Монахиня Гавриила

В поисках совершенства в мире искусства: творческий путь отца Софрония

© Ставропигиальный монастырь св. Иоанна Крестителя, Эссекс, Англия, текст, перевод, иллюстрации, 2016

© Издательство «ДАРЪ», 2016

© ООО ТД «Белый город», 2016

Предисловие к русскому изданию

Эта книга изначально была адресована англоязычным читателям, поэтому было необходимо познакомить их с некоторыми историческими и художественными реалиями. Русским читателям эти реалии, вероятно, знакомы лучше, чем мне, так что я прошу их о снисхождении. Тем не менее, я все же считаю, что издание этой книги в России будет полезным по нескольким причинам. Первая причина заключается в том, что многие факты из жизни о. Софрония как художника малоизвестны или искажены, и мне хотелось, чтобы эти факты были опубликованы. Вторая причина в том, что путь о. Софрония совершенно уникален: своими художественными корнями он восходит к дореволюционной России, образование получает в первые годы советской власти, его карьера художника развивается во Франции, духовная зрелость наступает на Афоне; затем он возвращается во Францию, где служит в среде русской эмиграции как священник и духовник и, наконец, в Англии, где он осознает, что художественные способности не противоречат вере, он обращается к искусству иконописи, чтобы выразить свое духовное видение. Его богословские взгляды выражены в его иконах, и особенно в том, как он изображает лики. Поскольку о. Софроний всегда сохранял любовь к России, было бы справедливо, чтобы и плоды его художественной деятельности стали известны на родине.

Монахиня Гавриила

Предисловие

Книга, которую вы держите в руках, является первым исследованием, дающим точный исторический контекст событий, которые привели Сергея Семеновича Сахарова (1896–1993), молодого многообещающего русского художника, к решению оставить искусство ради духовной жизни. Впоследствии он станет известным всему православному миру старцем, основателем монастыря, архимандритом Софронием.

Чтобы понять историю переломных моментов его жизни, мы должны, как это часто бывает, обратиться к его детству. Как все дети, особенно наделенные от рождения даром острой художественной восприимчивости, Сергей видел в земном мире отблеск Божественного света и духовного сияния, хотя в тот момент он еще и не осознавал этого. Его явный талант к рисованию проявился очень рано (семья Сергея вспоминала, что он начал рисовать еще до того, как научился говорить), и он имел склонность к тем предметам, которые потом сделали его художником. Несмотря на то, что время было отмечено войной и революцией, образование Сергея, полученное им в Москве, его родном городе, у разных мастеров, представителей разных школ, было обогащено классическими традициями Академии и возрождением интереса к иконописи, а также новыми художественными направлениями того времени, возникшими непосредственно в России, или же исходившими от авангардистов, которые на несколько десятилетий оживили художественную жизнь в России и Западной Европе. Среди учителей Сергея был Василий Кандинский, который оказал на него большое влияние скорее своими представлениями об эстетике и духовным подходом к искусству, нежели непосредственно своей живописью. Например, Кандинский настаивал на том, что художник через средства и приемы, свойственные его искусству, несет ответственность за определенное соответствие между мировоззрением, которое ощущается в его работе, и творческой свободой, из которой происходит его индивидуальное своеобразие. Не исключено, что исследование Сергеем этого утверждения (книга Кандинского «О духовном в искусстве» была опубликована на немецком языке в 1914 году) лежало в основе духовных поисков его молодости, относящихся к периоду между 1913 и 1921 годами, которые привели его к восточным духовным учениям. Также не исключено, что в конце увлечения восточными религиями к нему пришло ощущение иллюзорности (столь основополагающее и важное для абстрактного искусства), он почувствовал абсолютную очевидность внутренней пустоты теории «чистого творчества», проповедуемой В. Кандинским, и увидел связь этих явлений с восточными духовными учениями. Впоследствии все это заставило Сергея осознать тот процесс метафизического самоубийства, в который он невольно вовлекся. В конце концов, это привело его к полному возвращению ко Христу, единственному Победителю смерти; такую победу никакая другая религия или эстетика не могла бы помыслить, а уж тем более осуществить.

Очевидность абсолютной непобедимости смерти и невозможность противостоять ей никакими художественными методами глубоко затронули Сергея, который был готов принять, что спасение возможно только через Христа. Переосмысление началось во время его пребывания в Западной Европе, куда он эмигрировал из-за тяжелой ситуации, сложившейся в России. После путешествия в Италию и некоторого времени, проведенного в Берлине, к концу 1922 года Сергей поселился поблизости от Парижа. В этот период он находился в поиске абсолютной истины: после того, как он сделал попытку найти нечто подобное в искусстве и через искусство, считая, что высшая форма истины может быть обретена в восточной духовности, Сергей, благодаря своему обращению, пришел к нескольким окончательным выводам. В духе совершенного покаяния он обратился к Тому, Чье долготерпеливое присутствие он так трагически не замечал до этого. Решительный перелом произошел в 1925 году, когда он оставил свое художественное призвание и отказался от зыбких представлений, которыми руководствовался на протяжении некоторого времени. Путь поиска Сергея завершился на Афоне, где он был пострижен в монахи и рукоположен в сан иеродиакона, а затем иеромонаха, став впоследствии духовником братии. Именно там произошла его промыслительная встреча со старцем Силуаном, чья жизнь и советы полностью ответили всем духовным запросам Сергея, которые, казалось, должны были удовлетворяться его художественными начинаниями. С этого времени Сергей направил все свои силы на молитву, поскольку искал истинного и совершенного Источника вдохновения, Который через участие в энергиях Духа Божия, является одновременно средством и целью. Этот Источник Сергей познал, будучи еще ребенком.

Однако, ввиду некоторых исторических обстоятельств, он, уже став к тому времени архимандритом Софронием, был вынужден вернуться на Запад. Он поселился в Сент-Женевьев-де-Буа и написал там свою книгу о прп. Силуане. (С тех пор эта книга была переведена на двадцать пять языков и несет свет и жизнь православной духовности всему миру). Вокруг отца Софрония образовалась небольшая община, он познакомился с различными иконописцами. Самым важным было знакомство с Леонидом Успенским и Григорием Кругом, именно им он доверил написание первой иконы старца Силуана, а также иконостаса для здания, которое приспособил под церковь.

Снова отец Софроний взялся за кисть только после 1959 года, когда со своей общиной переехал в Англию. Можно не добавлять, что к этому времени многое изменилось. Искусство само по себе не обнаружило абсолюта, не ответило на вопрос о непреодолимости смерти; на этот вопрос ответили молитва и соработничество Богу. На сей раз борьба шла не между художником и неизбежными пределами обреченного на смерть существа, теперь борьбу вел человек, который через традиционную православную иконопись выражал и передавал духовную жизнь, познанную им на личном опыте. Художник в нем объединил свои силы с духовным человеком, созерцающим красоту Господа и Его дел, и всего, что отражает Его подобие. С технической, эстетической и духовной точек зрения он овладел способами и средствами выражения красоты, идущей от Бога и ведущей к Нему.

Отец Софроний мог теперь развивать через иконопись язык, способный выразить благодать и божественную славу в тварном мире: он руководил работами по строительству монастыря и трудился над внутренним убранством старых зданий. Несмотря на определенные архитектурные ограничения, обусловленные местными законами, спроектированные им новые храмовые помещения идеально подходили для совершения Литургии и молитвы; замыслы его икон были богословски обоснованы; он руководил работами по настенным росписям и мозаикам, вышивке и иконописи и сам работал с огромным тщанием над главными ликами. На иконе прп. Силуана, которую он написал для иконостаса, отец Софроний уловил большее сходство по сравнению с несовершенной и ускользающей природой фотографического изображения, подчеркнув типичные черты лика Старца так, чтобы его образ стал запоминающимся.

Отец Софроний был убежден, что иконописная традиция в течение веков выработала правила, которые необходимо понимать и знать, но наряду с этим он также считал, что необходимы иконы, а также любая форма диалога, которые бы использовали язык, понятный собеседникам. Он придал своей иконописи индивидуальный стиль, пользуясь определенными художественными методами и учитывая свое окружение, а также особенности местного климата. По словам насельников и паломников монастыря, иконописный стиль отца Софрония обладает особой силой и глубоко трогает сердце.

Жан-Клод Поле, почетный профессор Лувенского университета, секретарь ассоциации прп. Силуана Афонского

Введение

Отец Софроний прожил почти целый век. В юности у него проявился талант к живописи, и он выбрал этот путь, занимаясь с большим рвением. Он стал художником. В 1922 году о. Софроний переехал в Париж, где участвовал в нескольких известных выставках. Однако в его жизни произошел резкий поворот — в 1925 году он оставил мир и ушел на Афон. Он стал монахом, священником, духовным наставником и отшельником. В 1947 году по некоторым причинам о. Софроний был вынужден вернуться в Европу. В 1959-ом переехал в Англию и основал монастырь, в котором и упокоился в 1993 году. В течение его долгой жизни произошло много изменений и событий в мировой истории, в общественных и бытовых сферах, а также в области искусства.

Отец Софроний много написал сам, еще больше книг посвящено ему, но о нем как о художнике почти ничего не сказано. Сам он иногда упоминал в своих сочинениях и рассказывал в устных беседах о своем художественном опыте, но исчерпывающего исследования еще не проводилось. Эта работа никоим образом не дает полной и целостной картины. Я искренне надеюсь, что другие опубликуют свои заметки и воспоминания, а также сделают профессиональный анализ его иконописного наследия. Надеюсь, что эта скромная работа послужит началом серьезного исследования.

Знакомясь с этой книгой, важно помнить об особом отношении отца Софрония к живописи и жизни в целом. Для него жизнь была неотрывно связана с основными вопросами бытия. Снова и снова он пишет о своих поисках и жажде чего-то, что превосходит земное. Вначале эта жажда приняла формы напряженного поиска и эксперимента в области живописи, но впоследствии отец Софроний обратился к более всеобъемлющим понятиям. С ранних лет у него было глубокое ощущение совершенства, и это чувство заставило его отказаться от художественной карьеры и было усовершенствовано даром смертной памяти[1]. Это спасло его от участия в политике и в политических движениях того времени. Многие художники конца XIX — начала XX вв. в своих духовных поисках обращались к восточным религиям и оккультизму. Искания отца Софрония привели его в сферу нехристианских восточных религий, о чем он сожалел до конца своих дней. Все эти составляющие его жизни неотделимы от его опыта художника. Как он сам об этом говорит:

«Каждый человек имеет то или иное дарование воспринимать мир. Скажем, писатели через слово воспринимают мир в литературе, поэты — в поэзии, музыканты — в звуках, а живописцы — в видении зримого мира. И когда сосредоточивается все внимание человека на этом, то он, как бы сказать, уподобляется зримому — происходит некоторая идентификация. Или он весь становится зрение, или весь слух, или весь, так сказать, поэтическое восприятие мира и так далее. Для меня мир был живопись. Тайна этого видения меня держала постоянно как бы прикованным к себе. И от этого чувство красоты принимало болезненные формы — болезненные потому, что все мои средства, которыми я располагал в живописи, были ничто: они не могут выразить этого видения. Находясь все время в этом состоянии, я как-то прошел вне исторических событий. Все мое бытие было заключено в искании выхода из узких рамок времени и пространства. Для меня величайшим событием могли быть не какие-нибудь исторические события, а только исход человека из рамок смерти, прорыв в бессмертие»[2].

Выраженная выше мысль преобладала во всей деятельности отца Софрония, но искусство было его жизнью. Однако, когда он впоследствии открыл для себя жизнь молитвы через личность Христа, он с огромным усилием оторвал себя от живописи для того, чтобы следовать за Тем, Кого он счел истиной. Вначале это выразилось в отказе от мира и искусства, но, в конечном итоге, как мы увидим, эти две составляющие жизни отца Софрония воссоединились в художественном творчестве второй половины его жизни. Он прошел редкий, может быть, даже уникальный путь: художник, ставший подвижником и духовным отцом, в итоге снова начал заниматься искусством, на сей раз иконописью и стенописью. Таким образом, он имел возможность выразить в изобразительном искусстве свой аскетический опыт и приобретенное духовное знание.

Данное исследование разделено на пять глав. Мы начинаем с образования отца Софрония в России в контексте обстановки того времени, особенно с точки зрения истории искусства. Во второй главе речь идет о времени, когда отец Софроний уже сформировался как художник, путешествуя вначале по Европе, а затем обосновавшись в Париже. Третья глава посвящена тому, как он после внутренней борьбы оставляет живопись, переезжает на Афон и впоследствии возвращается во Францию. Четвертая глава повествует о его переезде в Англию, об основании монастыря и о том, как он снова берется за кисть. Наконец, в пятой главе мы рассматриваем его искусство в целом, и особенно останавливаемся на его работе иконописца. В следующем разделе приведен комментарий к иллюстрациям, использованным в книге. В конце следует приложение, в котором дается описание художественных школ в советской России.

Главными источниками для этого исследования послужили, в первую очередь, личные воспоминания автора[3], письменное наследие отца Софрония и заметки очевидцев. Были использованы архивы различных школ, в которых учился отец Софроний, а также газеты, журналы с обзорами выставок и каталоги. Также были изучены некоторые личные письма, исследования, архивы и сочинения современников и друзей отца Софрония. Самой сложной частью исследования оказался поиск документов, относящихся к студенческим годам Сергея Сахарова в России. Поскольку это было время послереволюционной разрухи, в архивах сохранилось очень мало материалов, а семья уничтожила все документы после его отъезда, потому что в то время люди, имеющие родственников за границей, подвергались большой опасности. Для решения этой проблемы была изучена вся доступная информация и были сделаны соответствующие выводы. До нас дошло очень мало работ периода пребывания отца Софрония в Берлине и в Париже. Может быть, это объясняется тем, что о. Софроний «сжигал мосты по зади себя»[4] перед тем, как уехать на Афон. По этой причине наши выводы основаны на стилистическом анализе тех немногих художественных работ, которые были нам доступны.

Глава 1. Годы становления в России

Архимандрит Софроний, в миру Сергей Семенович Сахаров[5], родился 22 сентября (по старому стилю) 1896 года в Москве в многодетной православной семье преуспевающего ремесленника. Отец, Симеон Сахаров, был уникальный мастер по изготовлению дамских сумочек и чемоданов. В семье было десять детей. Родители дали всем детям христианское воспитание. Больше всего времени в детстве Сергей проводил с няней. Она была простым и глубоко верующим человеком и часто брала с собой Сергея в храм. С детства он привык бывать на длинных богослужениях и молиться по нескольку часов подряд, что оставило глубокий след в его душе.

«С юных лет мысль о вечности усвоилась моей душе. С одной стороны, это было естественным следствием детской молитвы Живому Богу, к Которому ушли мои деды и прадеды; с другой — дети, с которыми я тогда общался, с наивной серьезностью охотно останавливались раздумьем на сей тайне. Подрастая, я все чаще возвращался к размышлению о бесконечном, о том, что пребывает всегда»[6].

Семья Сахаровых была высококультурной. Сергей в раннем возрасте полюбил литературу, прочитал всех классиков. До конца своей жизни он мог цитировать наизусть длинные отрывки из Пушкина. Дети также получили основательное музыкальное образование. Отцу Софронию особенно запомнился Шаляпин, который в то время регулярно выступал в Большом театре.

Жизнь отца Софрония протекала в трагические времена и удивительным образом охватывает конец старой и начало новой эпохи. Он родился через два года после коронации Николая II, провел детские годы и начал учебу в царской России, а закончил свое образование уже в недавно созданном Советском Союзе. Годы его взросления были омрачены социальными потрясениями и революционными мятежами. Только в раннем детстве Сергей застал мирное время. Когда ему было восемь лет, началась русско-японская война, а год спустя, в 1905 году, произошла первая революция. В 1914 году Россия вступила в Первую мировую войну.

«По необъятным просторам моей страны проходил гигантский плуг, вырывая корни прошлого. Все были подняты на ноги; повсюду напряжение, превышавшее силы людские»[7].

Сергей Сахаров не участвовал в политических событиях, но это не означает, что он находился в неведении и оставался равнодушным к происходящему. Он осознавал все очень остро, но не принимал ничью сторону. В это время Сергей переживал свою собственную внутреннюю борьбу. Говоря его словами:

«На мою долю выпало в прошлом немало скорбей; и я множество раз бывал в обстоятельствах, которые ставили меня перед лицом смерти»[8].

«Когда же началась Первая мировая война (1914–1918), проблема вечности стала доминирующей в моем сознании. Вести о тысячах убиваемых на фронтах неповинных людей поставили меня вплотную перед зрелищем трагической действительности. Невозможно было примириться с тем, что мно жество молодых жизней насильственно прерывается, и притом с безумной жестокостью. И я сам мог оказаться в их рядах; и моей задачей было бы убивать неведомых мне людей, которые в свою очередь стремились бы возможно скорее покончить со мною. ‹…› Ведь я только что начал входить в осо знание себя человеком: внутри загорался огонь благих желаний, свойственного молодости искания совершенства, порывы к свету всеобъемлющего знания»[9].

Когда Сергею исполнилось двадцать лет, в 1916 году, его призвали в армию, сначала юнкером, а затем, в 1917-ом, определили в школу младших офицеров. Его не послали на фронт, но, поскольку он учился в художественной школе, определили во вновь учрежденное подразделение военной маскировки. В начале Первой мировой войны, в 1914 году, французские художники и инженеры разработали принципы военной маскировки. В начале следующего года была сформирована группа профессиональных маскировщиков, а в 1916 году в Париж на обучение была отправлена русская делегация. В качестве приемов маскировки использовались технические принципы, применяемые в театральных декорациях, в кубизме, а также тромплёй[10] (прием «обманки»). Особенно успешными были изобразительные приемы, применяемые в кубизме, потому что художники-кубисты хорошо умели дробить объект на маленькие кусочки и таким образом зрительно разбирать и рассредоточивать его[11]. Обучение маскировке пригодилось отцу Софронию впоследствии, особенно когда он обустраивал основанный им монастырь[12].

Война принесла России страшные потери. Уже нестабильная к тому времени ситуация в стране ухудшалась — и в феврале 1917 года вспыхнула революция. Спустя месяц царь отрекся от престола. В апреле вернулся из ссылки Ленин, и в октябре произошел окончательный переворот. В марте 1918 советское правительство было переведено из Петрограда в Москву, где обстановка была спокойнее.

Сергей проболел тифом большую часть критического периода, октябрь и ноябрь, и поэтому не участвовал в событиях, но в глубине души его занимало другое:

«Во всем мире возникали события, полагавшие начало новой эре в истории человечества, но мой дух не останавливался на них. Многое рушилось вокруг меня, но мое внутреннее крушение было более интенсивным, чтобы не сказать — более важным моментом для меня»[13].

«Война с Германией приближалась к печальному для России концу. За несколько месяцев до сего развязывалась уже другая, гражданская, во многих отношениях более тяжкая, чем международная. Видение трагизма человеческого бывания как бы срасталось с моей душой, и смертная память не покидала меня где бы я ни был. Я был расколот странным образом: мой дух жил в той таинственной сфере, для которой я не нахожу выражения словом, рассудок же и душевность жили, казалось, своей привычной повседневностью, т. е. подобно всем прочим людям»[14].

Тема вечности, по-разному выраженная, пройдет лейтмотивом через всю его жизнь. Духовный поиск увел Сергея от христианства в восточный мистицизм, о чем он впоследствии всегда сожалел.

С раннего детства у Сергея Сахарова проявился дар к живописи. Еще ребенком, не умея говорить, он уже рисовал. Часто целые дни напролет он проводил рисуя. Сам он писал:

«Мне рассказывали, что, когда я еще не говорил ни “папа” ни “мама”, я уже рисовал целыми днями что-нибудь, сидя под столом в зале. Я очень рано научился рисовать лошадей, потому что папа хорошо их рисовал. И с тех пор это как бы вросло в меня»[15].

Вскоре после окончания гимназии Сергей поступил в художественную школу. Долгое время считалось, что он поступил в Московское училище живописи, ваяния и зодчества, но новые исследования указывают на то, что он поступил в это учебное заведение только в 1918 году[16], незадолго до того как оно было преобразовано в Свомас (Государственные свободные художественные мастерские). В Московском Училище живописи, ваяния и зодчества можно было получить серьезное художественное образование по образцу европейских академий. Вступительные экзамены были строгими, поэтому, чтобы к ним подготовиться, было принято вначале проходить практику в частных художественных мастерских. В случае с Сергеем Сахаровым имеющиеся свидетельства указывают на мастерскую Ильи Машкова, основанную в 1904 году как раз для этих целей[17].

Почему Сергей Сахаров не поступил в Московское училище живописи, ваяния и зодчества раньше, ведь в то время туда принимали с шестнадцати лет? На это могло быть несколько причин. Основное школьное образование, которое он получал, отличалось высоким уровнем и, вероятно, было решено не прерывать его. Другой причиной могла быть военная служба.

Все русские художники до революции 1917 года имеют общее художественное наследие. Путь истории русского искусства уникален: сильное и длительное влияние византийского искусства на протяжении веков, а затем достаточно позднее знакомство с западным искусством. Вследствие этого русские художники прошли через различные школы и направления[18] с молниеносной скоростью. Накануне революции в России зарождается авангард, который опередил художественные достижения Европы. В связи с бурным развитием множества различных направлений все студенты художественных заведений так или иначе пробовали себя в них. Отец Софроний не был исключением. Чтобы лучше понять творческую атмосферу, в которой он жил, и представить полную картину его художественного пути, мы сделаем краткий экскурс по тем направлениям в искусстве, которые существовали в то время в России, а затем сосредоточим свое внимание на послереволю ционных художественных учебных заведениях, где он закончил свое образование, покинув страну уже полностью сформировавшимся художником.

Краткий очерк истории русского искусства

Основание русского изобразительного искусства можно отнести к 988 году, когда после Крещения на Русь пришло византийское искусство. Безусловно, в стране уже имелось богатое наследие многих видов народного языческого искусства. Но они сосуществовали параллельно. После того, как Русь приняла Христианство и унаследовала пришедшее с ним искусство, она в течение нескольких веков не подвергалась никакому другому художественному влиянию извне[19]. Местные художники творчески переосмыслили иконы, росписи и мозаики Византии, вследствие чего появился уникальный русский стиль. Рисунок, композиция, выразительность и цвет приобрели особые черты, свойственные русской душе и характеру. Возникло несколько художественных школ[20] со своими особенностями в живописи и архитектуре, иконографии и колорите. Наиболее известными художниками были преподобный Алипий и инок Григорий Киево-Печерские, преподобный Андрей Рублев (ок. 1360–1430), творчество которого является венцом классической иконописи как по сюжету, так и по компози ции, и Дионисий (1440–1510) с сыновьями, которые успешно работали над созданием особой цветовой гармонии[21].

Первое влияние Запада приходит с Петром Великим (годы правления 1682–1725), который основывает и строит свою новую столицу исключительно по западным образцам. Он привозит архитекторов, ремесленников и художников из Европы, чтобы создать абсолютно западный город. Именно тогда появляется станковая живопись и спрос на портрет, а также оформление интерьеров дворцов и особняков. Местные художники, которые занимались до сих пор исключительно иконописью, быстро впитывают и развивают все европейские жанры искусства. Усвоив их, они частично обращаются к своим прежним иконописным навыкам: в портретах художники сосредотачиваются не только на внешнем сходстве, но стремятся также передать суть человека, душу позирующего. Вместе с тем иконы подверглись западному влиянию и вскоре стали походить на итальянские религиозные картины. Отчасти причиной было то, что олифа на древних иконах потемнела, а снимать ее тогда не умели, и образы стали неразличимы. Поэтому старинные иконы «поновляли»: переписывали в новом стиле поверх древней живописи и скрывавшей ее олифы.

Именно в это время в 1757 году в Петербурге была учреждена Академия художеств, утвержденная Екатериной Великой в 1764 году. Екатерина начала собирать произведения искусства и даже покупать целые художественные коллекции. Русские художники проживают двести лет западного искусства за пятьдесят лет во всех жанрах: пейзажи, натюрморты и портреты. Они усваивают стили и придают им русский оттенок[22]. Этот «русский оттенок» появляется вследствие духовного поиска и жажды, которые характеризуют художественные стили, движения и направления до 1917 года и позднее.

В 1832 году была основана Московская школа живописи, ваяния и зодчества. Вначале она была создана как школа рисования, но вскоре превратилась в полноценную высшую художественную школу, к которой в 1866 году было добавлено архитектурное отделение[23]. И в том и в другом заведении преподавание было основано на западных принципах, делался акцент на историческую и мифологическую тематику. В 1863 году группа художников, организовавших впоследствии «Товарищество передвижных выставок», вышла из состава Академии в знак протеста против консервативного отношения руководства к тематике и сюжетам дипломных работ. Молодых художников привлекало изображение реальной и исключительно русской по характеру жизни[24]. Передвижники стали черпать сюжеты из повседневной жизни, русских народных легенд и сказок[25].

Главным покровителем передвижников был купец и меценат Павел Третьяков (1832–1889), который приобретал большую часть их работ и заказывал им портреты знаменитых писателей, поэтов и художников того времени. Его коллекция превратилась позднее в Третьяковскую галерею. Некоторые художники-передвижники стали преподавать в Московском училище живописи, ваяния и зодчества. Они работали в Москве, поскольку их сюжетная тематика была в русле направления славянофилов[26] в отличие от исключительно прозападных взглядов, преобладавших в Санкт-Петербурге. Другим известным меценатом был железнодорожный промышленник Савва Мамонтов (1841–1918), собравший творческий круг художников в своем подмосковном имении Абрамцево. Многие художники, в том числе и передвижники, жили и работали там в летнее время. Особого упоминания заслуживает Михаил Врубель (1856–1910), талантливый художник и неординарная личность; его работы отличаются ярко выраженной индивидуальностью[27]. Художники того времени обратились также к возрождению традиционного декоративно-прикладного искусства, что имело большое влияние на последующие группы. В зимнее время Мамонтовы продолжали оказывать гостеприимство художникам в своем московском особняке, где они сосредотачивались на театральных жанрах, главным образом опере и балете, а также драматических постановках. Именно здесь состоялся театральный дебют К. Станиславского (1863–1938). Другим великим талантом, который обнаружил и поддержал Мамонтов, был Ф. Шаляпин (1873–1938), известный своим глубоким и выразительным басом. Отец Софроний сохранил о нем яркие воспоминания и высоко ценил его.

Тем временем в Петербурге сформировался интеллектуальный художественный кружок, который, объединив разные виды искусства, собрал небольшую группу единомышленников вокруг журнала «Мир искусства». Идеи этих художников были более западническими, в отличие от передвижников, и тяготели к декоративности. Основателями журнала, помимо прочих, были А. Бенуа (1870–1960) и Л. Бакст (1866–1924), но распространил эти идеи и привлек к ним общественное внимание С. Дягилев (1872–1929). Он организовал несколько выставок, необычных по своему характеру, на которых было представлено как древнерусское искусство, так и творчество новых русских художников, а также были приглашены художники из-за границы. С. Дягилев сделал очень много для развития сценического искусства и распространения русской культуры в Европе. Наибольший резонанс получили его «Русские сезоны» и создание русской секции выставки на Осеннем салоне в Париже. В 1906 году С. Дягилев уехал из России и в течение последующих лет собрал вокруг себя группу русских художников.

Московские художники критиковали Дягилева за его отбор произведений русского искусства для зарубежных экспозиций, обвиняя его в том, что он сужает образ России до народной сказки, Петрушек и самоваров. Этому впечатлению способствовало обращение к фольклорным мотивам и забытым жанрам народного творчества художников из Абрамцевского кружка, которым Дягилев доверил работу над сценическими декорациями к «Русским сезонам». Позднее он стал еще более смелым и заключал контракты с Пикассо и Матиссом.

Несмотря на то, что Сергей Сахаров родился и вырос в Москве, он ценил изящество и красоту классических линий городской планировки Петербурга. Он часто бывал там и следил за событиями художественной жизни в обеих столицах. Сергей не разделял крайних взглядов ни одного из художественных направлений того времени.

В XIX веке появляется новая группа людей — русские предприниматели. Купечество как таковое существовало издавна, но новый феномен заключался в успешной деятельности целых семей промышленников, которые развивали индустрию и наживали огромные состояния, часто намного превосходящие состояния правящего класса. Мы уже видели, какую роль играли Третьяков и Мамонтов, принадлежавшие к классу предпринимателей. Эти люди много путешествовали и, таким образом, становились коллекционерами не только картин, но также, например, предметов азиатского искусства, декоративно-прикладного творчества, ковров и т. д. Некоторые из них, будучи приверженцами старообрядчества[28], коллекционировали старые иконы. Большинство из этих коллекций было добровольно отдано или конфисковано государством во время революции. Теперь они составляют собрание многих русских музеев. Сергей Щукин (1854–1936) и Иван Морозов (1871–1921), сыгравшие большую роль в создании художественных коллекций, обратили свой взор на Париж и мир современного искусства. Вкусы их различались, поэтому о конкуренции не было и речи; они вместе посещали мастерские художников и салоны торговцев живописью. Более смелым был Щукин, который в результате собрал огромную коллекцию Матисса[29] и Пикассо. Но в его коллекции было также несколько полотен более ранних художников, таких как Сезанн, Дега, Дерен и Гоген. Сергей Сахаров, приехав в Париж, заметил, к своему разочарованию, что, за исключением творчества Мане, московские коллекции полнее отображали французское искусство, чем картины и скульптуры в самом Париже, которые хранились в частных коллекциях, труднодоступных для публики. Лувр тоже, по его мнению, уступал Эрмитажу, где коллекция картин великих мастеров была собрана, в основном, Екатериной Великой.

Щукин был очень гостеприимным человеком, он живо интересовался новым поколением художников, часто сам показывал им свою коллекцию и получал удовольствие от общения с ними. Морозов более ревниво оберегал свое собрание, но также открыл к нему доступ широкой публике, хотя и не с такой готовностью, как его коллега-коллекционер. Должно быть, именно здесь Сергей Сахаров впервые познакомился с французским искусством.

Старшее поколение художников выступало против нового искусства из Франции[30]. Репин опасался, что под влиянием этого искусства русские художники могут потерять самое важное качество художника — сердце[31].

Однако не все старшее поколение художников было настроено отрицательно, возможно, они не понимали нового искусства, но видели необходимость развития: «Нельзя сказать ребенку: не расти больше! ‹…› Так же и искусство. Мы, художники, “ищем” все новые и новые пути, мы “растем”. Все эти “кубисты”, “лучисты” и пр. занимаются “исканием”. Возможно, что это искание выливается в безобразные и нелепые формы, но это “искание” дает искусству толчок, из которого, может быть, впоследствии что-нибудь и выйдет»[32].

Изначально все художники собирались в галереях Щукина и Морозова, чтобы изучать, копировать, обсуждать и впитывать. Большая часть авангардистов пробовала себя в различных направлениях, но достаточно быстро они нашли свои собственные пути. Это можно резюмировать следующим образом: французские художники, особенно импрессионисты, произвели революцию в искусстве, изображая красоту реального мира, в противовес академическим сюжетам, преобладавшим в то время в живописи. Искусство импрессионистов отличалось индивидуалистическим подходом к изображению природы, их художественная задача заключалась в передаче не пейзажа самого по себе, а своего впечатления от него. Этого было недостаточно русским художникам, которые всегда находились в поиске духовного и вечного. Русские художники усвоили метод, но изменили содержание в соответствии со своим стремлением передать природу в ее истинной форме. Опасения Репина, что русские художники рискуют потерять главное, не подтвердились. Вскоре авангардисты отошли от французских прототипов и начали свой собственный поиск, тем самым опережая европейские направления и занимая лидирующее положение в современном искусстве.

Сергей был еще молод, когда развивались и сменяли друг друга самые яркие и драматичные направления искусства, но он следил за их развитием, посещая разнообразные и многочисленные выставки и лекции.

Одним из первых и наиболее ярких направлений русского модерна было московское объединение художников «Бубновый валет» (1910–1917). Его основателями среди прочих были Петр Кончаловский (1876–1956) и Илья Машков (1881–1944). Их идеалом был Поль Сезанн, считавшийся отцом модернизма. Из всех привезенных в Россию работ иностранных художников именно полотна Сезанна оказали самое сильное воздействие на русских художников, и его влияние впоследствии никогда не ослабевало. Его структурированное искусство совпадало с той выразительностью, которую искали русские художники, с идеей построения их собственного мира. Вошел в употребление и стал принятым термин «русский сезаннизм». Члены общества «Бубновый валет» были, в основном, последователями этого направления. Учителя Сергея Сахарова вышли из этого общества, и, как мы увидим, в этой технике и манере продолжало писать большинство московских художников уже после того, как прошли и поблекли все модернистские направления.

Однако единство сохранялось недолго, и в 1912 году, два года спустя после создания «Бубнового валета», Михаил Ларионов (1881–1964) и Наталья Гончарова (1881–1962) отделились и организовали выставку «Ослиный хвост», в которой также принял участие Казимир Малевич (1879–1935). Мы не будем останавливаться на последующих направлениях, а лишь вскользь их упомянем, поскольку они не имели прямого отношения к Сергею Сахарову, хотя и служили фактором художественного климата того времени. Был недолгий период импрессионизма, за которым последовали символизм и модерн[33]. Также художниками был испробован кубизм, но просуществовал недолго; в 1912 году была изобретена особая форма под названием кубофутуризм, который нес в себе все элементы модернизма. В 1914 году М. Ларионов изобрел «лучизм», художественный прием, который использует лучи света, окружающие изображаемый объект и таким образом подчеркивающие действие света на его поверхности.

«Лучизм — это художественное изображение пространства, которое передается не контурами предметов, и даже не их внешним цветом, но бесконечным и напряженным действием лучей, которые составляют единство всего. Лучизм может показаться видом спиритуалистической, или даже мистической живописи, однако, напротив, он по существу пластичный. Художник видит новые формы, создаваемые пересечением лучей, исходящих от материальных предметов, и именно их он фиксирует»[34].

Это уже шаг по направлению к более духовному аспекту живописи, чем коробки и квадраты в кубизме. Н. Гончарова следовала за М. Ларионовом по его пути, но скоро ее привлекла другая форма художественного выражения, русский неопримитивизм. Этот стиль опирался на народное искусство, детские рисунки, и, главным образом, на иконы.

В конце XIX — начале ХХ века произошло открытие и осмысление древних икон как произведений искусства[35]. Они были надолго забыты под слоями потемневшей олифы и позднейших записей. После того, как иконы научились расчищать и реставрировать, в них обнаруживалось ранее скрытое богатство цвета, совершенство линий и ни с чем несравнимая глубина композиции[36]. В первые годы XX века были организованы небольшие выставки личных коллекций; именно там Матисс увидел икону как источник всего современного искусства[37]. Однако первая выставка икон, оказавшая заметное влияние на художников, состоялась в 1913 году по случаю празднования трехсотлетия дома Романовых. Авангардисты посещали ее толпами и были глубоко впечатлены увиденным. Они обнаружили, что иконы отвечали их собственным поискам нового художественного выразительного языка. Вдохновившись иконами с их плоскостным и отстраненным характером изображения, Владимир Татлин (1885–1953) почерпнул идеи для своих конструктивистских объектов и скульптур. Сходным образом Александр Родченко (1891–1956) перенес иконографическую концепцию пространства и перспективы на свое новое поле деятельности в искусстве, конструктивизм. В живописи Кузьмы Петрова-Водкина (1878–1939) также отразился стиль иконы, как в отношении предмета, так и способа изображения. Самое непосредственное влияние иконопись оказала на Н. Гончарову и К. Малевича, которые в то время сотрудничали в поисках более правдивой и русской формы искусства. При изображении крестьян, занятых ежедневным трудом, они стали использовать иконописный стиль, что придавало лицам на картине выражение вневременного покоя и отстраненности.

Однако впоследствии эти художники стали развиваться в противоположных направлениях. Н. Гончарова вместе с М. Ларионовым были приглашены С. Дягилевым в качестве сценографов для его «Русских сезонов». Они уехали из России и навсегда остались в Париже.

Влияние иконы на К. Малевича выразилось в развитии нового направления в искусстве, супрематизма. Для него, в отличие от предметно-реалистического искусства, главным было превосходство чувства над предметным изображением. Это направление использовало изображения одиночных или пересекающихся геометрических фигур на нейтральном фоне. Влияние иконы отразилось в использовании цветовой символики, а также в какой-то мере в выборе форм. Апофеозом этого направления стало создание «Черного квадрата», который был выставлен в 1915 году. Эта картина, или «заявление», была намеренно помещена в восточном углу выставочного зала, где обычно в домах висела икона, чтобы вызвать явную ассоциацию[38]. Черный квадрат Малевича в действительности вовсе не является черным, потому что под поверхностным слоем краски находятся два наложенных друг на друга более ранних рисунка, что становится очевидным в кракелюрах поверхности полотна. Это присутствие цвета — еще одно из доказательств того, что иконопись оказывала непосредственное влияние на творчество художника.

Целью Малевича, как и других художников его поколения, было изображение современности. Это было время, омраченное войнами и революциями. Апокалиптические предчувствия одних были неразрывно связаны с восприятием эпохи другими как времени новых начинаний и будущего, полного надежд. Во всех произведениях этого периода виден духовный поиск художников.

Но далеко не все художники разделяли одинаковые взгляды.

«Дело в том, что мы умертвили душу в своем искусстве. В этом была наша ошибка. Мы слишком очертя голову пошли по пути методов и экспериментов, а методы заставили нас смотреть на природу не с точки зрения чувств, любования, эмоций, а с точки зрения применения ее к нашим живописным методам и формулам. А между тем, мы забыли, что искусство слагается из массы элементов — из гораздо большего количества факторов… сюда входит все: и личность, и позиция, и романтика… Под давлением времени, течений и тому подобное, под влиянием отдельных личностей мы пришли к тупику, к академии методов, принципов, к бездушным, мертвым формулам, которым я теперь объявил войну. Итак, я повторяю, что к черту методы! К черту левую половину сезанновского творчества! Да здравствует душа и тело искусства!»[39]

1917 год был очень продуктивным для всех направлений искусства в России; было организовано множество выставок и театральных постановок[40]. Это было время перемен и волнений, время, полное несбывшихся надежд на будущее с бесконечными возможностями и широкими горизонтами. В последующие годы в области различных художественных направлений наблюдались стремительное развитие и эксперимент, особенно это коснулось модернизма, сценического искусства и декорации. Плакат и фотомонтаж заняли позиции в искусстве, создавалась футуристическая поэзия. Все стремились к функциональному и утилитарному искусству. Это особенно характерно для футуризма и конструктивизма. Тем не менее оба направления пришли к абстракционизму, а затем трансформировались в промышленное искусство.

Однако эпоха эксперимента в искусстве русского модерна продлилась недолго. Отчасти она закончилось ввиду того, что государство стало навязывать социалистический реализм, отчасти движение распалось из-за внутренней неорганизованности.

Сергей все это время был погружен в собственную интенсивную внутреннюю борьбу, которая избавила его от принадлежности к какой-либо из этих групп.

«В молодые годы увлечение искусством отрывало меня от всего, что кругом меня. Владело мною одно стремление: проникнуть в тайну красоты всякого видения, то есть явления природы. Чем больше я погружался в мои искания, тем ТАИНСТВЕННЕЕ становилось всякое видение, и я изнывал от восторга перед этой тайной. Мы видим мир совсем не так, как видит его “ученый”. Возьми небо… Что это для “ученого”? Фикция, рассеянный солнечный свет, отраженный в атмосфере Земли, а дальше за этим небом ТЕМНОЕ БЕСКОНЕЧНОЕ ПРОСТРАНСТВО, КОСМОС. И я всегда понимал, что виденное нами небо, дивно-голубое, не “стенка” вокруг Земли; что за пределами видимого лежит беспредельность космическая, непостижимая так же, как и видимое небо. Лежа на крыше моего ателье, я внимательно всматривался в небо, и оно странно приближалось ко мне, и так близко, как будто и меня уже охватывало собою. Но ТАЙНЫ СВОЕЙ не сообщало мне. О, я так страстно смотрел на все предметы, на все явления, и каждое явление, каждый предмет становились тайной. Как возможно, что простой в себе луч света разлагается на бесконечные нюансы и в целом создает картину, вечно живую, непрестанно изменяющуюся, хотя и сохраняет нечто единое?»[41]

Иллюстрацию этому можно найти в автопортрете, который Сергей написал в 1918 году.

На картине изображен молодой человек, верхняя часть тела повернута вполоборота, голова на три четверти обращена к зрителю, а глаза смотрят слегка поверх нас. Возможно, то, что мы видим — это лишь фрагмент большой картины; на эту мысль наводит расположение красок на заднем плане. На портрете видны четкие горизонтальные линии, свидетельствующие о том, что холст складывали, возможно, для того, чтобы его спрятать. Остальные работы Сергея были уничтожены родственниками после его отъезда из России: в то время было опасно быть замеченным в связях с иностранцами.

Автопортрет, 1918 г. Холст, масло

Эта картина выполнена маслом на холсте: непринужденный предварительный набросок теплым коричневым тоном, поверх него прямые мазки разных цветов в стройном колористическом согласии, и, наконец, пастозное письмо лица: в основном, желтой охрой, с примесью белил по освещенным местам и более глубоких охристых оттенков в тенях, усиленных коричневым цветом там, где тень особенно густа. Кое-где тени положены бледно-розовым цветом: прежде всего, на обращенном к зрителю крыле носа, на ухе и сзади на шее. А вверху уха такая тень, набирая полную силу, становится ярко-красной.

Но главное здесь — глаза: один на освещенной части лица, другой — в тени. Формообразующие оттенки тут другие, благодаря добавлению в палитру зеленого. Собственно, взятый для этого пигмент скорее всего не зеленый, но ирисно-синий, то есть холодного оттенка — видимо, берлинская лазурь. Смешанная с желтой охрой разных оттенков, преобладающих в письме лица, она дает холодные зеленые и коричневые отсветы на его теневой стороне и вокруг глаз. А сдержанные красные акценты в углу одного глаза и слегка ниже другого усиливают их взгляд[42].

Письмо лица напоминает работу над скульптурой: кисть, как резец, движется по форме, выявляя ее прямыми мазками. Рот обрисован двумя прямыми чертами: снизу — великолепной ярко-красной, а на месте верхней губы — более темной. Эта простота, отсутствие подробностей придает портрету большую выразительность. А тщательная разработка поверхности вокруг рта восполняет минимализм в его изображении. Ниже рта тень выдержана в том же тоне, что и под глазами, где она противостоит близлежащему сильному цвету. Таким образом достигается тональное равновесие портрета.

Волосы написаны энергично, но в более раскованной, импрессионистической манере, чем лицо, так что его выражение остается главным. Так же неброско, не отвлекая внимания, передано ухо, а фон, условный и неизобразительный, служит лишь тому, чтобы лицо выступило с особенной силой и отразившиеся в нем переживания стали понятны. Именно их в первую очередь хотел показать художник. На рубашке, где форма строится оттенками синего, воротник выделяется широким бликом чисто белого цвета. Этот наиболее светлый участок изображения находится на одной оси с освещенной частью лица.

Палитра художника — скудная, экономная, образована примерно из семи красок: желтой охры, свинцовых белил, коричневой (жженой умбры и/или сиены), синей (берлинской лазури?), черной и красной (киновари). Причиной тут могли быть трудности в приобретении нужных материалов. Но скорее экономия была вызвана соображениями художественного порядка: ограниченная палитра способствует большей цельности картины.

Выражение лица решительно, полно напряжения и переживаний. Вероятно, это вызвано сложным временем, в которое жил Сергей (революция, войны, голод, общественные беспорядки и неопределенность), или же его душевным состоянием: его никогда не покидала память о смерти, именно тогда он увлекался восточными религиями, что может быть объяснением напряженного и пронзительного выражения его глаз. Шестьдесят лет спустя он написал Тайную Вечерю, и в нескольких апостолах, особенно в апостоле Симоне, можно узнать некоторые черты этого автопортрета. Выражения их лиц напряжены не менее, чем лицо на автопортрете, но одновременно они наделены спокойствием, которого нет в портрете. Считается, что в любой картине художник хотя бы частично изображает самого себя, поэтому мы можем заключить, что отец Софроний к концу своей жизни сохранил внутреннее напряжение, но оно уже было другого рода.

Картина демонстрирует работу уже профессионально подготовленного художника, хотя в тот год он только поступил в художественную школу. Подготовительное обучение, которое он прошел, находилось на очень высоком уровне. Свободное использование зеленого и красного цвета на лице — это признак новых веяний того времени, композиция сильно напоминает автопортрет юного Гогена из коллекции Щукина[43]. Картина молодого, но уже зрелого художника показывает, что он хорошо знаком с основами анатомии и законами цветовой гармонии и уверенно владеет кистью.

На пути художественного становления Сергей Сахаров встретил схожего с ним по взглядам сокурсника, который стал его другом на всю жизнь. Молодой художник армянского происхождения приехал в Москву из Тифлиса в 1915 году. Его имя было Леон Бунятов (Левон Бунатиан-Бунатьянц), но приятели прозвали его Леонардо, а фамилия была позднее упрощена и превратилась в Бенатов[44]. Приехав в Москву, он поступил в частную студию А. Миганаджана и А. Мильмана, но вскоре перешел в студию И. Машкова. Во время неспокойного 1917 года Л. Бенатов делил ателье с А. Родченко. Под его влиянием Бенатов увлекся футуристическим направлением, но вскоре понял, что абстракция не для него. Также под влиянием А. Родченко он вступил в Московский союз художников (1918–1919), в котором тогда состоял и Сергей. Бенатов оказался на перепутье между реалистической школой Машкова и абстракционизмом Родченко. В 1919 году он принял твердое решение в пользу реализма.

Сергей и Леонардо поступили в Московское училище живописи, ваяния и зодчества в 1918 году, всего за несколько месяцев до его преобразования в Свомас[45]. Это было первой попыткой нового правительства пересмотреть художественное образование[46]. У каждого преподавателя была своя мастерская, где они учили своих студентов, используя принципы времен Ренессанса, когда между мастером и подмастерьем выстраивались личные отношения. В этом учебном заведении также существовали мастерские без преподавателя. Студенты могли менять мастерские по своему желанию. Вначале эта система действовала, но вскоре все превратилось в хаос, так что в 1920 году путем слияния Свободных художественных мастерских было учреждено новое учебное заведение, Вхутемас[47]. Это заведение также было разделено на мастерские, но был составлен основной общий курс дисциплин, и, таким образом, система обучения стала более структурированной[48].

Художественная жизнь во Вхутемасе бурлила. У каждого крупного художника была здесь мастерская, что придавало школе огромное разнообразие и давало студентам возможность широкого выбора. Существовало три основных отделения: живописи, скульптуры и архитектуры. Здесь велось множество обсуждений и споров. Студенты слушали футуристические стихи[49] и следили за театром авангарда. Они даже ставили свои постановки, сами изготавливали костюмы и декорации. В библиотеке Вхутемаса можно было найти последние парижские журналы по искусству. Студенты происходили из самых разных слоев общества и имели разные политические взгляды. Те, кто жил далеко от учебного заведения, сформировали своего рода коммуну. Все это было причиной того, что первые годы существования Вхутемаса были отмечены бесконечными столкновениями, конфликтами, диспутами и спорами относительно того, по какому пути должно следовать это заведение. Художники всевозможных направлений преподавали внутри этих стен. Студенты тоже вскоре втянулись в конфликт; устраивались демонстрации, разгорались жаркие споры. Главным был вопрос о месте искусства в обществе; одни проповедовали станковое искусство как искусство для искусства, другие же выступали в защиту производственного искусства, которое должно было иметь утилитарное назначение в жизни. В итоге победили последние[50].

Сергей Сахаров, естественно, участвовал в обсуждении этого вопроса, который продолжал его интересовать, как мы можем увидеть из его письма к сестре, написанного почти полвека спустя:

«Я вспоминаю философскую беседу о том, какой труд можно и должно считать производительным и какой “содействующим”. Как бы то ни было, я могу похвалиться, что принадлежу к обеим категориям. Но хочу, чтобы ты мне разъяснила: можно ли считать писание картин, фресок и подобное “производительным” трудом? Писание книг или даже писем к чему относится? Спроси у кого-нибудь, если сама не в силах решить сего вопроса…»[51].

Сергей и Леонардо поступили в мастерскую П. Кончаловского в 1918 году. Кончаловский также преподавал маскировку в военной школе, где Сергей предположительно мог у него учиться.

Петр Кончаловский

П. Кончаловский был художником пост-передвижнического поколения, но в юности общался с художниками из этой группы. В самом начале XX века он провел много времени в Европе, как раз в тот момент когда искусство меняло направления и стремительно развивалось. Он общался с импрессионистами, фовистами, Ван Гогом, Сезанном и кубистами. Когда его художественный вкус сформировался, Кончаловский остановился на реалистической живописи. Его отношение и взгляд на жизнь были очень позитивными, что видно из всех его работ. Он много работал и за свою долгую жизнь (1876–1956) написал более, чем 5000 картин.

П. Кончаловский писал картины на разнообразные темы: пейзажи, натюрморты, но, главным образом, портреты, в которых он «спорил» с работами своих предшественников, Серова, Репина и других; это проявлялось в том, что он любой ценой избегал изображения внутреннего мира модели. Кончаловский всегда старался найти в позирующем особенный стиль, чтобы открыть в нем что-то типичное для всего человечества, потому что ценил не внешнюю схожесть, но художественное качество образа, а именно общечеловеческие черты. Во многом это видение он заимствовал у великих мастеров Возрождения. Кончаловский отмечал необходимость художественного обобщения, ибо в одном человеке художник может увидеть весь род людской, как это делали античные греческие скульпторы. Оппоненты обвиняли Кончаловского в том, что его портреты напоминают натюрморты. Он же считал важным подчеркнуть, что правдивость изображения только тогда имеет художественное значение, когда она достигается эстетическими средствами, основанными на соотношении цветов, композиционном единстве, ритме и абсолютной ценности формы. Кончаловский выступал против живописи, которая обладала фотографическими качествами и схожестью, и называл фотографию «проклятым врагом искусства».

Мастерские И. Машкова и П. Кончаловского

В 1907 году Машков познакомился с Кончаловским. Они сразу же стали хорошими друзьями; у них были схожие взгляды на искусство и одинаковая неудовлетворенность искусством того времени[52]. В 1911 году Машков приглашает Кончаловского в свою мастерскую, и с этих пор она называется «Студия рисования и живописи Петра Кончаловского и Ильи Машкова». Считается, что большинство студентов того времени проходило обучение в этой мастерской. Это была самая дорогая, но в то же время самая посещаемая студия. Она следовала экспериментальной педагогической системе, основанной на упомянутом выше принципе Возрождения, где подмастерье учился у мастера. И. Машков восхищался Челлини[53] и настаивал на строгой дисциплине, требуя безоговорочного подчинения. Среди студентов ходило выражение «обмашковиться». Во время революции и преобразований художественной школы двое друзей возглавили каждый свою мастерскую, пойдя немного различными путями: в то время как Кончаловский выбрал свой собственный классический путь, предпочитая динамичные композиции статичным и используя легкие прозрачные цвета, Машков следовал традиции старых мастеров и использовал в своей цветовой гамме приглушенные тона, такие как коричневый и фиолетовый.

Л. Бенатов сначала учился в студии И. Машкова, а потом в Свомасе, в 1918 году перешел в студию П. Кончаловского. Предположительно, Сергей Сахаров мог пройти тот же путь, поскольку приемы, преподаваемые И. Машковым, речь о которых пойдет ниже, совпадали с принципами и приемами, которые отец Софроний использовал и проповедовал позднее[54].

Преподаваемые техника и методы[55]

Студия была построена на основе сотворчества студентов и преподавателя; мольберт мастера стоял посередине, а мольберты студентов вокруг, так что они работали, сидя рядом. Мастер не исправлял работы студентов, но они должны были изучать его, копировать и учиться у него в процессе работы. Это побуждало к стремлению превзойти мастера. Соблюдалась строгая дисциплина в отношении занятий, требовалось постоянное изучение природы, которое одновременно служило верным эстетическим источником вдохновения. Последние французские новшества и эксперименты в области искусства были предметом тщательного подражания и изучения. Так, в живописи с натуры следовали импрессионистическим приемам живописи на пленэре, воспроизводили форму сразу кистью на холсте. Краски наносились слоями, и процесс этот был строго упорядочен: первый слой — гладкий, последующие — с более выраженным характером благодаря жестким прямым мазкам. Плодом такой техники была богатая фактура, вызывавшая ощущение пульсации живописи. Кое-где форму оттеняли широкими цветными контурами, нарочито указывая на условность изображения. Написанная таким образом картина, казалось, появилась стремительно, на одном дыхании, тогда как на самом деле ее создание подвигалось последовательными этапами, подчиняясь систематическим строгим правилам.

П. Кончаловский был строг к своим студентам, требовал, чтобы они полностью контролировали себя, не отдавались волнам эмоционального возбуждения, которое часто приводит к неопределенным результатам в работе. Он считал, что довольствование одним лишь приблизительным сходством приводит к дешевым методам и плохому вкусу. Он настаивал на том, что необходимо учиться на опыте великих мастеров реализма разных веков[56].

«Вся жизнь художника должна быть непрерывной цепью наблюдений и впечатлений. Он всегда должен оглядываться по сторонам, без конца смотреть все новое и новое. У старых мастеров надо нам учиться этому умению видеть»[57].

Особое внимание уделялось тому, чтобы каждый студент научился всем тонкостям ремесла, начиная с умения пилить, заканчивая умением сделать подрамник, натянуть и загрунтовать холст, растереть краски. Недостатка в красках не было, но каждый студент должен был научиться их самостоятельно изготавливать.

Что же касается стиля живописи, то идеалом был Сезанн. Машков и Кончаловский работали в стиле русского сезаннизма. Кончаловский утверждал, что все должно быть построено на соотношении цветов, но не взятых из природы, поскольку в природе они все время меняются. Кончаловский отличался от Сезанна только в том, что не предопределял свою цветовую гамму, но старался достичь непосредственного упрощения в своем подходе к природе, видя и чувствуя, как должен быть «построен» пейзаж. Он уделял особое внимание мазку, придавая большое значение фактуре.

Была составлена серия упражнений, направленных на освоение студентами различных стилей. Одно из этих упражнений заключалось в следующем: нужно было собрать белые предметы, склеенные из картона, и скомпоновать их вместе как натюрморт; эти предметы имели форму конуса, куба, пирамиды, шара и т. д., и помещались на белом фоне. Целью здесь было обучение особенностям и фактуре (рельефу поверхности) материала. В данном случае речь шла о живописи масляными красками на холсте. Первым заданием было, используя исключительно белила, представить один из этих предметов как плоское изображение. Затем нужно было написать другой предмет, торцуя жесткой кистью. И, наконец, студент должен был написать третий объект прозрачно-лессировочно. После этого предметы нужно было написать двумя цветами, черным и белым, смешанными в различных соотношениях, чтобы выявить форму. Затем предмет следовало написать в одном тоне, пользуясь более теплыми и более холодными его оттенками. И, наконец, шел натюрморт, который нужно было изобразить со всеми компонентами в живых тонах.

Другое упражнение заключалось в том, чтобы написать живую модель различными способами: вначале контурами, потом силуэтом, затем передав форму тела, его объем, потом изобразить тело с помощью света и тени, и, наконец, соединить все эти способы. Каждый термин и каждую стадию объясняли долго и подробно. Другим способом изображения фигуры было передать ее форму, утемняя ее к краю. Рисунок можно было делать еще с помощью штриховки, используя ее также поперек формы, отказываясь таким образом от линейного изображения. Но форму терять было нельзя. Во всех последующих работах отца Софрония прослеживается этот подход.

И. Машков утверждал, что девяносто процентов успеха в написании натюрморта зависит от правильности расстановки предметов. Когда он делал сложные композиции для рисунков, используя скульптуры, нагие женские модели, драпировки, всем присутствующим не терпелось немедленно начать писать. Во время перерывов между занятиями студенты с других факультетов собирались, чтобы увидеть очередную композицию Машкова и полюбоваться ею.

Когда в мастерской появлялась новая модель, все собирались вокруг Кончаловского, который объяснял композицию и структурные компоненты, на которые следует обратить внимание. Затем каждому студенту он давал отдельное задание с использованием разных красок и подходов.

На занятиях живописью требовалось сохранять чистоту цвета и использовать очень яркие краски, почти не смешивая их, следуя по стопам неоимпрессионистов. Чистые цвета нужно было класть мазками один рядом с другим, как на большой многоцветной мозаике[58]. Единственным исключением были темные тона: их получали, смешивая жженую кость, краплак[59] и берлинскую лазурь. Контуры иногда писались очень темными красками, даже черными. Закон светотени на этом этапе не соблюдали.

Одновременно с этим студенты должны были выполнять классические академические упражнения, как, например, копирование гипсовых слепков, что составляло одно из вступительных испытаний в Московское училище живописи, ваяния и зодчества. Один из сокурсников отца Софрония подарил ему этюд, выполненный маслом, на котором была изображена голова св. Иоанна Крестителя; эта работа была копией фрагмента известной картины «Явление Христа народу» Александра Иванова (1806–1858) и свидетельствовала о высоком уровне профессионализма художника.

Отец Софроний рассказывал, как преподаватель во время занятий живописью подходил к какому-нибудь мольберту, хвалил студента за разные элементы и части работы и затем отходил, советуя: «делай немного хуже, и будет лучше», имея в виду, что хорошая работа может распасться на излишне проработанные детали, потеряв целостность. Отец Софроний также вспоминал слова, используемые для похвалы: если что-то было хорошо сделано, это называлось «неплохо», а если что-то было безупречно, то это называлось «совсем неплохо». Отец Софроний позднее использовал ту же самую терминологию всю свою жизнь.

П. Кончаловский часто приглашал студентов к себе в ателье и показывал свои последние работы. Кроме того он, так же, как и И. Машков, советовал своим студентам часто посещать собрания Щукина и Морозова. Там они должны были изучать и сравнивать работы разных мастеров.

П. Кончаловский совершил путешествие в Италию в 1924 году и пришел в восхищение от природы в Сорренто. У него есть мудрое наблюдение:

«Такие моменты всегда записываются на приход в душе, хоть они и не кажутся мне особенно полезными для развития личного творчества художника. Это была для меня пора какой-то дремоты и грез, после глубоких душевных переживаний войны и революции, пора духовного подъема, оставляющего след на всей дальнейшей работе, заряжающего на целые годы бодростью и радостью. Но художник не может долго дышать разреженным воздухом таких высот — он привык работать в долине, для настоящего движения вперед ему всегда необходимо полнейшее внутреннее равновесие, а здесь оно было утрачено, кончено»[60].

Эта цитата во многом созвучна с будущим отношением отца Софрония к искусству и жизни в целом.

Сохранился портрет, написанный Сергеем Сахаровым в мастерской П. Кончаловского в 1921 году. На нем изображена его подруга и сокурсница Евгения Лурье (1898–1965). Это рисунок чернилами без предварительной подготовки карандашом. Он обладает изяществом и лаконичностью изображения, целостность которого достигается минимальными средствами. Поскольку лица женщин почти не имеют теней, а только черты, то и на этом портрете на лице нет теней: все внимание сосредоточено на глазах, которые переданы в мельчайших деталях. Портрет безупречно передает сходство, но одновременно выражает характер, состояние и настроение изображаемого человека. Рот сильно выделен; но не нарушает общего утонченного характера изображения. Лицо нарисовано дугообразными линиями, строящими форму и вместе с ней характер представленного человека. Волосы состоят из направляющих линий различной формы и нажима, а объем передан с помощью теней. Обрывистые линии и штриховка намечают одежду. Шея сильно выделена и обозначена с помощью диагональной штриховки. Здесь присутствуют все описанные методы, которым учили в мастерской. Это настоящий портрет, свидетельствующий о серьезной академической подготовке, и он отличается от автопортрета, сделанного тремя годами ранее. Некоторые черты и особенности, присущие этому портрету, мы увидим в последующих работах Сергея.

Евгения Лурье, 1921 г. Рисунок, бумага, тушь

Еще одним другом Сергея из мастерской Кончаловского был Григорий Сретенский (1899–1973), который был одним из основателей общества «Бытие» (1922–1929) и организовывал выставки, пропагандирующие стиль русского сезаннизма.

В мастерской Кончаловского Сергей научился технике, рисунку, разным методам живописи и получил глубокое классическое и модернистское художественное образование. Поскольку Кончаловский был вдохновлен мастерами эпохи Возрождения, он старался передать свое знание и понимание студентам, к которым относился с большой любовью и заботой. Он предпринимал усилия по освобождению их от военной службы, чтобы не прерывать их художественного образования. Однако учителем, оказавшим на Сергея наибольшее влияние, стал другой художник.

«В дни молодости моей один русский artist — живописец, впоследствии ставший знаменитым, увлек меня идеей чистого творчества, склонив к абстрактному искусству»[61].

Под «русским художником» отец Софроний подразумевает Василия Кандинского.

Василий Кандинский

В. Кандинский, русский по рождению, получил художественное образование и впоследствии работал, в основном, в Германии. Однако он сохранял тесную связь с родиной, куда был вынужден возвратиться в 1914 году, в начале Первой мировой войны. Но перед этим в 1911 году в Петербурге состоялась презентация его книги «О духовном искусстве», а в 1914 году она появилась в печати. С 1910 года Кандинский выставлялся с группой «Бубновый валет», а в 1915 году в Москве была выставлена его абстрактная «Композиция VII».

В то время Сергею было девятнадцать лет и он находился в процессе духовных поисков (около 1913–1921). Неудивительно, что его привлекли теории В. Кандинского и он последовал по его пути. Поскольку Сергей уже был обучен основам разных художественных методов, он был готов впитывать все новое.

Живопись В. Кандинского к тому времени переросла в чисто абстрактное искусство, которое он сам предпочитал называть «чистой живописью». Его большие красочные работы были наполнены замысловатыми фигурами и формами, внутренне связанными между собой. В некоторых случаях можно догадаться, что изображают эти фигуры и формы, и часто название картины помогает понять, что на ней изображено. Во всех работах особое внимание уделяется качеству живописной поверхности и проблеме завершенности. Вопрос фактуры был для Кандинского исключительно важен; он обсуждал и развивал его на встречах в Институте художественной культуры, ИНХУКе[62]. Еще одно свойство живописи имело для него особенное значение — это физические, психологические и духовные качества формы и цвета. Это тему Кандинский подробно разрабатывал в ИНХУКе. Чтобы понять его картины, нужно иметь в виду скрывающиеся за ними теорию и мысль. Поскольку творчество Кандинского хорошо известно, мы не будем подробно останавливаться на его искусстве, но сосредоточимся на его педагогической деятельности, имеющей непосредственное отношение к Сергею Сахарову.

В 1918 году Кандинский занял преподавательское место в только что созданном Свомасе и затем продолжил преподавание во Вхутемасе, где работал вплоть до 1921 года, когда он переехал в Германию. Должно быть, в период с 1919 по 1921 год Сергей посещал его мастерскую и стал участвовать в беседах и дискуссиях.

По свидетельству одного из студентов, Кандинский придавал особое значение тому, чтобы начинающие художники жили духовной жизнью, чтобы быть в состоянии творить, ощущать и понимать творческий процесс. Писать нужно изнутри, из души. Если у художника в душе нет эмоций, то его произведение не вызовет ответного чувства в зрителе и останется мертворожденным. Школа должна помочь развить личность студента в этом направлении. Но в то же время студент должен следовать определенным художественным принципам, теоретическим правилам и выполнять практические упражнения, разработанные в школе, чтобы у него сформировались основы художественных знаний. Впоследствии это облегчит индивидуальный творческий процесс. Антон Ажбе, учитель В. Кандинского, дал ему следующий совет, который стал определяющим в преподавании Кандинского: «Ты должен знать анатомию, но перед своим мольбертом забывать ее». Руководитель мастерской должен предоставлять студентам свободу и не сдерживать их собственных предпочтений, а только давать им знания, необходимые для индивидуального развития в данный момент. Школа должна помогать студентам не тратить драгоценное время и поощрять независимость. Студент сам должен найти свой путь, каких бы усилий это ему ни стоило; но школа должна поощрять эти усилия. Если художник попытается избежать этих, часто болезненных, усилий, то его работа останется безжизненной. Эти принципы были особенно важны в то время, когда существовало огромное количество новых влияний, направлений и движений, и студент мог легко пойти по дороге, которая ему не подходила[63].

Что касается техники и упражнений в абстрактной живописи, то это не должно быть обязательным для всех, но только для тех, кто чувствует к этому склонность. Кандинский объяснял своим студентам, что каждый объект должен быть передан в своей чистой форме. Студентам, которые считали, что им не хватает внутреннего вдохновения, Кандинский советовал обращаться за вдохновением к природе. Он говорил, что природа способна стимулировать художника и давать ему возможность развивать свое искусство. Отец Софроний подтверждает эти слова, когда пишет:

«Всякому артисту (то есть деятелю искусства) свойственно воспринимать бытие в образах своего искусства; так и я черпал идеи для моих абстрактных этюдов из того, что давала мне окружавшая меня действительность: люди, растения, дома, сложные технические сооружения; неожиданно прихотливые сочетания теней от солнца или электрических ламп на полу, стенах, потолках[64]. В моем воображении я создавал видения, но так, чтобы они не были похожи ни на что, реально в природе существующее. Таким образом, я предполагал быть не копиистом натуральных явлений, но творцом новых художественных (живописных) актов»[65].

Эта цитата отражает влияние, оказанное на Сергея Сахарова В. Кандинским.

В. Кандинский хотел, чтобы его студенты не копировали его, а свободно развивались как личности. Это было исключительно важно для отца Софрония во всех отношениях на протяжении его жизни. Но отец Софроний перенес этот принцип на другой, духовный уровень. Жан Лепьен (1910–1991), студент Баухауза, описывает преподавательский метод Кандинского следующим образом:

«Раз в неделю Кандинский принимал несколько студентов в своем ателье для занятия живописью. Несколько раз я ходил на это бесплатное занятие. Мы приносили наши работы и обсуждали их с Кандинским. Он не показывал нам, как писать, но только высказывал свое мнение относительно того, как у нас вышло. Кандинский не видел никакого смысла выращивать маленьких «Кандинских». Это была одна из самых положительных сторон его бесплатных уроков живописи. В работах [студентов] были представлены все существующие стили»[66].

Несмотря на то, что В. Кандинский был православным, он находился под влиянием разных восточных учений, и его возвышенные идеалистические воззрения в это время могли привлечь юношу, находящегося в духовном поиске. Следует заметить, что большинство художников того времени искало духовного вдохновения. На этом пути они зачастую обращались к суфизму, восточным религиям и даже к спиритуалиизму, к медиумам и т. д. Сергей Сахаров и В. Кандинский оба вращались в кругах, где было принято увлекаться такими верованиями и духовными практиками. Идея «чистого творчества» была недалека от восточной идеи погружения в небытие[67]. Ниже мы увидим, как погружение в абстрактное искусство помогло в дальнейшем Сергею Сахарову самому «духовно выпрыгнуть» из него.

Как было сказано выше, в 1920 году Государственные свободные художественные мастерские были преобразованы во Вхутемас, где Кандинский преподавал до 1921 года, а потом уехал из России в Германию, чтобы занять место преподавателя в только что созданном Баухаузе.

Как раз в это время в душе Сергея происходили глубокие изменения. Он стал осознавать, что невозможно создать ничего нового, того, что еще не существует. Все формы, цвета, линии можно найти в природе. Это открытие привело его к пониманию, что все было сотворено, а значит, есть Творец.

«Два или три года [примерно 1918–21] я был жертвой сего увлечения [абстрактного искусства — прим. автора], приведшего меня к первой, изнутри родившейся богословской мысли. ‹…› К счастью, я понял, что мне, человеку, не дано творить “из ничто”, как творит единственно Бог»[68].

С этой мыслью Сергей снова обратился к Богу своего детства, Которого оставил в молодости в поисках, как ему тогда казалось, чего-то еще высшего. Перед ним открылся новый путь, путь не к абсолютному небытию, как в восточных религиях, а к Творцу всего, к Богу. С того момента он возвращается к реалистической живописи, но его духовный поиск и осознание [истины] будут продолжаться в течение нескольких последующих лет, как мы увидим в следующих главах. Эти изменения произошли около 1922 года, в этом же году Сергей уехал из России, а Кандинский уже оставил преподавание во Вхутемасе. Так что, по всей вероятности, между учителем и учеником не было никакого разрыва; духовное изменение Сергея произошло в то время, когда их пути разошлись.

Следы глубокого влияния Кандинского на отца Софрония можно проследить в его сочинениях. Кандинский был православным христианином, но его рассуждения о духовном лежали в плоскости искусства. В своих работах о духовной жизни отец Софроний использует тот же образный ряд. Несмотря на то, что отец Софроний пишет о совершенно другом мире, в письменном наследии обоих можно найти схожие метафоры. Важно заметить, что, поскольку оба они были художниками, их язык отличается художественной образностью, и они часто выражают свои мысли, используя слова так, как если бы они живописали[69].

Самым ярким общим художественным образом, который они оба используют в своих сочинениях, является пирамида.

В. Кандинский: «Большой остроконечный треугольник, разделенный на неравные части, самой острой и самой меньшей своей частью направленный вверх — это схематически верное изображение духовной жизни. ‹…› На самой вершине верхней секции иногда находится только один человек. Его радостное видение равнозначуще неизмеримой внутренней печали»[70].

Отец Софроний: «Господь не отрицает факта неравенства, иерархию, деление на высшее и низшее, большее и меньшее, но эту Пирамиду бытия Он опрокидывает вершиною вниз, и тем достигает последнего совершенства. Несомненная вершина этой пирамиды — Сам Сын Человеческий»[71].

В. Кандинский: «И каждый, углубляющийся в скрытые внутренние сокровища своего искусства, есть завидный сотрудник в деле созидания духовной пирамиды, которая поднимется до неба»[72].

Отец Софроний смотрит на это с аскетической точки зрения:

«Христос, как Творец, т. е. причина, по-славянски — “вина” бытия, и в этом смысле, как “Виновник” бытия мира, взял на Себя тяготу — грех всего мира. Он — вершина опрокинутой пирамиды, вершина, на которую давит тягота всей пирамиды бытия»[73].

Обучение у таких разных мастеров, как П. Кончаловский и В. Кандинский, расширило кругозор Сергея и дало ему возможность выработать свой собственный стиль и концепцию, свободные от всякой скованности. Занятия у П. Кончаловского дали ему прочную профессиональную основу, владение техникой искусства. В. Кандинский же воспитал в Сергее видение, свободу и стремление к дальнейшим открытиям в сфере искусства. Кандинский также поощрял выражение духовных состояний и стремлений в искусстве, что помогло Сергею позже.

Сергей много работал уединенно. «Его мастерская находилась на верхнем этаже высокого дома в тихом районе Москвы. Здесь он работал часы напролет, напрягая все внутренние силы, чтобы изобразить предмет бесстрастно, передать его временную значимость, и одновременно использовать его как трамплин для исследования бесконечного»[74]. Для работы над своими крупномасштабными картинами Сергей пользовался театральными декорационными мастерскими, где он также исследовал и экспериментировал.

Мы сможем наблюдать использование всех этих идей, направлений и технических приемов, о которых говорилось выше, в работе отца Софрония по строительству своего монастыря (в настенных росписях и разработке общего проекта). Например, им широко использовалась техника маскировки. Особенно наглядно мы видим это влияние в церкви прп. Силуана, где можно проследить также линейные тенденции конструктивизма, принцип минимализма русского авангарда в сочетании с элементами традиционного русского дворцового искусства, хотя и с аскетическими чертами. В своих поздних сочинениях отец Софроний использует терминологию конструктивизма. Такие понятия, как сфера, круг, пирамида, линия, параллели и пересечения, часто появляются в его сочинениях и беседах. У него был острый интерес к проблеме конструирования предметов. Плакат, который в те годы развивался как самостоятельный вид искусства, будет впоследствии неоднократно упоминаться отцом Софронием в качестве иллюстрации плоскостного наложения цвета с определенной степенью напряженности и качества полученной поверхности (фактура).

«В таком напряженном состоянии я прожил много лет. На площади Борьбы у меня было ателье, там занятие мое живописью сопровождалось постоянно мыслью о переходе к вечному. Я не любил думать о декоративном искусстве. Мы тогда называли эту живопись станковою. Моя работа над каждым пейзажем, портретом продолжалась часами. И моя мысль терялась в ощущении тайны природы. Мы обычно встречаемся с явлением, что люди, просто чтобы ориентироваться, смотрят на разные вещи: на небо, на дома, на деревья, на людей, — для меня каждое из этих явлений было непостижимой тайной. Каким образом рождается это видение — вот, что меня удивляло. От этого видения развивается чувство красоты, чем глубже проникаешь в необычайную сложность всякого жизненного явления, тем больше чувствуешь его красоту. Чувство красоты иногда развивалось у меня под влиянием этого до такой степени, что терялось совершенно ощущение времени. Трудно, конечно, рассказывать о тех долгих днях, которые я проводил в студии — иногда с утра до позднего вечера»[75].

Начало двадцатых годов в России было временем противоречий. С одной стороны, авангардисты с их футуристическим театром, трехмерными конструктивистскими скульптурами, нереалистичной, почти индустриальной живописью и фотоколлажами. С другой стороны, одновременно с ними работала и устраивала выставки группа направления русского сезаннизма, пользовался большой популярностью театр Станиславского, особенно пьеса Чехова «Вишневый сад», все еще продолжал существовать «Мир искусства» со своими выставками. Это было время разных направлений, время, наполненное художественным вдохновением, когда казалось возможным все.

Однако уже к 1922 году все это было прекращено и вся свобода отменена. Многие художники уехали на Запад, чтобы иметь возможность продолжать работу, а те, кто остался, должны были следовать новому направлению, социалистическому реализму, или же найти себе применение в промышленном дизайне и архитектуре.

Изложенное нами на предыдущих страницах — это всего лишь краткий конспект, поверхностный взгляд, подобный взгляду, брошенному лишь на вершины высоких гор. Это изложение затрагивает лишь внешние факторы, которые как-то коснулись жизни отца Софрония. Никоим образом это описание не может претендовать даже на краткое изложение истории богатого наследия русского искусства и культуры; литература, музыка и другие виды искусства не были здесь даже упомянуты. Сергей Сахаров вырос и впитал в себя все это художественное наследие. Мы вернемся к этой теме, когда будем говорить о его художественной работе, но многое будет неизбежно оставаться за скобками. Сергей был наделен редким умом и мог с легкостью поддерживать разговор не только об искусстве, но также о философии, литературе и поэ зии, не говоря о богословии. Он стал искать выход из все более усложняющейся и гнетущей обстановки, которая складывалась в России в послереволюционные годы. Время было крайне тяжелым, участились аресты. У художников было принято проводить какое-то время заграницей для завершения художественного образования. Таким образом для Сергея был открыт путь в Европу. Впоследствии его семья уничтожила все бумаги, картины, рисунки и всевозможные документы Сергея, потому что в то время было опасно иметь родственника за границей. По этой причине у нас почти не сохранилось ранних работ отца Софрония. Однако, благодаря его собственным сочинениям, воспоминаниям и его поздней работе, мы можем заключить, что у него было фундаментальное академическое художественное образование. Помимо этого Сергей также изучал современных мастеров, особенно Сезанна и французских авангардистов. Вдобавок к уже имеющимся глубоким знаниям, под влиянием и руководством В. Кандинского, а также художников-авангардистов того времени, он вступил в сферу исключительно абстрактной живописи. Почти нет такого художественного направления, в котором бы он не испробовал себя на своем творческом пути. Так что теперь Сергей — полностью сформировавшийся художник, и настало время последовать за ним, оставив вместе с ним его родину.

«Я торопился жить: боялся потерять каждый час, стремился приобрести максимум познания не только в области моего искусства, но и вообще много работал как живописец в моем ателье, просторном и спокойном, сделал целый ряд путешествий по России, по Европе»[76].

Глава 2. Путешествия по Европе и жизнь в Париже

Русские художники с начала XIX в. стремились совершить путешествие в Италию и Париж и считали это необходимой составляющей своего художественного образования. Революция 1917-го года не изменила их стремлений. Близкий друг Сергея Сахарова, Леонардо Бенатов, получил стипендию для продолжения своего образования заграницей. Друзья сели на турецкий корабль в Севастополе и направились в Италию[77]. Точная дата их отъезда неизвестна, но, вероятнее всего, это было в середине 1922 года[78]. Имя Бенатова вычеркнуто из списков студентов Вхутемаса за 1920–21 учебный год, и рядом стоит дата — 10.03, что свидетельствует о том, что он оставил учебное заведение десятого марта. Последний раз имя Сергея Сахарова встречается в списках за май 1922 года. Друзья уехали вскоре после этого.

По прибытии в Италию они были задержаны полицией и их попросили доказать, что они художники. Тогда друзья предложили выполнить несколько рисунков. Полиция отдала эти рисунки кондотьеру[79], которому так понравились их работы, что он предложил им остановиться у него в замке, где они прожили некоторое время. Затем они несколько месяцев путешествовали по Италии, изучая шедевры эпохи Ренессанса и посещая древние достопримечательности. На вступительном экзамене в Московское училище живописи, ваяния и зодчества требовалось копировать античные мраморные бюсты, поэтому этим также активно занимались в частных мастерских для подготовки студентов. Сергей и Леонардо познакомились с античным искусством во время своей учебы, что, безусловно, способствовало их желанию увидеть оригиналы этих скульптур.

Одной из первых их остановок была Флоренция, поскольку отец Софроний особенно любил и ценил статую Давида Микеланджело. Лоб этой статуи казался ему исключительным выражением силы, напряжения и сосредоточенности. И позднее он часто придавал те же черты ликам в своих иконах и росписях. Леонардо и Сергей также посетили Венецию, Милан, Сиену, Рим, города и деревни, в которых имелись археологические памятники. В Венеции Бенатов сделал этюд церкви Санта Мария делла Салюте. Этюд представляет собой часть фасада здания, написанный мощно и смело, в основном в голубых тонах, что указывает на попытку художника уловить суть архитектуры, а не запечатлеть романтический пейзаж Венеции. Кисть здесь уверенная, и в то же время передающая неуловимое, как бы текучее движение, как в работах Сезанна. Так что здесь мы видим влияние мастерской Машкова и Кончаловского, о которой шла речь в предыдущей главе.

В Риме друзья посетили Сикстинскую капеллу. Позднее отец Софроний написал в одном из писем к сестре, что его видение и представление о Христе радикально отличаются от видения Микеланджело.

«‹…› [на фреске] Микеланджело в Сикстинской капелле ‹…› Христос словно некий “сверхчемпион”, Он бросает в бездны ада всех посмевших противиться Ему. Жест его “мстительный”, жестокий… Это не мой образ ‹…› Перемени “ОБРАЗ” Христа на большой фреске; вместо “сверхчемпиона” поставь нашего — православного Христа, творящего мир. Если бы мне нужно было теперь живописно представить Божественный Акт Творения, то “жесту” Христа я придал бы трагический характер»[80].

И еще одно его наблюдение:

«В той же Сикстинской капелле, где, кстати, душа никак не располагается к молитве, а только к тем или иным художественным или философским размышлениям, на плафоне имеется другая великолепная фреска: “Творение Адама”. И эта фреска не выражает моего видения»[81].

В Милане они смотрели «Тайную Вечерю» Леонардо да Винчи. Отец Софроний назвал ее выдающимся произведением искусства, но не иконой. Он был восхищен изображением Христа, потому что Его движения спокойны, но отцу Софронию показалось непонятным, почему руки повернуты не одинаково[82]. Изображение апостолов его смутило, поскольку в них слишком много движения. Он также заметил, что одно и то же лицо было использовано для изображения двух апостолов. Когда отец Софроний находился в церкви, созерцая фреску, вошел отец с тремя мальчиками. Один из мальчиков посмотрел на Христа, а затем на Сергея, потом опять на Христа, и ухватился за своего отца.

После нескольких месяцев пребывания в Италии друзья отправились в Берлин — центр русской эмиграции. Многие русские, покинувшие свою родину, останавливались здесь на какое-то время, прежде чем осесть где-то в Европе. Поскольку этот город считался временным местом жительства, они общались только между собой и не прилагали никаких усилий к изучению языка. Таким образом возник «русский Берлин», где зимой 1921–1922 года находилось около трехсот тысяч русских. Берлин выбирали потому, что туда было легко получить въездную визу и жизнь там была недорогой. Однако в октябре 1923 года в Германии произошла инфляция, и к концу 1920-х годов центр русской эмиграции переместился в Париж[83].

Сергей Сахаров. Берлин, 1922 г.

В Берлине собрались русские, происходившие из совершенно разных политических и социальных слоев: монархисты и революционеры, аристократы и люди самого низкого сословия, художники и писатели. Берлин в начале двадцатых годов был центром интеллектуальной и художественной жизни. В 1921 году был основан Дом искусств. Художники выставляли свои картины в разных галереях. Сюда переехал Леонид Пастернак, раньше преподававший в Московском училище живописи. В. Кандинский прибыл сюда в конце 1921 года и в следующем году получил место преподавателя в Баухаузе в Веймаре. Не исключено, что Сергей и Леонардо пытались связаться с ним, но, как вспоминала Нина Кандинская, они с мужем, истощенные и настрадавшиеся в России, ни с кем не общались во время своего пребывания в Берлине. Однако друзья встретили одну свою сокурсницу из Вхутемаса, Евгению Лурье, которая недавно вышла замуж за Бориса Пастернака и приехала в Берлин, чтобы познакомиться с его родителями. Она собиралась поехать дальше в Париж, но не поехала и вернулась в Россию. П. Кончаловский и В. Кандинский проводили свои выставки в Берлине в 1922 году. Сергей и Леонардо тоже продолжали заниматься искусством. Сохранилась фотография Сергея того времени, на которой изображен очень серьезный молодой человек с напряженным и вдумчивым лицом.

К концу 1922 года Сергей и Леонардо уехали из Германии в Париж. В письме из Парижа Сергей жалуется на то, что освещение и условия для занятий живописью хуже, чем в Берлине.

Отец Софроний писал о себе:

«…месяцами жил в Италии и Германии, затем более оседло во Франции. Встречался со многими лицами, главным образом причастными к искусству»[84].

Столица искусств

В конце XIX века в Париже сохранялись деревенские черты. В центре города было много исторических построек, но Монмартр представлял собой зеленый холм, а Монпарнас был мало заселен, в основном рабочими; художники стали там жить позднее. В то время, когда В. Кандинский в 1896 году по понятным причинам выбрал Мюнхен в качестве места для изучения искусства, Париж был наводнен «революционными» импрессионистами и вскоре должен был превратиться в центр мира изобразительного искусства. Сначала это новое направление было встречено холодно во Франции, но русские оценили качество картин и начали их коллекционировать. Как только импрессионисты получили признание, стали возникать одно за другим новые направления: неоимпрессионизм, группа «Набби», фовизм и кубизм. Некоторые художники, такие как Сезанн, Ренуар, Дега, Моне и скульптор Роден, были признаны не только критиками искусства, но также и своими коллегами, которые считали их «отцами» современного искусства. В 1924 году Луи Жилле писал о салоне Тюильри: «Из всех мастеров этой выдающейся школы прислушиваются только к двум: к Ренуару, и в особенности, к Сезанну. Ибо именно эти два художника были особенно внимательны к форме и объему»[85].

Говоря о парижском искусстве того времени, вспоминают богему Монмартра и Монпарнаса, или таких выдающихся личностей, как Пикассо, Брака, Матисса и других. Однако далеко не все художники были известны и популярны при жизни. Матисс в Париже бывал редко. Пикассо отказывался участвовать в общих выставках, поскольку у него были свои посредники, которые продавали его картины, что позволяло ему благополучно существовать. Брак участвовал в выставках, но по природе был замкнутым и обычно держался в стороне. Что касается богемы кофеен, она существовала, но это была далеко не полная картина. «За сценой» напряженно и кропотливо работала армия преданных своему делу и ищущих художников, работающих в традиционных жанрах: пейзажи, портреты и натюрморты. Они представляли и продавали свои работы на разных выставках, известных как «салоны»: салон Насиональ, салон Независимых, Весенний салон и, начиная с 1923 года, салон Тюильри. Но наиболее полно искусство того времени было отображено на Осеннем салоне.

В 1922 году Париж открывал бесконечные возможности. В газетах тех лет можно почувствовать атмосферу эпохи. Париж был городом, дышащим надеждой. Война закончилась, и в то время как в Германии, в России, на Балканах все еще царило смятение и ощущалась угроза, во Франции было спокойно. Эта атмосфера отразилась и в живописи. Кубизм миновал, фовизм смягчился, цвет приобрел естественность, стал понятным. В пейзажах появляется пространство; художники ищут гармонию. Повсюду можно было видеть добрые знаки происходивших перемен.

Русский Париж

В начале 1920-х годов в послереволюционной России выражать свои мысли становилось все сложнее и опаснее, поэтому артисты, художники и писатели стремились покинуть страну. Многие из них сначала приезжали в Берлин, а потом оседали в другом месте. В 1922 году, когда многие из русских эмигрантов все еще оставались в Берлине, русское население Парижа уже было многочисленным. Так же как и в Берлине, они создавали свои собственные группы, некоторые объединялись вокруг Церкви, другие составляли различные творческие кружки: художественные, писательские и актерские. Выходцы из России считали необходимым сохранять свою национальную принадлежность, потому что большинство из них верило, что изменения, происшедшие в России, носят временный характер, и что через какое-то время они смогут вернуться обратно. Реальное положение вещей эмигранты осознали гораздо позже, так что часто они полностью интегрировались во французское общество только в третьем поколении. Большинство русских эмигрантов были бедны, поскольку оставили все свое имущество, покидая Россию. Но это им не помешало, многие вскоре встали на ноги и нашли работу по профессии.

Николай Зернов[86] описывает это так:

«Крепкое землячество, состоящее из нескольких сотен в Париже, при этом было разнородным. В него входили как выдающиеся представители русского художественного мира, так и цвет социально-политических и интеллектуальных кругов. Русские театральные представления и концерты собирали огромную аудиторию французов и иностранцев. Увеличилась русская пресса, выходили газеты, книги и журналы на русском языке. В то же время бóльшая часть эмигрантов зарабатывала на жизнь тяжелым физическим трудом, все социальные границы стерлись. Трагические события, пережитые эмигрантами, глубоко изменили их взгляд на мир, и у многих из них даже полностью изменилось отношение к жизни. Внутри эмиграции родилось Тело Церкви. Члены ее не относились к простому люду, составлявшему оплот Церкви в дореволюционной России. В эмиграции Церковь объединила представителей всех бывших сословий, и во главе ее стояли ею глубоко духовно одаренные люди. Так возник отдельный мир, совершенно непохожий на окружавший его Париж. Не только французы, но даже многие официальные представители эмиграции не подозревали о его существовании. Нелегко описать эту тайную Россию, глубоко укорененную в своей православной вере»[87].

Сергей Сахаров и Леонардо Бенатов приехали в Париж на поезде и сначала поселились в гостинице, в двухстах метрах от Северного вокзала на еще не ставшей тогда модной улице Лафайет. В комнате, которую занял Сергей, было мало света, и его первые впечатления о Париже были скорее негативными. Он даже отговорил Евгению Пастернак от путешествия, написав ей, что художественные коллекции в России намного богаче парижских и что, за исключением Моне, там нельзя увидеть ничего нового. Эрмитаж превосходит Лувр, а французские собрания не выдерживают никакого сравнения с коллекциями современного искусства Щукина и Морозова.

В связи с революцией 1917 года эти последние перестали существовать в своем прежнем виде. Россия на тот момент опережала в области искусства различные парижские школы, которые догнали ее в последующие годы. Те же самые художники все еще продолжали свою деятельность, но они отошли от кубизма, фовизма и абстрактного искусства и вернулись к реалистическому изображению действительности. Дух того времени можно почувствовать в экспонатах, которые выставлялись тогда на Осеннем салоне. Здесь более широко были представлены современные течения живописи, поскольку большинство участников состояло из молодых художников, хотя в салоне были представлены и художники старшего поколения, что вместе создавало более полную картину.

Идея Осеннего салона возникла в 1902 году, чтобы дать возможность молодым художникам выставить свои работы. В основном парижские салоны проводились весной, в то время как этот салон открывался осенью, и можно было продемонстрировать «урожай» летней работы. Другой целью было отвлечь международную публику от конкурирующего художественного салона в Мюнхене, который проходил также осенью. Первый Осенний салон открылся 31 октября 1903 года в Пти Пале[88]. Здесь можно было увидеть самые последние тенденции не только в области живописи и скульптуры, но и в сфере рисунка, гравюры, архитектуры, печати, фотографии и декоративного искусства. Концепция этого салона — представить все новые направления и движения, разработанные художниками всех национальностей, дабы способствовать развитию изобразительного искусства. Акцент делался на современной части, но в некоторых секциях были представлены работы художников старшего поколения, и таким образом создавалась более широкая перспектива. В 1903 году среди прочих участвовали Матисс, Боннар, Гоген и Сезанн[89].

На Осеннем салоне 1906 года С. Дягилев, представив экстравагантную и эффектную коллекцию, познакомил Запад с русским искусством. Он заполнил двенадцать залов Гран Пале семьюстами пятьюдесятью художественными экспонатами, начиная от старинных икон, кончая современными работами в стиле фовизма М. Ларионова и Н. Гончаровой. В каждой секции выставки были собственные обои, служащие фоном: золотой для икон, серебряный для отдела эпохи Петра Великого, лазурный для XVIII века и более скромные цвета для залов, в которых было представлено современное искусство. Там, где были выставлены экспонаты из императорских коллекций, в качестве фона была сымитирована отделка интерьера дворца Екатерины Великой. Коридоры были богато украшены драпировками из дорогой шелковой парчи с золотыми и серебряными нитями, копиями самых великолепных предметов из императорских коллекций, деревянными скульптурами, растениями — везде интерьер соответствовал эпохе представленного искусства. Секция скульптуры воспроизводила обстановку зимнего сада XVIII века с разнообразными растениями[90]. Было представлено русское прикладное искусство, а также продукция императорского фарфорового завода. Театральный эффект, созданный Дягилевым, послужил прецедентом для последующих салонов. Эта выставка была открытием для Парижа, который до тех пор был плохо знаком с русским искусством, особенно с современными художниками. Одна газета писала: «Молодая русская школа… эта революционная живопись, пронизанная модернизмом, преодолела крайности импрессионизма, пуантилизма, беспредметности и символизма»[91]. Интересно заметить, что В. Кандинский, живший в то время в Севре, предместье Парижа, выставил двадцать картин на этом Осеннем салоне. Его картины, которые в то время были выполнены в духе реализма, были размещены рядом с французскими художниками, а не с его русскими коллегами.

Когда Сергей Сахаров приехал в Париж в 1922 году, на Осеннем салоне кубизм почти отсутствовал. Большинство художников вернулось к правдивому изображению действительности. Тридцать первого октября 1922 года Тьебо-Сиссон написал в газете «Лё Тан»[92]:

«Последние три года мы наблюдали постепенное выздоровление молодых людей от болезни, которой они были мимолетно заражены, и которая могла привести их к гибели. Критическая стадия болезни миновала; сегодня мы наблюдаем их выздоровление».

И далее он продолжил критиковать кубизм, пуризм и интуиционизм, радостно заключив в конце, что живопись вернулась к реальности, имея в виду, что она снова стала изобразительной.

Сергей в своем искусстве сам пришел к похожему заключению вне зависимости от влияния художественной атмосферы Парижа. Поработав какое-то время в русле учения В. Кандинского, он написал:

«К счастью, я понял, что мне, человеку, не надо творить “из ничто”, как творит единственно Бог. Было мне ясно из этого опыта, что всякое человеческое творчество обусловлено уже существующим. Я не мог создать одной такой линии, которой нигде никогда не существовало, или цвета. Абстрактная картина подобна набору оригинально звучащих слов, но никогда не выражающих целостной мысли. Мое творчество предстало мне как дезинтеграция бытия, падение в пустоту, в абсурд, возвращение в “ничто”, из которого мы вызваны творческим Актом Бога. Тогда отпал мой ум от бесплодной попытки сотворить нечто совершенно новое, и проблема творчества в моем сознании связалась с проблемой ПОЗНАНИЯ БЫТИЯ. И нечто чудное произошло со мною: едва ли не весь мир, едва ли не каждое зрительное явление становилось тайной, красивой и глубокой. И свет стал иным: он ласкал предметы, окружал их ореолом как бы славы, сообщая им вибрации жизни, не поддающейся изображению средствами, которыми располагает художник»[93].

Так он вернулся к правдивому изображению действительности, к пейзажам и натюрмортам и, главным образом, к портретам. Эти работы были источником его дохода. Он рассказывал, как он должен был ходить к клиенту домой для работы над заказанными портретами. Обычно для такой работы требовалось несколько сеансов в буржуазной обстановке, в гостиных, где нужно было соблюдать чистоту и хорошие манеры.

Первые впечатления Сергея о Париже были мрачными, и он жаловался на то, что свет здесь слабее по сравнению с Берлином. Спустя какое-то время он переехал из своей плохо освещенной комнаты в гостинице на улице Лафайет в просторный пригород Кламар на юго-западе Парижа. Несмотря на близкое расположение к столице, этот район все еще оставался сельским. До Монпарнаса можно было доехать на трамвае или на поезде. Этот район был сельскохозяйственным и снабжал Париж овощами. Однако он быстро развивался, и поля уже начинали застраиваться жилыми домами. Сергей поселился на тихой улице, где дома стояли на достаточном расстоянии друг от друга так, чтобы свет свободно проникал в помещение. Рядом с его домом располагался живописный парк Мэзон Бланш. Поблизости был также Кламарский лес, известный с античных времен своими красивыми пейзажами. Выбор этого места был очень важен — Сергей искал покоя и тишины для работы, а также для размышлений. Это было время глубоких внутренних терзаний, когда в его душе шла борьба между живописью и молитвой.

«Я не гнался ни за чем на этой Земле, кроме как к Вечному. Параллельно с этим я напряженно искал выражения в картине красоты, свойственной едва ли не всякому природному явлению. Тот период моей жизни кто-либо мог бы счесть полным вдохновения, но я вспоминаю его далеко не с любовью: я понял, что я предавался своеобразному “упокоению”, которое было по существу своему — самоубийством в метафизическом смысле»[94].

Позднее, когда эта борьба усилилась, он написал:

«Красота видимого мира, сочетаясь с чудом возникновения самого видения, — влекла меня. Но за видимою действительностью я стремился ощутить невидимую, вневременную, в моей художественной работе, дававшей мне моменты тонкого наслаждения. Однако настало время, когда усилившаяся смертная память вступила в решительную схватку с моей страстью художника. Тяжба была ни короткою, ни легкою. Я же был как бы полем борьбы, двупланной: благодать смертной памяти не снижалась до земли, но звала в возвышенные сферы; искусство же изощрялось представить себя, как нечто высокое, трансцендирующее земной план; в своих лучших достижениях дающее прикоснуться к вечности. Напрасными были все эти потуги: неравенство было слишком очевидным, и в конце победила МОЛИТВА. Я чувствовал себя удержанным между временной формой бывания и вечностью»[95].

Сергей уехал из Парижа, а его друг Леонардо Бенатов остался в городе еще на несколько лет, часто переезжая с места на место, судя по разным выставочным каталогам. Леонардо выставлял свои работы на тех же салонах, что и Сергей, и его карьера развивалась весьма успешно, так что он смог купить большое поместье в Шеврёзе, в маленьком городе на юго-западе от Парижа.

Участие в салонах

К середине 1923 года Сергей Сахаров уже смог предложить две картины для Осеннего салона[96]. В каталог вошли два его портрета: Портрет женщины и Портрет мужчины. Второй портрет был выставлен на продажу за 500 франков. Они висели в седьмом зале, где были представлены работы французских художников Виктора Дюпона, Сериа, Дориньяка и Бара-Левро. В этом году не было отдельной секции, посвященной русскому искусству.

На Осеннем салоне 1923 года проявилось кардинальное изменение во взгляде на искусство. Произошел решительный возврат к реализму. Выставленные произведения отличались серьезностью подхода и тщательностью письма. Помимо изобразительного искусства также неизменно была представлена секция урбанистики, где демонстрировались последние идеи и возможности в области архитектуры. На салоне 1923 года было три нововведения: первый этаж, где обычно находилась секция урбанистики, превратили в парк с живыми растениями и зеленью, там были выставлены скульптуры. Секцию же урбанистики переместили в прилегающие залы. Во-вторых, добавили кинематографическую часть под названием «Седьмое искусство». Однако, главной новинкой года было появление кулинарной секции. Каждый день посвящался особому французскому блюду. Поэтому вся выставка была пропитана кухонными ароматами, о чем пресса отзывалась с большим сарказмом.

Одна из секций салона всегда посвящалась художникам-мастерам прошлого и называлась «Ретроспектива». Среди художников этой секции на салоне 1923 года были такие имена, как Эль Греко, Энгр, Сезанн, Мане, Ренуар, Монтичелли, Гоген, Камиль Коро, Домье, Тулуз-Лотрек и Пюви де Шаванн. Относительно этого перечня художников газета «Л’Энтрасижан»[97] писала: «Полотна мастеров, воссоединенных в одном зале, всегда несут меланхолический оттенок встречи, во время которой разговор внезапно оборвался. Они словно люди, которым уже нечего сказать друг другу»[98]. Самыми крупными среди современных художников были: Ван Донген, Боннар, Ле Сиданэ, Аман-Жан, Морис Дени и скульптор Роден.

Известный художественный критик, Тьебо-Сиссон, в подробном обзоре отметил, что Осенний салон остается наиболее разнообразным и живым из всех существующих. Изначально Осенний салон представлял собой выставку авангардистов, со временем же он расширился, вобрав в себя разнообразные стили и направления. Далее Тьебо-Сиссон положительно отозвался о размещении работ, благодаря которому менее удачные полотна были перемещены в дальние залы и «последним оставшимся кубистам [был] отведен отдельный зал».

В своем обзоре седьмого зала Тьебо-Сиссон сначала остановился на представителях классического академического направления в живописи. Затем обратил свое внимание на работы Сергея и написал о них:

«Две маленькие картины Сахарова отличаются мягкостью и тонкостью, они напоминают Рикара и действительно заслуживают сравнения с ним»[99].

Луи Гюстав Рикар (1823–73) занимался изучением и копированием техники старых мастеров. Главными его работами были портреты, написанные в традиции старой школы. Позднее, после смерти, его стали считать предвестником символизма[100].

Отец Софроний рассказывал своим близким об этой выставке, когда он посетил Россию в 1965 году и восстановил общение с ними. Он упомянул, что очень влиятельный художественный критик написал несколько строк о нем в одной серьезной и крупной газете. Правда, вначале отец Софроний не придал особого значения этому упоминанию, пока ему не объяснили, что быть просто упомянутым среди двух тысяч четырехсот семидесяти девяти выставлявшихся художников — это большое достижение. А вдобавок к простому упоминанию заслужить комментарий — еще более значимо.

После Осеннего салона в июне следующего года Сергею Сахарову предложили участвовать в салоне Тюильри[101], что было возможно исключительно по приглашению, и куда обычно звали только элиту Осеннего салона.

Сергей представил четыре картины: Этюд женской фигуры, Женщина с бананами, Юная девушка и Букет цветов. Последняя из них была куплена господином Шероном.

На салоне Тюильри произведения искусства были собраны в соответствии со стилем и тематикой, что создавало спокойную и гармоничную атмосферу. Здесь было выставлено примерно тысяча пятьсот экспонатов. В прессе упоминались: Морис Дени, Ван Донген, Шарль Квапиль, Бенар и Ле Сиданэ. Кроме них были также названы Лапрад, Валлотон и Лебаск, а Шагал был выделен среди иностранных участников. На сей раз имя Сергея Сахарова не попало в рецензии, также не известно, в каком зале висели его картины. Судя по стилю остальных художников, можно заключить, что преобладающим было реалистическое направление — те немногие картины, репродукции которых были опубликованы, реалистические, в них есть ощущение простора, и они напоминают работы Сезанна. Главным событием Салона 1924 года был барельеф, сделанный скульптором Бурделем для здания оперы в Марселе, аллегорически изображающий разные виды искусств.

Нам известны две картины Сергея Сахарова, относящиеся к тому времени. Обе написаны маслом и находятся в частных коллекциях[102]. Одна представляет собой пейзаж с дюнами во время бури. И сюжет, и композиция здесь указывают на возвышенное содержание. Не заботясь о подробном изображении местности, Сергей стремится к передаче внутреннего напряжения, охватившего пришедшую в движение природу. Преобладание охры и коричневого создает колористическое единство картины. Оттенки цвета и тона хорошо продуманы, и их распределение на холсте сообщает изображению скрытую энергию и предельную подвижность, а непринужденная манера письма придает ему еще более выразительный характер.

Вторая картина — натюрморт (стр. 91). Она изображает стол, на котором справа стоит тарелка с фруктами, а слева лежит собранная складками скатерть. На тарелке четыре фрукта, вероятно, яблоки. На скатерти лежат груша и яблоко. Фоном выступает орнамент, изображающий ветки с листьями. Изображенные предметы размещены в продуманном равновесии между собой, и в устройстве картины, в соответствии с модернистским подходом к живописи, важнейшее значение имеет плоскость изображения и вещество краски.

Несмотря на плоскостное решение пространства, композиция в целом воспринимается трехмерной: на переднем плане — скатерть, на ней посередине — тарелка, и все это на фоне орнаментального третьего плана. Здесь отсутствует традиционная перспектива, но ощущение пространства создается сочетанием объемов и диагоналей.

Колорит композиции — холодный, преимущественно используются зеленые и голубые цвета, хотя фрукты написаны в теплых тонах, что и создает цветовую перспективу. Манера изображения фруктов определенно напоминает Сезанна, у которого также есть несколько композиций с похожим орнаментальным фоном[103]. В живописи Матисса также можно увидеть орнаментальные мотивы. Поскольку и Матисс, и Сезанн были широко представлены в московских коллекциях, вполне вероятно, что они отчасти оказали влияние на выбор сюжета и его художественное воплощение.

Блюдо с фруктами, 1922 г. Натюрморт, дерево, масло, 400 × 480 мм

Остается неясным, где художник помещает композицию, в интерьере или вне его. Изображение листьев вызывает ощущение сада, хотя и очень условно. То, как художник использует серо-голубой цвет, изображая тени и моделируя форму отдельных листьев, усиливает это впечатление. Деревянная поверхность стола написана с использованием множества оттенков и цветовых рефлексов. Создается впечатление одновременно живой и в то же время неподвижной поверхности. Скатерть — простая, и мы понимаем, что она белая, хотя в ее изображении используется множество цветных теней, придавая всему изображению особый объем и подвижность. В основе создания объемов лежит цветовой контраст и корпусный мазок. Все это придает внутреннюю жизнь и динамизм работе, что совсем не очевидно с первого взгляда. Только при более глубоком изучении работ обнаруживается, как одна и та же живописная поверхность изменяется в зависимости от использования того или иного цвета или близлежащего тона. Эта система переносится и на написание орнаментального фона. В результате художник добивается впечатления всеобъемлющей тишины, гармонии, и вся картина делается особенно притягательной.

Подпись художника «S. Sackarov, 1922» стоит в верхнем правом углу, это указывает на то, что картина была написана в Берлине, поскольку его фамилия написана по-немецки, и известно также, что в тот год он был в Германии.

Салон Тюильри закрылся в конце сентября 1924 года[104], после того как он был продлен на два месяца ввиду своей популярности. Для Сергея этот успех имел небольшое значение, поскольку он был погружен во внутреннюю борьбу, которая достигла крайней точки. Он описал это в своих сочинениях:

«Когда силою смертной памяти все мое существо было переведено в план вечности, тогда, естественно, пришел конец моей детской забаве — занятию искусством, владевшим мною как рабом»[105].

«Не скажу, что борьба за мое освобождение от всего, чему я предавался страстно, была легкою, ни даже краткою. Особенно тяжко переживался отрыв от живописи»[106].

«И эта борьба между искусством и молитвою, то есть между двумя формами жизни, которые требуют всего человека, продолжалась во мне в очень сильной форме полтора или два года. В конце концов я убедился в том, что те средства, которыми я располагаю в искусстве, не дадут мне того, что я ищу. То есть, если я и буду интуитивно ощущать вечность через искусство, это ощущение не так глубоко, как в молитве. И я решил оставить искусство, что мне стоило страшно дорого»[107].

«Вспоминаю то время, когда я оставил мое занятие искусством и, казалось, отдался целиком Христу. Многие выдающиеся представители русской культуры — духовной и гуманистической — не без пафоса говорили, что мир вступил в трагическую эпоху; все, ответственно живущие, должны понять нравственную необходимость включиться в этот трагизм, охватывающий всю вселенную, — разделить его, — содействовать в меру сил нахождению благоприятного исхода, и подобное. Я с глубоким уважением слушал этих замечательных людей, но не мог последовать им: внутренний голос говорил мне о моей непригодности для подобной роли»[108].

Сохранившиеся произведения Сергея Сахарова свидетельствуют о том, что он был разносторонним и талантливым художником. У него была прочная академическая база, которую он обогатил более современными стилями. Богатый материал французского авангарда, доступный в России, невероятно расширил его горизонты и дал ему глубокий источник вдохновения. Живописные работы Сергея Сахарова можно отнести к русскому сезаннизму, направлению того времени. Главным жанром и источником заработка художника были портреты, работая над которыми он сосредотачивался на передаче внутреннего мира человека, а также внешнего сходства. Также он писал пейзажи и натюрморты. После того как Сергей отошел от абстрактного искусства, он стал работать исключительно в реалистическом стиле. Результатом его опыта работы в абстрактном стиле стала свобода композиции и свобода в обращении с цветом. Однако самой главной составляющей его жизни были его размышления и сочинения. В 1925 году закончился этот интересный и насыщенный период творческой деятельности отца Софрония, которая развивалась в эпицентре художественных достижений того времени.

У Сергея были внутренняя жажда молитвы и стремление углубить свои познания о Православной Церкви — в апреле 1925 года он поступил в только что открывшийся на севере Парижа Свято-Сергиевский православный богословский институт. Первая группа студентов состояла примерно из двадцати молодых людей разного происхождения. Сергей был единственным студентом с художественным образованием. Первая лекция состоялась тридцатого апреля, в течение всего лета шли подготовительные занятия. Преподавание богословия должно было начаться в октябре 1925 года, но к этому времени жизнь Сергея пошла по иному пути.

«Внутренне я жил удивительный процесс борьбы между влечением к искусству и молитвою. Последняя победила страсть живописца, но нелегко и нескоро. Затем, в Богословском Институте, она же не помогала мне сосредоточивать внимание на преподаваемых предметах. Приходилось бороться с этим своеобразным препятствием, драгоценным в самом себе. Моей жизни в Институте благоприятствовало то обстоятельство, что у меня была отдельная комната над квартирами профессоров, где я мог молиться в привычной мне позиции. И все же при всем моем интересе к церковным наукам моя духовная нужда — пребывать в молитве — терпела ущерб, и я уехал на Афон»[109].

Глава 3. Изменение сердца и жизни

«Когда победила во мне молитва, я бросил мою профессию (живописца) и поступил в Богословский институт в Париже. Там собрались хорошие молодые люди, и состав профессоров был на должной высоте. Но меня «душила» молитва день и ночь, и я оставил Институт, чтобы отправиться на Афон, где вся жизнь сосредоточена главным образом на богослужении и молитве. Слушать курсы по церковным наукам было в то время для меня невозможным, так как, отдавая силу внимания своего ума на усвоение преподаваемых предметов, я не находил затем в себе ту цельность устремления к Богу, с которой уже сроднился в предшествующее время»[110].

Сергей прибыл на Афон осенью 1925 года[111].

Приехав на Святую Гору Афон, Сергей отдал всего себя миру этого уникального места, столь непохожего ни на какое другое место на земле. Учрежденное для молитвы почти тысячу лет назад и доступное только для монахов и паломников мужского пола, оно было пропитано традицией и вековыми обычаями.

«Географически Святая Гора расположена неподалеку от основных центров цивилизации, но именно то обстоятельство, что в течение веков жизнь ее насельников резко отличалась от жизни за ее пределами, отрезало Афон от остального мира. Изоляция, а также глубокая тишина окружающей природы располагают к сердечной молитве и к размышлениям о великом покое грядущего Царства. Размеренный восточный ритм афонской жизни — полная противоположность безумному ритму нашего современного механизированного существования — придает особую духовную ценность этому избранному месту, ибо он способствует тому, чтобы человек забыл обо всем преходящем и погрузился в созерцание вечных тайн»[112].

Сергей поступил в большой русский монастырь св. Пантелеимона, в котором подвизалось в то время около двух тысяч монахов. Монастырская жизнь подчинялась циклу многочисленных богослужений, большинство из которых совершались ночью. У Сергея не было времени на размышления о живописи, новая жизнь поглотила его полностью. Вся творческая энергия, которую он раньше направлял на искусство, была теперь сосредоточена на молитве. «Молитва стала для него одеянием и дыханием, и не прерывалась даже во время сна»[113].

Если говорить его собственными словами:

«Молитва есть бесконечное творчество, высшее всякого иного искусства или науки»[114].

«Под вдохновением я разумел присутствие силы Духа Святого внутри нас. Этого рода вдохновение принадлежит другому плану Бытия, по отношению к тому, что я принимал за художественное или философское таковое. И сие последнее, свойственное падшему естеству нашему, может быть понято как дар от Бога, но еще не дающий ни единения с Богом Личным, ни даже интеллектуального ведения о Нем»[115].

18 марта 1927 года послушник Сергий был пострижен в иночество с именем Софроний. У него было множество разнообразных послушаний, среди прочего он быстро выучил греческий язык для нужд монастыря. Через несколько лет, в 1930 году, он был рукоположен в иеродиакона, затем, в 1941 году, — в иеромонаха, и ему было дано послушание духовника для братии нескольких афонских монастырей, а также отшельников. К этому времени он сам жил как отшельник в «пустыне» на уединенных склонах Святой Горы.

«Смотря пристально на чистое голубое небо, я иногда останавливал мой взгляд в избранном мною направлении, а иногда пробегал его от края до края. Достигнув горизонта, я мысленно шел дальше, и уже умом видел его объемлющим нашу планету. Я всматривался в глубину его; стремился проникнуть до его пределов; но чем более я удерживал мое внимание на этом чудном явлении, — чем усерднее смотрелся в небесную сферу, исполненную света, тем более увлекала она меня своей тайной. Когда же по дару Свыше я удостоился узреть Несозданный Свет Божества, тогда с радостью узнал в голубом небе нашей “голубой” планеты символ сияния надмирной славы. Оно, сияние сие, повсюду; оно наполняет все бездны мироздания, пребывая не изменно неосязаемым, запредельным для твари. Голубой — есть цвет запредельности, трансцендентности. Многим на земле было дано блаженство увидеть сей дивный Свет. Большинство из них сохранили сие благословение как драгоценнейшую тайну их жизни и, увлеченные сим чудом, перешли в иной мир. Другим же было повелено оставить свидетельство ближним и дальним братьям о сей высшей реальности»[116].

Видение Нетварного света было дано ему также в детстве:

«Живого Бога я познал с самого раннего детства. Бывали случаи, по выходе, вернее сказать — выносимый на руках из храма, я видел город, который в то время был для меня всем миром, освещенным двумя родами света. Солнечный свет не мешал ощущать присутствие иного Света. Воспоминание о нем связывается с тихой радостью, наполнявшей тогда мою душу. Из моей памяти выпали едва ли не все события этого периода, но Света сего я не забыл»[117]. «Некоторое время тому назад, в мой афонский период, я так был занят мыслью об ином плане Бытия, что не оставалось в моем духе места для мысли о каком бы то ни было ином искусстве, кроме “искусства” приблизиться к Божественной вечной любви Отца и Сына и Святого Духа»[118].

Но самым главным событием за двадцать два года его жизни на Афоне была встреча с русским монахом Силуаном в 1931 году.

«Поразительно заботливым был о мне Промысл Божий: именно в нужный момент Господь допустил меня до встречи с Силуаном. Благодаря ему в моей внутренней жизни наступил решительный перелом. Он объяснил мне “держать ум во аде — и не отчаиваться”. Велика моя благодарность к отцу и старцу моему. Я увидел, что и меня в прошлом Господь вел к тому же, но я был слишком туп, чтобы уразуметь Божие водительство. Благодаря Силуану и мне было дано начало познания путей Господних, и я с трепетом благословляю Имя Его»[119].

Старец Силуан стал его духовным наставником и в конце жизни доверил свои записи отцу Софронию. Старец Силуан преставился двадцать четвертого сентября 1938 года, после чего отец Софроний ушел в «пустыню», в более отдаленную часть Афона, чтобы жить в уединении. Здесь он предался молитве за весь мир, особенно во время ужасов Второй мировой войны, которые причиняли глубокие страдания его душе.

«Для меня период войны совпал со временем моего пребывания в пустыне. Жилищем моим были пещеры в ребрах крутых, почти отвесных скал, в которые ударяли в бурные дни и ночи морские волны, и их удары я чувствовал, лежа на моем немягком ложе. В те жуткие для всей Европы годы море отдыхало от пароходов, кораблей и каиков, и я имел большее безмолвие, чем, возможно, в невоенные годы. О, это было время усиленной молитвы за мир во всем мире, особенно за Россию»[120].

Преподобный Силуан, ок. 1984 г. Рисунок, калька, карандаш, 545 × 370 мм

«В те кошмарные годы я подолгу молился, особенно по ночам. Часами рыдал я в моих молитвах “о мире всего мира”, больше же всего за Россию, за русский народ, которому грозила наибольшая опасность едва ли не полного уничтожения»[121].

Гора Афон, несмотря на свою отрезанность от всего мира, тоже пострадала от немецкой оккупации, так что монастыри находились под контролем и надзором оккупантов. Царила полная неопределенность, не хватало самого необходимого. После Второй мировой войны в Греции началась гражданская война, которая для страны была в некоторой степени даже страшнее. Отец Софроний, переживший голод во время немецкой оккупации, запасся сухим хлебом, но к нему за помощью стали приходить другие отшельники, которым он не отказывал, и снова страдал от голода, что не улучшило его и без того уже подорванное здоровье. Живя в монастыре, он перенес малярию, от которой чуть не умер.

Судя по тому, как складывалась ситуация, отцу Софронию не было суждено остаться на Святой Горе.

«Попал я во Францию, с тем, чтобы написать книгу о Старце Силуане, предполагая, что эта книга займет у меня только один год, но ошибся; книга потребовала больше года времени и таких напряжений всего моего организма, которые привели меня к болезни. Потом я был оперирован и, став инвалидом, уже не смог возвратиться в мою пустыню»[122].

Живя на Афоне, он впитывал в себя многовековые древние традиции, созерцал фрески, иконы и другие произведения церковного искусства, которыми богато это место. Ему особенно нравились росписи в монастырях Дохиар и Дионисиат. Они отличаются строгостью и простотой, что и привлекало отца Софрония.

Во время своего пребывания в монастыре он написал только две иконы. Его уговорили на это отцы. Вначале он написал икону, как ему казалось, самым лучшим образом, но когда показал ее отцам, она им не понравилась. Тогда он написал вторую, следуя их указаниям, но эта икона не понравилась ему самому. На этом его художественная карьера в монастыре закончилась[123].

Живя отшельником в пещере в пустыне Святой Горы, еще до того как получил благословение на духовничество, отец Софроний заметил, что у него остается свободное время. Тогда он заказал необходимые принадлежности и пособия у матери Феодосии[124], которая была его коллегой-художником из среды русской эмиграции в Париже, и начал писать иконы. Таким образом, он стал одним из первых, кто возродил иконопись в ее традиционном стиле на Афоне[125], где в то время в иконописи преобладал итальянский стиль Возрождения.

Однако для отца Софрония намного важнее было еще глубже погружаться в молитву и познание Бога, о чем он часто упоминает.

«Не раз мне было дано созерцать Божественный Свет. Нежно объятый им, я бывал полон неземной любовью. В некоторых случаях внешний мир терял свою материальность и становился невидимым. Происходившее со мною принадлежало иному плану бытия. Когда же недоведомым мне образом восстанавливалось обычное мироощущение, тогда тонкая печаль проникала в душу в связи с возвращением в плотскую жизнь»[126].

Как уже было упомянуто выше, отец Софроний был вынужден вернуться во Францию. В апреле он отплыл на корабле Cadio Panama из Пирея в Марсель. Путешествие проходило с приключениями, всю дорогу сильно штормило, но в конце концов он достиг Марселя[127].

Когда отец Софроний снова оказался во Франции, он разыскал своего старого друга Леонардо Бенатова. Бенатов продолжал свою художественную карьеру, выставлялся во всех крупных Салонах и достиг материального благополучия. Как уже говорилось, он приобрел поместье в Шеврёзе, старинном городе в сорока километрах на юго-запад от Парижа, с великолепным домом и угодьями. Помимо рисования, он начал коллекционировать антиквариат и произведения искусства. Леонардо Бенатов был заметной фигурой русской художественной среды. Доказательством тому служит тот факт, что художники М. Ларионов и Н. Гончарова попросили его быть исполнителем их завещания. У него также был совместный проект с Н. Гончаровой по оформлению внутреннего убранства часовни Сен-Любена в его поместье[128]. Когда отец Софроний вернулся во Францию, Леонардо захотел и его тоже привлечь к этому проекту. Идея заключалась в том, чтобы отец Софроний занялся духовной стороной, а Гончарова — художественной реализацией проекта. Однако по многим причинам сотрудничество не состоялось. Тем не менее, проект не отменили, и незадолго до своей смерти художница сообщила Бенатову, что надеется вскоре приступить к эскизам. Этому помешала ее кончина.

Отец Софроний отредактировал записи старца Силуана, сам подготовил издание и размножил на ротаторе. После того, как текст был издан, ему стало очевидно, что не достает вводной части, которая бы объясняла основной смысл этого текста образованным читателям, которым была не доступна простота старца. Это печатное издание появилось в 1952 году, украшенное декоративным фронтисписом, рисунок заглавных букв и другие элементы полиграфического оформления были также выполнены отцом Софронием. Дизайн этой книги явно напоминает графические тенденции в русском искусстве времен пребывания отца Софрония в России.

Русская община в Париже упрочилась. Все еще держась немного обособленно, русские эмигранты были теперь более интегрированы во французское общество. Они занялись профессиональной деятельностью и восстановили свою идентичность. Искусства процветали, художники и скульпторы участвовали в выставках, устраивались поэтические вечера, русские театральные постановки и музыкальные концерты, а также интеллектуальные дискуссии. Набирала силу молодежная организация РСХД, было основано Православное братство, которое издавало свой журнал. Не говоря о наличии русских магазинов, ресторанов, клубов и гостиниц.

После своего прибытия в 1947 году во Францию отец Софроний остановился у Бенатова. Затем жил недолгое время в Русском доме престарелых, потом переезжал с места на место, пока не нашел идеального для себя жилья, на третьем этаже круглой башенной постройки XIV века под названием «лё Донжон», которая принадлежала замку в городе Сент-Женевьев-де-Буа, расположенном в двадцати трех километрах южнее Парижа.

Люди стали стекаться к отцу Софронию в поисках духовного руководства, и вокруг него собралась небольшая группа. Таким образом, были посеяны первые семена для создания будущего монастыря. Некий господин Бедер-Хан, курд, предоставил в распоряжение отцу Софронию свой хлев, известный под названием «ля Бержери»[129], расположенный во фруктовом саду на другом конце города, куда отец Софроний ездил на скутере. Это была длинная низкая постройка: на первом этаже располагался ряд комнат с отдельным входом в каждую, и еще было несколько комнат наверху. Одна из них была превращена в церковь, следующая за ней комната была отведена под кухню, в конце была маленькая трапезная. Комнаты наверху использовались для жилья. Из письма отца Софрония:

«Объясню тебе насчет нашей церковки. Мы имеем небольшой дом, часть которого обращена в церковь. Это раньше было старое помещение, склады и сараи (каменные) одной сельскохозяйственной фермы. Это старое здание мы переделали таким образом, что там теперь могут жить четыре-пять человек и всегда находиться при церкви. Конечно, ты понимаешь, иметь СВОЮ церковь — это чрезвычайно редкая привилегия. Церковка наша небольшая. В нее не допускаются свободно все, кто хочет. Пользуемся ею мы, группа лиц, живущих в Сен-Женевьев-де-Буа; большинство из нас монахи и монахини. Всего нас 20 человек»[130].

Эту церковь все вспоминали с особой любовью и ностальгией. Несмотря на то, что уже после переезда отца Софрония в Англию, были предприняты попытки воспроизвести ее убранство, воссоздать эту атмосферу не получилось. Церковь имела прямоугольную форму, примерно четыре на восемь метров, и посередине была разделена стеной. Стена разделяла неф на две части, от задней стены до иконостаса. Это звучит странно и кажется необычным для церкви, но все, кто там бывал, говорили, что это была самая прекрасная церковь, которую они когда-либо видели. Отец Софроний создал особый цветовой интерьер: пол был красный, стены — коричневые, а потолок — голубой. Это должно было символизировать, что мы стоим в аду (красный), окруженные землей (коричневый), и стремимся к небу (голубой). Иконы иконостаса были написаны отцом Григорием (Кругом)[131]. Отец Софроний попросил его использовать палитру земляных красок, что придавало иконам особенно смиренный вид в отличие от обычной цветовой палитры, используемой Кругом. Отец Софроний очень дружил с ним и с его духовным наставником, отцом Сергием (Шевичем). С последним отец Софроний вел переписку со времени пребывания на Афоне. Отец Сергий и отец Григорий жили в Свято-Духовском скиту в Ле-Мениль-Сен-Дени. Отец Григорий расписал там церковь, в которой находится его знаменитая фреска Воскресения. Впоследствии отец Григорий был похоронен в скиту, за алтарем церкви.

Отец Григорий (Круг) изучал иконопись вместе с Н. Гончаровой. С тех пор, как Гончарова переехала в Париж, помимо работы над сценическими декорациями для С. Дягилева, она также развивала иконописное и духовное видение, стараясь соединить его со своим художественным стилем. Несколькими годами ранее датируется замысел балета о Литургии, который не был осуществлен, однако большая часть эскизов декораций была ею подготовлена. Один из них — набросок фигуры архангела в полный рост, в византийском стиле, с шестью крыльями, изящно сложенными вокруг его тела, — соединяет в себе традиционный иконографический рисунок в сочетании со стилем, объединяющим модернизм и динамическую композицию. Стоит привести некоторые слова Н. Гончаровой в защиту ее религиозного искусства, поскольку они показывают достаточно глубокое его понимание:

«Спорят и спорят со мной о том, что я не имею права писать иконы: я не достаточно верую. О Господи, кто знает, кто и как верует… Мои иконы, говорят, имеют другой облик, чем старинные. Но какие старинные. Русские, Византийские, Малороссийские, Грузинские, самых первых веков или самого последнего, после Петровского времени. Что ни народ, что ни век — другое обличье. Человек самые отвлеченные вещи может понять только в тех формах, которые он чаще всего видит, плюс все, что он видел созданным искусством, то есть закрепленным в каком-нибудь материале, пониманием или, вернее, воспоминанием предыдущих художников, конечно, из всего этого материала он воспринимает только то, что звучит в один тон с ним»[132].

Были и другие художники, которые обратились к иконописи. Самым выдающимся из них был Д.С. Стеллецкий, расписавший храм Сергиевского подворья в Париже, превратив бывшую лютеранскую церковь в теплый православный храм.

В начале 1900-х годов художниками русской эмиграции было учреждено общество «Икона», куда вошли отец Григорий Круг, Георгий Морозов, сестра Иоанна Рейтлингер, Тамара Ельчанинова, Иван Билибин и другие. Они занимались организацией выставок и семинаров, стремясь сохранить живую традицию русской иконы.

Существует групповой снимок, сделанный в «ля Бержери» 11 сентября 1958 года, где среди прочих присутствует также Леонид Успенский[133]. Именно ему отец Софроний доверил написание первой иконы тогда еще не канонизированного старца Силуана. Святой повернут к зрителю в три четверти, держит свиток и обращает свое прошение ко Христу, Который изображен в голубом полукруге в верхнем левом углу иконы. Слова, написанные на свитке, были выбраны Успенским как главная тема писаний старца Силуана: «Молю Тебя, Милостивый Господи, да познают Тебя Духом Святым все народы земли»[134]. Отец Софроний был очень доволен выбором именно этих слов, и с тех пор они стали изображаться на всех последующих иконах святого. В то время Успенский преподавал иконопись, и отец Софроний посылал на эти занятия своих монахов. Успенский написал еще две иконы для отца Софрония: большой запрестольный образ Христа-Пантократора и небольшую икону св. Серафима Саровского.

Среди русских иконописцев была также мать Феодосия, которая снабдила отца Софрония художественными принадлежностями, когда он был на Афоне; преподобномученица Мария (Скобцова), с которой, впрочем, отец Софроний никогда не встречался, поскольку она погибла в концлагере за несколько лет до его приезда во Францию (однако он был знаком с ее матерью, Софьей Пиленко).

Несмотря на то, что второе пребывание отца Софрония в Париже длилось около двенадцати лет, мы не будем останавливаться на этом периоде его жизни, поскольку в это время он почти не занимался иконописью. Одной из причин было состояние его здоровья: в 1951 году он перенес серьезную операцию, которая ослабила его здоровье на несколько лет.

«Я был оперирован и, став инвалидом, уже не смог возвратиться в мою пустыню. Началась новая жизнь: живу среди людей — самого различного характера, различного происхождения, различного социального положения. Многие сотни людей поведали мне свою жизнь. Так, слушая, я получал опыт жизни через других людей, расширялся мой кругозор, мое восприятие мира становилось все более и более объемлющим страдания и часто радости людей»[135].

«В настоящее время я отдаю свои силы и время на служение главным образом людям страдающим, отчаянным, сокрушенным бедностью или презрением со стороны окружающих, и подобное. Опыт пустыни мне помогает в этом служении. Если бы я сам не познал такую нищету, о которой в современных европейских странах не имеют понятия, то я не смог бы встречать бедных и униженных (а их у меня большинство) с таким искренним уважением к их личности и пониманием их страданий, которое мне теперь дано. В пещерах, где голая скала над головой и по сторонам, в ночной тишине дух человека освобождается для созерцания всего мира с момента сотворения до завершающего историю часа, и того, что предварило сей мир, и того, что лежит за гранями земных времен. Если бы я не имел “досуга” пустыни для неотступной мысли о судьбах человека, о смысле прихода его в сей мир, то не смог бы я помогать интеллигентным людям (а их тоже немало) с чутким сердцем, ищущим исхода из создавшегося в мире положения для самих себя и для всего человечества. Так я пребываю теперь в состоянии самой глубокой благодарности Божию Промыслу обо мне; за трудные дни больше, чем за легкие, так как в страданиях рождается мудрость…»[136].

Это был очень важный период, потому что именно тогда отец Софроний начинает писать книги и учить.

Со временем небольшая группа, собравшаяся вокруг отца Софрония, стала разрастаться, и появилась необходимость поиска более постоянного жилья, поскольку монахи и монахини жили в съемных комнатах в окрестности. В 1958 году нашлось место в Англии, в сельской местности графства Эссекс. Отец Софроний переехал туда со своей небольшой общиной в 1959 году.

Глава 4. Создание монастыря

В 1959 году отец Софроний с небольшой группой сподвижников переехал в Англию и поселился в «Олд Ректори»[137], в деревеньке Толлешант Найтс[138] в графстве Эссекс.

«Живем мы в месте весьма тихом. Настолько, что даже по сравнению с моей афонской пустыней здесь я наслаждаюсь покоем природы и тишиной, ночей особенно. Для Европы — это глухая деревня. Из окон нашего дома, обращенных на юго-восток, открывается вид на поля, кое-где покрытые деревьями, садами, а дальше, в четырех приблизительно километрах, море, где “стоят”, а иногда “бегают” корабли. Между нами и морем почти нет никого. В пяти минутах — одна ферма. Дальше — старинная церковь XII века, которую отдали мне в пользование также. И это все, если не считать двух или трех домов в расстоянии двух-трех километров от нас»[139].

Община отца Софрония разместилась в доме, где раньше жил приходской священник. Потребовалось время, чтобы приспособить это здание для монастырской жизни. В первую очередь нужно было обустроить храм. Для этого в бывшей гостиной приходского дома установили иконостас работы отца Григория (Круга), который привезли с собой из Франции. Было приложено немало усилий, чтобы воссоздать на новом месте храм из Сент-Женевьев-де-Буа, и хотя использовались те же тона интерьера, и иконы остались прежними, атмосфера получилась иной. Тем не менее, этот домовый храм стал местом, вдохновляющим на молитву. Как и весь монастырь, он был посвящен св. Иоанну Крестителю.

«Храмик наш вышел очень красивым, несмотря на те малые средства, которыми мы располагали и располагаем. Почти всегда приходилось искать “выхода” или “разрешения проблемы” в тех пределах, которые нам предлагались и предоставлялись действительностью. Это подобно тому, как если бы заказать художнику роспись храма с обязательством пребыть в тех рамках, которые указаны архитектурой, или написать портрет в таких-то размерах, и только такими-то красками, и только в такой-то позе. Словом, ни в чем не было у нас свободы выбора, возможности поставить вещи или иметь нужное так, как мы сами это думаем или хотим. И если учесть сказанное, то при этом нужно признать достигнутые результаты более чем удовлетворительными. И мы так полюбили наш храм, что теперь нам повсюду кажется уже не так удобно и не так красиво. Службы наши проходят в храме всегда при закрытом окне, то есть почти в полной темноте, когда мы служим наши вечерни. Только две лампадки, и перед ними еще стоят маленькие заградительные экраны, чтобы свет не резал глаз. Когда долго остаешься в условиях такой “темноты”, то после получаса первого все начинаешь видеть вполне отчетливо и, странным образом, нередко кажется, что света еще слишком много. При служении литургий, конечно, света мы открываем больше. Электрическое освещение, но и оно рассчитано так, как необходимо для того, чтобы возможно было читать и петь. Иметь такую глубокую тишину в храме, которая позволяет совершать всю службу, не повышая голоса, но произнося слова (возгласы и ектеньи) голосом обычного комнатного разговора, — чрезвычайно драгоценная привилегия»[140].

Отец Софроний, ок. 1960 г.

Художественным вкусом и эстетическим чувством отца Софрония проникнуто все устройство монастыря. Он уделял особое внимание не только убранству храма, но и выбору цвета для кабинета, библиотеки и даже келий. Часто только одна стена в комнате окрашивалась в определенный цвет, обычно спокойный, серо-зеленый, а остальные красились в светло-бежевый. Потолки всегда были чисто белыми, но нередко по верхней части стены шла светло-зеленая линия, тем самым выделяя форму потолка. Полы и покрытия полов выбирались с той же тщательностью.

Однажды появилась возможность купить старые деревянные панели из церкви, где проводилась реконструкция. Они пригодились в нескольких местах. Иконостас в домовом храме св. Иоанна Крестителя облицевали панелями с изображенным на них традиционным английским узором[141]. В кабинете нижняя часть стен была облицована деревянными панелями, а верхняя — выкрашена в характерный синий цвет. Отец Софроний сам смешивал краски: «В кабинете у меня был трудноперевариваемый промышленный синий цвет[142], я добавил немного красного и немного черного, и получился прекрасный цвет»[143]. И вообще, он часто облагораживал цвета, добавляя немного черного. Остальная часть старых панелей была использована при изготовлении рам и для других декоративных целей.

Как только основные работы по обустройству были выполнены, насельники смогли начать монастырскую жизнь. Именно тогда отец Софроний снова взялся за кисть, но теперь уже для того, чтобы писать иконы. После долгого периода упражнения в молитве, когда он не занимался живописью, но ощущал и углублял свое понимание искусства, наступило время глубокой зрелости. Подвижник с абсолютным знанием внутренней жизни, выражающий себя в живописи, — это редкое явление. Это был не начинающий художник, которому предстояло найти свой стиль, а подготовленный и зрелый мастер, который мог уверенно выразить себя. Однако это не означает, что отец Софроний не находился в постоянном поиске правильных средств выражения. Он считал, что художник, которому неведомы сомнения, который понял, как надо писать, и расслабился, далек от правильного пути. Искусство — это постоянное стремление к совершенству выражения, особенно это касается литургического искусства, где полноты достичь невозможно. Лишь помня об этом, человек продвигается вперед. «Ничего не достигается без страдания. Даже в духовной жизни. И чем больше проходит времени, тем хуже человек думает о себе — это и есть совершенствование». Отец Софроний часто повторял фразу, которую говорили, когда он был студентом в художественной школе: «Хорошие краски можно купить на Понте Веккьо во Флоренции, но хорошая картина может получиться только трудом бессонных ночей». И всегда добавлял: «Ничего по-настоящему хорошее не достигается без страдания».

Первой монастырской постройкой стала иконописная мастерская; вдоль всего потолка были прорублены окна, чтобы помещение купалось в свете. Но оказалось, что в летнее время в комнате слишком светло и чересчур жарко, так что окна затянули хлопчатобумажным светло-серым полотном, чтобы создать ровный, спокойный, рассредоточенный свет. Условия были идеальными, и внутри мастерской можно было передвигаться и работать в разных местах в зависимости от освещения в течение дня. Вначале отец Софроний работал здесь, принимая заказы от храмов и частных лиц. Ему помогали члены общины, которые знали иконопись или изучали ее. Самым большим заказом была огромного размера икона «Христа Вседержителя» («Спас в силах») для храма в Веллинге, в пригороде Лондона.

Отец Софроний рассказывал об этой работе в письме к своей сестре:

«Недавно, после 36 лет перерыва, я написал большое панно, два метра на метр тридцать; “вышло” лучше, чем я предполагал, тем более что технически я стоял перед совершенно неизвестными мне материалами. Я писал “темперой на яйце”. Эта техника очень сложна, когда речь идет о кладке даже на панно краски, потому что она очень жидкая и течет. Нередко приходилось класть на стол или писать с большой предосторожностью. Словом, несмотря на все это, результат получился такой, что многие остались вполне довольны. То есть по обычаю это довольство высказывается в формах восторженных, но я сам не был вполне удовлетворен, и поэтому похвалы не влияли на меня. Однако возможно, что я в дальнейшем буду делать другие подобные панно, и даже значительно больших размеров, как когда-то в былые времена моей молодости. Меня почти увлекает задача покрыть все стены моего большого дома фресками. Кроме того, я также почти увлекаюсь идеей расписать одну старинную церковь. Но эта работа много сложнее еще и потому, что для нее понадобятся “леса”, предварительная подготовка стен, новая штукатурка — специальная, еще и немало других вещей. Словом, работа эта потребует не только сил “физических”, не только работы над разрешением сложной живописной проблемы, но и “материально”, то есть деньгами. А идея эта мне теперь нравится потому, что та церковь, которую я имею в виду, старинная, в весьма тихом месте, и при ее архитектурной простоте она производит очень приятное впечатление. Расписанная, она может стать великолепной в глубоком смысле этого слова»[144].

«Спас в силах» — это традиционная икона XIV века, на которой в синей мандорле изображается Христос, сидящий на троне в окружении ангельских сил. Икона написана с соблюдением иконографических канонов. Она имеет строгую графическую и геометрическую структуру. На синий овал наложен остроконечный ромб красного цвета, а под овалом изображен другой остроконечный ромб. По краям второго ромба изображены символы евангелистов. От Христа исходят лучи света. Отец Софроний расположил эти лучи, передал их движение с величайшей точностью, остановив его как раз там, где следовало, чтобы не повредить лик и не нарушить графический характер всего изображения. Взятые сами по себе, эти линии напоминают рисунки Кандинского и принципы лучизма (см. с. 121).

Христос Вседержитель («Спас в силах»), 1974 г. Яичная темпера, дерево, 2133 × 1524 мм

Алтарь церкви Святого Михаила, Веллинг Публикуется с любезного разрешения настоятеля церкви Св. Михаила.

Однако жизнь общины развивалась по-другому и стало ясно, что иконопись не может быть главным источником дохода. Все же отец Софроний всегда проверял художественные способности каждого нового члена общины, раскрывал и взращивал различные скрытые таланты, которые впоследствии расцветали.

Одним из первых проектов была покупка и реставрация старой приходской церкви Всех Святых, которая находилась в конце дороги, идущей от «Олд Ректори». После проведения работ по укреплению здания, внутри была возведена перегородка, отделяющая алтарь от хора[145]. Это создало очень удобное литургическое пространство: жертвенник находился в восточной части, за перегородкой, престол же был размещен на месте бывшего хора. Таким образом, никто не мешал служащему священнику, вся деятельность алтарников происходила в отдельной части алтаря. Отгораживающую стену выкрасили в серо-сине-зеленый цвет и повесили туда большую икону Христа. Конструкцию потолка с темно-коричневыми балками оставили открытой, пространство между ними было выкрашено в синий цвет, стены побелены. Иконостас изготовили из кованого железа, на нем поместили только две иконы, в остальном он остался совершенно открытым. Алтарь закрыли большой завесой, но она оставалась открытой во время всех богослужений. Таким образом было проявлено уважение к архитектуре старой приходской церкви, и одновременно ее приспособили для совершения православной литургии. Все паникадила выполнены из кованого железа, в основе каждого было обычное колесо телеги, к которому крепились подсвечники. Все изделия из железа были изготовлены местным художником, Мак Картером, а иконы иконостаса написаны отцом Григорием (Кругом).

«Ты видела наш старинный храм. Он многим, быть может, всем казался совершенно безнадежным. И я знаю, что он был “приговорен” к падению и исчезновению. Теперь этот храм стал одним из наиболее красивых (так думают те, кто его видел в пасхальную ночь). Строители-каменщики закончили свою работу лишь в первых числах марта, и с тех пор до Пасхи, то есть за сравнительно короткий срок, нам нужно было его окрасить, построить ПРЕСТОЛ, ИКОНОСТАС, устроить освещение, выровнять пол и многое другое. Надо было найти немало вещей и решить немало проблем художественного порядка. И все это при наличии весьма скромных материальных возможностей»[146].

Тем временем шло строительство, и монастырь расширялся. Художественная натура отца Софрония проявлялась в каждой детали строительства: план, месторасположение и окраска зданий. Внешние формы были обусловлены местными законами, но отец Софроний компенсировал это, сосредоточившись на внутреннем убранстве. Особенно это касалось создания церкви прп. Силуана, которую мы подробно опишем ниже. Помимо всего прочего, отец Софроний очень большое внимание уделял саду. Он по-настоящему творчески подошел к разработке плана разбивки садовых зон, тропинок, посадки деревьев и расположения: разграничил пространство сада с помощью живых изгородей, растений, деревьев и кустов. Это должно было создать «архитектурное пространство», иначе остался бы просто пустой открытый участок. Возможно, под влиянием работы над пейзажами отец Софроний очень любил большие величественные деревья, дающие густую тень. В саду высаживались молодые деревца, и нужно было следить за тем, чтобы они росли как можно прямее. Отец Софроний никогда не переставал восхищаться природой. В письме к своей сестре Марии он описывает красивого фазана, который важно разгуливал по саду[147]. Но вся творческая работа по планировке сада была произведена в соответствии с жизненными нуждами общины. Ничего не планировалось абстрактно, в отрыве от реальности.

Когда строился корпус для сестер, отец Софроний подобрал фасадные цементные панели с необычной поверхностью. Волокнистая фактура серой цементной панели была выпуклой, что создавало ощущение глубины, рельефности и тени. Отец Софроний заметил эстетическую ценность этих панелей и поместил их над входными дверями в корпус[148].

Отец Софроний нарисовал символ монастыря, который представляет собой крест, стоящий на сфере, окруженный тремя концентрическими ветвями с каждой стороны, и означает то, что Христос пришел и покорил материальный и духовный мир (см. стр. 124). Крест символически представляет Христа, стоящего на земле, на земном шаре, и заполняющего небесное пространство, три ветви символизируют сферы вокруг земли. По заказу отца Софрония этот символ был выполнен из кованого железа художником-кузнецом в Сербии и водружен на пьедестал на гравийной дорожке напротив «Олд Ректори».

Когда в монастырь стали приезжать многочисленные паломники целыми семьями и группами, появилась необходимость построить помещение трапезной для приема гостей. Это стало первой прекрасной возможностью для разработки масштабного иконописного проекта. Роспись стен трапезной началась в 1977 году. В ходе многочисленных экспериментов были изучены и опробованы разные техники живописи. Наконец, отец Софроний остановился на красках для масляной живописи. Сильно разбавленные скипидаром, они впитывались в штукатурку, приготовленную с добавлением песка, так что цвета получали приятный матовый оттенок. Это было недалеко от свойств подлинной фрески, в особенности потому, что красочный слой впитывался в стену. Эта техника возникла в связи с конкретными нуждами и обстоятельствами, до этого она нигде не применялась, таким образом, это стало новым изобретением. Самым важным для отца Софрония было, чтобы фрески получались матовые. Делать эскизы, наносить краски и частично расписывать отцу Софронию помогали некоторые подготовленные члены общины. Отец Софроний руководил, исправлял и давал указания на каждом этапе. Он вникал в выбор каждого цвета, в работу над эскизами и рисунками. Мы опишем весь этот процесс подробно в следующей главе. Необходимо было сделать план росписей со всей тщательностью, поскольку это был первый важный иконописный проект. Были написаны все главные события жизни Христа, расположенные одно за другим по часовой стрелке и прерываемые на четырех главных осях особыми сценами. Напротив входных дверей была изображена Троица, на левой стене — Тайная Вечеря, на правой стене — прп. Силуан в молении ко Христу, и над дверью — Деисус[149].

Ставропигиальный крест, середина 1960-х гг. Кованое железо. Сад монастыря

План расположения росписей заключался в том, чтобы трапезная могла использоваться и для молитвы, и для приема гостей. По этой причине Тайная Вечеря была написана на восточной стене для того, чтобы третья секция трапезной могла использоваться как алтарь. На этой Тайной Вечери не показан момент, который обычно изображают на иконах, когда Иуда опускает руку в блюдо. Отец Софроний выбрал более поздний эпизод после ухода Иуды, когда Христос начинает Свою первосвященническую молитву. В верхнем правом углу виден удаляющийся Иуда. Руки Христа воздеты в молитве, апостолы со вниманием смотрят на Него. Несмотря на то, что композиция статична, она полна жизни и напряжения. Другая замечательная настенная роспись — это масштабное изображение Пресвятой Троицы: на иконе «Гостеприимство Авраама» обычно изображаются три Ангела, но, согласно формуле Рублева, без Авраама и Сарры. Отец Софроний развил богословскую мысль иконы еще глубже, он изобразил только одного Ангела в цветных одеждах (цвета одежд Христа), а другие два остались в белых одеяниях. Это объяснялось тем, что воплотился только Христос, в то время как Отец и Святой Дух не имеют человеческого облика. Он назвал эту икону «Предвечный Совет» и поместил надпись из Бытия: «сотворим человека по образу Нашему и по подобию Нашему»[150]. На столе перед тремя Ангелами стоит чаша. Та же самая чаша стоит перед Христом в сцене Тайной Вечери. Это сделано специально, чтобы подчеркнуть связь между этими двумя событиями. Цвета этой настенной росписи особенно удачны, наполнены светом, однако имеют насыщенные тона. Композиция хорошо сбалансирована, динамичное движение — кругообразно, и в росписях трапезной она является центральной. Другое изображение, о котором стоит упомянуть, — это следующая сцена справа, изображающая жен-мироносиц у пустого гроба. В этой стене есть дверь и открывающаяся створка для подачи еды, ведущая на кухню, но они скрыты под росписями без ущерба для изображения. Цвета здесь напряженные и сдержанные. Освещение в трапезной позволило использовать более насыщенные цвета, чем те, которые впоследствии применялись в храме преподобного Силуана.

Набросок головы правого ангела

Святая Троица, конец 1970-х гг.

Акварель, пастель, бумага, 555 × 380 мм

Иисус Христос, деталь Деисуса, ок. 1980 г. Настенная живопись, масло по штукатурке

Трапезная монастыря

Отец Софроний всегда хотел создать «особое место для совершения Литургии».

«Литургию можно совершать везде, даже в простой чашке[151], но если есть возможность, то почему бы не совершать ее в как можно более совершенном месте. Литургия — это не новость из газеты, которую читаешь и вечером выбрасываешь, Литургия — это событие в Вечности».

Он писал своей сестре:

«Несколько лет тому назад, охваченный желанием построить храм для Божественной литургии, я в уме моем строил не один, а десятки. И это потому, что в каждом храме “художественно” возможно выразить только часть некую, некий единственный (вернее, одиночный, частный) случай. Невозможно по-человечески вместить в один и тот же объем все комбинации форм и цветов. Попытки старых наших мастеров-богословов собрать “богословскую сумму”, выраженную в красках, фресках, привели к невероятному совершенству, к ничем затем не превзойденной красоте. ‹…› В Европе, утеряв тишину драгоценной пустыни, мне пришлось в большей мере отдаться совершению литургии, оставляя иные виды молитвы или сводя их до минимума. И это обстоятельство привело к тому, что я возжелал найти в моем сознании и реализовать такой храм, такую “обстановку” для литургии, которая хотя бы в малой мере выразила духовную сущность сего Божественного Акта. За эти годы я изъездил едва ли не всю Европу и Англию. Видел немалое количество кафедральных соборов, множество маленьких церквей, но, скорее, редко получал удовлетворение для себя в плане служения Богу литургии. ‹…› Некоторые малые храмики были ближе моей душе»[152].

Церковь преподобного Силуана[153]

В 1982 году появилась, наконец, возможность создать такое место. Внутреннее убранство трапезной было спроектировано так, чтобы она могла использоваться и как церковь, и как трапезная, но когда появилась возможность построить отдельный храм, работы по настенным росписям в трапезной были приостановлены. В 1983 году начались работы по внутреннему убранству храма. Использовался тот же метод разбавления масляных красок, что и в трапезной, и в значительной мере те же самые эскизы ради экономии времени. Отцу Софронию было уже восемьдесят семь лет, и он спешил завершить работу. Ему помогали члены общины, которых он обучил сам. Он руководил процессом, наблюдал за тем, как выполнялись рисунки, выбирал цвета и смотрел, как наносились краски. Отец Софроний сам писал основные лики и по мере сил некоторые другие части росписи. Если бы он был моложе, то смог бы сделать больше сам. Он следовал своей художественной интуиции, творя в процессе работы.

Самая главная икона, напоминающая о Литургии, или о Божественной Евхаристии, это — Тайная Вечеря. Поэтому отец Софроний счел, что эта сцена более всего подходит для восточной стены, прямо над престолом. Тот же план был использован в церкви Всех Святых, где алтарь был отделен от жертвенника, который был помещен в отдельной части за восточной стеной. Так образовалось большое пустое пространство на стене над престолом, которое идеально подходило для масштабного изображения на нем Тайной Вечери. «Это место для Литургии, и на стенах изображается богословие, в центре же — Тайная Вечеря». Самое распространенное изображение на нижней части восточной стены в православных храмах — это Христос, причащающий апостолов, что тоже является сценой из Тайной Вечери[154]. Так же как и в трапезной, отец Софроний предпочел запечатлеть более поздний момент, когда Иуда только что вышел, и Христос начинает Свою первосвященническую молитву. Сцена, где рисунок, его линии являются главным изобразительным средством, разворачивается прямо перед нами, а края стола обращены к молящимся, чтобы они чувствовали себя приглашенными присоединиться и сесть за стол рядом с апостолами. Христос сидит во главе стола, лицом к молящимся, с воздетыми в молитве руками, как предстоящий священник. На столе перед Ним только евхаристическая чаша и блюдо с литургическим хлебом, что указывает на то, что совершается Литургия. Глаза всех апостолов обращены ко Христу, их лики выражают напряженное внимание. Апостолы изображены в светлых одеждах, все в одном тоне, чтобы не отвлекать внимания от центра. Цвет их одежд — это неокрашенная штукатурная основа стенописи, на которую нанесены лишь редкие линии и блики. Отец Софроний очень любил тон этой замешанной на песке штукатурной обмазки стены с его чуть теплым оттенком, ибо в работе с белым цветом чрезвычайно трудно добиться живости и красоты тона, не разрушив при этом поверхности изображения.

На других стенах, на северной и южной, отец Софроний решил изобразить праздничный ряд без разделительных линий. На северной стене, которая начиналась Рождеством Христовым и заканчивалась Входом Господним в Иерусалим, главный цвет фона был темный зелено-серый. Отец Софроний называл его «трагический зеленый многих минувших веков». На стене напротив, в одном конце которой было изображено Распятие, а сразу же за ним следовали Воскресение, Вознесение и Пятидесятница, превалировал светло-оранжевый цвет, символизирующий новое время, а не продолжение минувших веков. Стены находились в гармонии друг с другом, хотя были совершенно разными. Это не смущало отца Софрония, поскольку было физически невозможно смотреть на обе противоположные стены одновременно.

На этой фотографии можно заметить разницу в окраске двух противоположных стен: «трагический зеленый минувших веков» слева и преобладающий светло-оранжевый тон справа, выражающий состояние после Воскресения. Иконостас на этой фотографии изображен в своей промежуточной стадии, позднее двусторонние нижние резные деревянные панели под иконами были увеличены так, чтобы соответствовать размерам внутренних панелей. Это иллюстрирует то, как все проверялось, измерялось в своей целостности и по необходимости изменялось. Развитие и воплощение замысла происходили органично и не были предопределены заранее.).

Интерьер храма прп. Силуана, 1987 г.

Все крупные лики были написаны самим отцом Софронием. Он поднимался на леса и проводил много часов, сосредоточенно работая. Часто он был не удовлетворен результатом, и тогда лик стирался, чтобы вновь быть написанным на следующий день. Отец Софроний проверял, взвешивал и рассчитывал каждую деталь.

«Композиция и уравновешенность имеют большое значение. Если они немного нарушаются, то через какое-то время зритель утомляется смотреть на изображение. Если же мера соблюдена, то и через сто лет невозможно устать от созерцания.

Все должно быть точно рассчитано, необходимо сочетание жесткого контура с тонкими, мягкими линиями. Нельзя, чтобы были только одни, или только другие.

Важно, чтобы присутствовала гармония, ничего не должно быть случайным и неуравновешенным, но в деталях не должно быть повторения, ни одна рука не должна быть зеркальным повторением другой. Две стороны композиции должны находиться в гармонии (здесь отец Софроний имеет в виду икону), но это не зеркальное отражение, а их равнозначность. Красота воспринимается каждым через внутренний отклик, когда все существо “вибрирует” в ответ на увиденное».

Отец Софроний смотрит на стенопись «Тайная Вечеря» в тот момент, когда впервые сняли леса, 1984 г.

Настенные росписи выдержаны в светлых и мягких тонах. Иконостас, напротив, выполнен в более насыщенных тонах. Дерево, из которого он сделан, а также панельная обшивка нижней части стен темные, для создания контраста и для того, чтобы выделить стены и иконы. Иконостас сделан низким, только с одним рядом главных икон, чтобы не заслонять восточную стену.

Сложной задачей оказалось устроить освещение в церкви. Прорубать окна в крыше было запрещено, боковые же окна давали блики, а также прямой солнечный свет падал на противоположные стены. К этому добавлялась сложность подбора цвета для росписей, которые должны были освещаться как в условиях холодного дневного света, так и в условиях теплого электрического освещения. В конце концов, было решено ограничить естественный свет занавесками и снабдить храм постоянным умеренным электрическим освещением. Этот непрямой свет был направлен вверх из скрытого источника и, отражаясь от золотого потолка, давал мягкое, теплое и ровное освещение. Поскольку купол было невозможно построить, отец Софроний спроектировал потолок золотого цвета с концентрическими кругами для того, чтобы зрительно увеличить пространство и придать ему форму. Те же линии встречаются в изображении Тайной Вечери, в верхней части на завесах и на столе. Они также присутствуют в узоре ковра на амвоне, придавая пространству живую целостность. В результате создается впечатление сводчатого потолка с более высоким круг лым центром. И снова здесь пригодились знания отца Софрония в области маскировки.

Ткани

Отец Софроний уделял особое внимание и значение тканям, особенно тем, которые использовались на богослужении. Он любил благородство велюра с его мягкой и глубокой поверхностью и приятной живописной фактурой. Кроме того, он с особым вниманием следил за тем, в какую сторону будет направлен ворс, поскольку от этого меняется цвет.

Для церковных облачений отец Софроний умел использовать необычные сочетания удивительно разных тканей и стилей, так что они производили совершенно новое впечатление. Например, сочетание велюра с яркими, сложными узорами придавало облачениям особую величественность. У отца Софрония было особое понимание цветов относительно их богослужебного применения. Белый использовался по воскресеньям как цвет Воскресения, а в Пасхальную ночь служащие переодевались к Литургии из белых облачений в насыщенно красные и цветные. В некоторых случаях использовались облачения глубокого зеленого цвета с желтым оттенком, сделанные из дикого шелка, а в дни памяти преподобных священники надевали серо-зеленые велюровые облачения, верхняя часть которых была сделана из тяжелой мебельной ткани светло-бежевого цвета с зелеными узорами. Использование приглушенных цветов давало ощущение простоты, сдержанности и «смирения»[155].

Часто изнаночная сторона ткани предпочиталась лицевой, поскольку обладала лучшим цветовым рисунком и структурой. В целом у отца Софрония к тканям был творческий подход, лишенный традиционной предвзятости. Однако, несмотря на это, существовал определенный оттенок красного, которого нужно было избегать, поскольку он часто присутствовал в правительственных кабинетах и официальных заведениях. Вообще к красному цвету нужно было относиться с большой осторожностью. Несмотря на это, одно из облачений было из ярко-красного, как огонь, дикого шелка.

Что же касается предпочтения изнаночной стороны ткани, то, когда были вышиты ангелы для северной и южной диаконских дверей иконостаса церкви прп. Силуана, выяснилось, что внутренняя сторона намного красивее лицевой, поскольку она имеет более нежный цвет и структуру, и более живописна. Сестра, которая вышивала ангелов, сожалела, что не закрепила нити с изнаночной стороны более аккуратно, но это случайное распределение цветов оказалось выигрышным для общего впечатления. В течение какого-то времени обсуждался вопрос, возможно ли повесить эти вышитые изображения ангелов изнаночной стороной. В конце концов, было решено закрепить их лицевой стороной, но при этом сделать так, чтобы изнаночная сторона была видна через специально застекленные для этого двери. В качестве фона был выбран особый цветной материал, на который прикрепили вышивку. Отец Софроний часто водил посетителей и показывал им заднюю сторону диаконских дверей, потому что он считал, что ангелы там смотрятся намного красивее, чем снаружи.

Архистратиг Михаил, 1986 г. Фрагмент вышивки с лицевой и изнаночной стороны, 2060 × 855 мм

Церковь прп. Силуана

Отец Софроний находил, что изображение с изнанки обладает особенной выразительностью.

Архангел Гавриил, 1986 г. Изнаночная сторона вышивки, 2060 × 855 мм

Церковь прп. Силуана

Золото

Отец Софроний любил использовать золото, но только особым образом. Еще с той поры, когда он был художником, он знал, что золото служит прекрасным дополнением к другим краскам, именно по этой причине картинные рамы часто позолочены. Он говорил, что в то время, когда он был художником, бывало, что рама стоила дороже самой картины. Отец Софроний считал, что золото — лучший фон для иконы, но только при условии, что он матовый. Отполированное до блеска золото мешает иконописному образу — трудно смотреть на святого, если в глубине видишь свое собственное отражение. У него также были особые цвета, которые он использовал в сочетании с золотым, и другие цвета, которых он избегал. Отцу Софронию не нравилось сочетание красного и золотого, потому что оно создавало неправильные ассоциации. Он предпочитал сочетание черного и золотого. Чтобы разбавить монотонную поверхность золотого фона, иногда рисовались на расстоянии друг от друга черные точки, которые можно увидеть в золотых мозаичных работах. Бывало также, что поверхности покрывались прозрачным слоем олифы, смешанной с сырой или жженой сиеной или с другой краской. На потолках трапезной и церкви прп. Силуана использовано сочетание золотого и бронзового, некоторые части расписаны одним цветом, остальные — другим. Это сочетание создает ощущение пространства и выгодно оттеняет золотой цвет.

Мозаики

К концу 1980-х годов появилась возможность украсить внешние стены монастырских зданий мозаиками. Отец Софроний физически в этом не участвовал, но он руководил работами, утверждал эскизы, сюжеты и подбирал цвета. Однажды, оставшись неудовлетворенным впечатлением от одного лика, уже закрепленного на стене, отец Софроний поднялся на леса, чтобы подправить изображение с помощью специальной краски для стекла. В тот день он поднялся на леса в последний раз, а было ему тогда девяносто лет. На следующих мозаиках отец Софроний исправлял лики фломастером, показывая, какие части нужно изменить. Тогда кусочки мозаики вынимались и заменялись в соответствии с его указаниями. Отец Софроний радовался возможности свободно менять какие-то элементы таким образом. Мозаика «Ноев ковчег» была выполнена на торцевой стене трапезной в 2003 году, спустя десять лет после преставления отца Софрония, но замысел создания этой мозаики появился у него за несколько лет до смерти. Отец Софроний рассудил, что строение, в котором находится трапезная, будучи по существу только коробкой с крышей, было похоже на ковчег.

У отца Софрония было много идей, планов и проектов, которые не были реализованы ввиду различных причин.

Еще важно упомянуть то, как пригодилось в монастыре обучение военной маскировке, которое отец Софроний проходил в армии. Так, нежелательные, но необходимые предметы, части стен были замаскированы. Когда в саду поставили внушительных размеров высокий фонарный столб, отец Софроний дал указание рабочему выкрасить нижнюю часть столба коричневым цветом, среднюю часть — зеленым, а верхнюю — белым с оттенком голубого (небо в Англии почти всегда затянуто облаками). Таким образом столб должен был стать менее заметным среди деревьев. Рабочий воспринял это как шутку и предложил нарисовать еще листочки на зеленой части и птиц — на белой. Отец Софроний решил, что это прекрасная идея, и велел так и сделать. Когда в глубине сада была построена длинная бетонная стена, появился план нарисовать на ней деревья. Отец Софроний собирался сам продемонстрировать технику маскировки и сценической декорации, но этот проект не был реализован.

Темы, затронутые здесь, — далеко не исчерпывающее описание всех видов художественных работ, которыми руководил отец Софроний. Среди них были и резьба по дереву, и работа по эмали, и вышивка, и изготовление икон. Подробное описание этих занятий выходит за рамки данного исследования.

В последние годы жизни отец Софроний постепенно терял зрение. Это началось уже в 1980-х годах, когда расписывали церковь прп. Силуана. Он не видел предмет, если смотрел прямо на него, чтобы его увидеть, ему приходилось фокусировать взгляд рядом с ним. Несмотря на это, его суждение об увиденном было чрезвычайно острым и точным. Когда отца Софрония спрашивали, откуда у него такая зоркость, какой не бывает у людей с нормальным зрением, он отвечал, что это происходит от того, что он умеет видеть и разумом, и знанием. Однако ко времени его кончины, 11 июля 1993 года, зрение настолько ослабло, что отец Софроний уже больше не мог видеть иконы, но только их очертания.

Отец Софроний за работой над «Тайной Вечерей»

Нач. 1980-х гг.

Трапезная монастыря

Глава 5. Отец Софроний как иконописец

Как видно из предыдущей главы, творческая натура отца Софрония проявлялась во всех его начинаниях. Теперь настало время сосредоточиться на самом главном периоде его творческой жизни, на ее кульминации: иконописи и стенописи.

Отец Софроний был воспитан в академической традиции, он получил классическое художественное образование, основанное на копировании гипсовых слепков и занятиях академическим рисунком, а также изучении пейзажей, натюрмортов, и, самое главное, портретов. Наряду с этим отец Софроний был наследником старых русских мастеров, принадлежавших к прошлому поколению, таких как «передвижники», выразители уникального русского стиля. Все это сочеталось с влиянием его собственных учителей, создателей новых направлений, работающих в стиле русского сезаннизма[156]. Нельзя не упомянуть и глубоких познаний отца Софрония в области современного французского искусства, которые он получил благодаря московским коллекционерам. Став зрелым художником, он переехал в Париж, где имел возможность выставлять свои картины. Тем не менее, вскоре он оставил занятия искусством, чтобы целиком посвятить себя Богу и молитве. Это привело его на Афон, где он почти не писал, но впитывал в себя монастырскую иконописную традицию, наблюдая и живя в ней, и ведя строгую аскетическую жизнь. Эти две составляющие связаны между собой, потому что человек, ведущий духовную жизнь, становится более восприимчив к иконописи, его понимание становится глубже и выходит за рамки простого эстетического чувства. На Афоне византийские фрески и иконы нравились отцу Софронию больше, чем иконы, написанные под итальянским влиянием, которые в то время были очень популярны.

Несмотря на то, что он оставил занятия живописью, в нем продолжал жить художник. Это видно из его сочинений, в которых он творчески обращается со словами и часто использует художественные метафоры. Когда отец Софроний хочет донести какую-то мысль до читателя, он иллюстрирует ее, используя свой опыт профессионального художника. Так, в некоторых местах он называет Бога Ваятелем:

«В то время я ничего не понимал. Теперь же не нахожу путей показать Богу мою благодарность за Его “крепкую руку” Святого Ваятеля»[157]. «Испытанное мною, как бы резцом на камне, начертано на теле моей жизни»[158].

В других местах Бог сравнивается с художником, пишущим пейзажи:

«Когда я, бывало, писал пейзажи под открытым небом, некоторые люди тихо подходили сзади и подолгу молча следили за моей работой. Так я желал бы встать недалеко от Вседержителя и наслаждаться созерцанием Его творческого вдохновения»[159].

Он обращается к своему художественному опыту, чтобы объяснить трудности словесного выражения:

«Одна из весьма трудных живописных проблем — голубое небо, непрестанно дивно вибрирующее; на цветных фотографиях его цвет может напоминать кузов автомобиля, окрашенный голубым лаком. Таким же скучным, возможно, является в силу многих моих повторений описание моей духовной жизни…»[160].

Впоследствии отец Софроний возвращается к живописи уже другим человеком. После многих лет, проведенных на Афоне, он определенно мог утверждать: «Все искусство потеряно, только иконопись является искусством»[161]. Его цель — передать постигнутую им духовную реальность. После того, как он много лет наб людал и впитывал в себя византийское искусство, его естественным выбором художественного языка становится традиционная иконопись.

Возвращение отца Софрония к Богу в Париже в юности было важным по нескольким причинам. Это освободило его от гордыни чистого творчества, чистой живописи, абстрактной пустоты и наполнило жаждой общения с личным Богом. Тогда он оставил светскую живопись осознанно и окончательно. Он понял истинный смысл иконописи, как вдохновение к молитве, как он сам говорил, «трамплин» в вечность. Отец Софроний не был привязан ни к какой определенной школе или иконописному направлению. Его волновало только то, чтобы икона была написана как можно более подлинно. Икона должна быть достоверной по отношению к святому или изображаемому на ней событию, но также должна быть правдивой по отношению к молящемуся, он имел в виду, что со времен Византии и Древней Руси многое изменилось. В наши дни суровые византийские образы не соответствуют современной реальности. Отец Софроний считал, что сейчас нужна более мягкая выразительность.

Поскольку он получил образование в области светского искусства, его технический подход иногда был этим обусловлен. Однако он не изменял иконописную традицию, каноны или сюжеты, но тщательно следовал им. Отец Софроний считал, что икона должна говорить особенным языком, ибо ее содержание — духовная, нездешняя красота, а не плоть и природа. Икона должна быть образом преображенного мира или человека, проекцией в вечность.

Его положение как художника немногим отличалось от положения других иконописцев русской эмиграции. К началу революции иконопись только начали заново открывать. Большинство икон в храмах было все еще в итальянском стиле. Единственными, кто сохранял традиционный стиль в иконописи, оставались староверы. Но они общались только между собой, и только благодаря некоторым коллекционерам, принадлежащим к старообрядчеству, в мире искусства появилась икона. Иконы стали реставрировать и выставлять на выставках, но проявили к ним художественный интерес, в основном, только авангардисты. Традиционных иконописцев невозможно было найти ни в России[162], ни в эмиграции[163]. Когда стали открываться новые храмы и приходы, художники-эмигранты использовали все свои способности и знания, чтобы писать иконы. Со временем они совершенствовали свое умение, осваивали традиционную технику темперного письма, и постепенно стали хорошими мастерами.

Вместе с этим перед художниками, обратившимися к иконописи, возник вопрос, какой традиции следовать. В древности существовало много разных иконописных направлений. Ни одно из них не является более каноничным, чем другое, разница, в основном, была обусловлена географией, и она свидетельствует о естественной эволюции стиля на протяжении веков. Мы уже упомянули рассуждения Н. Гончаровой о традиции и стиле, которые вкратце заключаются в следующем: важно, что истина касается каждого человека настолько, насколько она откликается в нем. Отец Софроний выражает ту же самую мысль:

«Сила воздействия иконы (или иного произведения живописи) зависит не только от качества, если хочешь — скажем, объективного достоинства произведения, но и от того состояния, в котором пребывает зритель в тот момент. Если в выражении Образа было нечто, соответствующее Твоему духовному состоянию, то нетрудно понять Твои глубокие переживания, вызванные этим Образом…»[164].

Иконы святых изображают людей, которые прожили святую жизнь и пережили духовное преображение, преобразование, приблизились ко Христу, исполнив заповедь, восстановив свою сущность по Его образу и подобию. Это передается внешними средствами, поскольку запечатлеть внутреннее духовное состояние невозможно, хотя именно к этому стремился и именно этим, насколько это было возможно, занимался в живописи В. Кандинский. Это достигается с помощью особого стиля, присущего иконе как образу внутреннего человека, человеческой души. Таким же был подход и у русских художников-портретистов XIX в., таких как В. Серов. В своих портретах они стремились не только передать внешнее сходство, но изобразить человека во всей его полноте; средства же, которыми они пользовались, были не духовными, а психологическими. П. Кончаловский и его современники сделали осознанную попытку отойти от такого подхода к портретной живописи, они смотрели на всего человека, персонифицируя в изображаемом все человечество, наделяя его лишь некоторыми чертами внешнего сходства. Здесь они оказались близки к идеям и идеалам искусства античной Греции. Но икона не является частью этой художественной философии. Икона сосредотачивается исключительно на внутренней жизни человека, на состоянии души и духа, и это достигается не внешними психологическими средствами, а через особый стиль выражения, свойственный иконописи.

Икона должна пробуждать молитву, открывать молящемуся дверь в иной мир, вести к вечности. Какими именно техническими средствами это достигается — не так важно. В XX и XXI веках большое значение придается внешним средствам, технике и канонам иконописания. Если этот подход к иконописанию становится строгим и застывшим, то создается эффект, похожий на тот, который мы видим в иконописи итальянского стиля: изображение получается мертвым, не в возвышенном смысле, но в нем умертвляется другое измерение и изображение остается лишь образцом мастерства в художественном смысле. Эти виртуозные образцы художественной техники не вдохновляют на молитву. Другим «современным» веянием является точное копирование, что также приводит к созданию безжизненных икон. Отец Софроний был против точного копирования: «Когда Вы пишете икону, не надо ее копировать в точности. Не потому что у Вас не получится написать ее так же хорошо, как в оригинале, а потому что она уже была написана, она существует в истории — не нужно повторять».

Что касается отношения отца Софрония к ценности иконы, то его описание своих чувств при посещении храмов Московского Кремля, когда он приехал в Россию впервые через пятьдесят лет после своего отъезда, передает ясно его отношение:

«Икона Архангела Михаила в соборе Архангелов затмила собою все прочее. Думаю, что если эту икону выставить среди величайших произведений всей эпохи Возрождения, среди таких мастеров, как Тициан, Рафаэль, Веласкес, Рембрандт, Тинторетто, Мурильо и им подобных, Икона Архангела явилась бы как солнце среди звезд. Непонятно, как оказался возможным такой “аристократизм”, такая необычайно высокая культура в стране после более чем двухвекового насилия, разбоев, побоищ со стороны татарщины. Воистину это великое чудо. Когда входишь в Успенский Собор, то дух захватывает от красоты его, от благородства фресок, бесподобных фигур на колоннах и стенах. Мне было приятно думать, что от огромного количества подлинных шедевров XIV–XV веков осталось все же немного более, чем я думал…»[165].

Отца Софрония можно назвать цельным человеком. Он был щедро наделен различными дарами, и все их отдал для служения Богу. Он вернул обратно все, что получил, как жертву благодарения, все целиком. Это принесло плоды в его иконописи и настенных росписях. Судьба отца Софрония уникальна в том смысле, что он прошел через светское искусство, отошел от него, полностью отрекся, чтобы служить Богу. Это было полным посвящением себя Богу и отказом от всего остального. В более поздний период своей жизни он снова взялся за знакомые ему кисти и краски, чтобы выразить то, чему он научился и что познал в течение многих лет духовного поиска и подвига на Афоне. И он стал писать не в каком-то историческом или светском стиле, а в русле иконописной традиции. Его работы были целиком предназначены для молитвы. Он стремился передать свое приобретенное знание в рамках строгой формы иконописной традиции. Многие годы, проведенные без занятий живописью, имели решающее значение. Он сбросил с себя ветхую одежду, прежде чем облечься в новую. Отец Софроний оставил искусство и никогда не думал к нему возвращаться[166].

«Как это ни странно, несмотря на то, что я уже старик, что я 36 лет не работал как живописец, вижу, что во мне осталась живою эта “жила”. То, что я снова вижу в себе, было в свое время поводом к полному оставлению живописи. Нельзя разделяться внутренно до такой степени. Если хочешь сделать что-либо, скажем хотя бы “сносно”, то необходимо полное внимание отдать этой работе, что стоит в противоречии с иными исканиями моей души. Но увидим, что Бог даст»[167].

Отец Софроний посвятил все свои способности служению Богу, так что когда он стал писать иконы, он использовал уже имевшиеся в нем таланты. Он использует то, что ему известно, технические приемы, которым он научился в художественных школах и почерпнул в поздних модернистских направлениях, чтобы изобразить иконописные лики и передать стремление к Вечности. Выразительность образов на его иконах рождается из его понимания аскетической и духовной жизни, приобретенного многими годами молитвы и покаяния. Итак, мы можем утверждать, что отец Софроний посвятил все свои дары служению Богу, что характеризует его как по-настоящему цельного человека, человека в полном смысле этого слова.

«В последнее время я вынужден был самой работой над иконами окунуться в глубь веков. Я думал о тех художниках, духоносных иконописцах, которые в материальной плоти ИКОНЫ стремились выразить соединение Нетварного с тварным. Одни из них нарочито “искажали” человеческий лик, чтобы таким путем оторвать ум молящегося от Земли, чтобы перевести его в мир иных измерений; другие, нося ту же самую идею по существу, искали соответствие между образом и Первообразом и выражали ОБА ИЗМЕРЕНИЯ, то есть и времени и вечности, в чертах человеческих. Но эти человеческие черты они преображали, никогда не допуская себе снизойти до “натурализма”, чего не избежали западные художники эпохи Возрождения.

Сравнительно нетрудно создать приятный для глаза образ “намеком”, наброском… Но нужен исключительный гений, чтобы “закончить” произведение, не впадая в “плотскую” красоту. Великая история Иконы знает больших мастеров: одни из них предпочитали нарушать все пропорции, или “черты”, другие, как преподобный Андрей (Рублев), создавали исключительную гармонию “двух” миров в произведениях редкой законченности. Люблю я и первых, и вторых. Но вторые, в моем сознании, стоят выше, как подлинные художники-духоносцы и мастера.

Чтобы стать иконописцем этого второго рода, необходимо в опыте своей жизни увидеть человека, преображенного нашествием на него Святого Духа. Таких опытов было немало в истории, но среди них наиболее известен опыт Мотовилова с прп. Серафимом»[168].

Однако отец Софроний использовал свои знания во всех областях искусства, в той мере и там, где ему это было необходимо. Требования отца Софрония к иконе часто были очень высокими, нацеленными не только на достижение определенного уровня духовной красоты, но также и художественного совершенства и гармонии композиции.

«Нас всех преследует неудержимое желание совершенства, полноты, выхода за пределы тления. Но, как все мы также знаем, за всю историю искусств лишь очень немногие достигли того, чтобы не потерять силы выражения, доведя произведение до некоего технического “конца”. Обычно благоразумнее остановиться артисту на том состоянии произведения, когда оно так или иначе “захватывает дух”. После сего продвигаться страшно, ибо в большинстве случаев привходит нечто от “смерти”»[169].

Среди прочего из своего художественного образования он унаследовал чувство рельефа поверхности, культуру фактуры, как это называлось в России в годы его обучения. Хорошая работа, шедевр, может быть узнан благодаря качеству его фактуры. «Рельеф поверхности очень важен, не для прикосновения, но для глаза. Рельеф поверхности иконы подобен фарфору». Это то, что отличает искусство от ремесла.

Вот еще отголоски художественного образования о. Софрония: «Горы на иконах похожи на абстрактное искусство. Только в иконописи это абстрактное иск усство наполнено значением». Его бывшая профессия проявлялась также в выборе цвета. «Зеленый и красный вместе — это слишком классическое сочетание». Из этого ясно, что отец Софроний стремился придать цвету выразительность, а не просто следовать заданному и известному пути. «Цвета на иконе усекновения главы Св. Иоанна Крестителя должны быть трагическими». Также он не хотел использовать сочетание красного с золотым. Несколько эмпирических закономерностей, которые он знал с тех времен, когда был художником, также пригодились ему впоследствии: «Чтобы сделать что-то темным, нужно сделать это непрозрачным», а также: «Старайтесь не использовать белую краску, но вместо этого достигать как можно большей прозрачности». Кроме того, он всегда подчеркивал важность целого: «Иногда приостанавливайте свою работу, посмотрите и дайте вашим глазам возможность отреагировать. Это Ваша природа. Вы должны быть внимательны во всем». «Вы должны развить свой “глаз”, чтобы уметь быстро увидеть и тут же оценить формы, цвета и их ценность».

Подход отца Софрония к искусству в целом имел всегда минималистический характер. Он не любил ненужных дополнений и подробностей. Ему было важно передать суть, ясный смысл без лишних вторичных деталей. Это видно уже из его автопортрета 1918 года. Нужно было избегать украшения ради украшения[170]. В своих иконах и росписях он сохранял такой же, отчасти спартанский, минималистический стиль, как и в своем понимании искусства в целом. «Написанная икона — это как сочиненное стихотворение: ни одного слова нельзя ни добавить, ни выкинуть. Также и икона должна содержать в себе только самое необходимое, ни слишком мало, ни слишком много».

У отца Софрония вообще был изящный способ бытия, поведения и манеры работы. Все делалось со спокойной и осторожной молитвенной внимательностью. Ничего не совершалось в спешке или случайно. Эта черта заметна во всех проявлениях его жизни.

«Я хотел бы в то же время освободиться от всяких иных забот, чтобы глубже войти в “дух” иконы. Ведь сила икон — есть воистину преображающая сила, особенно в наш век, когда утерян дух, когда утеряно чувство красоты, когда само понятие “красота” стало расплывчатым, неуловимым, в силу, конечно, культа “уродства”. В наше время странным образом чем страшнее уродство, тем оно ближе душе зрителя или слушателя. Древний культ красоты и гармонии стал непереваримым для “новых” людей»[171].

Невозможно классифицировать иконы отца Софрония и отнести их к какому-то определенному иконописному стилю или иконописной традиции. Он впитал в себя то, что ему казалось лучшим во всех стилях и школах. Так, отец Софроний предпочитал изображать более классические пропорции тела (шесть с половиной голов по отношению к телу), используемые Панселином и иконописцами с Крита. Некоторые Русские пропорции (девять голов по отношению к телу) ему казались преувеличенными. Отец Софроний считал, что можно испугаться, встретив человека с такими пропорциями на улице. Поэтому он настаивал на важности знания анатомии для работы иконописца, ибо иконописный стиль в передаче одежд основан на этом знании. Как только это знание приобретено, можно «делать умышленные ошибки», таким образом проявляя свой творческий подход в рамках иконописной традиции. «Если в иконе нет неправильных пропорций, то значит, это уже не икона».

С другой стороны, он не принимал икон, на которых искажение анатомии и пропорций заходило слишком далеко. «Иконы не должны быть слишком натуралистичными, но, с другой стороны, изображение святого не должно быть неприятным для глаза». Иконы должны создаваться со знанием всех вышеперечисленных аспектов. «Нужно работать подобно скульптору, передавать линии тела вначале рисунком, затем светом. Все линии должны следовать движениям, также как и свет».

Это подводит нас к важной части работы отца Софрония: его предварительным наброскам. Прежде чем начать работу над фреской или настенной росписью, отец Софроний делал эскизы на бумаге. Особенно это касалось работы над ликами. Часто для одного проекта делалось несколько вариантов. Эти рисунки выполнялись, в основном, карандашом и затем, ради большей определенности формы, прорабатывались светотенью. Когда такой набросок переносился на основу будущего живописного изображения (стену или иконную доску), он иной раз подвергался исправлениям. Рядом с начальными линиями часто видны другие, проведенные резче и решительнее чуть в стороне, сдвигая таким образом ту или иную черту изображения на несколько миллиметров. Это напоминает приемы византийских мастеров стенописи, начинавших с бледных набросков на первом штукатурном слое и постепенно уточнявших их линиями более насыщенного цвета. Потом эти рисунки повторяли на верхнем слое штукатурки и, наконец, прорезали по нему ножом. Но тут опять нередко можно заметить, что в окончательном своем виде живопись расходится с этими прорезанными линиями. Таким образом, хотя композиции и подлежали точному копированию, художник в значительной мере был свободен в своих решениях.

Другой привычкой отца Софрония было набрасывать рисунок на любой оказавшейся под рукой бумаге, когда его посещало вдохновение. Он делал наброски на конвертах и разных клочках бумаги. На этих набросках рисунок не всегда хорошо скомпонован и часто допускает несколько путей развития.

Когда речь шла о более серьезной работе, отец Софроний также делал цветные эскизы пастелью на бумаге. Так обстояло дело с большой иконой Спаса-Вседержителя для храма в Веллинге (см. предыдущую главу). Писалась она плавями, то есть последовательными слоями жидкой краски, что характерно для русской иконописи[172], и значит, для работы доску необходимо было положить плашмя. При этом из-за больших размеров доски к лику Христа можно было приблизиться, только находясь у ее верхнего края: с нижнего до него было не дотянуться. И писать лик, таким образом, надлежало глядя на него в перевернутом положении.

«Один из путей к заработку — писание икон. После большого наплыва людей летом, когда стало возможным удалиться в мастерскую, я два месяца писал иконы. Одна из них огромных размеров: 152 см x 193 см. На дереве такие размеры редки в истории. Бывали иконы вышиною больше, чем два метра, но тогда они по ширине меньше. Трудно писать их по правилу иконописи, то есть красками, растворяемыми на яичном желтке. Икона должна находиться в горизонтальном положении, и притом возможно точнее горизонтальном. ‹…› Я был частично удовлетворен результатами. После сорока пяти лет перерыва разрешить исключительно трудную проблему было непросто»[173].

Что касается изображения праздников, отец Софроний настаивал на том, что должно быть внутреннее единство линий и тени. Каждая линия должна находить свое продолжение или отголосок. Все линии и формы должны иметь связь между собой и со всем целым. «Если смотреть на рисунок в чистом виде, на его художественную форму, то становится видно, где необходимы линии и цвета для достижения общего равновесия». Отец Софроний утверждал, что великие иконописцы, особенно Рублев, руководствовались этим правилом. На иконах Рублева праздничного чина линии и движения последовательно перетекают из одних в другие. В этом секрет величавого спокойствия его произведений. В росписях церкви прп. Силуана отец Софроний шел, насколько было возможно, тем же путем.

Отец Софроний подчеркивал важность композиции иконы, часто сравнивая ее с музыкой: «Работайте и наблюдайте за тем, что происходит. Упражняйте глаза, чтобы иметь возможность одним взглядом “услышать” всю симфонию целиком». И добавлял: «Нужно знать технику, но также нужно знать и искусство. Икона должна быть как “картина”, как молитва, написанная красивыми буквами». Важно также отметить, что отец Софроний уделял большое внимание главному смыслу, содержащемуся в композиции. Если присутствует Христос, как, например, в Тайной Вечери, все внимание других фигур должно быть обращено к Нему. Это касается не только направления взглядов апостолов, но также их поз и жестов. Как мы видели выше, отец Софроний не был согласен с Леонардо да Винчи, у которого апостолы в Тайной Вечери своими взволнованными движениями отвлекают внимание от главной фигуры, Христа.

Пишите икону как стихотворение, где каждое слово взвешено и продумано, чтобы все было в гармонии. Икона показывает, что Вы за человек. Есть много мастеров, но мало настоящих иконописцев. Пишите икону, красивую икону, не как ремесленник, но как художник.

Сочетание опыта светского искусства и глубокого понимания иконописи — это, пожалуй, самый важный вклад в иконопись, который внес отец Софроний. Он относится к иконе как к святому образу, что также не мешает ей быть и прекрасным произведением искусства. Иконы по сути своей являются образами неземной красоты, но по цвету и композиции не всегда безупречны. В цитате, приведенной выше, наименование «ремесленника» относится к тому, кто тщательно следует правилам и традициям иконописи, которые настолько определенны, что «даже водитель грузовика сможет написать икону, если будет верно следовать правилам иконописи». Сравнивая икону со стихотворением, отец Софроний имеет в виду художественное качество письма, необходимость сугубого внимания к цветовой гармонии и к общему единству в целом. «Чтобы увидеть ценность цвета, их нужно увидеть все вместе». Чувство цвета и оттенка, тональности и сочетаемости для него было очень важно. Часто отец Софроний смешивал три цвета, чтобы создать желаемые оттенки, у него была привычка облагораживать цвета с помощью мазка черной краски: «Придавать цветам “вкус”». Небольшое вкрапление черного придавало серьезность и глубину, которые свойственны его работам. «Учитесь сочинять с помощью цветов и линий, подобно игре на фортепиано. Цвета должны быть светлыми, но одновременно обладать серьезностью, и не быть бледными». И он снова прибегал к музыкальной метафоре: «Как только мы найдем цветовую схему, мы будем использовать одни и те же цвета везде, и это будет подобно симфонии цветов». Говоря о работе над настенной росписью Тайной Вечери, отец Софроний упомянул композиторов:

«Это подобно сочинению музыки. Но я предпочитаю это. Потому что в музыке ритм мне навязывается. Часто я не согласен с композиторами; мне хотелось бы закончить какое-то произведение быстро, убедительно, а композитор делает это медленно. А здесь, если человек не хочет больше смотреть на Тайную Вечерю, он может отвести взгляд, и они (апостолы) ничего не скажут».

Отец Софроний очень не любил “сентиментальные” цвета и сочетания, считая их слабыми. Здесь должна быть проведена четкая грань между тем, какие цвета и сочетания считать сентиментальными, а какие — светлыми, но серьезными. К сентиментальным можно отнести использование оттенков розового рядом с другими бледными цветами, такими, как светло-голубой, которые являются сочетаниями бледных цветов, лишенных характера. «Утомительно, когда что-то слишком сладко». Отец Софроний использовал очень бледную, пастельную гамму цветов для некоторых настенных росписей. Он смог сделать их серьезными, отчасти благодаря тому, что к некоторым краскам добавил небольшое количество черного цвета, и отчасти благодаря расположению цветов, их сочетанию и соотношению, и, наконец, благодаря тому, что внизу, под росписями, на стенах была сделана более темная деревянная панельная обшивка. Особенно в случае с настенными росписями, отец Софроний хотел, чтобы они были спокойными и гармоничными по цветам и тонам. Ничто не должно быть навязчивым. Даже лики должны привлекать к себе внимание так, чтобы человек смотрел на них без принуждения. Явно пастельные тона были выбраны именно с этой целью, а не для того, чтобы следовать какой-то определенной иконописной традиции, например, русской. Выбор цветовой гаммы был обусловлен также мягким и рассеянным английским светом. Отец Софроний счел невозможным использование насыщенных цветов, поскольку они бы смотрелись резко и грубо. С другой стороны, в стране с ярким солнечным светом, как в Греции, без всяких проблем можно использовать насыщенные и яркие цвета. Поэтому этот особый стиль отца Софрония невозможно переместить в другую страну с другим природным освещением. Каждое произведение искусства создается для определенного места в определенное время.

Отец Софроний был осторожен в отношении чрезмерно сильных эмоций, как в цвете, так и в рисунке. «Утомительно жить в трагедии. Тайна красоты в том, что человек делает». «В Боге нет трагедии».

В иконе традиционно нет источника света. Свет исходит изнутри. Однако отец Софроний пояснял, что если на иконе есть Христос, то свет должен исходить от Него. Особенно это касается иконы Преображения, но это также может относиться и к Тайной Вечери, и к другим сценам. Не должно быть никаких теней, свет скорее несет описательную функцию, например, в случае с одеждами: складкам ткани придается форма, чтобы показать скрытое ими тело. Но, кроме того, может быть изображено само излучение этого света, как показывает, например, освещенная сторона носа или «пробелá» на лице. В тех случаях, когда Христа нет на иконе, но изображена Богородица, свет может исходить от Нее.

Отец Софроний считал, что икона создается под воздействием благодати. «Представьте себе, мы проводим несколько линий и накладываем несколько красок и творим то, что создал Бог». Однако он понимал, что не нужно впадать в крайности: «Нельзя говорить, что ищешь волю Божию в иконе, в практическом смысле: “Какой мне выбрать цвет?” Этот вопрос решает сам человек. Но мы ищем благословения Божия во всем нашем делании, перед началом мы испрашиваем Его благословения». Отец Софроний утверждал, что хорошая работа достигается только большими стараниями, частыми исправлениями и терпением. «Не боги горшки обжигают», — используя эту поговорку, он имел в виду, что мы должны работать, а не ждать чуда.

Вышеизложенное приводит нас к важному аспекту отношения отца Софрония к иконописи. Он говорил, что иконопись — это истинная патрология[174], и что, изображая святых, человек по-настоящему знакомится с ними. «Когда Вы пишете святых, говорите им: “Видишь, я пишу Твою икону. Помяни меня, особенно когда я умру”. И когда Вы умрете, то целый сонм святых придет Вас встретить, все те, кому Вы молились». Если было трудно молиться, он советовал: «Когда Вы пишете лик, молитесь всем сердцем тому, чей образ Вы изображаете. А если не можете, то молитесь другому святому: “Святой Петр, помолись за меня, чтобы я написал святого Иоанна”».

Однажды Пасхальной ночью отец Софроний не пошел на крестный ход и остался в храме, таким образом у него появилось время рассмотреть убранство и подумать. Здесь ему пришла одна мысль. Вскоре после этого он выразил намерение сделать роспись на настенной арке над иконостасом: написать Деисус. Отец Софроний разработал план и сказал, что мы можем начать после Пасхи. Но этого не произошло. Так случалось с некоторыми проектами и замыслами. Может быть, потому что он их заново обдумывал и переосмысливал после первого вдохновения, или же просто потому, что реализовать все было невозможно.

В продолжении темы воплощения замыслов: отец Софроний однажды посоветовал автору этой книги подождать полчаса, прежде чем осуществлять новую идею, которая только что появилась, другими словами, сдержать спонтанное вдохновение, взвесить его, прежде чем воплотить эту идею в жизнь[175].

На иконе Христа, написанной отцом Софронием для восточной стены в церкви Всех Святых, золотой фон занимает довольно обширное пространство. Икона исполнена на листе из прессованных опилок (ДСП) вытянутого поперек, пейзажного формата, что было обусловлено архитектурными особенностями — пропорциями и размерами этой части здания. Остававшимся по сторонам фигуры Спасителя большим участкам чистого золотого фона было придано фактурное разнообразие и, кроме того, они были разбиты отвесными полосами с помещенными в них каллиграфическими надписями вязью. Это было сделано с умыслом: отец Софроний считал, что нельзя оставлять широкую поверхность пустой, необходимо что-то поместить на нее, впрочем, соблюдая умеренность и не допуская перегрузки.

Что касается архитектуры, то, проектируя здания, где планировались настенные росписи, отец Софроний советовал стены делать по возможности большого размера и простыми, лишенными архитектурных деталей, которые могли бы помешать созданию стенописи.

Ему не нравилось, когда его копировали, он поощрял доскональное изучение иконописных канонов. Для этих целей он посылал несколько человек из своей общины учиться или брать советы у Л. Успенского. Отец Софроний объяснял это тем, что его собственный путь лежал через обучение в академической традиции, чего невозможно достичь поверхностным копированием. Отец Софроний был невысокого мнения о такого рода копировании, о чем свидетельствует следующая цитата: «Пишите свет на одеждах в византийском стиле, а не так “лениво”, как я», — под этим он подразумевал, что сам он обратился к натуралистическому изображению, не изучив сложной византийской световой системы. А однажды он сделал кому-то замечание за то, что влияние Ренессанса было слишком заметно в написанном им одеянии, и попросил исправить рисунок в византийском стиле. В отношении большой иконы Св. Иоанна Крестителя отец Софроний заметил:

«В изображении Св. Иоанна Крестителя должны быть грозные, византийские линии. Писать его нужно со множеством контрастов света и тени, изборожденным морщинами. Но не забудьте положить в основу всего этого ровный тон: он придаст изображению “цельность”. Для тела следует брать темные цвета и обрисовывать его достаточно условно, чтобы вышла не “плоть”, но воздержание».

В последующие годы отец Софроний просил кого-то из своих помощников начать писать икону согласно данному им эскизу и указаниям, а в конце он заканчивал ее сам, добавлял последние детали и придавал выразительность ликам. Обычно это делалось масляными красками, поскольку он больше всего к ним привык. Икона писалась яичной темперой, как обычно, почти полностью, затем покрывалась традиционной олифой (вареным льняным маслом с сиккативами, ускоряющими высыхание), после чего отец Софроний писал, используя профессиональные художественные масляные краски, растворенные скипидаром с небольшим добавлением олифы в качестве связующего. Он считал, что раз икона покрывается лаком, приготовленным на масляной основе, то последующая правка ее масляными красками, как технологически однородная, вполне оправдана.

Иконопись отца Софрония не может быть отнесена к какому-то определенному стилю или школе. В чем-то он следует «классическому» канону, который может быть сравнен с рублевским. Особенно это касается композиции Тайной Вечери. Как и на иконе Андрея Рублева, у отца Софрония апостолы сидят прямо в одном ряду. Обеим работам присущ минимализм и сосредоточенность на самом главном. Другой памятник, с которым имеют сходство работы отца Софрония, — это церковь Панагии Аракос близ деревни Лагудера на Кипре[176]. Композиции изображений там отличаются благородной простотой и естественностью рисунка. Цвет, оттенки освещения подчиняются силуэтам фигур, что очень напоминает приемы в стенописи самого отца Софрония. Наконец, даже лики обладают выразительным сходством. Отец Софроний не был хорошо знаком с этими росписями. Сходство — это доказательство общей традиции, к которой иконописцы приходят с помощью разных, но не противоречащих друг другу методов.

В своей иконописи отец Софроний отдавал первостепенное значение лику, являющемуся зеркалом души. О средствах художественной выразительности в иконописных работах отца Софрония речь пойдет ниже.

Икона как портрет

Христос, Воскресение, ок. 1980 г. Рисунок, карандаш, калька, 445 × 385 мм

Иконы святых изображают людей, живших на земле и достигших святости. По мере приближения к святости их облик изменялся, но все равно оставался реалистичным. На иконе внешние черты сохраняются, но акцент делается на внутреннем человеке, на духовном портрете. Это достигается с помощью особого стиля, присущего иконописи. В случае с известными святыми уже установлен определенный канон, так что всегда можно узнать св. Петра, св. Андрея, св. Николая и многих других. Еще одна важная деталь — это надпись с именем святого, без которой икона не может называться иконой в строгом смысле. Изображение недавно прославленных святых представляет для иконописцев непростую задачу. Насколько должен быть сохранен внешний облик для узнаваемости святого, но так, чтобы икона не превратилась в фотографию или натуралистический портрет? Тут необходимо преображение действительности, свойственное иконописи, но такое, чтобы образ был узнаваем и без сопровождающей его надписи. Отец Софроний столкнулся с этой задачей в случае со своим духовным наставником, старцем Силуаном, который был канонизирован в 1988 году. Леонид Успенский написал его первую икону еще в 1950-х годах. В конце 1970-х настала очередь отца Софрония написать на одной из стен трапезной своего старца, который в то время еще не был канонизирован. Композиция первой иконы была сохранена, и по серьезном размышлении отец Софроний решил усовершенствовать иконографический портрет, сделанный Успенским, добавив две темные полосы на бороде, которая была отличительной чертой святого, а также вертикальную линию на лбу слева от переносицы. Другая сложность заключалась в том, что когда св. Силуан был жив, выражение его лица постоянно менялось, как рассказывал отец Софроний[177], а это значит, что несколько сохранившихся фотографий не передают по-настоящему его облика. В связи с этим особенно ценно, что отец Софроний знал прп. Силуана при жизни, и поэтому лучше всех мог передать и физическое сходство, и его духовный портрет. Характерные полосы на бороде и складка на лбу были выработаны и утвердились в процессе росписи церкви, посвященной святому. В церкви прп. Силуан изображен в иконостасе, рядом со Христом, и в центре, на стене, где расположен балкон для хора. В обоих случаях прп. Силуан изображен анфас. Интересно заметить, как отец Софроний разрешил этот вопрос в своей книге о преподобном Силуане. В ней есть глава «Внешность и беседы Старца». Здесь он сначала описывает внешние черты своего наставника, а потом приступает к описанию внутреннего человека, его духовной жизни и состояния. Это показывает, что отец Софроний делает свое описание как художник, а также говорит о том, как он подходил к написанию иконы.

Прп. Силуан. Деталь настенной росписи, конец 1970-х гг. Масло по штукатурке. Трапезная монастыря

Обратимся к самой главной части иконы, к лику.

Лик отражает внутреннего человека, душу. Святость человека отражается на его лице, поэтому оно должно быть красиво. «Мы должны делать лики на иконах приятными для глаза, чтобы зритель мог молиться. Иконы должны быть подобны трамплинам в вечную жизнь».

Состояние духа отражается в лике, а еще точнее, — в выражении глаз. Отец Софроний заметил это на росписях афонских монастырей. «Суровость лица в бровях, а также страдание и печаль. Это видно на фресках. Великий художник изображает печальные глаза, а все остальное — обычно». Под этим отец Софроний подразумевал, что в ликах нет внешнего преувеличенного страдания, а есть спокойная безмятежность. Лики на его иконах обладают тихим спокойствием, но одновременно с этим выражают духовную глубину. Иногда их ошибочно интерпретируют как сентиментальные, но если их внимательно рассмотреть и изучить, то становится видно, что они обладают серьезностью и трезвением, и совсем не сентиментальны. Вся выразительность сосредоточена в выражении глаз. Брови на его иконах часто прямые, не сдвинутые, как на древних византийских иконах, и не приподняты вверх, как на трагических фресках с изображением снятия тела Христа с Креста. Таким образом достигается спокойная безмятежность. Отец Софроний изображал глаза большими, с большой радужной оболочкой и большим зрачком, отчасти прикрытыми верхними веками. Он выбирал такой способ изображения, чтобы передать спокойный взгляд, не страстный, не мягкий. Зачастую остальные черты лика святого изображались стилизованно. Особенно это касается апостолов в Тайной Вечери, где основная структура всех ликов основана на одном и том же образце. Это придает единство и глубинную гармонию, особенно в тех случаях, когда множество ликов изображается вместе. Отец Софроний очень внимательно следил, например, за тем, чтобы в многофигурных изображениях у всех действующих лиц был нос одного стандартного размера, чтобы не нарушалась композиция. В этом отношении он был очень требователен к своим помощникам:

«Будь очень внимателен, когда рисуешь и пишешь лики, полмиллиметра может все изменить».

Отец Софроний придавал большое значение деталям, во всех сферах жизни, особенно же в иконописи, и, главным образом, в изображении лика. «Разница между гением и любителем-художником — в миллиметрах».

В иконах Богоматери, написанных отцом Софронием, свет и глубокая тень на ликах просто лежат рядом широкими участками, во избежание натуралистического впечатления, вызываемого последовательной светотенью. Когда отец Софроний работал над портретами, он заметил, что на лицах женщин очень мало теней, а у детей их совсем почти нет. Порой молодому лицу может быть придано неприятное, почти злое выражение, в таком случае отец Софроний советовал изображать человека немного старше, чтобы решить эту проблему. Он также замечал: «Все лица непропорциональны, и это придает им характер, но лик на иконе все же должен быть красивым».

Божия Матерь, ок. 1970-х гг. Дерево, левкас, яичная темпера, 1020 × 800 мм

Иконостас церкви прп. Силуана

Иконография ликов у отца Софрония похожа на работы Феофана Критского в монастыре св. Варлаама в Метеорах в Греции. Одинаково тут прописаны участки вокруг глаз, бровей, а свет ярко освещает лик. Другая иконографическая школа, которую напоминают работы отца Софрония, представлена иконами XII века из монастыря св. Екатерины на Синае, с их широкими лицами, окрашенными желтой охрой. Он тоже очень любил писать лики таким желто-охристым цветом, находя его исполненным благородной сдержанности. А красный и розовый в применении к ликам не одобрял, так как вообще не любил «сладкого выражения» и в особенности натуралистических икон с их фотографическим жизнеподобием. «Лицо красиво, когда оно имеет всюду основной цвет, а не немного желтого, немного розового и т. д.».

Отец Софроний относился с большим вниманием к тому, где помещались иконы и картины, говоря, что чрезвычайно важно то, что нас окружает зрительно, окружающая обстановка влияет, изменяет и формирует человека. Иконы в мастерской должны были вдохновлять и возвышать, не препятствовать молитве и художественному развитию. В конечном итоге, человек становится похож на то, что его окружает, и, если ты окружен красивыми иконами, то, в конце концов, станешь похож на одну из них.

Это подводит нас к важной составляющей видения отца Софрония.

Туринская плащаница была по-настоящему открыта только в 1898 г., когда итальянский фотограф-любитель Секондо Пиа проявил фотографию плащаницы и в темной комнате увидел первый негатив, который, имея «перевернутое» изображение, как и сама плащаница, представлял из себя первое «позитивное», правильное ее изображение. Здесь нужно добавить, что развитие фотографии и глубокое изучение ее конструктивистами пришлось на время молодости и студенческих лет отца Софрония, так что у него были познания в этой области и живой к ней интерес. И тогда, и сейчас существовали разные мнения относительно подлинности плащаницы. Сам отец Софроний считал ее подлинной, полагая, что Господь ждал, пока технология достигнет достаточного уровня развития, чтобы явить истинное изображение, запечатленное на плащанице. Поскольку на самой ткани невозможно разглядеть лик, с которым она соприкасалась. Отец Софроний ездил в Турин, чтобы посмотреть на плащаницу, и рассказывал потом, что только с помощью фотографии можно рассмотреть лик. Другими словами, Господь дал нам Свою фотографию. Имея это откровение, иконописцы должны ей следовать. Если у нас есть фотография Христа, нужно ей подражать, но, безусловно, в рамках иконописных канонов. Если на лики древних икон наложить лик с Туринской плащаницы, то они полностью совпадут с ним. И это свидетельствует о том, что ранние иконописцы изображали Христа под воздействием божественного вдохновения. Отец Софроний имел в виду, что очень строгий судящий Христос со строгими и суровыми чертами, Которого часто изображают в куполе, не подходит для нашего времени, поскольку Господь «оставил нам Свою фотографию», которая изображает спокойное и смиренное лицо. Отец Софроний всегда имел перед собой фотографию негатива плащаницы, когда писал лик Христа. Однако, он объяснял, что этому негативу нельзя следовать со всей точностью, плат покрывал лицо Христа и повторял его контуры и формы, поэтому, если плат разгладить, то он исказит изображение. Отец Софроний всегда настаивал на том, что образ плащаницы нужно использовать умело. Нельзя работать механически, не думая, но еще важнее не работать без сердца. Всякое дело должно начинаться со лба, говорил отец Софроний, и одновременно с этим начинал совершать крестное знамение, приложив три пальца к середине лба.

Самый главный и самый сложный лик для написания — это лик Христа.

«Не существует такой иконы Христа, которая соответствовала бы нашим мыслям, нашим представлениям и нашим мечтам. Когда я вижу икону Христа, я вижу только, что это Христос, и мой ум возносится неизмеримо выше. У некоторых людей лица почти не меняются, а у других меняются постоянно. У Христа было такое лицо, что каждую секунду оно было разным. Художник царя Авгаря не мог изобразить его, так что Христос Сам дал ему изображение Своего лика»[178].

Под вышесказанным отец Софроний подразумевал, что икона Христа подобна символу, указанию на Его присутствие, поэтому написать Его правильно и достойно невозможно. Каждая икона содержит больший или меньший фрагмент истинного лика Христа, но изобразить Его лик таким, какой он есть, — задача, превышающая человеческие возможности. Здесь мы подходим к другой составляющей вклада отца Софрония в иконопись. Во время своего пребывания на Афоне он занимался сердечной молитвой. Эта молитва означает стоять в присутствии Божием, заключив ум в сердце. Исихасты редко бывают художниками и выражают себя в живописи.

«Не нужно накладывать сильные тени на лик Христа; Он весь — свет»[179].

Отец Софроний постоянно находился в поиске того, как изобразить лик Христа. Он часто подправлял икону, которую написал для старой церкви Всех Святых и которую каждый год переносили из церкви в монастырь, когда церковь невозможно было использовать в связи с холодом и сыростью. Было сделано множество рисунков и эскизов, и каждый раз отец Софроний был только отчасти ими удовлетворен. Также в случае с иконой Христа в иконостасе церкви прп. Силуана, был сделан эскиз, которым он остался относительно доволен, но когда икона была написана, она получилась другой. То, что отец Софроний никогда не был удовлетворен написанными им ликами Христа, свидетельствует о его истинном понимании предмета. Сделав указания, как немного изменить лик Христа на иконе, он добавил: «Молитесь, прежде чем приступить к работе, потому что люди, смотря на лик Христа, начинают желать исправиться. Каждая неправильная деталь будет заметна». К этому нужно добавить, что отец Софроний подчеркивал, как важно, чтобы иконы были красивыми. Как было сказано раньше, на человека влияет то, что его окружает, и, в конечном итоге, он становится похож на окружающие его образы. Именно по этой причине отец Софроний относился с таким большим усердием и вниманием к изображению лика Христа. Особое значение всегда придавалось смирению Христа. У Него должен быть кроткий вид, Его нужно изображать Спасителем мира, а не губителем человечества или супергероем, как Христос Микеланджело в Сикстинской капелле[180]. Подобным образом и Его движения и весь Его облик в целом должны быть мягкими и спокойными. Образ Христа должен быть вдохновляющим и утешающим, особенно в наше трудное время. Строгие и судящие изображения на иконах древних веков не подходят для нашей эпохи.

Христос

Набросок к иконе в Веллинге, ок. 1974 г.

Бумага, пастель, 480 × 320 мм

Хотя отец Софроний чувствовал, что изобразить лик Христа правильно — это недостижимая задача, он не переставал стремиться и искать.

«Когда мы изображаем Христа, Богородицу и святых, мы ищем духовную красоту. Христос выглядел обычно; находясь среди людей, Он мог быть незамеченным. Но Его духовная красота велика. На иконе Богородицы[181] я постарался изобразить Ее духовную красоту. Когда на нее смотришь, она не отталкивает, а привлекает. Икона же Христа[182], напротив, обыкновенная и заурядная. Когда на нее смотришь, молишься меньше[183]. То же самое относится и к иконе Христа в алтаре в маленькой церкви[184]; мы знаем, что это икона, мы знаем, что на ней изображен Христос, и мы Ему молимся, но глаза не останавливаются на Нем. Икона подобна трамплину. Мы не можем выразить эту духовную красоту, единственная наша возможность — сделать это через икону. Мы должны сделать этот трамплин насколько возможно лучше».

Из всего вышесказанного, из того «путешествия», которое мы совершили вместе с отцом Софронием до этого момента, становится ясно, что его жизнь была насыщенной, разнообразной и уникальной. Он не только пережил внешние великие исторические перемены, но также и важные внутренние конфликты и изменения: вначале он проходил обучение в традиционной художественной школе, которая после революции была преобразована в учебное заведение, где преподавали художники-авангардисты; отец Софроний обучался у Василия Кандинского и вскоре понял бесплодность абстрактного искусства. Затем мы оправились с отцом Софронием в Европу, в Париж. Мы наблюдали за его стремительным успехом, за его участием в известных французских художественных салонах. Затем мы видели, как он постепенно отказывался от художественного творчества в поисках абсолютного соединения с Богом, что было плодом многих лет страдания и поиска, начиная с детских лет. Потом наступила кардинальная перемена в жизни отца Софрония, он бросил искусство, отказался от мира и ушел на Афон. Мы теряем его из вида, когда он начинает свой аскетический подвиг, становится монахом, обращается к прп. Силуану за духовным руководством и спустя некоторое время становится священником и отшельником. Затем мы снова видим отца Софрония во Франции, теперь уже иеромонахом, который занимается изданием записей своего старца и постепенно оказывается окруженным небольшой группой людей, стремящихся к монашеству. В связи с этим он переезжает в Англию и основывает свой монастырь. К нашему удивлению, он снова возвращается к живописи, но теперь уже в качестве служения Богу начинает заниматься иконописью. Мы являемся свидетелями того, как весь его жизненный опыт преображается в особый художественный стиль, одновременно иконописный и индивидуальный: его иконы и стенопись — результат долгой и насыщенной жизни. Мы видим, как он не останавливается и продолжает свой поиск, поиск, который он начал на Афоне, а до этого в Париже, поиск, уходящий своими корнями в его молодость и детство. Это — поиск Христа, жажда близкого общения с Ним, и, как следствие, поиск способов изобразить Его лик верным и достойным образом, как в своей внутренней жизни, так и на иконе или настенной росписи.

Постоянной целью и стремлением отца Софрония было написать икону Христа достойным и правильным образом. Вся его жизнь может быть выражена в следующей молитве[185]:

«Возсияй нам, Боже, Боже наш,

Свет Твой истинный,

да во Свете Твоем узрим Славу Твою,

яко единороднаго от Отца,

и да вообразится внутрь нас Образ Твой

непостижимый, по нему же создал еси человека».

Каталог

1. Евгения Лурье, 1921, рисунок, бумага, тушь

Этот портрет выполнен в минималистической манере. Все линии и тени располагаются вне основного контура. Черты лица нарисованы резкими и четкими линиями, в то время как второстепенные детали остаются незаметными. Волосы изображены различными пересекающимися линиями в виде серпантина, спиралей, и пересекающимися штрихами, создавая впечатление объема и движения. Одежда выполнена такими же скудными техническими приемами. Основное впечатление от работы, которая исполнена минималистическими средствами, — это ощущение одновременно смелости и деликатности.

2. Святой пророк Илия, ок. 1930–1940, эскиз, бумага, тушь, 109 x 95 мм

Маленький эскиз, изображающий пророка Илию, создан во время пребывания отца Софрония на Афоне. В этот период он почти не занимался живописью, но, судя по его эскизу, в нем все еще жил художник. Изображение сделано на блокнотном листке, на обратной стороне которого есть какая-то запись по-гречески. У пророка пронзительный, «орлиный» взгляд, каким, по мнению отца Софрония, и должен быть взгляд пророка. Набросок выполнен начисто тушью, и демонстрирует разные технические приемы школы Машкова и Кончаловского.

3. Преподобный Ефрем, ок. 1930–1940, рисунок, бумага, карандаш, 89 x 70 мм

Изображение святого Ефрема было также создано во время пребывания отца Софрония на Афоне, но оно принципиально отличается по своему качеству от предыдущего рисунка. Это очень тонко исполненный карандашный рисунок, с деликатной светотеневой проработкой, создающий выразительность, форму и объем. Рисунок производит впечатление законченной картины. Тут совершенно очевидно прослеживается влияние настенных росписей Македонской школы, подобно Панселину.

4. Святой Иоанн Креститель, ок. середины 1960-х, рисунок, бумага, карандаш, 230 x 155 мм

Этот рисунок, на первый взгляд, является примером классической иконографии, но при более внимательном рассмотрении можно заметить наклонную штриховку, проходящую через весь лик. Различная сила штриха создает ощущение разной глубины и формы и моделирует лицо с особой тонкостью. Волосы выполнены в модернистском стиле параллельными линиями под различным углом. Это удивительный пример традиционной иконы, выполненный графическими приемами.

5. Святой пророк Захария, ок. 1960-х, рисунок, бумага, карандаш, перо, 252 x 202 мм

Рисунок с изображением пророка Захарии, на котором переданы особенности его черт и выражения лица, был сделан в качестве подготовки для работ над иконой. Здесь основное внимание уделяется изображению глаз, которым придается желаемое выражение. Различными направлениями штриховых линий моделируется форма лица.

6. Неизвестный святой, ок. середины 1960, рисунок, картон, карандаш, 214 x 151 мм

Рисунок отличается от тех, которые мы рассматривали ранее. Карандаш используется здесь для мягкой растушевки, под которой ощущается направленное движение. Несмотря на особую мягкость техники, создается одновременно образ сильный и напряженный.

7. Святой Наум (или Климент), ок. середины 1960-х, рисунок, бумага, карандаш, перо, 296 x 209 мм

Так же как и предыдущий рисунок, это образец использования мягкой карандашной растушевки, которая легко обозначает форму, хотя и окончательный результат совершенно иной. Здесь изображен классический иконографический лик с традиционными чертами и спокойным, умиротворенным взглядом.

8. Святая царица Елена, ок. 1960-х, рисунок, бумага, карандаш, 251 x 202 мм

В рисунке с изображением святой Елены лик слабо и прозрачно моделируется, в соответствии с наблюдением отца Софрония, что у женщин лица почти не имеют теней, а у детей их практически нет. Черты лица изображаются легким усилением линий, чтобы сохранить впечатление линейного рисунка. В этом мы усматриваем влияние Кончаловского, который предпочитал создавать линии контрастами, а не путем рисования.

9. Лев, символ святого евангелиста Марка, 1974, рисунок, бумага, перо, 202 м 229 мм

Этот рисунок — пример того, как отец Софроний пробовал свои идеи на любом клочке бумаги, который оказывался под рукой. Здесь он разрезает конверт и расправляет его. На штампе число 11.08.1974. Обратите внимание на основные линии, которые передают величие и благородство льва. Отец Софроний использует параллельную штриховку и затемняет ее там, где нужно более детальное изображение. Этот рисунок выполнен тушью без предварительного карандашного наброска.

10. Орел, символ святого евангелиста Иоанна, ок. 1974, рисунок, бумага, карандаш, 380 x 563 мм

Этот набросок выполнен четкими сильными линиями с ярко очерченным контуром. Некоторые части изображения тщательно затемняются. Здесь снова отец Софроний использует минимальные художественные средства, обращая внимание на самое важное, чтобы добиться максимальной выразительности. Линиями в различных направлениях моделируется форма.

11. Голова Серафима, ок. 1974, набросок, бумага, карандаш, 592 x 487 мм

Этот рисунок, хотя и очень быстро положенный на бумагу, достаточно точно передает напряженный и сосредоточенный взгляд ангела. Серафим — один из сонма ангелов, которые окружают Христа во Славе, деталь для иконы в Веллинге.

12. Два лика святого апостола Павла, ок. середины 1970-х, рисунок, бумага, карандаш, фломастер, 271 x 212 мм

Этот маленький набросок изображает апостола Павла в двух вариантах. Рисунок справа тщательно прорисован диагональными штрихами, выявляющими форму, в то время как левый воспроизводит лишь самые главные черты. Это, безусловно, не законченная работа, а скорее набросок, мысль, быстро перенесенная на бумагу.

13. Святой апостол Андрей, конец 1970-х, рисунок, калька, карандаш, 500 x 335 мм

Графический рисунок апостола мастерски совмещает классический академический рисунок с иконографическими пропорциями. Линии редкие, их направление точно найдено и воспроизводит портретное сходство минимальными средствами. Глаза, однако, нарисованы с особой тщательностью, передавая глубокий напряженный взгляд. Этот рисунок является подготовительным для росписей на стене, поэтому на нем сохранилась разлиновка для последующего увеличения изображения.

14. Святой апостол Варфоломей, эскиз для Тайной Вечери, конец 1970-х, рисунок, калька, карандаш, 372 × 280 мм

Этот рисунок сделан для будущей фрески. На нем основными линиями обобщенно изображен лик святого. Легко обозначены волосы для того, чтобы оттенить лик. Нужно отметить, что волосы и борода нарисованы легкими направленными движениями карандаша.

15. Святой апостол Иаков Зеведеев, конец 1970-х, рисунок, бумага, карандаш, 337 x 285 мм

Рассматривая этот рисунок, мы находим сочетание тщательно смешанных и деликатно нанесенных теней, при отчетливой стилизации черт лица. Диагональные линии различной силы, проходящие через все изображение, подчеркивают форму и фактуру.

16. Святой апостол Филипп, конец 1970-х, рисунок, бумага, карандаш 420 м 363 мм

В этой работе отец Софроний ищет наиболее подходящий образ апостола для композиции «Тайная Вечеря». Изображение моделировано мягким карандашным тоном, а черты лица выделены усилением контраста. Для того чтобы выделить лик, волосы нарисованы достаточно условно, круговыми движениями, преимущественно в диагональном направлении. Это диагональное направление придает всему изображению внутреннюю динамику. Сам образ производит впечатление спокойствия и сосредоточенности.

17. Святой апостол Фаддей, эскиз для Тайной Вечери, конец 1970-х, рисунок, калька, карандаш, 335 × 280 мм

В этом рисунке мы видим мягкую моделировку лика с особо выделенными глазами, бровями, линиями губ и овалом лица. Эти несколько линий придают изображению особую жизненную силу и убедительность. Также стоит обратить внимание на изображение волос прямыми и изогнутыми линиями и на мягкую карандашную растушевку. Взгляд одновременно выражает стремление и преданность. Линейная сетка была оставлена для увеличения до необходимого размера при росписи стен.

18. Святой апостол Симон, эскиз для Тайной Вечери, конец 1970-х, рисунок, бумага, карандаш, перо, 296 × 210 мм

Набросок изображения ап. Симона передает последовательное развитие замысла художника. Сначала он мягко моделирует лик Симона нежными карандашными штрихами и растушевкой. Затем более твердыми карандашными линиями намечает черты лица, для того чтобы особенно выделить их, добавляет диагональные штрихи вокруг глаз и одновременно у овала лица. В это же время добавлены волосы прямыми и изогнутыми линиями. Борода нарисована более условно, что свидетельствует о том, что она была добавлена наскоро в конце. И в заключение глаза, силуэт, линии губ были прорисованы дополнительно. В результате достигается впечатление силы и твердой решительности.

19. Лик ангела у пустого гроба, ок. 1980, рисунок, бумага, карандаш, 509 × 377 мм

Построение лика — образец классической иконографии. Линии, ясные и чистые, передают состояние покоя и безмятежности. Минимум оттенков используется для распределения легкой тени. Этот рисунок был сделан для использования при росписи стены. (Большинство воспроизведенных здесь рисунков было сделаны с той же целью). По правилам живописной техники, которая здесь использовалась, отец Софроний начинает работу со светлых тонов, к которым впоследствии добавляются тени и свет. После этого намечаются темные места. Этот метод отличается от работы на иконописной доске, где художник следует от темного к светлому.

20. Христос, Воскресение, ок. 1980, рисунок, калька, карандаш, 445 × 385 мм

В этой работе мы видим опять пример классического иконографического решения. Линии выверенные и редкие. Образ спокойный и безмятежный. Тени используются минимально, легко обозначая формы.

21. Святой апостол Варфоломей, ок. 1983, рисунок, бумага, карандаш, 372 × 280 мм

Силуэт и распределение цвета в этом рабочем наброске использованы почти схематично. В рисунке мы видим лишь намек на светотеневую разработку, но при этом линии строго параллельны. На втором плане мы видим поиски решения формы носа.

22. Святой апостол Андрей, 1983, рисунок, калька, карандаш, 475 × 379 мм

В этом рисунке выделены различные живописные зоны. И в этот раз растушевка используется меньше, чем линии для обозначения различных цветовых мест. Даже таким образом отец Софроний добивается выразительности и передает индивидуальность апостола. Редкие линии волос указывают на направление движения в композиции.

23. Голова Христа, Распятие, 1985, рисунок, калька, карандаш, 430 × 330 мм

В этом изображении распятого Христа мы видим великолепный образец иконографического рисунка, выполненного редкими линиями в сочетании с мягким тонированием плотной штриховки, все линии имеют диагональное направление в изображении головы. Это использование приемов двух различных «школ», иконографического изображения лика и светотеневой разработки формы, создает максимальный эффект. От рисунка возникает общее ощущение тишины и покоя.

24. Богородица у Креста, ок. 1985, рисунок, калька, карандаш, 487 × 381 мм

В этом рисунке мы отмечаем, что контур фигуры на стене был сделан его помощником. Затем отец Софроний работает только над ликом, не касаясь контура, лишь немного подправляя линию затылка. Это показывает, как учитывается каждый миллиметр. Лик моделируется мягкой карандашной растушевкой, а не путем штриховки. Черты лица обозначены ясными линиями, которые усиливаются в изображении глаз, подбородка, верхней части уха, чтобы подчеркнуть форму.

25. Святой апостол Павел, ок. 1985, рисунок, калька, карандаш, 380 × 260 мм

Рисунок с изображением святого апостола Павла — результат тщательного изучения известной иконы Рублева. Рисунок полностью иконографичен с мягкой растушевкой, подчеркивающей форму. Никакого внимания не придается бороде и волосам. Рисунок использовался для настенной росписи при написании Вознесения и Пятидесятницы в церкви прп. Силуана.

26. Преподобный Силуан, ок. 1984, рисунок, калька, карандаш, 545 × 370 мм

Рисунок совмещает икону и портрет. Эта была первая попытка фронтального иконографического изображения духовного наставника отца Софрония. Черты лица прп. Силуана написаны линейно в иконографическом стиле, в то же время борода передана почти натуралистически, в поисках нахождения варианта необходимой стилизации. Несмотря на линейный условный рисунок, отцу Софронию удалось достаточно точно передать индивидуальность святого. Одновременно достигнуто внешнее портретное сходство и выражено духовное содержание в соответствии с иконографической традицией.

27. Христос, Вход Господень в Иерусалим, ок. 1985, рисунок, калька, карандаш, 330 × 330 мм

Этот подготовительный рисунок для настенной рос писи, показывает Христа, спокойно смотрящего в сторону Иерусалима. Рисунок прост, линии иконографически точные, использование теневых нюансов минимальное, только для того, чтобы выявить форму. Рисунок глаз типичен для о. Софрония, он закрывает часть радужной оболочки и зрачка верхним веком (полузакрытый глаз) для того, чтобы передать спокойный и умиротворенный взгляд.

28. Святой Паисий Великий, ок. 1985, рисунок, калька, карандаш, 510 × 379 мм

В этом рисунке лик исполнен почти живописно с использованием светотеневой моделировки. Опять используется направленный диагональный штрих, но, в основном, работа выполнена с применением мягкой растушевки. Штриховка используется только для выделения отдельных деталей в процессе завершения работы. Возникает образ аскета, вызывающий ассо циации с самим отцом Софронием. Лик — это лицо старца-подвижника. Он напоминает нам об опыте самого отца Софрония. Борода и волосы слегка намечены, внимание сосредотачивается только на лике.

Приложение 1. Художественные школы после революции

После того как 7 ноября (по новому стилю) 1917 года большевики захватили власть и провозгласили социалистическое государство, изменение прежнего положения вещей было неминуемо. Тут же появился целый ряд новых учреждений, которые должны были насаждать новые идеалы. Для контроля над культурно-гуманитарными сферами был учрежден Народный комиссариат просвещения, сокращенно Наркомпрос, возглавлять который назначили А. В. Луначарского. Целью этого учреждения было преобразовать систему управления в области культуры, но из-за гражданской войны, продолжавшейся вплоть до 1921 года, деятельность комиссариата была затруднена. Одним из подразделений этого учреждения стал отдел, который должен был ведать сферой изобразительных искусств (ИЗО). В художественную коллегию отдела входили художники разных взглядов, начиная с приверженцев объединения «Мир искусства», заканчивая футуристами. Заведующим ИЗО был утвержден художник Д.П. Штеренберг. В Москве существовал филиал ИЗО, многие члены которого были приверженцами авангарда. Заведующим был В. Татлин. Члены Московской художественной коллегии отдела ИЗО причисляли себя к двум группам: к «левым» и «центру», подчеркивая таким образом свои убеждения. В 1918 году В. Татлин обратился к Кандинскому с просьбой направить свои силы на служение искусству, Кандинский согласился при условии, что не будет вовлечен в политику.

Вначале ИЗО занялся организацией выставок. В период с 1918 по 1920 годы по всей стране было проведено двадцать восемь выставок. Они были особенными в том смысле, что они не имели комиссии по отбору участников, поэтому выставлять свои произведения могли все желающие. Затем ИЗО обратился к вопросу художественного образования. Главной задачей было суметь сделать искусство и художественное образование доступными всем, а не только элите. Революция воспринималась как великое освобождение от прежних ограничений — и художественное образование должно было последовать этому примеру. Было разработано несколько проектов, каждая группа отстаивала свои взгляды, высказывались разные мнения, представления и разные политические взгляды. После первой реформы системы образования началось противостояние, и перед А. Луначарским встала сложная задача поиска путей сотрудничества этих разных секторов между собой для того, чтобы найти решение, приемлемое и для утопистов, и для реалистов.

Существующие художественные школы, такие как Императорская Академия художеств в Санкт-Петербурге, Московское училище живописи, ваяния и зодчества и Императорское Строгановское Центральное художественно-промышленное училище были в той или иной мере связаны с императорским домом. Академия имела абсолютное признание императорского дома, директором Московского училища был князь А. Львов, а Строгановское училище было заведением, в котором создавались художественные шедевры, пользовавшиеся спросом у дворянства. Поскольку все эти учреждения поддерживали прежний уклад, в середине 1918 года все они были закрыты.

Государственные свободные художественные мастерские, Свомас

Одной из главных задач после Октябрьской революции было связать между собой искусство и производство, искусство и реальность. Искусство должно было обслуживать новое общество за пределами дворцов, салонов, библиотек и театров. В. Маяковский, Д. Бурлюк и другие написали несколько манифестов, где заявляли, что искусство должно быть доступно всем: на улицах, экипажах, крышах, вагонах и на платьях, краски должны светить, как цвета радуги на улицах, вывески и стихотворения — на стенах, чтобы образовывать и радовать всех граждан.

Академия художеств в Петербурге была закрыта в 1918 году, преподаватели оттуда были уволены, а картины конфискованы государством. Некоторое время художественная школа просуществовала как автономное учреждение, а затем в октябре того же года была преобразована в Петроградские свободные художественные мастерские.

Такая же ситуация сложилась в Москве в сентябре 1918 года. Первым было закрыто Строгановское училище и преобразовано в Первые государственные свободные художественные мастерские. Затем Московское училище живописи, ваяния и зодчества превратилось во Вторые государственные свободные художественные мастерские. За художественными школами сохранились те же здания, а также в них продолжили работать многие преподаватели. Однако концепция полностью изменилась. В объявлениях говорилось, что поступить могут все желающие, достигшие шестнадцати лет. Не было вступительных экзаменов. Заявления принимались круглый год. Все студенты из прежних учебных заведений автоматически принимались в Свомас.

Эти объявления были подписаны А. Луначарским и Д. Штеренбергом.

Первые свободные художественные мастерские в основном состояли из технических мастерских, поскольку они заменили школу декоративно-прикладного искусства. Но даже здесь велись уроки рисования и живописи. В целом в этом учебном заведении все было гораздо спокойнее, чем во Втором Свомасе, где изобразительное искусство было главным предметом и где сосуществовало множество разных противоположных направлений. Поскольку отец Софроний был москвичом, мы не будем говорить о Петроградских свободных художественных мастерских, а сосредоточим внимание на том, что происходило в Москве.

Занятия в обоих учебных заведениях начались в октябре, но только в декабре 1918 года состоялась официальная церемония открытия, на которой А. Луначарский произнес речь о важности искусства в устройстве новой жизни, о необходимости взаимодействия всех сфер искусства с целью формирования новой истории и о первостепенной роли художника в обществе.

В состав преподавателей Первого и Второго Свомаса входили: И. Машков, В. Кандинский, В. Татлин, К. Малевич, П. Кузнецов, А. Родченко, Р. Фальк и многие другие. Были представлены все направления и взгляды. Учителя часто преподавали в обоих учебных заведениях.

Мастерские были разделены на три категории: мастерские с назначаемым руководителем, мастерские с руководителем, которого выбирали сами студенты, и мастерские без руководителя. Однако не все было так просто. Большая часть студентов, поступивших из прежних учебных заведений, хотела учиться у своих прежних учителей и продолжать свое обучение, как было заведено раньше. Согласно постановлению властей студенты должны были проголосовать за тех преподавателей, которых они хотели оставить, также был введен перечень обязательных дисциплин. В результате этого голосования оказалось, что большинство студентов были консервативно настроены и хотели сохранить старый порядок вещей. Тогда вмешался ИЗО и скорректировал результаты голосования для того, чтобы учесть новые направления в искусстве[186].

Структура мастерских следовала модели эпохи Ренессанса, основанной на связи между мастером и подмастерьем. Каждая мастерская существовала автономно, и учитель мог сам определять программу занятий. В начале обучения студенты имели право менять мастерские, но затем должны были остаться в какой-то одной до конца года. Однако оказалось, что на практике все выглядит иначе. Для того чтобы перейти из одной мастерской в другую, достаточно получить согласие нового учителя; можно просто забрать свои вещи и перейти в другое помещение. Все могли работать так, как хотели сами. Однако в результате оказалось, что студенты получали достаточно односторонние указания, в зависимости от того, какую мастерскую они посещали. Мастера были склонны делать из студентов своих подражателей, хотя встречались некоторые исключения, о которых мы скажем ниже.

Возникновение этих новых бесплатных учебных заведений вызвало всеобщий восторг и энтузиазм. Искусству придавалось большое значение, новое время давало простор творчеству и надеждам на будущее. Все внешние сложности, такие как недостаток еды и материальная скудость, переживались с легкостью благодаря этой эйфории. Но спустя год эта атмосфера стала исчезать, и в конечном итоге все пришло к беспорядку и хаосу. Еще одна трудность создавшегося положения была связана с различием в общем образовании. Какими бы художественно одаренными ни были абитуриенты, сохранялась необходимость в базовом образовании, чтобы у всех учащихся был единый фундамент, на котором можно было бы основываться, т. е. необходимость более организованной и структурированной школы.

Институт художественной к ультуры, ИНХУК

Этот институт был основан в марте 1920 года при поддержке ИЗО по инициативе В. Кандинского, который разработал программу и статус института с целью выявить ценности художественной культуры и определить ее профессиональное значение. Это было попыткой систематизировать все различные современные направления искусства и выработать учебный план. Работа над ним шла сложно, и В. Кандинский продолжал усовершенствовать его до тех пор, пока в 1921 году у членов совета не возникли разногласия, в результате которых В. Кандинский вышел из состава ИНХУКа. Основной причиной этому послужило внимание В. Кандинского к духовности и чувствам человека — явление, несовместимое с режимом того времени. Однако большая часть его учебного плана была сохранена, и в течение последующих нескольких лет художественное образование во многом опиралось на разработанную им программу.

Цвета должны были изучаться в их абсолютной и относительной формах, как реакция их воздействия на психику, затем в разных комбинациях, дополняя друг друга, в геометрических формах, во взаимоотношении друг с другом и т. д. Другим направлением было монументальное искусство, которое понималось как искусство в целом, поскольку здесь взаимодействовали все художественные средства выражения. Особенно это касалось театральных жанров и поэзии, но в сочетании с прикладным искусством. Например, для звуков были найдены параллельные им цвета.

Кандинский поставил целью зафиксировать все эти соответствия и составить словарь. Он раздавал своим коллегам опросные листы для заполнения, однако не смог осуществить задуманное в России. Все вышеописанное составило впоследствии основу его курса, который он вел в Баухаузе в Германии. После ухода Кандинского из ИНХУКа, идея «чистого творчества» была отклонена единодушным решением. Главное внимание стало уделяться «лабораторному искусству» и «производственному искусству».

Приложение 2. Термин «фактура»

Диспуты и попытки выражения смысла термина «фактура» стали предметом горячих обсуждений в России в начале 1920-х годов. Общепринятым является перевод французского слова «текстура», которое обозначает текстуру живописной поверхности, но в искусстве авангарда это понятие рассматривается в более широком смысле и включает в себя классические искусства, поэзию, типографику, танец и музыку. В то же самое время термин «фактура» стал главным вопросом дискуссии в ИНХУКе в 1920 году. Кандинский считал фактуру аналогом способа подготовки поверхности перед нанесением цвета. Качество фактуры зависит от базового материала, от грунта и от процесса работы. Произведение искусства может проигрывать в колорите, но все же иметь хорошую фактуру. Кандинский считал, что невозможно говорить о фактуре применительно к видам искусства, лишенным материальных средств выражения. Родченко придерживался мнения, что фактура — необходимая часть композиции в конструктивизме, особенно из-за отсутствия цвета. Он утверждал, что конструкция является организацией материала для определенной цели, и что фактура — это сознательное использование возможностей материала. Кандинский считал это мнение ошибочным. Художник не может подчиняться материалу, но именно художник сознательно использует возможности материала и создает фактуру. Степанова считала, что о фактуре можно говорить на трех уровнях: в общем смысле (о фактуре вообще), в живописном смысле и о фактуре в произведениях искусства. Танцоры говорили о фактуре спектакля, музыканты считали, что определенные тональности и интерпретация музыкальных произведений могут оцениваться как фактура. Это даже коснулось оформления книг, где определенные сочетания цветов, туши и бумаги рассматривались как фактура. Дискуссии обострились до такой степени, что Кандинский вынужден был покинуть институт в конце 1920 года.

В 1921 году Родченко писал: «Фактура в живописи была вытеснена механическими приемами»[187].

Высшие Государственные Художественно-Технические Мастерские, Вхутемас

Этому уникальному художественному учебному заведению, просуществовавшему лишь двадцать лет, было уделено много внимания в истории искусства. Единственной похожей школой был немецкий Баухауз. Мы сосредоточимся на ранней истории Вхутемаса, которая непосредственно касается нашего исследования, поскольку мы следуем по пути Сергея Сахарова.

Вхутемас был создан в 1920 году на базе Свомаса. Стало очевидно, что искусство, которое должно было обслуживать новую систему, будучи пролетарским и социалистическим, не могло быть построено без фундамента. В качестве базы для нового искусства было необходимо использовать старое дореволюционное искусство. Однако оно должно было быть очищено от «буржуазного разврата». Второй задачей было найти баланс между художественным творчеством и промышленным художественным производством[188].

Государственный декрет о создании Вхутемаса гласил: «Московские Высшие Государственные Художественно-Технические Мастерские есть специально-художественное высшее техническо-промышленное учебное заведение, имеющее целью подготовить художников-мастеров высшей квалификации для промышленности, а также инструкторов и руководителей для профессионально-технического образования»[189]. Образование, предоставляемое в новом учебном заведении, считалось настолько важным, что студенты освобождались от службы в армии в течение обучения. Однако если они бросали учебу, то это приравнивалось к дезертирству и влекло за собой соответствующее наказание[190]. Еще одним доказательством важности этого учебного заведения было то, что преподаватели и студенты получали лучшие пайки, чем в других местах. Это привело к тому, что сюда стало поступать огромное число студентов, поскольку времена были очень трудные и был большой недостаток еды и дров. Зимой мастерские обогревались установленной посередине комнаты маленькой дровяной печкой (буржуйкой), которая не давала достаточного тепла. Студенты работали, не снимая головных уборов и верхней одежды, выходя в коридоры, чтобы подвигаться и согреться во время перерывов.

Программа обучения была следующей: первый год отводился пропедевтическим дисциплинам, это был основной курс. Целью этого курса было дать студенту знания и навыки, общие для всех видов искусств. Со второго года студент выбирал специализацию. Помимо живописного факультета были еще графический, текстильный, скульптурный, металлообрабатывающий, керамический, деревообделочный и архитектурный факультеты. В процессе разработки программы занятия живописью были сокращены, что вызвало негодование как у преподавателей, так и у студентов. В то же время технические занятия были усовершенствованы, но посещаемость была небольшая, что свидетельствовало о том, что идеология навязывалась сверху. Акцент был сделан на производстве, которое предпочиталось чистому искусству. Однако структурно программа обучения не была закреплена, и постоянно изменялась, преобразовывалась и корректировалась. Такая ситуация сохранялась во время первых лет существования заведения, когда ректором был Е. Равдель (1920–1923); данное исследование охватывает как раз этот период.

Самым интересным в этом учебном заведении был основной курс. Его программа была создана под влиянием учебной программы ИНХУКа, так как большинство членов ИНХУКа преподавали во Вхутемасе. Оба заведения тесно сотрудничали, так что иногда даже преподаватели приглашали студентов на специальные занятия в мастерские ИНХУКа.

Программа, разработанная В. Кандинским, была построена на объективном изучении основных элементов посредством наблюдения за отдельными видами искусства и их соотношения между собой, а также на изучении искусства в целом. Кандинского глубоко интересовало воздействие различных видов искусства, особенно цвета, на внутренний мир человека. Его мечтой было создать новое синтетическое искусство, которое он называл «монументальным искусством», использующее художественные средства с учетом сравнимости их воздействия на различных людей. Его студенты вспоминали, что мастерская Кандинского была чуть ли не единственной, где можно было работать в своей собственной манере. Его противники, так называемая «молодая» профессура, возглавляемая А. Родченко, интересовались больше «объективным методом», ориентируясь на взаимодействие с архитектурой и скульптурой. На практике этот подход «молодой» профессуры выразился в создании следующих дисциплин: «Максимальное выявление цвета», «Выявление формы цветом» в духе Сезанна, «Одновременность формы и цвета», «Цвет на плоскости», что являлось супрематизмом, и «Конструкция». Согласно некоторым источникам, учебная программа состояла из четырех циклов дисциплин: «цвет», «пространство», «объем», «графика», что соответствовало художественным направлениям того времени: кубизму, кубофутуризму, супрематизму и т. д[191]. Представители «молодой» профессуры глубоко верили в этот пропедевтический курс дисциплин и считали, что таким способом их студенты будут приобщаться к новому искусству. Однако программа была разработана так, что студенты, пройдя пропедевтический курс, шли на специализацию, и таким образом преподаватели их теряли. Именно в этот период были организованы частные занятия в мастерских ИНХУКа и в других местах с тем, чтобы учителя могли продолжать воспитывать студентов, с которыми начали работать. Такой подход противоречил подходу В. Кандинского с его вниманием к личной свободе. Этот момент был крайне важен для о. Софрония в течение всей его последующей жизни.

На основе изучения архивов студентов Свомаса и Вхутемаса видно, что работы, выполнявшиеся в более раннее время, в период с 1918 по 1922 гг., более высокого качества, чем работы студентов последующих лет. Это свидетельствует об обширной экспериментаторской работе, проводимой в те годы. После 1923 года большая часть левых художников вернулась к реализму. Единственным факультетом, который смог полностью сотрудничать и интегрироваться в новую идеологию, был архитектурный факультет.

В качестве иллюстрации мы приведем несколько отрывков из воспоминаний В. Комарденкова[192]. Он пишет о Первом Свомасе, но это имеет отношение и к нашей теме: «Все рвались к новому искусству, но никто из преподавателей толком не знал к нему дороги. Каждый тянул на свою тропу, пророча будущее. Ясным казалось нам одно — старое искусство отжило. ‹…› Вот некоторые мастерские, в которых мне кратковременно пришлось побывать.

Мастерская Кандинского. Василий Васильевич Кандинский ратовал за движение цвета в пространстве, говорил о музыкальном звучании и взаимном действии беспредметной формы и цвета и о многом другом, казавшемся мне малопонятным.

Мастерская Малевича. Казимир Северьянович Малевич утверждал, что каждый цвет имеет свою форму. Черный квадрат — это геометрическая форма, в которой цвет максимально напряжен. Как упражнение, он рекомендовал найти на оранжевом квадрате такой размер зеленому кругу, пока этот круг не будет при пристальном рассмотрении двигаться. Пытались, но у нас ничего не получалось. Станковая живопись нас тогда привлекала меньше. Законы станковистов, их установки были более или менее знакомы. Станковисты мало чем отличались друг от друга, а сами профессора были скромнее и меньше шумели, чем новаторы, которые манили нас неизведанным.

Очень интересовала меня мастерская, где раздавался стук молотков, скрип пил, громыхание и лязг железа. Это была мастерская Владимира Евграфовича Татлина. ‹…› В мастерской Татлина было шумно и весело, несмотря на голодное, холодное и тревожное время»[193].

Следует упомянуть также мастерскую А. Родченко, который преподавал «Конструкцию». Его программа 1921 года состояла из двух секций: конструкция форм и цвета и конструкция живописного пространства. Первая секция включает упражнения в структуре с использованием геометрических форм в различных комбинациях, упражнения в цветовой гармонии и контрасте и совмещение обоих понятий для создания конструкции. Вторая секция была разделена на три части: форма, цвет и фактура. Для части «форма» структуры и планы изучались в различных комбинациях. Для части «цвет» цветовые построения должны были основываться на цветовом контрасте, взаимоотношении цветов, их насыщенности и особенностях текстур. Для части «фактура» использовались различные способы обработки поверхности: рельеф, размывка, полировка, процарапывание и эффекты, полученные в результате, особенно в весе, интенсивности, глубине и легкости. Для этих целей использовались механические инструменты.

В этом учебном заведении соблюдали четкий учебный план, и одновременно с этим оно функционировало как свободная академия. Среди студентов проводились дискуссии и семинары, в том числе и с привлечением общественности. Во время этих дискуссий поднималось и обсуждалось много идеологических вопросов. Особенно между художниками-абстракционистами. Эти собрания даже больше, чем сами занятия, оказали влияние на дальнейшее развитие художественной жизни.

Приложение 3. Сочинения В. Кандинского и отца Софрония

Сочинения отца Софрония насыщенны художественными образами. Он часто использует в своих сочинениях художественные метафоры.

У Кандинского и отца Софрония было много общего. Оба были из Москвы, что имеет особое значение, особенно для Кандинского, который любил этот город почти как человека. Они оба очень рано испытали духовные искания необычайной силы, и оба хранили это в тайне от других. Кандинский был православным христианином, и у него всегда на стене висела икона св. Георгия Победоносца, которая, между прочим, послужила главным источником вдохновения для его «Синего всадника». Кандинского часто изображают антропософом или даже приверженцем шаманства. Здесь не место обсуждать этот вопрос, но нам кажется, что его интересы объяснялись исключительно художественными мотивами. Приверженность Кандинского христианству видна из отрывков его сочинений, которые мы приводим ниже. Интересным является то, что они оба, и Кандинский, и отец Софроний находились в духовном поиске. Кандинский сумел реализовать себя в искусстве; отец Софроний в процессе своего поиска понял, что он должен пожертвовать своим искусством.

Как было сказано выше, оба они испытывали духовную жажду еще в детстве.

В. Кандинский: «Уже в детские годы мне были знакомы мучительно-радостные часы внутреннего напряжения, часы внутренних сотрясений, неясного стремления, требующего повелительно чего-то еще неопределенного, днем сжимающего сердце и делающего дыхание поверхностным, наполняющего душу беспокойством, а ночью вводящего в мир фантастических снов, полных ужаса и счастья»[194].

Отец Софроний: «С юных лет мысль о вечности усвоилась моей душе. ‹…› Подрастая, я все чаще возвращался к размышлению о бесконечном, о том, что пребывает всегда; ‹…› Вечен ли я, как и всякий другой человек, или все мы сойдем во мрак небытия?»[195]

В своих духовных поисках они шли удивительно схожими путями.

В. Кандинский: «Одна из самых важных преград на моем пути сама рушилась благодаря чисто научному событию. Это было разложение атома. Оно отозвалось во мне подобно внезапному разрушению всего мира. Внезапно рухнули толстые своды. Все стало неверным, шатким и мягким»[196].

Отец Софроний: «Вечное ЗАБВЕНИЕ, как угасание света сознания, наводило на меня ужас. Это состояние сокрушало меня; владело мной против моей воли»[197].

Эти мысли находили некое воплощение в их творчестве.

В. Кандинский: «Живопись есть грохочущее столкновение различных миров, призванных путем борьбы и среди этой борьбы миров между собою создать новый мир, который зовется произведением. Каждое произведение возникает и технически так, как возник космос, — оно проходит путем катастроф, подобных хаотическому реву оркестра, выливающемуся в конце концов в симфонию, имя которой — музыка сфер. Создание произведения есть мироздание»[198].

Отец Софроний: «Красота видимого мира, сочетаясь с чудом возникновения самого видения, — влекла меня. Но за видимою действительностью я стремился ощутить невидимую, вневременную, в моей художественной работе, дававшей мне моменты тонкого наслаждения»[199].

Однако для обоих духовная составляющая остается главной.

Кандинский: «Таков же ход и нравственной эволюции, имеющей своим первоисточником религиозные определения и директивы. Библейские законы морали, выраженные в простых, как бы элементарно геометрических формулах — не убивай, не прелюбодействуй, — получают в следующем (христианском) периоде как бы более гнутые, волнистые границы: их примитивная геометричность уступает место менее точному внешне, свободному контуру. Недозволенным признается не только чисто материальный проступок, но и действие внутреннее, еще не вышедшее из пределов нематериальности»[200].

Отец Софроний: «Заповеди Христа суть проекция Божественной любви в плане Земли. Осуществленные в своем истинном содержании, заповеди восстанавливают жизнь человечества по образу Триединого Бога»[201].

Однако, как было сказано выше, Кандинский смог воплотить свои духовные искания в искусстве.

Кандинский: «В более или менее ясной форме я усвоил это обстоятельство уже давно, и утверждения, что я хочу опрокинуть здание старого искусства, всегда действуют на меня неприятно. Сам я никогда не чувствовал в своих вещах уничтожения уже существующих форм искусства: я видел в них ясно только внутренне логический, внешне органический неизбежный дальнейший рост искусства. Былое чувство свободы постепенно опять достигло моего сознания, и так рушились одно за другим побочные, не относящиеся к сущности искусства требования, которые я ему раньше ставил. Они падают к вящей пользе одного-единственного требования: требования внутренней жизни в произведении. К удивлению своему, я тут заметил, что это требование выросло на базисе, подобном базису нравственной оценки»[202].

Отец Софроний, напротив, понял, что ради своего духовного поиска он должен оставить искусство.

Библиография

Книги отца Софрония

Sophrony, Archimandrite. His Life is Mine. Crestwood: St Vladimir’s Seminary Press, 1988.

Letters to his Family, Tolleshunt Knights: Stavropegic Monastery of St John the Baptist, 2015.

On Prayer. Tolleshunt Knights: Stavropegic Monastery of St John the Baptist, 1996.

Saint Silouan the Athonite. Tolleshunt Knights: Stavropegic Monastery of Saint John the Baptist, 1991.

We Shall See Him As He Is. Tolleshunt Knights: Stavropegic Monastery of Saint John the Baptist, 1988.

Wisdom from Mount Athos. Crestwood: St Vladimir’s Seminary Press, 1974.

Видеть Бога как он есть. Сергиев Посад: Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 2006.

Духовные беседы, том 1 и 2. Москва: Паломник, 2003 и 2007.

Молитвенное приношение. Сергиев Посад: Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 2014.

О молитве. Москва: Русский путь, 2002.

Переписка с протоиреем Георгием Флоровским. Сергиев Посад: Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 2008.

Письма в Россию. Сергиев Посад: Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 2010.

Подвиг Богопознания. Сергиев Посад: Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 2010.

Рождение в царство непоколебимое. Москва: Паломник, 2000.

Преподобный Силуан Афонский. Эссекс, Англия: Патриарший Ставропигиальный монастырь св. Иоанна Предтечи, 1990.

Таинство христианской жизни. Сергиев Посад: Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 2009.

Биографии отца Софрония

Одна из лучших:

Sophrony, Archimandrite. His Life is Mine. Предисловие Rosemary Edmonds. Crestwood: St Vladimir’s Seminary Press, 1977.

Также:

L’Archimandrite Sophrony, special issue of Buisson Ardent. Cahiers Saint-Silouane l’Athonite № 10, Pully: Le Sel de la Terre, 2004.

Egger, Maxime. Archimandrite Sophrony, moine pour le monde in Buisson Ardent. Cahiers Saint-Silouane l’Athonite, № 1 to 5, Pully, Le Sel de la Terre, 1995–2000.

Sakharov, Nicholas V. I Love Therefore I Am. Crestwood: St Vladimir’s Seminary Press, 2002.

Gabriela, sister, BEING, The Art and Life of Father Sophrony, Tolleshunt Knights: Stavropegic Monastery of St John the Baptist, 2016.

История России

Chaliapin, Feodor. Man and Mask. London: Victor Gollancz Ltd., 1932.

Edmonds, Rosemary. Introduction. Pushkin. The Queen of Spades and Other Stories. London: Penguin Classics, 1958.

MacKenzie & Curran. Russia and the USSR in the 20th c. Australia & United Kingdom: Wadsworth, 2002.

Riasanovskiy, Nicolai V. A History of Russia. Oxford: Oxford University Press, 1993.

Shukman, Harold. The Russian Revolution. Sutton: Sutton pocket histories, 1998.

Solzhenitsyn, Aleksandr. The Red Wheel. Series: August 1914. London: Penguin Books, 1974.

Vol 2: November 1916: The Second Knot of the Red Wheel. London: Jonathan Cape, 1999.

Vol 3: March 1917 and Vol 4: April 1917 не переведена на англ. яз.

История русского искусства

Ashton Sharp, Jane. Russian Modernism between East and West. Cambridge: Cambridge University Press, 2006.

Benois, Alexandre and Brinton, Christian. The Russian School of Painting (1916). La Vergne, TN: Kessinger Publishing Rare Reprints, 2009.

Bowlt, John E. Painting revolution: Kandinsky, Malevich and the Russian Avant-Garde. Bethesda, Maryland: Foundation for International Arts and Education, 2000.

Figes, Orlando. Natasha’s Dance: A Cultural History of Russia. London: Penguin, 2003.

From Russia: French and Russian Master Paintings 1870–1925. From Moscow and St Petersburg. London: Royal Academy of Art, 2008.

Gray, Camilla. The Russian Experiment in Art 1863–1922. London: Thames and Hudson, 1986.

Lelekova, Olga. Icon Restoration and Research in Russia. In The Art of Holy Russia, Exhibition catalogue, 88–89. London: Royal Academy of Arts, 1998.

Lodder, Christina. Russian Constructivism. New Haven: Yale University Press, 1983.

Russian Painting of the Avant Garde 1906–1924. Edinburgh: Scottish National Gallery of Modern Art, 1993.

Pejic, Bojana. The Icon Effect. In Avant-Garde Masterpieces of the Costakis Collection, by State Museum of Contemporary Art, edited by Miltiades Papanikolaou, 44–58. Thessaloniki: Greek Ministry of Culture, 2001.

Sarabianov, Dimitri V. Russian Art From Neoclassicism to the Avant-Garde. London: Thames and Hudson, 1990.

Tamara Talbot Rice. A Concise History of Russian Art. London: Thames & Hudson, 1963

Tarassov, Oleg. Russian Icons and the Avant-Garde: Tradition and Change. In The Art of Holy Russia, by Exhibition catalogue, 93. London: The Royal Academy of Art, 1998.

Whitney Kean, Beverly. French Painters, Russian Collectors. London: Hodder & Stoughton, 1983.

Лапшин, В.П. Художественная жизнь Москвы и Петрограда в 1917 году. Москва: Советский Художник, 1983.

Русские художники

Antonova, Irina. The Unknown Konchalovsky. Moscow: State Pushkin Museum of Fine Arts, 2002.

Borchardt-Hume. Malevich. London: Tate Publishing, 2014.

Bowlt, John E. and Drutt, Matthew. Amazons of the Avant-Garde. New York: Guggenheim Museum, 2000.

Chagall, Marc. My Life. London and Chicago: Peter Owen, 2011.

Chaliapin, Feodor. Man and Mask. London: Victor Gollancz Ltd., 1932.

Charot, Mary. Gontcharova. Paris: La Bibliothèque des Arts, 1972.

Diaghilev, Creator of the Ballets Russes, art, music, dance. London: Barbican Art Gallery/Lund Humphries Publishers, 1996.

Folkwang Museum, Essen, Puschkin Museum Moskau, Eremitage St. Petersburg, Morosow und Schtschukin — Die Russischen Sammler. Köln: DuMont Buchverlag, 1993.

Kemenov, V. Konchalovsky — Masters of World Painting. Leningrad: Aurora Art Publishers, 1973.

Papanikolaou, Miltiades. Avant-Garde, Masterpieces of the Costakis Collection. Thessaloniki: State Museum of Contemporary Art, 2000.

Paris-Moscou 1900–1930. Paris: Centre Georges Pompidou, 1979.

Parton, Anthony. Goncharova. The Antique Collectors Club Ltd, 2010.

Pasternak, L. The memoirs of Leonid Pasternak. London: Quartet Books, 1982.

Svetlyakov, K. A. Ilya Mashkov. Moscow: Art Rodnik, 2007.

Valkelner, Elizabeth Kridl. The Wanderers: Masters of Nineteenth-Century Russian Painting. Dallas: Dallas Museum of Art, 1991.

Фалк, Р.Р. Беседы об искусстве. Письма. Воспоминания о художнике. Edited by А.В. Щекин-Коротовой. Москва: Советский Художник, 1981.

Museum, Volgograd. Mashkov-Zagrekov, Teacher and student. Moscow: M-Skanrous, 2011.

Кандинский

Fineberg, Jonathan David. Kandinsky in Paris 1906–1907. Ann Arbor, Michigan: UMI Research Press, 1984.

Guerman, Mikhail. Vasily Kandinsky 1866–1944. Rochester: The Grange, 2004.

Hoberg, Annegret. Wassily Kandinsky and Gabriele Münter, Letters and Reminiscences 1902–1914. Munich: Prestel, 1994.

Kandinsky. Complete Writings on Art. Boston, USA: Da Capo, 1994.

Kandinsky, Nina. Kandinsky und Ich. München: Kindler Verlag, 1987.

Kleine, Gisela. Gabriele Münter und Wassily Kandinsky, Biographie eines Paares. Frankfurt: Insel, 1994.

Le Targat, Francois. Kandinsky. Barcelona: Ediciones Poligrafa, S.A., 1986.

Messer, Thomas M. Kandinsky. London: Thames and Hudson, 1997.

Poling, Clark V. Kandinsky’s Teaching at the Bauhaus. New York: Rizzoli International Publications, Inc, 1986.

Schönberg, Arnold & Kandinsky, Wassily. Briefe, Bilder und Dokumente einer aussergewöhnlichen Begegnung. München: Deutscher Taschenbuch Verlag GmbH & Co., 1983.

Weiss, Peg. Kandinsky and Old Russia. New Haven: Yale University Press, 1995.

Василий Кандинский. Избранные труды по теории искусства. С приложением вологодской записной книжки 1889 г. и других материалов. В 2-х томах. Москва: Гилея, 2008.

Василий Кандинский. О духовном в искусстве. Москва: Архимед, 1992.

Василий Кандинский. Точка и линия на плоскости, Санкт-Петербург: Азбука, 2015.

Художественные школы после революции

Gray, Camilla. The Russian Experiment in Art 1863–1922. London: Thames and Hudson, 1986.

Khan-Magomedov. S. VHUTEMAS, Moscou 1920–1930. Vol. 1. Paris: Editions du Regard, 1990.

Lodder, Christina. Russian Constructivism. New Haven: Yale University Press, 1983.

Poling, Clark V. Kandinsky’s Teaching at the Bauhaus. New York: Rizzoli International Publications, Inc., 1986.

Volgograd Museum. Mashkov-Zagrekov, Teacher and student. Moscow: M-Skanrous, 2011.

ИНХУК

Khan-Magomedov S. Rodchenko, The Complete Work. London: Thames and Hudson, 1986.

Lodder, Christina. Russian Constructivism. New Haven: Yale University Press, 1983.

Хан-Магомедов, Селим Омарович (1928–2011). Высшие государственные художественно-технические мастерские (ВХУТЕМАС) 1920–1930. В 2-х кн. Москва: Ладья, 1995.

Берлин

Metzger, Rainer. Berlin in the Twenties, Art and Culture 1918–1933. London: Thames & Hudson, 2007.

Pasternak, L. The memoirs of Leonid Pasternak. London: Quartet Books, 1982.

Zimmer, Dieter. E. Nabokovs Berlin. Berlin: Nicolaische Verlagsbuchhandlung, 2001.

Русский Париж

Gousseff, Catherine. L’Exil Russe, La Fabrique du Réfugié Apatride (1920–1939). Paris: CNRS, 2008.

Whitney Kean, Beverly. French Painters, Russian Collectors. London: Hodder & Stoughton, 1983.

Zernov, Nicolas. Sunset Years, a Russian Pilgrim in the West. London: The Fellowship of St Alban & St Sergius, 1983.

Художники в Париже

Cowling, Elizabeth. Picasso, Style and Meaning. London: Phaidon, 2002.

Fraquelli, Simonetta. Paris, Capital of the Arts 1900–1968. London: Royal Academy of Art, 2002.

Loguine, Tatiana. Gontcharova et Larionov — cinquante ans à Saint-Germais-des-Près. Paris: Klincksieck, 1971.

Nacenta, Raymond. School of Paris. The Painters and the artistic climate of Paris since 1910. London: Olbourne Press, 1960.

Schurr, Gerald. 1820–1920 Les Peintres Maîtres de la peinture Valeur de Demain. Paris: Les Editions de l’Amateur, 1975.

Turner, Jane (ed). The Grove Dictionary of Art, From Monet to Cézanne. Late 19th Century French Artists. London: MacMillan Reference Ltd., 2000.

Whitney Kean, Beverly. French Painters, Russian Collectors. London: Hodder & Stoughton, 1983.

Иконописцы в Париже

Barsanuphe, Hegoumen. Le Père Grégoire, Moine iconographe du Skit du St Esprit 1908–1969. Doumérac, 16380 Grassac: Monastère de Korssoun, 1999.

Doolan, Patrick. Recovering the Icon: The life and work of Leonid Ouspensky. Crestwood: Saint Vladimir’s Seminary Press, 2008.

Yazykova, I. K. Hidden and Triumphant: The Underground Struggle to Save Russian Iconography. Brewster, MA: Paraclete Press, 2010.

Парижские салоны

Barrer, Pierre F. Quand l’art du XXe siècle était conçu par des inconnus-: l’Histoire du Salon d’Automne de 1903 à nos jours. Paris: Les Editions Arts et Images du Monde, 1992.

King, Ross. The Judgement of Paris. London: Pimlico, 2007.

Nacenta, Raymond. School of Paris. The Painters and the artistic climate of Paris since 1910. London: Olbourne Press, 1960.

Sanchez, Pierre. Dictionnaire du Salon des Tuileries. Dijon: L’Echelle de Jacob, MMVII.

Technical art books

Doerner, Max. The Materials of the Artist. London: Hart-Davis, MacGibbon, 1976.

Gombrich, E. H. Art & Illusion, A Study in the Psychology of Pictorial Representation. London: Phaidon, 2002.

Wehlte, Kurt. The Materials and Techniques of Painting. New York; London: Van Nostrand Reinhold, 1982.

Благодарность

Эта книга не могла бы быть написана без помощи и поддержки отца Захарии и ценных советов Эфи Мавромихали. Линда Миллер и работники библиотеки в Типтри оказали огромную помощь в поисках разных малоизвестных документов, также особая благодарность Екатерине Рачински из отдела выдачи книг. Выражаю свою признательность Евгению и Елене Пастернак за то, что они сохранили живую память о «Сереже» Сахарове, предоставили его письма и разрешили опубликовать репродукции его работ. Я глубоко благодарна Анне Соловьевой, Ирине Крымовой, Алевтине Волгиной, Ирине Эфендиевой и Александру Алексееву за помощь в поисках необходимого материала в русских библиотеках. Огромное спасибо Элен Блерэ за работу во французских библиотеках. Благодарю Марианну Тайманову и Наталию Россину за редакцию русского перевода, а также Джона Боулта, Джона Милнера и отца Василия Папафанасиу.

Ответственность за какие-либо ошибки или недочеты, встречающиеся в этой книге, полностью лежит на мне.

Сноски

1

Смертная память — это знание, вдохновляемое Духом Святым, знание того, что человек нуждается в Божественной Вечности; в свете этого знания мы видим суетность и абсурдность этого мира.

2

Письма в Россию. Беседа с семьей. С. 25–26.

3

Будучи членом общины отца Софрония, я работала с ним над многими иконописными проектами в основанном им монастыре в течение последних десяти лет его жизни.

4

Архимандрит Софроний. О молитве. С. 124.

5

Здесь и далее мы будем называть отца Софрония Сергеем Сахаровым, за исключением тех мест, где речь будет идти о поздних воспоминаниях или сочинениях, в этих случаях мы будем использовать его монашеское имя.

6

Архимандрит Софроний. Видеть Бога как Он есть. С. 9. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 2006.

7

Архимандрит Софроний. Видеть Бога как Он есть. С. 10.

8

Архимандрит Софроний. Таинство христианской жизни. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 2009. С. 70.

9

Архимандрит Софроний. Видеть Бога как Он есть. С. 10–11.

10

От французского «trompe-l’oeil» — обман зрения.

11

«Несмотря на то, что участие инженеров в разработке маскировки было бесценным, однако именно художники способствовали успеху в этой области, благодаря их чувству цвета, формы и материала. В условиях страшного мирового конфликта они открыли новые пути для интеллектуального и художественного творчества». — cf. Cécile Coutin, Tromper l’ennemi, L’invention du camouflage moderne en 1914–1918 (Paris: éditions Pierre de Taillac, 2012), in French.

12

О том, как отец Софроний использовал в дальнейшем свои знания в области маскировки, пойдет речь ниже.

13

Архимандрит Софроний. Видеть Бога как Он есть. С. 10–11.

14

Архимандрит Софроний. Видеть Бога как Он есть. С. 14–15.

15

Архимандрит Софроний. Письма в Россию, Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 2010, с. 28.

16

Его заявление на поступление в это учреждение, датируемое июлем 1918 года, было найдено в московской библиотеке в 2013 году: РГАЛИ, ф. 680, оп. 4, ед. хр. 73, л. 1, из личного дела С.С. Сахарова.

17

П. Кончаловский также преподавал в мастерской И. Машкова с 1907 г. Именно в мастерскую П. Кончаловского поступил Сергей в 1918.

18

Кубизм, лучизм, футуризм, конструктивизм и т. д. См. C. Lodder. Russian Painting of the Avant Garde 1906–1924. Edinburgh: Scottish National Gallery of Modern Art, 1993.

19

«Эти века совпали с борьбой против татарского ига (1243–1480). Русь, находящаяся между Востоком и Западом, служила сдерживающей силой проникновению татар глубже на Запад. Ее географическое положение между Европой и Азией объясняет особенный стиль русского искусства и архитектуры». — Tamara Talbot Rice. A Concise History of Russian Art. London: Thames & Hudson, 1963.

20

Московская, Новгородская, Суздальская, Псковская и т. д. — Там же.

21

Было еще несколько мастеров, но их имена до нас не дошли. — Там же.

22

Особенно это касается портретной живописи, где лица не имеют стереотипного выражения, но изображают человека с его индивидуальными чертами и выражением. В пейзажной живописи русские художники изображают природу очень личностно и «индивидуально». — Concise History of Russian Art. p. 213.

23

Это учреждение стало серьезным соперником Академии. — Gray, Camilla. The Russian Experiment in Art 1863–1922. London: Thames & Hudson, 1986, p. 16.

24

В это время совершалось пробуждение национального самосознания, в 1861 году было отменено крепостное право, развивались народнические и демократические идеи. — Orlando Figes. Natasha’s Dance. London: Penguin, 2003.

25

Некоторые из художников этой группы: Николай Ге (1831–1894), Михаил Нестеров (1862–1942), Илья Репин (1844–1930), Василий Суриков (1848–1916) и Виктор Васнецов (1848–1926). Позднее к ним также присоединился Валентин Серов (1865–1911). В работах отца Софрония есть определенное влияние некоторых из этих художников, например, выражение лиц, написанных Ге; общее чувство цвета и стиля Нестерова; глубина Васнецова и т. д. — Russian Art, pp. 233–242.

26

Основоположниками направления славянофильства были представители московской аристократии и интеллигенции. Они придерживались старой русской традиции, сопротивляясь западному влиянию, которое господствовало в Петербурге. — Encyclopaedia Britannica, Micropaedia, 1981, Vol. IX, p. 268–269.

27

Произведения М. Врубеля имеют индивидуальный стиль, они принадлежат к постимпрессионизму и русскому модерну. — The Russian Experiment, pp. 29–36.

28

Старообрядцы — приверженцы старой веры, отколовшиеся от официальной Церкви после реформы патриарха Никона (1652–1658). Старообрядцы активно выступали против нововведений, отстаивая традицию древнерусской и византийской иконы. — Olga Medvedkova. Les Icônes en Russie, Paris: Gallimard, 2010, pp. 15–17.

29

Матисс даже посетил Щукина в Москве в 1911 году. Он был принят с большим почетом художниками русского авангарда. Древние русские иконы произвели на него большое впечатление. — French Painters, Russian Collectors, pp. 188–191. Есть цитата, где он говорит, что французские художники должны приезжать в Россию для изучения икон. — См. M. Chamot, Gontcharova, Paris: La Biblithèque des Arts, 1972.

30

Коллекция С. Щукина вызывала противоречивые чувства в Московском училище живописи, ваяния и зодчества. В. Серов, один из преподавателей училища, был в ужасе от влияния картин, собранных в этой коллекции, на его студентов. Он боялся, что это массовое увлечение будет отвлекать студентов от необходимой дисциплины и помешает их творческому развитию. Серов был осведомлен о тревожных настроениях в среде нового поколения русских художников. Он преподавал многим авангардистам и видел в каждом готовность к переменам и странную уязвимость. «Его собственный успех был основан на том, что Бенуа называл “постепенным тихим развитием” его работы. Теперь он имел дело с молодыми людьми, которые считали, что “искусство — это искажение реальности, а не ее копия”. В эмоциональной беседе Серов подтвердил своему коллеге свой “ужас от того влияния, которое производят на его студентов картины, привозимые из Парижа”. Серову было трудно поддерживать разумный разговор со студентом, который настаивал на истинности своего собственного сомнительного видения действительности. Обычным был следующий диалог: “Вы видите, что здесь изображена блондинка?” “Да, но это я так ее вижу”. (Пауза.) “Вы ходили к Щукину?” После того, как студенты знакомились с экзотической коллекцией Щукина, они с крайней неохотой возвращались к упорядоченной программе училища; занятия казались им тоскливыми и скучными. В конце концов Серов заявил в отчаянии: “Каждый видит по-своему; они хотят идти в ногу с Парижем и не хотят учиться. После того, как они попробовали этот острый перец, еда училища им уже не по вкусу, и они хотят избавиться от всего этого обучения и больше ничего не слушают. Довольно! Это все одни глупости”. В 1909 году, за два года до своей смерти, Серов уволился из училища». — French Painters, Russian Collectors, p. 196.

31

L. Iovleva. Russian Art on the Path from Realism to Impressionism and Symbolism, in From Russia, London: Royal Academy of Art, 2008, p. 156.

32

К. Коровин. О футуристах и рухляди (из беседы). Утро России. 1 июня, 1913.

33

В России символизм и модерн тесно связаны между собой через художественные объединения «Голубая роза», «Золотое руно» и «Мир искусства». — The Russian Experiment, pp. 65–78.

34

Mikhail Larionov, «Pictorial Rayism 1914», quoted by Bojana Pejic, «The Icon Effect», in Avant-Garde Masterpieces of the Costakis Collection, by State Museum of Contemporary Art, edited by Miltiades Papanikolaou, Thessaloniki: Greek Ministry of Culture, 2001, pp. 44–58.

35

До этого времени иконы воспринимались только как предметы религиозного культа.

36

Один из первых реставраторов, Г.О. Чириков, работал над реставрацией Владимирской иконы Божией Матери XII в. Когда он расчищал поверхность, неожиданно появился ее глаз, тогда Чириков расплакался. — Беседа в Третьяковской Галерее в 1970-х.

37

Матисс заявил, что он потратил десять лет работы в поисках того, что русские иконописцы знали уже в XIV в. — См. Мемуары Н.М. Рудина, ЦГАЛИ, ф. 2850, оп. 1, ед. 9.

38

До того как начались реставрационные работы, олифа на старых иконах потемнела до такой степени, что лики были почти неразличимы и походили на черные квадраты. — См. Tarassov, Oleg. Russian Icons and the Avant-Garde: Tradition and Change. In The Art of Holy Russia, London: The Royal Academy of Art, 1998. Бенуа высказался очень резко по поводу «Черного квадрата», восприняв его как личное оскорбление Церкви. — Толстая Т.Н. Изюм, М.: Издательский Дом «Подкова», 2002. С. 61–71.

39

Письмо А. Лентулова к А. Куприну. — М. Лентулова. Художник Аристарх Лентулов: воспоминания. М: Советский Художник, 1969. С. 40–41. Кончаловский. Художественное наследие. М.: Изд. Искусство, 1964. Из главы: Мысли о художественном творчестве.

40

Лапшин В.П. Художественная жизнь Москвы и Петрограда в 1917 году. М.: Советский Художник, 1983.

41

Архимандрит Софроний. Письма в Россию. С. 269.

42

Отец Софроний просил, чтобы к мозаичным ликам добавляли одну деталь: еле заметный кусочек яркой красной мозаики на краю глаз, который придавал сильный и сосредоточенный взгляд.

43

Репродукция в книге Morosow und Schtschukin — Die Russischen Sammler, Museum Folkwang, Essen, Puschkin Museum Moskau, Eremitage St. Petersburg. Köln: DuMont Buchverlag, 1993, иллюстрация 39. См. также издания Пушкинского музея.

44

Это произошло в связи с ошибкой в написании, когда он зарегистрировался в Париже.

45

Государственные свободные художественные мастерские.

46

Более полное описание художественных школ после революции см. в Приложении 1.

47

Высшие художественно-технические мастерские.

48

См. Приложение 1.

49

Маяковский приходил и читал студентам свои самые свежие стихи. — Машков-Загреков: учитель и ученик, Волгоградский музей изобразительных искусств имени И.И. Машкова. Каталог выставки. М.: М-Сканрус, 2011. С. 95.

50

Это привело к тому, что искусство стало более техническим, утилитарным, так что в итоге в 1926 году ВХУТЕМАС был переименован во ВХУТЕИН (Высший Художественно-Технический Институт). — Хан-Магомедов, Селим Омарович (1928–2011), Высшие государственные художественно-технические мастерские (ВХУТЕМАС) 1920–1930 в 2 кн. М.: Ладья 1995.

51

Архимандрит Софроний. Письма в Россию. С. 230. Сестра отца Софрония, Мария, также училась во Вхутемасе с 1921 года. Она должна была знать о дискуссиях на тему производственного искусства, которое горячо обсуждалось в то время.

52

Кубизм, лучизм, футуризм и т. д.

53

Бенвенуто Челлини (1500–1571) — итальянский ювелир, скульптор, живописец, воин и музыкант. — Encyclopaedia Britannica, 15th ed., 1981, Macropaedia, Vol 13, p. 1057–1058.

54

Информация о том, что Сергей учился у П. Кончаловского с 1918 года, находится в архивах Свомаса и Вхутемаса. — РГАЛИ, ф. 680, оп. 4, ед. хр. 73, л. 1, из личного дела С.С. Сахарова.

55

Поскольку оба учителя преподавали вместе, мы полагаем, что они использовали одни и те же методы.

56

П. Кончаловский много путешествовал со своим тестем, Василием Суриковым, изучая искусство и восхищаясь великими мастерами. Они особенно высоко оценили Тициана, Веронезе, Тинторетто, Эль Греко и Веласкеса. — См. В.С. Кеменов. П.П. Кончаловский. Мастера мировой живописи. Ленинград: Аврора, 1973. Отец Софроний тоже был поклонником Веронезе, считая его мастером композиции.

57

Кончаловский. Художественное наследие. М.: Изд. Искусство, 1964. Из главы: Мысли о художественном творчестве. С. 33.

58

Эту живописную систему, известную как пуантилизм, или дивизионизм, впервые применили французские живописцы Жорж Сёра и Поль Синьяк. — Wilenski R.H. Modern French Painters. London: Faber & Faber: 1960, p. 87.

59

Краплак известен также под названием «Madder Lake». Это ярко-красный цвет. — Doerner M. The Materials of the Artist, Hart-Davis, MacGibbon, 1976, p. 76.

60

Никольский В.А. Петр Кончаловский. М.: Всекохудожник, 1936. С. 92.

61

Архимандрит Софроний. Таинство христианской жизни. С. 133.

62

См. Приложение 2.

63

Khan-Magomedov S. VHUTEMAS, Moscou 1920–1930, Vol. 1, Paris: Editions du Regard, 1990, pp. 196–197.

64

Это свидетельствует о том, что у отца Софрония были фундаментальные познания в области теории искусства. Мы находим наблюдения такого рода у Плиния, Леонардо да Винчи и Ботичелли и т. д… — См: Gombrich E. H. Art & Illusion. A Study in the Psychology of Pictorial Representation, London: Phaidon, 2002, pp. 159–161.

65

Архимандрит Софроний. Таинство христианской жизни. С. 133.

66

Kandinsky N. Kandinsky und ich, München: Kindler Verlag, 1987, p. 131.

67

Ср. Архимандрит Софроний. Видеть Бога как Он есть. С. 67–68.

68

Архимандрит Софроний. Таинство христианской жизни. С. 133.

69

Краткий сравнительный анализ сочинений В. Кандинского и отца Софрония см. Приложение 3.

70

Кандинский В. О духовном в искусстве. М.: Архимед, 1992. С. 17.

71

Архимандрит Софроний. Преподобный Силуан Афонский. Патриарший Ставропигиальный монастырь св. Иоанна Предтечи, Эссекс, Англия, 1990. С. 104.

72

Кандинский В.В. Избранные труды по теории искусства. О духовном в искусстве, том I. М.: Гилея, 2001. С. 108.

73

Архимандрит Софроний. Преподобный Силуан Афонский. С. 104.

74

Introduction by Rosemary Edmunds to: A. Sophrony. His Life is Mine. London: Mowbrays, 1978, p. 7.

75

Архимандрит Софроний. Письма в Россию. Беседа с семьей. С. 22.

76

Архимандрит Софроний. Видеть Бога как Он есть. С. 15.

77

В. Кандинский уехал по визе, позволяющей путешествовать заграницей три месяца; поскольку он не вернулся в положенные сроки, он лишился гражданства. Вполне возможно, что отец Софроний поехал с таким же документом. Обычно русским эмигрантам выдавали так называемые Нансеновские паспорта, которые позволяли им постоянное проживание, но запрещали некоторые виды рабочей деятельности и осложняли пересечение границ. — Complete Writings on Art, p. 28. См. также Gousseff C. L’Exil Russe. La Fabrique du Réfugié Apatride (1920–1939). Paris: CNRS Ed., 2008.

78

Р. Эдмондс упоминает 1921 год, в архиве афонского Свято-Пантелеимонова монастыря упоминается 1920 год, все документы, связанные с Л. Бенатовым, говорят о 1922 годе.

79

Кондотьер — предводитель наемного военного отряда в Италии. В 1922 году это могло означать «местный сановник», поскольку маловероятно, что в это время в Италии были наемные солдаты.

80

Архимандрит Софроний. Письма в Россию. С. 170–171.

81

Архимандрит Софроний. Письма в Россию. С. 170–171.

82

Одна рука повернута вверх, другая опущена вниз. Отец Софроний не видел смысла в разном положении рук.

83

В 1928 году в Париже насчитывалось 400000 русских эмигрантов. — Zimmer D. E. Nabokov’s Berlin, Berlin: Nicolaische Verlagsbuchhandlung, 2001, p. 116.

84

Архимандрит Софроний. Видеть Бога как Он есть. С. 15.

85

Le Gaulois, 29 июня 1924.

86

Николай Зернов (1898–1980) — русский богослов и писатель, переехал в Берлин. Впоследствии один из основателей Братства св. Албания и св. Сергия в Англии.

87

Zernov N. Sunset Years, a Russian Pilgrim in the West, London: The Fellowship of St. Alban & St. Sergius, 1983, Chapter 4, pp. 42–43.

88

Начиная с последующего года выставка проводилась в Гран Пале. За исключением перерыва во время Первой мировой войны выставка проводится ежегодно до сего дня. В 2003 году праздновалось ее столетие. — Noël Coret. Salon d’Automne, 1903–2003: L’Art en effervescence, Paris: Casta Diva Ed., nov. 2003.

89

На салоне 1905 года родилось движение фовизма с легкой руки художественного критика Луи Воселю, который нашел работы Матисса, Дерена, Вламинка, Донгена и других художников настолько возмутительными, что назвал эти работы дикими зверями (фр. les fauves). На выставке 1910 года был представлен кубизм, который уверенно развивался в последующие несколько лет, но потом постепенно исчез. — См. Nacenta R. School of Paris. The Painters and the artistic climate of Paris since 1910. London: Olbourne Press, 1960, p. 30.

90

Le Petit Parisien, 15 октября 1906 и Gil Blas, 16 октября 1906. Русская секция открылась через десять дней после открытия Осеннего салона.

91

Louis de Mourville, Le Gaulois, 16 октября 1906.

92

«Le Temps» (фр.).

93

Архимандрит Софроний. Таинство Христианской жизни. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 2009. С. 133–134.

94

Архимандрит Софроний. Видеть Бога как Он есть. С. 67–68.

95

Архимандрит Софроний. Видеть Бога как Он есть. С. 15–16.

96

Условием было, чтобы работа до этого нигде не выставлялась. Работы должны были быть предоставлены двадцатого сентября вместе с подробным описанием в двух экземплярах, где нужно было указать также имя, адрес и национальность художника. Работы можно было продавать, и тогда 10 % от продажи получал салон; произведения искусства должны были оставаться на выставке до ее окончания, даже если они были проданы. Кроме того, каждый соискатель должен был заплатить 50 франков за участие в выставке, если же работы не принимались, то ему возвращалось 40 франков. — См. Catalogue du Salon d’Automne 1923, pp. 387–397.

97

L’Intransigeant (фр.).

98

L’Intransigeant, 4 ноября 1923.

99

Le Temps, 31 октября 1923.

100

J. Turner (ed.). The Grove Dictionary of Art, From Monet to Cézanne. Late 19th-century French Artists., London: MacMillan Reference Ltd., 2000, p. 360.

101

Салон Тюильри возник в 1923 году в связи с затянувшимися разногласиями в «салоне Насиональ». Откололась группа молодых художников во главе со скульптором Бурделем и художником Дюфресне. Больше половины старых членов комитета «салона Насиональ» ушли в отставку, и за ними последовали молодые. Свое название салон Тюильри получил в связи с местом проведения первой выставки. В последующие годы салон проходил в другом месте, но название осталось прежним. В 1924 году выставка проводилась в Порт Мэло, на западе Парижа. Архитектор театра Елисейских полей, Огюст Перре, спроектировал для этой цели деревянное здание, названное «Пале де Буа» («Деревянный дворец» — прим. пер.). Форма и планировка этого здания были чрезвычайно просты и изящны. На потолке — удлиненные светильники; свет от них проникал через газовую ткань и наполнял залы. Внутренняя часть здания была простой и грубоватой, но одновременно очень пропорциональной, и была разделена на залы разных размеров. — См. Sanchez P. Dictionnaire du Salon des Tuileries, Dijon: Echelle de Jacob, 2007, pp. I–XXVIII.

102

Другие источники говорят о четырех работах (Buisson Ardent, Vol. 1, p. 37), но в настоящее время найдены только три, одна из них — автопортрет 1918 года.

103

В коллекции Щукина была удивительно похожая картина Сезанна, которая находится сейчас в Эрмитаже. — См. French paintings from the USSR, Watteau to Matisse, London: National Gallery, 1988, plate 29.

104

Открытие состоялось 27 июня 1924 года. — См. L’Intransigeant, 27 июня 1924.

105

Архимандрит Софроний. Видеть Бога как Он есть. С. 18.

106

Архимандрит Софроний. Видеть Бога как Он есть. С. 31.

107

Архимандрит Софроний. Письма в Россию. С. 28.

108

Архимандрит Софроний. О молитве. С. 91.

109

Архимандрит Софроний. О молитве. С. 45.

110

Архимандрит Софроний. О молитве. С. 124.

111

В сентябре 1925 года Сергей Сахаров посещает четвертый съезд РСХД (русская молодежная организация) в монастыре Хопово в Сербии. Сразу затем он едет в Грецию, на Афон, где впервые присутствует на всенощном бдении на праздник св. Андрея, 13-го декабря 1925 года. (Афон следует старому стилю юлианского календаря). (Эти подробности были рассказаны автору отцом Софронием в устной беседе).

112

Wisdom, pp. 5–6.

113

Предисловие, R. Edmonds. His Life is Mine, p. 9.

114

Архимандрит Софроний. О молитве. С. 5.

115

Архимандрит Софроний. Видеть Бога как Он есть. С. 145.

116

Архимандрит Софроний. Видеть Бога как Он есть. С. 196.

117

Архимандрит Софроний. Видеть Бога как Он есть. С. 41.

118

Архимандрит Софроний. Письма в Россию. С. 133.

119

Архимандрит Софроний. О молитве. С. 48.

120

Архимандрит Софроний. Письма в Россию. С. 214.

121

Архимандрит Софроний. Письма в Россию. С. 215.

122

Архимандрит Софроний. Письма в Россию. Беседа с семьей. С. 41.

123

Так об этом рассказывал сам отец Софроний.

124

Вера Александровна Орлова (1876–1964), русский художник-график, эмигрировала в Париж после революции, выставлялась в Осеннем салоне и в других местах. Стала монахиней в 1932 году с именем Феодосия.

125

Эти сведения были получены от отца Прокопия, насельника монастыря Святого Иоанна Предтечи 6 марта 2014. На Афоне есть несколько икон, приписываемых отцу Софронию, но, поскольку точных доказательств нет, в данном исследовании этот вопрос не затрагивается.

126

Архимандрит Софроний. О молитве. С. 55.

127

Эти подробности были рассказаны автору отцом Софронием.

128

Charot M. Gontcharova. Paris: La Bibliotheque des Arts, 1972, p. 42.

129

La Bergerie (фр.) — загон. Эта собственность принадлежала семье Коллард.

130

Архимандрит Софроний. Письма в Россию. С. 73–74.

131

Отец Григорий Круг (1908–1969) родился в Санкт-Петербурге. Его отец был шведом, мать русской. После революции семья переехала в Эстонию, где он учился живописи. Он стал православным в девятнадцать лет. В 1931 году переехал в Париж, где изучал иконопись. После выздоровления от тяжелой болезни он стал монахом. Его иконы имеют почти импрессионистические черты, но одновременно остаются в русле традиции. Тем не менее, его стиль уникален и неповторим. Круг сотрудничал с другим известным иконописцем, Леонидом Успенским. — См. Heg. Barsanuphe. Le Père Grégoire Moine icongraphe du Skit du St Esprit 1908–1969, Grassac: Monastère de Korssoun, 1999.

132

Гончарова Н.С. Альбом, (1914?). Лос-Анджелес: Эксперимент. 5 (1999). С. 40.

133

Леонид Успенский (1902–1987) — один из основоположников возрождения традиционной иконописи на Западе. В юности он был атеистом и воевал на стороне Красной армии. Будучи схвачен Белой армией, он чудом избежал расстрела и был зачислен к белым. Так он покинул Россию и прибыл во Францию. В 1929 году он поступил в недавно основанную и недолго просуществовавшую Русскую художественную академию, где познакомился с Г. Кругом. Делая списки с икон, он пришел к вере. Посвятил свою жизнь иконописи, резьбе по дереву и реставрации. Написал несколько книг и статей, наиболее известная из них «Богословие иконы». — (SVS Press, 1992). See P. Doolan, Recovering the Icon: The Life and Work of Leonid Ouspensy, Crestwood: Saint Vladimir’s Seminary Press, 2008.

134

Архимандрит Софроний. Преподобный Силуан Афонский. С. 119.

135

Архимандрит Софроний. Письма в Россию. Беседа с семьей. С. 41.

136

Архимандрит Софроний. Письма в Россию. С. 216.

137

Old Rectory (англ.) — старый дом приходского священника.

138

Tolleshunt Knights (англ.).

139

Архимандрит Софроний. Письма в Россию. С. 82.

140

Архимандрит Софроний. Письма в Россию. C. 85–86.

141

Вырезанный из дерева узор, изображающий ниспадающие складки материи.

142

Под «трудноперевариваемым» отец Софроний подразумевает первичный яркий цвет.

143

Все цитаты, выделенные курсивом, взяты из личных записей автора.

144

Архимандрит Софроний. Письма в Россию. С. 88–89.

145

Хор (архит.) — в церквях романского и готического стиля, а также в позднейших римско-католических — вся восточная часть здания вместе с апсидой, обыкновенно несколько более возвышенная, чем остальное его пространство и отделенная от него или балюстрадой, или высокою сквозной загородкой. — Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона. СПб, 1890–1907.

146

Архимандрит Софроний. Письма в Россию. С. 118–119.

147

Архимандрит Софроний. Письма в Россию. С. 93.

148

Здесь мы вновь можем увидеть отголоски обучения отца Софрония в ВХУТЕМАСе, где вопрос фактуры был очень важным и обсуждаемым.

149

Деисус — классическая православная иконописная композиция с изображением Христа в центре и обращенных к Нему в молитвенных позах Богоматери и св. Иоанна Крестителя по обеим сторонам.

150

Быт 1:26.

151

Отец Софроний имеет в виду экстремальные условия в тюрьме и концлагерях.

152

Архимандрит Софроний. Письма в Россию. С. 132–133.

153

Изначально предполагалось, что церковь будет посвящена Пресвятой Троице, но когда прп. Силуан был причислен к лику святых в 1987 году, церковь еще не была освящена, так что росписи были быстро закончены и церковь посвятили прп. Силуану.

154

Есть и другие храмы с изображением Тайной Вечери на восточной стене, например, в Грузии.

155

Что касается светло-зеленого велюра, используемого для облачений в дни памяти преподобных, это была ткань из нашей швейной мастерской, которую мы использовали сначала для облачения большого аналоя на Пятидесятницу, когда мы написали большую икону Пресвятой Троицы. Когда отец Софроний увидел эту ткань, то ему захотелось сшить из нее облачения.

156

В данном художественном анализе мы оставляем В. Кандинского в стороне, поскольку его влияние было преимущественно идейным и литературным.

157

Архимандрит Софроний. Видеть Бога как Он есть. С. 37.

158

Архимандрит Софроний. Видеть Бога как Он есть. С. 9.

159

Архимандрит Софроний. Видеть Бога как Он есть. С. 181.

160

Архимандрит Софроний. Видеть Бога как Он есть. С. 41.

161

Все цитаты, выделенные курсивом, взяты из личных заметок.

162

Существовали иконописцы, которые работали в русской провинции, но они не были известны в больших городах.

163

Таким исключением был Пимен Софронов (1898–1973), старовер, начавший обучаться иконописи с детства. Вскоре после революции он эмигрировал на Балканы. В 1930-х годах он обосно вался во Франции и стал преподавать в обществе «Икона». Затем он переехал в Италию, а потом в США, где оставил большую часть своего иконописного наследия.

164

Архимандрит Софроний. Письма в Россию. С. 212.

165

Архимандрит Софроний. Письма в Россию. С. 210.

166

Несмотря на то, что он написал несколько икон на Афоне, он никогда не собирался снова заниматься этим «профессионально».

167

Архимандрит Софроний. Письма в Россию. С. 89.

168

Архимандрит Софроний. Письма в Россию. Письмо 43.

169

Архимандрит Софроний. Письма в Россию. С. 132–133.

170

В этом отец Софроний противостоял взглядам «Мира Искусства» и стилю, проповедуемому Дягилевым. По поводу одной из постановок он сказал, что нет ничего зануднее, чем смотреть на умирающего лебедя, который не умирает.

171

Архимандрит Софроний. Письма в Россию. С. 176.

172

Наиболее известны три техники иконной живописи. Описанная здесь русская — одна из них. Две другие употреблялись, главным образом, в Греции: письмо густой краской, нанесенной либо крупными пятнами цвета, либо тесными рядами параллельных штрихов. В обоих случаях плотность краски позволяла писать на стоящей вертикально доске.

173

Архимандрит Софроний. Письма в Россию. С. 187–188.

174

Богословская дисциплина, занимающаяся изучением творений и жизни свв. отцов Церкви.

175

Это напоминает совет, который П. Кончаловский давал своим студентам (см. с. 49).

176

Монастырский храм XII в. с росписями XII и XIV вв.

177

Старец Силуан. Внешность и беседы Старца. С. 24.

178

Здесь имеется в виду история с «Нерукотворным образом»: был послан художник, чтобы сделать портрет Христа, но у него ничего не получилось; тогда Христос взял полотенце, вытер им Свое лицо, и оно отпечаталось на материи.

179

Отец Софроний имеет в виду окончательное, визуальное впечатление от иконы. Технически в иконописи свет исходит изнутри, и это означает, что вначале иконописец берет самый темный цвет, а затем уже сверху вносит в икону свет. Поэтому очень важно начинать с темной основы, чтобы изобразить абсолютный свет.

180

См. Архимандрит Софроний. Письма в Россию. Письмо 19; His Life is Mine, pp. 32–33.

181

Отец Софроний говорит здесь об иконе из иконостаса церкви прп. Силуана.

182

В том же самом иконостасе.

183

Эта икона впоследствии была заменена.

184

Имеется в виду икона, написанная Л. Успенским.

185

Схиархимандрит Софроний (Сахаров). Молитвенное приношение. Заамвонные молитвы. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 2014. С. 70.

186

Например, реалистическая школа живописи получила 88 голосов, импрессионисты — 101, неоимпрессионисты — 112, постимпрессионисты — 21, супрематисты — 4 и футуристы — 8. Однако было назначено по два преподавателя для каждой дисциплины, вне зависимости от результата голосования. Как это видно по количеству голосов, вкусы студентов лежали в сфере реалистического искусства, а футуристическая реформа пришла сверху. Впоследствии студенты впитали эти вкусы. В 1921 году, когда уже большинство студентов полностью следовали авангардистским направлениям, отождествляя их с духом революции, Ленин приехал к ним с визитом и открыто выразил свою неприязнь к абстрактному искусству. Когда ему принесли футуристический рисунок, он повертел его в руках и сделал ироническое замечание, а реалистический рисунок похвалил. — См.: Lodder. Russian Constructivism. p. 110. Также: Хан-Магомедов С.О. ВХУТЕМАС, том 1, с. 41.

187

Для более подробной информации см.:

Khan-Magomedov, Selim O. Rodchenko. The complete work. Edited by Vieri Quilici. London: Thames and Hudson, 1986.

Lodder, Christina. Constructive Strands in Russian Art 1914–1937. London: The Pindar Press, 2005.

188

Интересно заметить, что политические взгляды студентов этого учебного заведения отличались от взглядов правительства. В 1921–1922 гг. большинство студентов Вхутемаса были представителями низшего класса общества. У небольшой группы студентов — коммунистов — не получилось создать политического факультета. Однако в 1921 году это стало возможным при помощи рабочих, зависящих от этого учебного заведения, и солдат Красной армии, являвшихся студентами, которые вернулись с гражданской войны и продолжали носить свою форму. См: Khan-Magomedov. VKHUTEMAS. Vol 1, p. 209.

189

Собрание узаконений и распоряжений Рабочего и Крестьянского правительства. М., 19 декабря 1920 года, N 98, с. 580. См. Хан-Магомедов С.О. Высшие Государственные Художественно-Технические Мастерские. М.: Издательство «Ладья», 1995, книга первая. С. 32.

190

На практике же, в связи с вынужденными обстоятельствами, многие студенты были солдатами Красной армии и посещали занятия, когда получали увольнительные. На фотографиях Вхутемаса можно увидеть несколько студентов в красноармейской форме.

191

Для более глубокого изучения этого сложного вопроса см.: Хан-Магомедов С.О. Высшие Государственные Художественно-технические Мастерские. М.: Издательство Ладья, 1995. А также: Lodder, Christina. Russian Constructivism. New Haven: Yale University Press, 1983.

192

В. Комарденков (1897–1973).

193

Комарденков В. Дни минувшие. М.: Советский художник. С. 53–55.

194

Василий Кандинский. Точка и линия на плоскости. Санкт-Петербург: Издательство «Азбука-классика», 2005. С. 29.

195

Архимандрит Софроний. Видеть Бога как Он есть. С. 9–10.

196

Василий Кандинский. Точка и линия на плоскости. С. 29.

197

Архимандрит Софроний. Видеть Бога как Он есть. С. 11.

198

Василий Кандинский. Точка и линия на плоскости. С. 43.

199

Архимандрит Софроний. Видеть Бога как Он есть. С. 15.

200

Василий Кандинский. Точка и линия на плоскости. С. 54.

201

A. Sophrony. His Life is Mine. Crestwood: St. Vladimir’s Seminary Press, 1977. P. 29.

202

Василий Кандинский. Точка и линия на плоскости. С. 55–56.

Content

Монахиня Гавриила
В поисках совершенства в мире искусства: творческий путь отца Софрония

Предисловие к русскому изданию

Предисловие

Введение

Глава 1. Годы становления в России

Краткий очерк истории русского искусства

Петр Кончаловский

Мастерские И. Машкова и П. Кончаловского

Преподаваемые техника и методы

Василий Кандинский

Глава 2. Путешествия по Европе и жизнь в Париже

Столица искусств

Русский Париж

Участие в салонах

Глава 3. Изменение сердца и жизни

Глава 4. Создание монастыря

Церковь преподобного Силуана

Ткани

Золото

Мозаики

Глава 5. Отец Софроний как иконописец

Икона как портрет

Каталог

1. Евгения Лурье, 1921, рисунок, бумага, тушь

2. Святой пророк Илия, ок. 1930–1940, эскиз, бумага, тушь, 109 x 95 мм

3. Преподобный Ефрем, ок. 1930–1940, рисунок, бумага, карандаш, 89 x 70 мм

4. Святой Иоанн Креститель, ок. середины 1960-х, рисунок, бумага, карандаш, 230 x 155 мм

5. Святой пророк Захария, ок. 1960-х, рисунок, бумага, карандаш, перо, 252 x 202 мм

6. Неизвестный святой, ок. середины 1960, рисунок, картон, карандаш, 214 x 151 мм

7. Святой Наум (или Климент), ок. середины 1960-х, рисунок, бумага, карандаш, перо, 296 x 209 мм

8. Святая царица Елена, ок. 1960-х, рисунок, бумага, карандаш, 251 x 202 мм

9. Лев, символ святого евангелиста Марка, 1974, рисунок, бумага, перо, 202 м 229 мм

10. Орел, символ святого евангелиста Иоанна, ок. 1974, рисунок, бумага, карандаш, 380 x 563 мм

11. Голова Серафима, ок. 1974, набросок, бумага, карандаш, 592 x 487 мм

12. Два лика святого апостола Павла, ок. середины 1970-х, рисунок, бумага, карандаш, фломастер, 271 x 212 мм

13. Святой апостол Андрей, конец 1970-х, рисунок, калька, карандаш, 500 x 335 мм

14. Святой апостол Варфоломей, эскиз для Тайной Вечери, конец 1970-х, рисунок, калька, карандаш, 372 × 280 мм

15. Святой апостол Иаков Зеведеев, конец 1970-х, рисунок, бумага, карандаш, 337 x 285 мм

16. Святой апостол Филипп, конец 1970-х, рисунок, бумага, карандаш 420 м 363 мм

17. Святой апостол Фаддей, эскиз для Тайной Вечери, конец 1970-х, рисунок, калька, карандаш, 335 × 280 мм

18. Святой апостол Симон, эскиз для Тайной Вечери, конец 1970-х, рисунок, бумага, карандаш, перо, 296 × 210 мм

19. Лик ангела у пустого гроба, ок. 1980, рисунок, бумага, карандаш, 509 × 377 мм

20. Христос, Воскресение, ок. 1980, рисунок, калька, карандаш, 445 × 385 мм

21. Святой апостол Варфоломей, ок. 1983, рисунок, бумага, карандаш, 372 × 280 мм

22. Святой апостол Андрей, 1983, рисунок, калька, карандаш, 475 × 379 мм

23. Голова Христа, Распятие, 1985, рисунок, калька, карандаш, 430 × 330 мм

24. Богородица у Креста, ок. 1985, рисунок, калька, карандаш, 487 × 381 мм

25. Святой апостол Павел, ок. 1985, рисунок, калька, карандаш, 380 × 260 мм

26. Преподобный Силуан, ок. 1984, рисунок, калька, карандаш, 545 × 370 мм

27. Христос, Вход Господень в Иерусалим, ок. 1985, рисунок, калька, карандаш, 330 × 330 мм

28. Святой Паисий Великий, ок. 1985, рисунок, калька, карандаш, 510 × 379 мм

Приложение 1. Художественные школы после революции

Государственные свободные художественные мастерские, Свомас

Институт художественной к ультуры, ИНХУК

Приложение 2. Термин «фактура»

Высшие Государственные Художественно-Технические Мастерские, Вхутемас

Приложение 3. Сочинения В. Кандинского и отца Софрония

Библиография

Благодарность

Сноски