся.

Он зарычал, резко вспрыгивая на ноги.

— А мне по хрен, не справятся — пусть подыхают. Где моя мать и сестра, Ник? Я умею перемещаться в этом проклятом месте. Покажи мне, и я быстрее тебя их найду.

— Найдёшь и сдохнешь. Катись к черту! — мимо него пробежал, снова взбираясь на деревья, схватившись за голову, когда в голове очередная картинка вспыхнула.

Нет! Нет! Идиотка… какая же ты идиотка!

Уводит его от них. И в венах жидкий азот покрывается льдом от ужаса, и кажется на теле все волосы дыбом встали.

Резко к СЭму развернулся, устанавливая зрительный контакт, показывая ему место в лесу.

— Там Лилия и Лика. Забери их. Забери их и спрячь.

— А мама?

— Я не знаю, — срываясь на крик отчаяния, — Я ни хрена не знаю, блядь!

И снова вперед, опрокидывая тяжелый снег с ветвей на землю.

«Ну же, малыш, еще… Покажи еще. Не молчи. Слышииишь? Только не молчи, девочка иначе я свихнусь.»

* * *

Нет, это не я от них убегала — это они играли со мной в прятки, заставляя подниматься вверх. Выше и выше. Поздно я это поняла нельзя было бежать сюда. Надо было вниз, но я слишком испугалась за мать Ника и Василику, чтобы трезво думать. Нейтралы не давали мне передохнуть, едва я останавливалась как рядом со мной врезался в снег целый ряд стрел, заставляя опять бежать.

Голос Курда разносился по лесу эхом, и я не знала слышу ли я его у себя в голове или он звучит наяву.

А впускать его в свою голову и отвечать ему я не хотела. Обойдется, тварь, много чести позволить то, что не позволено никому, кроме Ника. И пока они загоняли меня, а я, выбившись из сил падала в снег, цепляясь за ветки деревьев, убирая с лица мокрые волосы и моля бога, чтоб не нашли Василику и маму Ника. Плка не нашла убежище. Камень окруженный ельником, упала на него, пытаясь отдышаться, и не всхлипывать, не кашлять от беспрерывного бега. Едва опустилась на камень начала тут же замерзать и понимание прорезало мозг — здесь, как и в том лессу адски холодно. Если я буду сидеть, то замерзну насмерть. И мне казалось Курд хочет именно этого. Сделать то, что не сделал в прошлый раз. Ветки хрустят и я опять слышу шаги и голос бывшего главы Нейтралиитета:

— Свирски, (это вульгарное имя больше всего подходит шлюхе Вершителя) тебе не кажется, что это уже было? У тебя нет дежа вю? И где же твой муж? В этот раз ты отдуваешься сама? Великий Нейтрал сбросил тебя с трона и из своей жизни?

Он хохочет, а я чувствую как вскипает во мне ненависть. Тваарь. Когда мой муж тебя найдет ты будешь мечтать о смерти. ты будешь её звать, срывая горло.

«Ну же, малыш, еще… Покажи еще. Не молчи. Слышииишь? Только не молчи, девочка иначе я свихнусь.»

«Не знаю… холодо здесь ужасно холодно. А уже полдень. Должно палить солнце. Наверное, он загоняет меня на скалу… Ник… мне страшно. Мне холодно и страшно. Я устала… Я не знаю куда идти. Мне кажется я уже отсюда не выйду. Найди меня… пожалуйста, найди даже если не услышишь больше, не оставляй меня здесь». Я не знаю зачем говорю ему это, потому что уверена, что не оставит, но паника уже отбирает последние силы и здравый смысл. И я все чаще представляю лица детей, мысленно прощаясь с ними. Так чтоб Ник этого не слышал. Он снова и снова взрывается в моей голове воплями не прекращать показывать, не останавливаться и не прерывать связь и я показываю ему до боли одинаковую местность. Ели и снег. Проклятые ели и проклятый снег. Все покрыто моими следами. Курд гоняет меня по кругу.

* * *

Закричать. Заорать в бессильной злобе, глядя на абсолютно белое поле снега с чёрными пиками елей.

«Молодец, маленькая. Я уже почти рядом. Слышишь? Я ряяяядом. Я знаю, где это. Марианна.! Слушай, что он говорит. Дай мне услышать его? ТЫ слышишь?»

А самого колотит от панического ужаса, потому что я ей лгу. я ей просто лгу. Мечусь то влево, то выбегая вправо, не имея понятия, в какие именно скалы он её ведет.

Сукаааа…

«Кууурд… гребаная мразь, посмотри, вилишь меня? Я тут один! Отыщи свои яйца, наконец, иди ко мне. Или их хватает только на битву с женщиной?»

Спрыгивая с какого-то обрыва вниз, на ледяные камни и снова срываясь на бег, останавливаясь… но не для того, чтобы перевести дыхание. НЕт никакого дыхания у меня. Прямо сейчас оно где-то у чёрта на рогах… в её груди.

И застыть, услышав насмешливое: «К чему мне искать свои яйца, если сейчас в моих руках окажутся твои?»

«Ты сдохнешь, ублюдок… ты сдохнешь… неееет… ты будешь подыхать вечность, слышишь? только прикоснись… только прикоснись к ней, и твоя смерть будет длиться бесконечно».

Молчание. Мёртвое молчание. Тишина, которая громче и смертельнее любого выстрела.

И снова бежать, доверившись интуиции. Я не могу не почувствовать её. Где бы она ни была, я отыщу ее. Иначе… иначе ничего больше не имеет смысла для меня. И вдруг заорать от взорвавшейся в голове картинки…

«Марианна в очередной раз споткнулась, и я подхватил её за руки. Она подняла ко мне побледневшее лицо, и я не смог удержать глухой стон, заметив отчаяние в её глазах, дрожащие пальцы лихорадочно сжимали рукава моего пальто. Её уже лихорадило от холода, голодную и истощённую. Посмотрел в любимые глаза, и по телу прошла судорога болезненного понимания — это конец. Рывком притянул её к себе и поцеловал влажные от снега волосы.

— Всё, малыш. Мы пришли.»

Схватиться за виски, проклиная собственную жестокую память, решившую именно сейчас вернуть мне свои долги. Сейчас, когда каждая секунда на счету.

«Малыш… малыш, что бы он ни захотел, соглашайся! Слышишь? Тяни время, умоляю. Что бы он ни требовал».

И через высокий подъём взбираться на другую часть обрыва, цепляясь за редкие коряги, выступающие из глинистых пород.

«Закрыл глаза, сдерживая непрошеные слёзы, посмотрел вокруг, выигрывая хоть какое-то время для того, чтобы разбить вдребезги эту робкую веру в лучший исход. Какие-то ничтожные секунды до того, как мы окажемся посреди осколков разрушенной мечты о свободе.

Это был тупик. Всё это время мы ходили по кругу. По грёбаному кругу, отнявшему наши силы, истощившему до предела.

Вот и всё! Хотелось кричать от бессилия, истерически смеясь при этом. Всё-таки Курд, мать его, добился своего. Я был уверен, что знаю западную дорогу. Но ни хрена! Те карты, что я изучал и знал наизусть каждую отметку в них, были ненастоящими.

Долбаный ублюдок провёл меня! Не удивлюсь, если окажется, что погоня уже завернула обратно. Зачем она? Я сам… САМ стал нашим с Марианной палачом. И кто сказал, что это будет милосердная казнь?

Кто знает, что лучше — сгорать на солнце считанные минуты, испытывая дикие боли, или подыхать долгие-долгие часы, замерзая голодными в снегу?

Марианна коснулась руки, обращая внимание на себя, и я отчаянно прижался к её губам. Сейчас я не мог произнести этих слов вслух.»

— Уйдиии… Исчезни, дрянь. НЕ сейчас.

Не знаю, кому. Памяти… твари… собственному отчаянию, заставляющему захлёбываться обжигающим морозным воздухом.

«Ответь, малыш! Что угодно! Только не молчи!»

* * *

«Ты, наверное, не помнишь и это и вряд ли вспомнишь и это… это уже совершенно не важно. Боже, как все это не важно сейчас… это, наверное, наш крест, любимый. Наказание, что так часто обманывали смерть или выдирали друг друга из ее лап. Но ты знаешь, я не жалею ни об одной агонии рядом с тобой. И даже умирать не страшно если ты рядом. Ты ведь найдешь меня даже в Аду… Всегда находил. Всегда».

Усмехнулась, забираясь все выше и выше наверх, оглядываясь назад на нейтралов, которые больше уже не скрывались, они окружили меня и шли, загоняя на самый пик.

«Все эти дни я ждала, когда ты меня почувствуешь… не услышишь и не вспомнишь нет… почувствуешь. Даже если это случилось только сейчас, то я не зря ждала, понимаешь не зря? Я бы ждала тебя вечность».

Отступать назад уже видя, что там обрыв, а внизу смерть. И Курд выходит вперед, а я смотрю на него, на уверенную походку и развевающийся плащ, на то как ветер треплет его густые короткие волосы и раскрываюсь чтобы Ник тоже мог его видеть. Как и мог видеть где я сейчас.

— Какая досада. Упс, и еще одна ловушка, да, княгиня? То ли вы оба идиоты, то ли мне везет, но у меня тоже дежа-вю и сейчас никто не выкупит вашу никчемную жизнь. Я слегка потрепал и проредил ваше семейство. Они зализывают раны как загнанные под пол крысы. Им теперь не до вас. Да и они теперь никто.

Он за секунду переместился почти вплотную ко мне дыша в лицо льдом и смертью. Его ненависть ощущалась на физическом уровне, он пропитался ею и даже его голос от нее дребезжал эхом, путаясь в снегу и улетая в небо.

— В этот раз ты сдохнешь здесь сама. Никому не нужная шлюха. Не будет романтики двое влюбленных в снегу под елями. Он заколол ее, потому что мучения были невыносимы, а потом выпил яду, чтобы последовать за ней. Ты будешь смотреть мне в глаза и видеть свою смерть, сука! Но вначале я выпотрошу твое отродье!

Схватил перевязь и из нее посыпались ветки хвои.

— Твою мать! Найти младенца сейчас же! Живым!

А я расхохоталась ему в лицо и не удержалась: «Не так уж тебе и везет, ублюдок!»

Он ударил меня по щеке вспарывая кожу лезвиями на перчатке, а потом по другой, заставляя обхватить лицо руками, а потом плюнуть ему в лощеную физиономию.

* * *

«Ты труп! Я оторву тебе обе руки, и ты будешь смотреть, как их обгладывают мои псы, скотина! Я заставлю тебя молить о пощаде за этот поступок!»

Потом я пожалею… потом пожалею о каждом своем слове, которое сказал не ей. О каждом проклятии, которое посылал в этот момент Курду, вместо того, чтобы говорить со своей девочкой. Плевать, о чем… просто говорить ей. Хотя я знал, нет, чувствовал уже тогда, что всё это фальшь… всё это неправильно. что я говорю, кричу ей не то, что должен. Но я верил… бляяяядь я ведь верил, что я успею. Верил, что смогу вырвать её из лап этого подонка, как верит каждый в то, что утром появится солнце. Оно не может не появиться, не может просто исчезнуть навсегда, иначе вся наша планета сгинет к чертям собачьим. И моя сейчас взрывалась… сейчас, когда я уже знал, где они… когда несся туда подгоняемый хрен знает какими бесами… Моя планета взрывалась на мириады раскалённых частиц, которые впивались сейчас в моё тело, чтобы с особой жестокостью раскурочить внутренности.

Она делала это для меня… заставляла Курда говорить о том, что с разбега врезалось в сознание отголосками воспоминаний… а я я кричал ей, чтобы не смела. Не смела злить его, не смела вызывать ярость и насмехаться. Я доберусь, малыш… я доберусь и заставлю его заплатить за всё…

«Не надооо. Ты слышишь? НЕ делай так. Я знаю. Я всё знаю, любимая. Всё это не имеет значения. Уже давно не имеет. Прошу… ради меня, маленькая. Ради меня потерпи. Я рядом. Я совсем рядом. ТЫ обещала! Ты только что обещала ждать меня вечность. Подожди пару минут.»

И снова взреветь на весь этот прокляты лес от очередного вторжения в память.

«Только подожди, хорошо? Дай побыть с тобой еще немного… потом… позже».

Она узнает эти слова. Она должна узнать.

* * *

Я знала, что он рядом. Знала. Я его чувствовала каждой порой на теле как вибрацией в воздухе каждое НАШЕ слово. Он рядом и уже скоро появится здесь, но я так же видела свою смерть в глазах Курда.

В том, как он подрагивая всматривался в мое лицо, зная, что сейчас происходит, зная, что я все показываю Нику. Он прикидывает как близко может быть мой муж и щурится, понимая, что уже близко. И значит у него больше не осталось времени, потому что трусливая тварь не станет воевать с Мортом.

Я знала, что это мои последние минуты если не секунды. И я больше не хотела смотреть на Курда, я смотрела сквозь него. И жадно слушала, слушала, что Ник говорит мне, а по щекам слезы покатились… а ведь сейчас это уже не имеет значения вспомнил ли он наше прошлое.

«Да… позже, конечно позже, любимый. Только слышать, как твое сердце под щекой бьется. Знаешь, мне всегда было страшно уйти, когда тебя нет рядом. Ты только говори со мной, хорошо? Говори со мной. Помнишь, как ты вернулся… помнишь, тот бар из которого я повезла тебя домой. Я ведь молилась тогда, чтоб ты вернулся ко мне любым, и ты вернулся. Прости, что я не сразу смогла тебя принять. Прости, что не доверилась тебе»…

Курд приблизил лицо к моему лицу.

— На меня смотри, тварь! На меняяя! Пусть мои глаза видит, когда ты сдохнешь!

Но нееет. Нет. Этого не будет. Тебя здесь больше нет, мразь. Ты не существуешь для меня больше. Никакой физической оболочки. И Ник не увидит твоего триумфа, потому что это не победа — это лишь твой собственный приговор.

Теперь я слышу только смерть, и она скрипучим голосом отсчитывает секунды у меня в голове, создавая помехи и заглушая голос Ника. Здесь никого больше нет, и я вижу дождливый Лондон, чувствую под босыми ногами лужи и вижу силуэт Ника на веранде. Вижу его напряженную спину, прижимаюсь к ней щекой облегчение накатывает горячей волной.

«— Теперь моя.

— Твоя. Только твоя… всегда твоя».

Вижу дом в лесу, где бросилась к нему в объятия, вижу тот бар в котором осыпала его лицо поцелуями. Почему-то все отматывается назад до того мгновения, как увидела его впервые еще совсем девочкой.

«Я буду любить тебя вечно».

Почувствовала, как лезвие вошло где-то под ребрами. Выдохнула резко, широко распахнув глаза.

— На меня сукаааа! На меня!

«Скажи мне что-нибудь еще… скажи, Н. н-и-ик, не молчи» — стараясь чтоб он не понял и ловя последние глотки кислорода, а лезвие вздернулось вверх, ослепляя адской болью.

— Я вырежу из тебя сердце и закопаю тебя в снегу. Он будет очень долго искать тебя!

«Скажи, — острие кинжала врезается еще глубже, кромсая на живую, заставляя хватать воздух и слышать как клокочет в горле собственная кровь, но я не кричу, не хочу чтоб Ник понял, что я умираю, — скажи, что любишь ме-ня… по-жалу-йста-а-а… сейчас»

* * *

— НЕ смей… НЕЕЕТ! НЕ смей! Прошу тебя…

Я не вижу… я не вижу дорогу перед собой… Только то, что она показывает мне.

— Не смей. Подожди меня. Я не смогу… Ты слышишь? Я БЕЗ ТЕБЯ НЕ СМОГУ!

И в ответ на последнюю просьбу заорать, срывая голос. Заорать мысленно и вслух, не слыша самого себя.

— Люблюююю… люблю тебя. Всегда любил. Даже когда… всегда. Слышишь? Господи, пожалуйста.

Упасть на землю, чувствуя, как обрушивается боль на грудную клетку, как разрезает её напополам, заставляя снова закричать… вставая на ноги и снова падая от слабости, которая подкашивает ноги.

— Te voi iubi pentru totdeauna… Вечность… Марианна, ответь. Скажи, что услышала.

Сквозь слёзы, застилающие глаза, пытаясь разобрать дорогу и уже чувствуя… чувствуя её присутствие рядом… как и отсутствие… как и пустоту взрывающую мне грудную клетку.

— Я близко… ты чувствуешь меня? Малыыыыш.

Чьё-то рыдание отскакивает эхом от мощных стволов деревьев.

— Я рядом… ты не можешь уйти, когда я настолько рядом…

Ялюблютебя… люблютебя….люблютебя — повторяя как мантру. Повторяя одним словом, нервно оглядываясь по сторонам, пока не увидел ещё один обрыв. возле самой реки… (любимая давай не было холмика пусть ищет там и все под снегом) и небольшой холмик снега.

— НЕТ. НЕТ.

К ней. туда… чтобы застыть… чтобы вдруг ощутить, как начала леденеть кровь где-то в венах… чтобы вдруг ощутить, что она солгала… она солгала. Моя девочка… она не дождалась меня.

Content

Ульяна Соболева и Вероника Орлова
МЕРТВАЯ ТИШИНА

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ

ГЛАВА 1. Сэм. Николас

ГЛАВА 2. Курд

ГЛАВА 3. Сэм

ГЛАВА 4. Николас. Влад

ГЛАВА 5. МАРИАННА

ГЛАВА 6. Ник. Марианна

ГЛАВА 7. МАРИАННА

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12. Курд. Николас

ГЛАВА 13. Марианна

ГЛАВА 14. Самуил. Камилла

ГЛАВА 15. Николас

ГЛАВА 16. Николас, Самуил

ГЛАВА 17. Курд. Сэм. Николас

ГЛАВА 18. НИК

ГЛАВА 9. Сэм. Ками

ГЛАВА 19. МАРИАННА

ГЛАВА 20. НИК. МАРИАННА

ГЛАВА 21. НИК

ГЛАВА 22. НИК. СМЕРТЬ МАРИАННЫ