Елена Шолохова

Девять жизней

Фантастико-приключенческие повести

Охраняется законом об авторском праве. Все права защищены. Полная или частичная перепечатка издания, включая размещение в сети Интернет, возможна только с письменного разрешения правообладателя.

© Шолохова Е., 2016

© Издательство «Аквилегия-М», 2016

Часы

Пролог

Нью-Йорк, 1932 год

Ральф Беринджер, ещё недавно младший клерк страховой фирмы «Добсон и сыновья», а ныне один из полутора миллионов нью-йоркских безработных, коротал время в тесной комнатушке на Алджери-роуд. Мистер Фишем, домовладелец, драл за эту чёртову конуру по шесть долларов в неделю. А прознав, что жилец лишился работы, старый червь вздумал требовать оплату за месяц вперёд. Нет, ну каков?

Оскорбившись, Ральф послал домовладельца к такой-то матери, сдобрив напутствие красноречивым жестом. Собственно, привычки ругаться за бывшим клерком не водилось, наоборот, большинство знакомцев отозвались бы о нём как о благожелательном и в высшей степени учтивом молодом человеке, разве что чуточку взбалмошном. Но Фишем докучал ему уже третий день подряд, вылавливая то на лестнице, то у парадного входа. Сегодня же – просто верх бесцеремонности – явился прямо в комнату. Ральф и без того пребывал не в лучшем расположении духа – а кто бы не обеспокоился, потеряй он работу в то время, когда новой не сыщешь? Вот и не сдержался.

Бранное словцо возымело действие – старик сию минуту убрался. Можно бы, конечно, и заплатить. Было чем. По крайней мере, пока. Всё равно, похоже, не отвяжется.

Уняв раздражение, Ральф вышел в коридор, чтобы вернуть зануду Фишема, но затем произошло нечто весьма занимательное, что заставило молодого человека тотчас забыть о надоедливом старике и изменить планы на вечер.

Откровенно говоря, как таковых планов и не было, ни на этот вечер, ни на все ближайшие… пока не приключилась эта прелюбопытная встреча, после которой Ральф Беринджер вознамерился посетить «Голубое Око». Недурной ресторанчик на Бовери-стрит в Маленькой Италии. Из-под полы там подавали стóящий виски и, если пожелаете, божественную «Мальвазию»[1], вместо того дрянного пойла, что нередко норовили подсунуть проходимцы, выдающие себя за честных бутлегеров[2]. Разумеется, подобная привилегия распространялась лишь на «своих», коим, к счастью, теперь являлся и Ральф Беринджер.

Красавчик Ральфи – так его здесь звали – взял в привычку наведываться по средам и пятницам. В эти дни публику развлекала сладкоголосая и обворожительная Соня Сантиллини. Поговаривали, репертуар ей отбирал сам хозяин «Голубого Ока», мистер Тонео, с оглядкой на гарлемский «Cotton Club», где блистала Билли Холидэй[3]. Голос Сони и вправду был восхитителен, но Ральфа пленили иные её достоинства. Увы, не его одного. Однако итальянская певичка лишь на сцене изображала горячую штучку – тех обожателей, что подкарауливали её за кулисами и предлагали золотые горы за капельку ласки, ждало разочарование. Соне как будто не нужны были ни поклонники, ни их пламенные речи, ни подарки, пусть бы даже и колье от Гэрри Уинстона[4]. Завсегдатаи, кивая в сторону Ральфа, усмехались – мол, ещё один туда же. Но бармен Джон Капо, а это он ввёл Беринджера в здешний мир, уверял:

– Помяните моё слово, красавчик Ральфи своего добьётся. И наша неприступная Соня никуда от него не денется. Уж я-то знаю.

Впрочем, на этот раз молодой Беринджер собирался в «Голубое Око» с другой целью.

Три дня назад старина Капо, крепко подпив, проболтался, что подпольная торговля алкоголем – не единственный грешок мистера Тонео. За сценой, помимо двери в гримёрную Сони, была ещё одна, сокрытая от посторонних глаз тяжёлой гобеленовой портьерой. Вела она во второй зал. Там играли в карты – покер, фаро[5], блек-джек. «То-то там вечно крутятся головорезы Тонео», – вспомнилось Ральфу.

Джон Капо пил редко – был слишком разборчив и в выпивке, и в компании. А может, ещё и следовал примеру от противного – родной отец скончался в припадке белой горячки. Да и будучи барменом, Джон насмотрелся всякого. Зато если уж начинал пить, то не останавливался, пока сон не сморит. А чтоб такого детину да сморило, парой бутылок скотча – предел возможностей худощавого, если не сказать субтильного, Беринджера – не отделаться. Потому Ральф старался не попадаться на глаза приятелю в его «хмельные» дни. По крайней мере, до того момента, когда крах, косивший, как чумная пандемия, контору за конторой, не настиг и довольно прочно сколоченную фирму Добсонов. Внезапно оказавшись не у дел, разжалованный клерк сыскал утешение в выпивке. Неделю утешался в одиночку. А под конец загула компанию ему составил Джон Капо. Наутро, после – дай бог памяти – четырёх ли, пяти бутылок Canadian Club[6], Ральф еле оклемался. Но зато узнал от Джона весьма любопытные вещи. У Капо вообще наблюдалась такая слабость – будучи подшофе, делиться секретами, иногда опасными. Тонео, узнай он о том, отнюдь бы не возрадовался. Но недаром Джон был очень разборчив в компании.

На этот раз приятель Ральфа не только поведал о маленьких шалостях босса, но и намекнул, какие люди туда порой захаживали:

– Хе-хе, братишка, наши достопочтенные отцы города днём законы пишут, а вечерком-то тоже не прочь побаловаться картишками.

Игроков Капо делил на два вида. Первые – играли для удовольствия. Ставили по мелочи (по здешним меркам) – на кон не больше десятки. Вторые – жили игрой. Такие, бывало, спускали сотни, даже тысячи, но изредка случалось, в один вечер становились баснословно богаты.

– Один поляк, – рассказывал Джон, – несколько игр кряду срывал банк. Тонео уже распорядился «проводить» его. Боюсь даже представить, сколько он унёс. И, что самое чуднóе, никто не знает, откуда он взялся. Хочешь – верь, хочешь – не верь, но этот чёртов пшек возник будто ниоткуда и точно так же исчез. Парни божились, что мимо них никто чужой не проходил. Ни туда, ни обратно.

– Может, спутали?

– Не-е, он, говорят, приметный был – сам невысокий, а физиономия оспой поедена. Ну а главное, шрам у него необычный над бровью – словно кожу в узелок стянули. Точно знаю – не было его. А у меня глаз цепкий. Такой портрет я бы не проглядел.

– А как вообще узнали, что поляк?

– Да по говору. Пшикал всё и слово одно раз за разом повторял – «поновне» какое-то. Сказали, польское. Вроде нашего «повтори» или «ещё раз». Вот босс теперь рвёт и мечет. Ищет того поляка. Два грэнда[7] за него даёт. Только как его найдёшь? Я вот подумал – может, это и не человек был вовсе? Как думаешь, Ральфи? Не бывает ведь такого, чтоб живые люди появлялись и исчезали, как призраки.

В таинственного поляка Беринджеру не очень-то верилось. С другой стороны, с чего бы Джону врать?

Разговор этот почти забылся. Несколько дней уж прошло. А тут эта нечаянная встреча…

Ральф выудил из портмоне несколько купюр и вышел вслед за Фишемом. Домовладелец уже успел спуститься на этаж ниже, где, очевидно, столкнулся с другим жильцом, из новых.

Старик негодовал:

– Я найду управу на этого бездельника. Сейчас же вызову полицию!

Некий господин ответил домовладельцу, слегка пришепетывая и коверкая слова:

– Не на-а-адо полисия. Хороший молодой человек. Немножко бедный. Я заплачу.

– О! Премного благодарен.

Шелестнули бумажки, негромко хлопнула дверь, и старик зашаркал вниз.

Когда наконец шаги его стихли, Ральф осторожно спустился. От неясного предчувствия трепетало всё нутро, хотя здравый смысл подсказывал: не может незнакомец оказаться тем поляком, что «обул» Тонео. Так не бывает.

Во-первых, нет уверенности, что он вообще поляк. Иностранец – да. Но мало ли их в Нью-Йорке.

Во-вторых, ну не пожелал этот господин встречаться с копами. А кто этого желает? Может, у него свои проблемы с законом, никак не связанные с «Голубым Оком». Потому и откупился от домовладельца.

«Разумеется, это не он, но на всякий случай, – подумал Ральф, – всё-таки зайду. А вдруг?» И повод был – поблагодарить за участливость.

Вежливо постучал. Прислушался – ни шагов, ни шороха. Внезапно дверь отворилась. «Эге, брат. Никак подкрался? Потихоньку проверил, кто пришёл, чтобы затаиться в случае чего. Кого ж ты так боишься?» Вопрос отпал, стоило Ральфу взглянуть на осторожного соседа. Лицо рябое и шрам над бровью, в точности как Джон Капо описал!

«Да это же тот самый поляк, которого разыскивают люди Тонео», – Ральф взволновался не на шутку. Всё-таки нервы ни к чёрту!

– Я…я…

– Я знаю вас, – улыбнулся чужестранец, указав наверх.

– Да-да, я живу над вами, – подтвердил Ральф. – Зашёл поблагодарить. Вы заплатили за меня. Я верну всё до последнего цента.

– Пустяки, – отмахнулся тот. – Забудьте.

Денег у Ральфа поляк не взял. Конечно, что ему какие-то двадцать баксов, когда сорвал такой куш.

Беринджеру не терпелось всё рассказать Джону Капо. Но раньше семи соваться в «Голубое Око» не имело смысла, а время близилось лишь к полудню. Надо было чем-то себя занять. Взялся за газету, но, едва глянув, отбросил. Надоело. Пресса печатала одно и то же – безработные бастовали, банки один за другим лопались, оставляя с носом толпы вкладчиков, компании закрывались, даже непоколебимый Паккард[8] терпел убытки. Мир, казалось, летел в тартарары.

За стенкой, в пику приунывшему Ральфу, бодро и даже ликующе запел саксофон Бенни Гудмэна[9]. Отличная пилюля от грусти этот джаз. Мысли сразу перетекли в другое, более приятное русло – вспомнилась черноглазая итальяночка. Между ним и Соней определённо что-то было, какое-то неуловимое взаимное влечение, хоть та и виду не подавала. Но Ральфа этими штучками не проведёшь, он такие моменты всегда безошибочно угадывал. Впрочем, Ральф и сам не торопился. Что бы он ей дал сейчас? Не в эту же конуру вести такую красотку.

В прежние времена, до приезда в Нью-Йорк, за Ральфом водилась слава неугомонного ловеласа. Жил он тогда в Дипвилле, тихом городке на западе Монтаны, откуда родом был и Джон Капо.

Юный Беринджер заморочил голову не одной местной барышне, пока не отправился колесить по стране в поисках земного рая. Здесь прижился не случайно – вокруг Большого Яблока[10] ходили всевозможные легенды. И неважно, где правда, а где выдумки, – этот город сулил надежды. Даже сейчас, когда жизнь трещала по швам, Нью-Йорк и не думал впадать в уныние.

Обдумав возможные перспективы, воспрянул и Ральф. Надо только свидеться поскорее с другом-барменом. Джон Капо ещё год назад предлагал свести Беринджера с людьми Тонео. «Пусть бы и мелкой сошкой, – убеждал его старый приятель. – Все с этого начинали. Сам Аль Капоне на первых порах был вышибалой в затрапезном бруклинском клубе. А теперь? Из тебя вышибалы, конечно, не выйдет. Зато у тебя мозги варят, а это поважнее будет. И ты бы сразу понял, что такое настоящая жизнь, а не эти твои жалкие семнадцать гринбэков[11] в неделю».

Ральф отнекивался – всё-таки родители добросовестно воспитывали в нём законопослушного гражданина. Однако страсть к Соне пошатнула убеждения. А теперь ещё и этот кризис…

Решено, сегодня же он порвёт с прежней «правильной и скучной» жизнью. Закон? А к чертям закон! Кого он волнует, когда приходится выбирать между меню в ресторане и многотысячной очередью за бесплатным муниципальным супом? Мозги важнее, значит? Ну и отлично! А загадочный рябой господин станет его вступительным взносом.

Джон устроит ему встречу если не с самим хозяином, так с кем-нибудь из его приближённых. Ральф скажет, что желал бы работать на Тонео, а в качестве подтверждения своей полезности приведёт их прямо к поляку.

Только вот что, интересно, будет с этим несчастным? Вспомнились слова Джона Капо о тех парнях, мимо которых умудрился проскользнуть неуловимый поляк: «Бедолаги теперь рыб кормят на дне Гудзона».

Конечно же его убьют – Ральф даже не сомневался. А перед тем наверняка пытать будут.

По рассказам Джона он имел кое-какое представление о том, как вершились подобные дела. В воображении тотчас возникла картина зверских истязаний, на которые так горазды громилы Тонео. А потом… бабах – и нет поляка.

Ральф содрогнулся. Достал карманный хронометр – стрелка подползала к шести. Можно было выходить. Оставшийся час уйдёт на неспешную прогулку от Алджери-роуд до Бовери-стрит.

Только вот вся решимость сошла на нет. Терзали сомнения: «Я стану соучастником убийства, пусть не по закону, но по сути. Смогу ли я с этим жить? Две тысячи долларов… Это умопомрачительные деньги. С ними будет всё: рестораны, лучшие отели, заветный Ford V8 и, конечно, Соня. А на другой чаше – чья-то жизнь, пущенная с моей подачи в расход. Скоро ли такое забывается и забывается ли вообще?»

«Голубое Око» показалось непривычно пустым. В зале сидели лишь несколько респектабельных пар, ужинали. Привычной публики – щегольски одетых молодых людей и их развесёлых подружек – почему-то не было.

– Что-то посетителей у вас сегодня маловато, – заметил Ральф.

Джон Капо кивнул:

– Да-а, все наши прочёсывают местность в пяти кварталах отсюда. Представляешь, видели того самого поляка где-то на Алджери-роуд! Но там чёртова туча меблирашек[12]. Вот босс и отправил всех – так чтоб ни одна мышь не проскочила. Боится, что проклятый пшек опять сбежит.

Ральф обмер. Только он решил, что пусть сосед живёт себе и здравствует, как вот вам – видели, ищут. И найдут, вне всякого сомнения. Если уже не нашли.

Наскоро распрощавшись с Джоном, Ральф устремился домой. До Фишема парни Тонео пока не добрались, и он поймал себя на мысли, что испытал облегчение.

«Впрочем, это всего лишь вопрос времени. Чёрт, да какое мне дело до этого поляка!» – досадовал он, оттого что непривычное, неуютное чувство не давало ему покоя.

Минуту спустя Беринджер колотил в дверь соседа.

– Сэр, вам нужно срочно отсюда убираться. Вот-вот за вами придут люди Тонео.

Без лишних слов поляк накинул плащ, подхватил шляпу и весьма объёмный саквояж. Но двумя пролётами ниже кто-то уже расспрашивал Фишема о рябом иностранце с приметным шрамом над бровью.

– Холера[13]! Опоздали, – прошептал поляк.

Ральф потянул его за собой наверх:

– Бегом ко мне.

В тесной комнатушке спрятаться было решительно негде. Разве что в ванной. Особенно если она наполнена пеной.

Минут через пятнадцать в дверь постучали. Раз, другой, третий. Только тогда Ральф отворил, впуская двух молодых людей. Был он абсолютно наг, если не считать полотенца, которое едва держалось на бёдрах. На влажных чёрных волосах белели островки мыльной пены.

Ральф заговорил невозмутимо и даже холодно, хотя парни были ему знакомы:

– Чем обязан?

– Ого! Красавчик Ральфи! Ты тут как?

– Вообще-то, я здесь живу.

– Давно? А то мы одного человека разыскиваем. Кстати, твой сосед снизу. Знаешь его?

– Кроме Фишема, домовладельца, я никого тут не знаю.

– Ну мы всё равно должны осмотреть твою берлогу. Извини, дружище, но таков приказ босса.

– Да валяйте. – Он распахнул дверь пошире, впуская парней.

Они пробежались взглядом по комнате, где, помимо узкой койки, письменного стола и двух стульев, больше ничего не имелось. Сунулись в закуток, служивший кухней. Там тоже заинтересоваться было нечем.

Напоследок Ральф открыл дверь в ванную:

– Ещё здесь поискать не забудьте. Я как раз мылся…

Парни мельком взглянули, ещё раз извинились и покинули комнату.

Заперев за ними дверь, Ральф присел на край ванны, опустил руку в густую пену.

– Эй, ты там не утонул? Не околел ещё? Выныривай давай. Ушли они.

К рассвету следующего дня Беринджер и его сосед, как выяснилось, звали его Анджей, подъезжали к Скрантону. Старенький «Форд», взятый напрокат, едва не сдох по пути. Ральф даже обеспокоился о том, как будет возвращаться назад.

На станции Скрантона оказалось людно, что было на руку – проще затеряться. Отсюда беглец собирался поездом на Запад.

– Поедем со мной, – предложил поляк.

– Не могу.

Ральф коротко махнул на прощанье, развернулся и побрёл к автомобилю, из предосторожности оставленному в полумиле от станции.

– Постой!

Анджей догнал Ральфа.

– Ты спас мне жизнь. Я мог бы отблагодарить тебя деньгами. Но я хочу подарить тебе гораздо более ценную вещь. Вот, возьми.

И поляк протянул Ральфу старые карманные часы. Тяжёлые, из серебра, потемневшего от времени. Вот только отчего-то стрелка у них была всего одна, минутная…

Глава 1

Санкт-Петербург, 1998 год

Галина Фёдоровна разбудила Ромку ни свет ни заря. Ей на работу, а ему… тоже нечего валяться. И неважно, что ещё целая неделя каникул осталась – пусть привыкает рано вставать, скоро ведь в школу. И вообще не мешало бы делом заняться, а не сидеть в шестнадцать лет на материной шее. Работать его, естественно, никто не гонит – пусть доучится сначала. Но уж по дому помочь можно. А то ему лень с дивана подняться, а она – покорми, обстирай, прибери. И всё это между сменами, потому что, где носит ветер странствий Ромкиного отца – неизвестно. Вот и приходится за гроши вкалывать на полторы ставки. А ведь не девочка уже. Пенсия не за горами. Давление скачет, артрит замучил, одышка…

В аптеку зайдёшь больным, выйдешь – нищим. Квартплата постоянно поднимается. Теперь ещё и эта беда обрушилась, под новомодным и малопонятным словом «дефолт»[14], когда цены внезапно выросли в четыре-пять-шесть раз. На всё! На ценники и взглянуть страшно – инфаркт при слабом сердце можно заработать. И как такого лба прокормить? Как вообще жить? Хорошо ещё, есть пока старые запасы муки, круп, макарон, консервов – бережливость и запасливость по отношению к еде матери привила бабушка, которой в войну довелось пережить блокаду. Но что потом, когда всё закончится?

Ромка выслушивал подобные речи каждое утро. Всегда отмалчивался – не потому, что не пронимало или привык, а потому что не знал, что ответить. Перед матерью было совестно. Хотя кое-где она кривила душой – обстирывал себя Ромка сам и комнату свою держал в порядке. Вот готовить – да, этого он не умеет. Даже яичницу умудряется запороть, да так что после его поварских экспериментов во всей квартире дышать от чада нечем. Но ведь старается…

На мать Ромка не сердился. Та хоть и пилит его с утра до вечера, но любит безоглядно, он точно знает. Это она дома, наедине с ним, такая раздражённая и вечно претензии высказывает, а стоит кому-то на Ромку косо взглянуть или, не дай бог, дурное слово сказать в его адрес, так… берегись тот, кто осмелился. Натуральная львица, защищающая своего детёныша. И ей неважно, кто и почему «обидел» Ромку, прохожий, учитель или соседский пацан, у неё правда одна: «Это мой сын, и трогать его не моги».

Возможно, тому виной вечный страх за Ромку. Он ребёнок поздний, долгожданный, но… с врождённым недугом. Гидроцефалия[15] – диагноз очень серьёзный. Когда-то в голове у Ромки даже трубка была для отвода избыточной жидкости – ещё младенчиком он перенёс шунтирование[16]. Операция калечащая и вообще опасная, но, слава богу, всё прошло успешно. Повезло, насколько может повезти в такой ситуации. Потому что список «нельзя» длиннющий: не простывать, не температурить, не нервничать, не падать, не ударяться головой. И как все эти «не» обеспечить? Но главное, что Ромка выжил. Правда, явно отставал от других малышей, и неврологи как клеймо лепили – грубая задержка психофизического развития. Проще говоря, слабоумный калека. Ни ходить-де не сможет, ни себя обслуживать. А Ромка, вопреки прогнозам, лет с трёх как пошёл вес и силу набирать! Галина Фёдоровна и сама не заметила, как он уже и ходил, и бегал, и прыгал. Только вот пальчики неловкие были. И долго не хотел разговаривать. К каким только светилам и целителям мать его не таскала. Ромка упрямо молчал лет до пяти, а потом неожиданно заговорил. Поначалу невнятно, глотая звуки – одна она его и понимала.

Пошёл новый этап – психологи и логопеды, развивающие игры и упражнения. Одно название – игры! Играть в такие «игры» Ромке было совсем неинтересно. Но он слушался и старался делать то, что от него требовали, – иначе мать сердилась.

Затем – школа. Медлительному Ромке поначалу очень тяжело давалась учёба. Да и потом он из четверти в четверть, из года в год еле вытягивал на тройки. Только уроки музыки ему и нравились. Пел он замечательно – тут уж что есть, то есть. Причём любые песни: и детские, и военно-патриотические, и популярные, и шансон. Голос у Ромки от природы был сильный, тембр приятный, диапазон широкий и, главное, потрясающий слух. Учительница пения, да и ребята, прямо заслушивались, даже хлопали. На всех школьных концертах он солировал. Порой приглашали его и в места попрестижнее, но мать не разрешала. Поэтому в школе Ромке нравилось – петь для других, когда тебе ещё и аплодируют, оказалось гораздо приятнее, чем просто самому себе. И всё бы хорошо, да с остальными уроками – прямо беда. А потом и уроки музыки закончились. Зато пошли невозможно трудные химия и физика. А с математикой у него всегда не ладилось. Дошло до того, что предложили перевестись в коррекционную школу. Ромка слышал, стоя под дверью в коридоре, как мать ругалась в кабинете директора: «Мой сын не умственно отсталый! Да, он не схватывает всё на лету и с трудом запоминает, но почему-то я без всякого педагогического образования научила его и буквам, и цифрам, и стихам. А ваши так называемые педагоги ручки сложили. Или у вас тут что, школа только для гениев?»

Ромку больше не трогали. Мама умела быть убедительной – как-никак начальник в прошлом. Тройки ему ставили «за усердие». И, в принципе, относились благожелательно, рассуждая, что пусть и не так уж успевает, но ведь старается. И дисциплину никогда не нарушает, и помочь всегда готов, только попроси. Единственный, кто ни в какую не желал идти на уступки, – это новый физрук. Когда Ромке в двенадцать лет сделали ещё одну операцию, современную, эндоскопическую, и извлекли трубку, его диагноз стал не таким уж пугающим и опасным. Настолько, что через год даже освобождение от физкультуры сняли. Прежний физрук, Пётр Сергеевич, пожилой и непридирчивый, жалел Ромку и ставил четвёрки, закрывая глаза на то, что тот толком ни одно упражнение не мог выполнить и бегал медленнее всех. Зато единственный из класса без всякого напоминания оставался после урока, чтобы убрать мячи и скакалки, сложить маты, снять сетку. Но с середины прошлого года Пётр Сергеевич ушёл на пенсию. А новому физруку, только что закончившему физкультурный техникум и по забавному совпадению или, скорее, по насмешке судьбы носившему похожее имя-отчество, только наоборот – Сергей Петрович, доброта и отзывчивость неуклюжего мальчика были до лампочки. Оставалось только горестно вздыхать, вспоминая Петра Сергеевича. Для его антипода (не только по имени, но и по сути) важнее всего были нормативы, а в них Ромка ну никак не укладывался. Даже близко. Ещё повезло, что оценки по физкультуре Сергей Петрович выставил только за последнюю четверть, так что годовую не запорол. А вот что будет в этом году – неизвестно. Галина Фёдоровна уже заранее переживала, потому что «этот новый», как она его раздражённо называла, к её просьбам, призывам и требованиям «не цепляться к мальчику» оставался глух и твердил одно: «У меня ко всем ученикам отношение одинаковое. Никого выделять и ставить липовые оценки не собираюсь. Есть программа, есть нормативы, придуманные не мной. На сколько он выполняет, то и получает». Кроме того, после маминого разговора стало ещё хуже – физрук теперь не просто равнодушно ставил Ромке двойки, но и всячески его поддевал, частенько поругивал или отпускал ядовитые замечания.

Так что Ромка тоже с грустью вздыхал, представляя, как непримиримый Сергей Петрович будет гонять их по стадиону на дистанцию три тысячи метров. Как Ромка, единственный из класса, мало того, что будет бежать в хвосте, так вдобавок выдохнется ещё на первой тысяче. Как придётся прыгать в длину и в высоту, перемахивать через козла и подтягиваться на брусьях. Какое презрительно-недовольное лицо состроит новый физрук, глядя на скромные Ромкины потуги. Но всё же ему не хотелось, чтобы мать так уж себя изводила, поэтому пытался утешить её как мог:

– Не переживай, мам! Костя мне помочь обещал. Позаниматься со мной немного…

Костя Лавров – Ромкин самый близкий друг. Вернее, единственный. Ромка для Кости тоже друг, но один из многих, по крайней мере, из нескольких. К Косте народ тянется. Он самый сильный, весёлый, красивый. Катается на собственном мопеде и здорово играет на гитаре. А ещё всегда просит, чтоб Ромка ему подпевал.

Костю ребята любили, уважали, к нему прислушивались. Без него – никуда. Ни в поход, ни в кино всем классом, ни день рождения чей-нибудь отпраздновать. Авторитет. На соревнованиях, опять же, за честь школы выступает. Даже суровый Сергей Петрович к нему явно благосклонен.

К Ромке одноклассники относились хоть и без восторга, но вполне дружелюбно, во всяком случае, большинство. А если и подшучивали порой над его нерасторопностью, то беззлобно. Да и неинтересно было бы над ним смеяться: насмешек он не понимал совершенно и даже на едкие шпильки некоторых, а конкретно – Стаса Щеглова, искренне улыбался, обескураживая обидчика.

В общем, если закрыть глаза на физкультуру и ещё кое-какие мелочи, жилось Ромке вполне сносно. Даже хорошо, потому что когда человеку мало надо для счастья – он и счастлив. Ведь маленькие радости найдутся почти всегда.

Вот только мать порой было очень жалко. Особенно вечерами, когда она приходила со смены настолько измотанная, что минут пять сидела неподвижно в прихожей, не в силах даже разуться.

Работала мать в супермаркете продавцом – это, считай, весь день на ногах. Да и покупатели всякие попадаются: и нервные, и капризные, и нечистые на руку. А прежде, Ромка знал, она руководила подразделением на крупном предприятии, была уважаемым человеком в своих кругах. Но с рождением сына успешная карьера оборвалась. Кому нужен начальник отдела, который всё время отсутствует, пусть даже по самой уважительной причине? А маленькому Ромке требовались дорогущие лекарства, массажи, занятия в бассейне. Опять же, регулярные походы по всяким специалистам обходились в копеечку. В конце концов пришлось поменять квартиру, шикарную трёхкомнатную сталинку, на тесную двушку с доплатой. А ещё раньше – распродать драгоценности, которые, как и квартира, остались от Ромкиной бабушки, Софьи Павловны.

Ромка бабушку не застал – та умерла задолго до его рождения, – но наслышан был о ней премного. Легендарная личность! Родилась не где-нибудь, а в самой Италии! Если точнее – на острове Гарда, откуда в конце двадцатых перебралась в Штаты. Во времена Великой депрессии бабушка, а тогда ей было всего девятнадцать, пела в настоящем гангстерском клубе! Мать с гордостью называла какие-то имена тех, с кем бабушка водила знакомство, но Ромка не запомнил. Зато выучил имя Ральфа Беринджера – так звучно и необыкновенно звали его родного деда. Но Галина Фёдоровна отзывалась о нём неприязненно: «Подонок – разбил маме сердце. После пяти лет, что они прожили вместе как муж и жена, он завёл интрижку с какой-то вертихвосткой. Однажды мама их застала и сразу же ушла от него, так и не сказав, что беременна. А этот негодяй даже ни разу не попытался её найти».

Впрочем, жизнь Софьи Павловны, тогда ещё Сони Сантиллини, вскоре устроилась наилучшим образом. Нью-йоркская судоходная фирма «Уорд Лайн» взяла её певицей на круизный лайнер «Ориентэ» – роскошный плавучий палас-отель, который курсировал между Нью-Йорком и Гаваной. Там, в Гаване, перед самой войной она познакомилась с советским дипломатом Фёдором Нечаевым, своим будущим мужем, который и привёз жену в Россию.

Ромка мог бесконечно слушать мамины рассказы о бабушке, мыслями улетая в ту далёкую эпоху. Правда, этого загадочного Ральфа Беринджера ему тоже было жаль, хоть мама его и ругала. Дед же. Родной!

Глава 2

Мать принесла с рынка букет белых лилий, чтобы Ромка вручил их классному руководителю. Уже который год он – единственный во всём классе, кто дарит на первое сентября учительнице цветы. Ребята тихонько посмеивались, мол, только он да первоклашки тащат в школу букеты, а Ромке нравилось делать Ирине Николаевне, их классной, приятное. А ей и правда приятно – Ромка это видел. Вот только Щеглов фыркал, что это он так «подмазывается», чтобы потом на истории, которую она у них вела, сильно не гоняла. Ромка попросту не обращал внимания: он же знал, что это неправда, а Щеглов этого не знает – так какой смысл на него обижаться?

Ромка открыл шкаф. Костюм, тёмно-серый, по фигуре, ещё накануне был отглажен так, что о стрелочки на брюках порезаться можно. И теперь висел на плечиках – ждал своего часа, вместе с отутюженной белоснежной рубашкой. А в прихожей стояли начищенные до блеска туфли.

Всё-таки как бы трудно ни давалась Ромке учёба, а Первое сентября было для него настоящим праздником, и готовился он к нему тщательно и с трепетом.

Вот и сейчас настенные часы едва перевалили за девять, а он уже весь при параде крутился у зеркала.

– Я пошёл! – крикнул он в сторону кухни, где гремела кастрюлями мама, – так уж у них было заведено: после линейки она ждала сына за накрытым столом и они вместе отмечали «новый год» газировочкой и всякими вкусностями. Даже страшное слово «дефолт» не могло нарушить эту традицию.

– Рано ведь ещё, – выглянула мама. Оглядела Ромку с ног до головы и осталась довольна.

– Ничего. Зато не спеша дойду и с ребятами успею до начала линейки поболтать.

Он чмокнул маму в щёку и торжественно, с букетом наперевес отправился в школу.

Ирина Николаевна, как всегда, с улыбкой приняла Ромкин букет и даже ласково потрепала ученика по плечу. Щеглов фыркнул, но на этот раз оставил свои язвительные реплики при себе. Да его и слушать бы никто не стал: ребята с упоением рассказывали, где и как отдыхали летом. Кто ездил с родителями на море, кто в спортивный лагерь, а Костик со старшим братом и его друзьями, уже студентами, провёл целый месяц в лесу, на Байкале. Жили в палатках, еду готовили сами, на костре, ловили рыбу, даже поохотиться на вальдшнепов удалось. Всем хотелось послушать поподробнее о Костиных приключениях, но тут его отозвали ребята из одиннадцатого, Денис и Егор. Ромка знал, они вместе ходят в секцию по рукопашному бою. А может, у них есть и ещё какие-то общие дела. Костя не очень распространялся о той стороне своей жизни, к которой Ромка не имел отношения. В любом случае, не успел год начаться, а Костя уже нарасхват.

– А ты, Ромка, куда-нибудь ездил? – спросила Катя Иванова, рыженькая и смешливая.

– Да, – честно ответил Ромка. – В деревню. Там у соседки, тёти Наташи, дом, и она нас с мамой пригласила погостить.

– Да-а, Нечаев, ты как всегда в своём репертуаре.

Ребята засмеялись, но Ромка не обиделся, улыбнулся вместе с ними. Ведь раз смеются, значит, весело, и не беда, что он не понимает почему.

– И что ты там в деревне делал? Хвосты коровам крутил? – усмехнулся Щеглов.

– Почему хвосты крутил? – заморгал Ромка. Щеглов приготовился выдать очередную остроту, но тут из динамиков полилась извечная первосентябрьская песнь «Школьные годы чудесные», и все, от мала до велика, сразу засуетились, точно школьный двор охватило броуновское движение. Однако и пары минут не прошло, как воцарился порядок и ученики выстроились по периметру двора, где пёстрыми флажками было помечено, куда какому классу становиться.

Музыка стихла, и на школьное крыльцо, служившее нынче сценой, вышел директор.

– Дорогие ребята, коллеги, родители, поздравляю всех с началом учебного года! – начал он приветственную речь.

Торжественность первых минут вскоре рассеялась, и ребята снова завозились, зашушукались. Только первоклашки стояли ровно и смирно, наполовину скрытые большими пёстрыми букетами, да Ромка, который заворожённо слушал директора, а потом и завуча, и всех прочих, которые выступали на линейке, поздравляли, благодарили, напутствовали. А затем из динамиков вновь рванула бодрая музыка, на этот раз ремикс «Нашей школьной страны», и на площадку в центре линейки высыпали девочки в белых футболках, жёлтых юбочках и гетрах. У каждой в руках были жёлтые и белые шары. Девочки танцевали хип-хоп так слаженно и зажигательно, что Ромку охватил восторг. А с последними аккордами композиции они высоко подпрыгнули, выпустив шары, и те медленно взмыли в небо.

После линейки весь класс под предводительством Кости отправился гулять на набережную. Один Ромка засобирался домой.

– Да пойдём, Ромыч, прошвырнёмся, – позвал его Костя. – Чего дома-то киснуть в такую погоду?

– Не могу, надо. Мама ждёт, – виновато сказал Ромка. Ему всегда было сложно отказывать кому-то, тем более Косте, и, наверное, будь тот понастойчивее, Ромка всё же сдался бы. Но Костя только усмехнулся:

– Ромыч! В шестнадцать лет пора уже оторваться от мамкиной юбки!

Ребята грохнули в дружном хохоте. Ромка тоже улыбнулся, но, скорее, по привычке, потому что на этот раз, впервые, ему вдруг стало обидно. Совсем чуть-чуть. Лёгонький, едва уловимый укол в сердце, но настроение уже не было таким радужным, как минуту назад. Ромка коротко кивнул и, попрощавшись с ребятами, побрёл домой.

Но дома матери не оказалось. Стол в большой комнате сервирован, на плите остывают кастрюльки с чем-то ароматным. Ромка приоткрыл крышку – мамино фирменное рагу. Живот тотчас протяжно заурчал. Но где же мама? – забеспокоился Ромка. Он уж собрался звонить тёте Наташе, да рядом с телефоном увидел вскрытый конверт с логотипом – замысловатым узором и подписью: «Элиот и Маккарти».

Тут Ромка и вспомнил: точно! Мать же предупредила его, что к двум ей надо быть у какого-то адвоката. Зачем – она и сама толком не знала.

Несколько дней назад Галину Фёдоровну пригласили в адвокатскую контору «Элиот и Маккарти». Всё честь по чести – прислали приглашение на лощёной плотной бумаге с фирменным же логотипом. Обращались к ней не иначе, как «Госпожа Нечаева» и рассыпались в витиеватых любезных фразах. Потом последовала пара звонков исключительно вежливой секретарши: удостовериться, что «госпожа» придёт, не забудет. Галина Фёдоровна насторожилась. Кому и для чего она вдруг могла понадобиться? А выяснив через знакомых, что это очень солидное и респектабельное адвокатское бюро, оказывающее услуги на международном уровне, взволновалась ещё сильнее. Но чтобы не пойти – об этом и мысли не возникло. А в глубине души даже шевельнулась несмелая надежда – а вдруг это какое-нибудь неожиданное наследство? Привет из Америки или Италии. Раз уж бюро международное…

В офисе её встретила всё та же секретарша, с которой они договаривались по телефону. Была она не так молода, как казалось по голосу, но очень ухожена. Стильная стрижка, неброский, но дорогой костюм, туфли, с виду тоже простые, стоили, наверное, три зарплаты продавца супермаркета. Галина Фёдоровна, в своём поношенном плаще и видавших виды лоферах, чувствовала себя бедной родственницей, по ошибке забредшей на светский раут. Но секретарша если и отметила скромность её наряда, ничем этого не выказала и продолжала приветливо улыбаться, словно самому дорогому гостю. И впрямь международный сервис! Проверив документы, девушка проводила Галину Фёдоровну к поверенному, имя которого тотчас вылетело из головы.

Поверенный довольно долго изъяснялся сложными терминами, пытаясь растолковать то, что было изложено в бумагах, которые Галине Фёдоровне дали подписать. В конце концов ей вручили посылку. Отправителем значился Ральф Беринджер. Оказалось, эта посылка уже давно плутала в поисках адресата. И вот наконец нашла.

Коробочка была совсем небольшая, довольно лёгкая и запросто уместилась в её объёмной сумке. Было очень интересно узнать, что в ней, но раскрывать посылку при посторонних, пусть даже очень доброжелательных и учтивых, почему-то не хотелось.

А уж дома, забыв и про первое сентября, и про традицию, и про фирменное рагу, они с Ромкой аккуратно и бережно принялись вскрывать посылку. Сначала сняли пластиковый пакет, затем распотрошили картонную упаковку и наконец добрались до небольшой железной коробочки.

– Уж запаковали-то как! – краснея от волнения, засмеялась Галина Фёдоровна. – Наверное, что-то очень ценное.

Коробочка, по счастью, секрета не имела – крышка откинулась легко, когда её поддели ножом. Но внутри оказались… письмо и часы. Письмо на нескольких листах, датированное прошлым годом, было на английском языке. Галина Фёдоровна тщетно пыталась понять хоть что-нибудь – английский, что учила когда-то в школе, давным-давно позабылся, и, кроме отдельных слов, разобрать ничего не получилось. Часы же вызвали у неё ещё большее недоумение. Это был старый хронометр из потемневшего серебра, на толстой цепочке и с крышечкой, на которой угадывались какие-то непонятные символы. Такие носили в нагрудном кармане лет сто назад или ещё раньше – Ромка видал в кино. Но зачем им такие старые часы? Такими сейчас уже никто не пользуется.

Иссечённое мелкими царапинками стекло помутнело от времени. Но самое странное, что за ним была только одна стрелка. Очевидно, минутная, потому что длинная. Но что это за часы – с одной стрелкой?

Галина Фёдоровна рассердилась: «Ну, спасибо, папочка. А я-то, дура, размечталась, что хоть раз в жизни он сделал для нас что-то хорошее. Это просто издевательство какое-то – отправить после стольких лет сломанные часы!»

Обед прошёл в разочарованном молчании. Нет, Ромка из-за часов ничуть не расстроился – его они, наоборот, заинтересовали, словно вдруг он прикоснулся к далёкому загадочному прошлому, но вот мама впала в уныние.

– Мам, а вдруг они старинные и… ну как это называется… анти…

– Антиквариат?

– Да! Я слышал, такое дорого стоит.

Но Галина Фёдоровна безразлично пожала плечами:

– Непохоже, чтобы эти дорого стоили. Да ещё и сломанные! И вообще, как будто у меня есть время бегать по всяким антикварным лавкам!

Тем не менее на другой день она отнесла часы к оценщику, но тот не сообщил ничего утешительного. Да, старые. Да, серебро. Да, ручной работы. Но! Не настолько они и старые. И серебро так себе – слишком большой процент лигатуры, проба невысокая. Да и сделаны как-то грубовато. Причём странно: нет никакого отличительного знака мастера, вообще никакого клейма.

Так что, увы и ах, ценность этого изделия вряд ли может порадовать…

А вечером до часов добрался сам Ромка, естественно, с дозволения матери. Та просто-напросто утратила к ним всякий интерес.

Ромка крутил их, постукивал, чуть ли не на зуб пробовал. И его изыскания оказались не напрасны. На корпусе, прямо под колечком для цепочки, имелась крошечная, еле заметная кнопка. Меньше, чем иголочное ушко. И выпирала-то всего на полмиллиметра. Так сразу и не догадаешься, что это кнопка. Вполне можно решить, что это просто какая-то шероховатость, неровность. Но в исследовательском порыве Ромка умудрился на неё надавить, и она довольно легко поддалась. Вошла в паз полностью, и корпус стал как будто гладкий. Но самое удивительное было в том, что в этот момент часы начали тикать. Довольно отчётливо. Тикали ровно минуту – Ромка потом несколько раз засекал по секундомеру. Затем единственная стрелка вздрагивала и передвигалась на следующее деление циферблата. И часы тут же замолкали и останавливались.

Он попробовал их разобрать и посмотреть, что внутри. Но не обнаружил даже намёка на то, что они вообще хоть каким-нибудь образом разбираются. Странный подарок деда совсем лишил Ромку покоя – он потом даже уснуть не мог. Думалось о всяком, но больше всего волновало, куда делась часовая стрелка, что за непонятная кнопка и почему часы тикают ровно минуту.

«Было же письмо, – вспомнил Ромка. – Наверняка в нём всё объясняется».

Но как разобрать, что написано? Если уж у мамы не получилось, то куда там ему, Ромке… Надо попросить кого-нибудь перевести. Как это – кого? Конечно же, Татьяну Ивановну, их учительницу по английскому! Завтра же он к ней и подойдёт с этим письмом! Ромка тут же успокоился. И даже заснул крепко, без снов.

Глава 3

Но Татьяны Ивановны в школе не оказалось.

– Она на больничном, – сообщили Ромке в учительской. – Выйдет предположительно через неделю.

Ждать целую неделю! Это же с ума сойти можно от нетерпения – сокрушался Ромка. Он и так ни о чём другом думать не мог. Физрук его даже пару раз насмешливо одёрнул: «Нечаев, спустись на землю грешную!» А Ирина Николаевна – поскольку была к нему добра – лишь укоризненно пожурила, что он весь урок «витает в облаках». Даже Костик отвёл его на перемене в сторону и спросил, озабоченно хмуря брови:

– Ромыч, с тобой всё в порядке? А то ты какой-то не такой. Я прямо не узнаю тебя.

– Да нет, Кость, всё хорошо, – улыбнулся Ромка, тронутый заботой друга. – Лучше расскажи, как вчера погуляли.

– А-а, нормально, – отмахнулся Костя. – Ну ладно, раз никаких проблем, я пойду, а то мне ещё надо…

И Костя умчался. Ведь и правда его общество требовалось везде и всюду. А жаль. Ромке, вообще-то, не терпелось поделиться с другом такой странной новостью. Костя умный, он бы наверняка что-нибудь посоветовал.

Дома Ромка вновь достал часы и принялся изучать. Обследовал их долго и тщательно, но ничего нового обнаружить не удалось. Неужели всё-таки придётся целую неделю мучиться? И тут Ромку осенило: он ведь может пойти к Татьяне Ивановне домой. Где она живёт, он знал: как-то раз помог донести тяжёлые сумки из школы до самой квартиры. Учительница, растрогавшись, даже пыталась затянуть Ромку к себе на чай, но он отказался – неудобно. Сейчас тоже было неловко, но уж очень хотелось раскрыть поскорее тайну старых часов. А в том, что здесь скрывалась какая-то тайна, Ромка не сомневался ни секунды.

Он уже почти собрался, но замер на пороге. Нет, всё же как-то нехорошо. Человек болен, а он придёт и озадачит его своими проблемами. Ромка грустно вздохнул и вернулся в свою комнату, но тут к нему заглянула мама:

– Ну что, Ром, как день прошёл? Какие уроки у вас сегодня были?

– Литература, история, алгебра и физкультура.

– А завтра?

Ромка вяло сунул матери дневник, куда аккуратно переписал расписание на неделю.

– Только английского не будет. Татьяна Ивановна заболела.

– А что с ней?

Ромка пожал плечами.

– Ну так сбегай навести. Рассиживаться не стоит – когда человек болен, ему не до гостей, а спросить, не надо ли чего, не помешает. Тебе ещё как-то экзамен по английскому сдавать надо будет.

Ромка поморщился – уж очень мамины слова сейчас напомнили ему шутки Щеглова, но ничего не сказал… потому что его вдруг осенило. Точно! Вот он, прекрасный повод – навестить, поинтересоваться здоровьем и между делом, разумеется, если Татьяне Ивановне не так уж плохо, попросить помочь с переводом.

– И верно, мам! – просиял Ромка. – Тогда я прямо сейчас к ней и схожу. Я быстро! Туда и обратно.

Мать достала из холодильника апельсин:

– На вот, больше дать нечего, но с пустыми руками к больным не ходят.

Ромка сунул апельсин в карман, заветный конверт за пазуху и помчался к приболевшей англичанке. Жила она всего в двух кварталах от Ромкиного дома, так что уже через десять минут он нетерпеливо вжимал кнопку звонка.

– Рома? – удивилась Татьяна Ивановна, открыв дверь.

Она была в халате и тапочках с помпонами, как, наверное, больным и полагается. Но Ромка всё равно опешил. Он, конечно, не считал учителей биороботами или небожителями, которым чужды людские слабости, но настолько привык видеть Татьяну Ивановну безупречно причёсанной, в строгом костюме и туфлях на каблуках, что не сразу вспомнил, зачем пожаловал. Практически на автомате сунул руки в карманы, нащупал апельсин, извлёк и протянул Татьяне Ивановне.

– Это ты мне? – вскинула брови учительница, принимая из его рук подношение.

Ромка кивнул.

– Спасибо! Заходи, чаю выпьем.

– Нет-нет, мне домой надо, – отмер Ромка и засуетился. – Выздоравливайте скорее!

Он уж было развернулся к лестнице, но вспомнил про письмо.

– Татьяна Ивановна, помогите мне, пожалуйста, перевести письмо от моего дедушки!

– Дедушки? Какого дедушки? Да зайди уже, не дело через порог разговаривать.

Ромка сам не заметил, как выложил жизненные перипетии своей семьи, не заметил, как выдул две больших чашки чая с молоком на кухне у Татьяны Ивановны, не заметил, как прошло без малого два часа. Да и сама Татьяна Ивановна удивилась, что так быстро время пролетело, настолько её заворожила Ромкина история.

– Конечно, я помогу с переводом! – воскликнула она. – Это ведь так интересно! Ты оставь своё письмо. Пока сижу на больничном, как раз переведу.

Ромка, хоть и не подал виду, а в душе расстроился. Он-то наивно полагал, что Татьяна Ивановна прямо тут же, при нём возьмётся за перевод, ну или хотя бы завтра. А выходит, всё равно придётся ждать ещё неделю. Но настаивать и упрашивать не посмел, вежливо попрощался и направился домой.

Ромка и сам не мог сказать, отчего так огорчился из-за этой задержки. Неделя – это ерунда, пролетит быстро, утешал он себя, неспешно пересекая двор и выходя на улицу. Мимо проносились машины и троллейбусы, торопились по своим делам прохожие, и лишь Ромка брёл так, будто идти ему некуда, уныло взирая на озабоченные лица людей, на неопрятные тополя, на здания и вывески. Гастроном… Аптека… Пельменная… Часовая мастерская…

Ромка прошёл было мимо, но вдруг встал как вкопанный. Сюда ведь ему и нужно – к часовщику! Как же он сразу не додумался?!

Динь-динь – прозвенел колокольчик над входной дверью, и Ромка оказался в небольшой комнатке. За конторкой, склонившись над столом и надвинув на один глаз монокуляр, сидел пожилой мужчина. Вся стена за его спиной была сплошь увешана часами. «Как в сказке», – подумал Ромка, и от этой мысли его охватил ещё больший трепет.

– Что вам угодно, молодой человек? – спросил часовщик, не поднимая глаз.

Ромка вынул часы, с которыми вот уже два дня ни на миг не расставался, и положил на конторку.

– Это… часы моего дедушки. Из Америки.

– Часы или дедушка?

– Что? – Ромка вмиг растерял всю уверенность.

– Часы из Америки или дедушка?

– А-а-а… и часы, и дедушка…

– Ну и?

Ромка долго и путано объяснял про стрелку, про микроскопическую кнопку, но видел: мастер его не понимает. Тогда он решил показать часы в действии:

– Вот смотрите.

Ромка нажал кнопку. Часы затикали, и всё вокруг замерло: часовщик в нелепой позе, с приоткрытым ртом; за окном, на улице, встали машины и точно окаменели прохожие; даже муха, которую секунду назад мастер согнал со стола, зависла прямо в воздухе. Минута истекла, стрелка сдвинулась на следующее деление, и всё вновь ожило: улица пришла в движение, муха, сделав петлю под потолком, опять приземлилась на стол, а часовщик вёл себя так, будто не стоял сейчас истуканом.

– Ну так что там у вас, молодой человек?

Ромка вместо ответа снова нажал кнопку – эффект повторился.

Тут-то он всё и понял: неизвестно каким чудом, каким немыслимым образом, но эти часы останавливали время! От неожиданной догадки Ромка разволновался чуть не до паники.

«Домой! Срочно!» – сказал себе Ромка и опрометью бросился из мастерской, не зная, что часовщик в замешательстве уставился ему в спину, а затем покрутил пальцем у виска.

По пути Ромке надо было перейти дорогу, но машины неслись беспрерывным потоком, а до перехода ещё добрых полкилометра пилить. Ромку осенило: кнопочка – и машины встали. Переходи себе вразвалочку и не волнуйся.

Часы определённо нравились ему всё больше.

Глава 4

На следующий день Ромка несколько раз испытывал действие часов в школе – просто позабавиться. А ещё подумал, что на будущее они очень и очень пригодятся. Включил кнопочку, скажем, на контрольной, взял тетрадь Ивановой, отличницы, – и всё списал. Нажимать, конечно, придётся несколько раз, но разве это хлопоты, когда такой результат светит? И так по любому предмету!

Из школы Ромка шёл в самом радужном настроении. Светофоры и «зебры» ему теперь были не нужны. Он мог переходить дорогу где вздумается. Единственное, немного беспокоила мысль: надо ли рассказывать матери о часах? С одной стороны, Ромка никогда от неё ничего не утаивал. А с другой – почему-то на этот раз очень хотелось сохранить это в тайне. После недолгих раздумий Ромка пришёл к компромиссу: он всё скажет, но потом, чуть позже.

Мама сегодня работала допоздна, так что он мог вволю наиграться своим чудесным подарком. Правда, уроки всё равно пришлось готовить: часы, конечно магические, но хоть сто раз останавливай время, домашнее задание само собой не сделается. А на кухонном столе Ромка нашёл записку от мамы, в которой она просила вынести мусор и сходить за хлебом. К записке прилагалось шесть рублей мелочью.

Ромка вынес мусор и забежал в булочную. Очевидно, завоз был совсем недавно, потому что в воздухе умопомрачительно пахло сдобой. Особенно манили своим ароматом булочки, свежие, румяные, покрытые сливочной глазурью. Ромка сглотнул набежавшую слюну, не в силах оторвать взгляда от лакомства. Раньше мать, бывало, покупала сладости к чаю, но и то изредка. Теперь же, когда разразился дефолт и цены резко подскочили, о всяких вкусностях осталось только мечтать. У них и впрямь второй день и на обед и на ужин каша без ничего.

Ромка пожирал глазами булочки, теребя в кармане монеты, которых хватало только на хлеб. Рука невольно коснулась рельефной крышечки часов, пальцы почти непроизвольно огладили корпус и, нащупав крохотную кнопку, нажали…

В ту же секунду в магазине воцарилась тишина, нарушаемая лишь еле слышным мерным тиканьем. Продавщица и покупатели застыли, словно манекены. Ещё какой-то миг Ромка лихорадочно соображал, затем порывисто схватил булочку и выбежал из магазина.

Съел только дома, раньше не решился. Да и не съел – проглотил. А потом чуть сквозь землю от стыда не провалился. Ему казалось, что об этом обязательно все узнают. Начнут обзывать вором. Опозорят.

«Больше я так никогда не поступлю!» – успокаивал себя Ромка. И вроде совесть, что терзала его до самого вечера, вняла его заверениям и постепенно притихла. Часы он за весь оставшийся день так больше и не достал – уж больно напоминали они о его неблаговидном поступке. Но в булочную пришлось идти снова, хоть и умирал от страха: хлеба-то он так и не купил.

Галина Фёдоровна пришла с работы позже обычного. Ромка даже беспокоиться начал. Хотя в последние дни стал подмечать за собой, что ему нравится оставаться дома одному – никто не пилит, не стоит над душой, требуя то одного, то другого, не жалуется на тяготы жизни. Однако сам же себя и укорял: нельзя так! Ведь это мама!

А мама от усталости выглядела больной и какой-то враз постаревшей. Как будто все краски схлынули с лица.

– Не знаю, Ромка, как теперь будем… О чём они там вообще думают? Что с народом творят? – Она кивнула вверх, и Ромка понял – речь о правительстве. Мать последнее время только об этом и говорит. – Директор сказал, что нет денег. Зарплату платить нечем. Мы ему: а на что жить-то? А этот только руками разводит, мол, он тут ни при чём. Просто ужас какой-то! Мы и так получали мало, а с теперешними ценами – это вообще жалкие крохи. Так ведь и их не дают.

Мама вдруг всхлипнула, а потом и вовсе разрыдалась. Ромка впервые видел её слёзы, и от потрясения не мог вымолвить ни слова, лишь беспомощно смотрел на вздрагивающие сутулые плечи, на тёмные с проседью волосы, собранные в хвост, на руки, закрывающие лицо.

Спать пошёл в растрёпанных чувствах. От бессилия самому хоть плачь.

А утро выдалось пасмурным. Небо свинцовым полотном нависло над городом. Холодный порывистый ветер так и норовил забраться за воротник. Но физруку, как оказалось, плохая погода не помеха. У него запланированы занятия на стадионе, значит, там они и будут проходить. Хорошо ещё, что к третьему уроку немного потеплело, но всё равно было довольно зябко.

– Двигайтесь! Активнее! Ещё один круг! Нечаев, не отставай! – командовал Сергей Петрович, демонстрируя ученикам, как он, в одной футболке, безразличен к прохладе и ветру.

К счастью, вскоре начался дождь, да ещё и припустил как следует, так что физрук, ограничившись лишь пробежкой по стадиону, повёл всех в спортзал, где позволил оставшиеся двадцать минут доигрывать в баскетбол. Ромка играть не хотел и не умел, но Сергей Петрович взглянул на него так, что стало ясно – отсидеться не выйдет. Толку от Ромки на площадке не было никакого, все эти обводы и пивоты[17] казались ему чем-то немыслимым, а мяча он вообще боялся. Так что он лишь изображал какую-никакую активность да старался двигаться так, чтобы сильно игре не мешать. Однако в какой-то момент мяч сам угодил ему в руки, Костя и другие враз закричали так, что их голоса слились в непонятный гул. Ромка растерялся, пробежал по инерции шага три, и тут Стас Щеглов завопил: «Пробежка!» Мяч у Ромки отняли, а кто-то ещё и подзатыльник ему отвесил.

В раздевалке, после урока, пацаны, с которыми Ромка был в одной команде, шпыняли его за промах:

– Блин, всю игру испортил! Мы впереди были по очкам и, если бы не ты…

– Ты чего затормозил-то? Что, пасануть не мог? Куда ты с ним помчался?

– Вот поэтому мы Нечаева и не взяли к себе, – усмехнулся Щеглов.

Ромка, красный от стыда, не мог и слова сказать в оправдание. Ведь правы они – нарушил правило, подвёл ребят, команда проиграла из-за него.

– Тоже мне, Майкл Джордан[18], – вмешался Костя, смерив Щеглова взглядом. – Можно подумать, с тобой все так и рвутся играть в одной команде. И вы тоже, чего разворчались? Не корову же проиграли.

Ромку затопила волна безграничной благодарности Косте, но жгучий стыд никуда не делся. Оттого весь день настроение было хуже некуда. Да ещё, как выяснилось позже, Ромка где-то посеял тридцать рублей, что мать дала на молоко и завтрашний обед.

Обнаружил пропажу уже в гастрономе, отстояв почти всю очередь. Ромка судорожно обшарил карманы, сумку с учебниками – денег не было. «Наверное, на физкультуре выпали», – подумал он с тоской. И уж было собрался вернуть пакет с молоком и извиниться перед кассиром, как вспомнил заплаканное лицо матери. Что он ей скажет? Потерял деньги? Она и так трясётся теперь над каждым рублём. И снова видеть её слёзы? Ромка быстро, отчаянно, будто боясь передумать, вдавил кнопочку на часах, и время замерло. Схватив молоко, он пулей выбежал из гастронома.

Странно, но на этот раз стыда почти не было. Скорее, наоборот, Ромка чувствовал какой-то задор, точно рискнул и выиграл. А победителей не судят. Даже гнетущее чувство, которое он испытывал после позора на физкультуре, ослабло. А за ужином, черпая ложкой гороховую кашу, вдруг подумал, что можно было бы прихватить не только молоко, но и колбасу, и те же булочки, и конфеты – да что угодно. Наелись бы досыта.

На другой день сразу после школы Ромка прямиком направился в уже знакомый гастроном. Однако, покрутившись по небольшому залу, решил, что рядом с домом промышлять не стоит – мало ли.

В трёх остановках, Ромка знал, был ещё один магазин. Туда он и пошёл, но по пути ему встретилась столовая. Живот тут же предательски заурчал, желудок подвело. Ведь Ромка сегодня остался без обеда: деньги-то потерял. Да и какой там обед на десять рублей? Стакан чая и коржик. Но всё равно хоть что-то, а так в животе совсем уж пусто и тоскливо. Ноги сами завернули в столовую. И пусть в карманах ни рубля, но есть же часы!

В столовой было почти пусто. Ещё бы – обед давно прошел, всё смели подчистую. Даже жалко тратить волшебство на слипшиеся макароны с крохотной серой тефтелькой – единственное, что осталось на витрине. Грешным делом подумал, не залезть ли в кассу – как раз и кассирша куда-то вышла. Но тут же сам себя одёрнул. Нет, это уже грабёж называется. Это уж совсем плохо! Да и кассирша вернулась. В руках она держала туго набитую хозяйственную сумку. Ромка высмотрел палку колбасы и батон.

– Ну, чего стоим? Брать будем или…

Договорить она не успела – сработала кнопка. А в следующее мгновение Ромка уже мчался прочь, унося сумку кассирши.

Улов оказался недурён: помимо колбасы и батона в сумке были консервы, сыр, масло, сардельки, пачка чая, яблоки и булочки с изюмом.

Галина Фёдоровна, вернувшись с работы и увидав такое пиршество, от изумления аж онемела. А немного придя в себя, потрясённо спросила:

– Ром, откуда это? Столько всего!

Но Ромка уже продумал «легенду» и, как ни совестно было врать, сказал, что весь день грузил ящики и ему заплатили провизией. Мать поверила: такое практиковалось сплошь и рядом. Однако отметила, что, видать, крепко поработал, раз так щедро вознаградили. Ромка скромно потупился и пошёл спать, чтобы случайно не засыпаться на маминых вопросах.

Глава 5

Потихоньку Ромка стал приворовывать продукты на рынке, в продовольственных магазинах, в столовых. За три дня он обошёл все близлежащие гастрономы и торговые ряды и до отказа забил холодильник всякой снедью. В последний раз утянул даже баночку икры – такой деликатес они с матерью давным-давно не пробовали.

Людей не трогал – это табу. Не прикасался и к деньгам. Почему-то ему казалось, что это намного хуже, постыднее. А таскать еду привык быстро и не судил себя строго. Тем более мать даже как будто расцвела: и румянец на щеках заиграл, и в глазах появился блеск, и даже голос стал звонче без этих горестных ноток. Так приятно было видеть её довольной, а не понурой или сердитой, как обычно. А смех её и вовсе искупал те неясные угрызения совести, что мучили его вначале. Теперь Ромка чувствовал себя добытчиком.

Сытый Ромка вскоре потерял интерес к продуктовым магазинам и стал поглядывать в сторону вещевого рынка: неплохо было бы приодеться. А то курточке его латаной-перелатаной сто лет в обед. И брюки у него уже лоснятся, и обшлага на пиджаке мелкой бахромой пошли. Да и переобуться не мешало бы. А ещё Ромка давно мечтал иметь собственный магнитофон. Двухкассетный и с радио, как у Кости. А для матери можно будет телевизор умыкнуть – вместо их громоздкого допотопного ящика. И видак в придачу! Да много всего. Но это потом, это надо уже с опытом, деловито рассуждал Ромка, всё успешнее заглушая слабые протесты совести.

В пятницу снова вышла неприятность на физкультуре. Занимались опять на стадионе – на этот раз погода позволяла. Сначала небольшая разминка, во время которой Сергей Петрович постоянно шпынял Ромку: то ноги не так поставил, то руками не так работает. Только и слышно: «Нечаев, колени не подгибай! Или ты на шарнирах?», «Сказано – ноги на ширине плеч! Если ты, Нечаев, думаешь, что у тебя такие богатырские плечи, то ты себе очень льстишь», «Я сказал делать махи руками, Нечаев! А не мух отгонять!» Потом ещё хуже – бег на две тысячи метров. И на время! Чтобы заработать хотя бы троечку, надо пробежать за десять минут. На большее Ромка и рассчитывать не смел.

– На старт! Внимание! Марш! – скомандовал физрук, махнув рукой, и запустил секундомер. Только тут до Ромки дошло, как он сглупил! Ведь мог взять свои часы, щёлкнуть волшебной кнопкой, и чёртовы нормативы были бы выполнены. Но часы остались в раздевалке вместе с вещами.

Уже на третьей минуте появилась резь в правом боку – так всегда и случалось. И с каждой секундой боль становилась острее, так что Ромка не то что бежать, идти почти не мог. Так и плёлся еле-еле в самом хвосте. В итоге – тринадцать с половиной минут. Хуже, чем девчонки. Впрочем, для Сергея Петровича такой Ромкин результат не стал неожиданностью. Он уже заранее кривил губы в усмешке.

– Нечаев, ты бы пришёл последним даже в черепашьих бегах.

– У меня в боку кололо, – попытался оправдаться Ромка.

– Так надо было активнее разминаться, тогда бы нигде не кололо. – И, одарив Ромку взглядом, полным презренного недоумения – мол, что ты вообще за человек, если бегать не способен, – отвернулся. Потом захлопнул журнал, сунул под мышку и направился к школе, кивком велев ученикам следовать за ним.

– Забей! – дружески шлёпнул Ромку по плечу Костя. – Хотя я и сам не понимаю, чего он на тебя так взъелся.

Ромка благодарно улыбнулся Косте, который, кстати, пробежал на «отлично» и не просто уложился в необходимые девять минут двадцать секунд, а практически выполнил норматив второго юношеского разряда[19]. Что уж говорить, если сам Сергей Петрович тут на похвалу не поскупился. Ромка нисколько не завидовал, наоборот, радовался за друга, но для себя решил, что на следующий урок обязательно возьмёт часы с собой. Рекорды ставить он не собирался, но хотя бы до тройки дотянуть.

С лёгкой руки физрука Щеглов быстро окрестил Ромку черепахой и дразнил всю перемену, пока на него не цыкнул Костя.

Однако бедного Ромку ожидала ещё порция неприятных впечатлений. На следующем уроке он попросил разрешения выйти, а возвращаясь через пару минут в кабинет и проходя мимо лестницы, снова услышал голос Сергея Петровича, от которого ему уже рефлекторно плохо становилось. Только на этот раз физрук разговаривал с завучем и, скорее, оправдывался, чем наседал. Хотя и оправдываться-то он умудрялся как-то агрессивно. Ромка прошмыгнул бы мимо, да вдруг уловил, что речь шла о нём.

– Не успел год начаться, а вы уже две двойки Нечаеву поставили.

– Но он не справляется…

– Я понимаю, вы молоды, опыта у вас пока нет, зато принципов – целый воз, так что послушайте меня, уважаемый Сергей Петрович. Уроки Нечаев не прогуливает, дисциплину не нарушает. А не справляется, потому что не может. Не способен. Не у всех есть такие данные, уж вы-то должны это понимать. – Голос завуча звучал назидательно. – Если вам так хочется, чтобы он улучшил свои результаты, занимайтесь с ним дополнительно в индивидуальном порядке. Натаскивайте. Либо ставьте ему тройки. А махать шашкой здесь не нужно…

Ромка поздно сообразил, что разговор, случайным свидетелем которого он стал, уже закончен, что завуч, цокая каблучками, спускается вниз по лестнице, ну а Сергей Петрович, напротив, поднимается. Ромка испуганно попятился, но успел сделать лишь пару шагов, когда в коридор вывернул злой как чёрт физрук. Увидел Ромку и аж остановился, играя желваками.

– А я гляжу, кое-где ты очень даже шустрый, – процедил он тихо и страшно. – Сначала мать подослал, теперь вот…

– Я не… я не… – растерянно бормотал Ромка, качая головой и продолжая всё так же неуклюже пятиться.

– Какой же ты, пацан, если за женские юбки прячешься? – сказал, как плюнул, Сергей Петрович, развернулся и стремительно пошёл прочь, оставив Ромку в полном раздрае.

За что? – недоумевал Ромка, с трудом сдерживая слёзы. Он ведь никого не просил, не подсылал. Ни маму, ни завуча. Настроение, и без того плохое, окончательно испортилось. Еле высидел остаток урока. Совсем по-детски хотелось домой.

Из школы шли вместе с Костей. Навстречу им попался Денис из одиннадцатого класса.

– Ну что, Костян, значит, в шесть у тебя? – спросил он у Кости, на Ромку при этом даже не взглянув.

– Да, подтягивайтесь и Маринку с собой берите.

Маринка училась с Денисом в одном классе и, по общепринятому мнению, считалась самой красивой в школе.

– Обязательно! – пообещал Денис и, уходя, усмехнулся: – Именинник.

– Кто именинник? – не понял Ромка и покосился на друга.

– Ну… я… как бы… – Костя заметно смутился, отвёл взгляд, но почти сразу взял себя в руки и задорно, с вызовом спросил: – А ты забыл, что ли? Что, правда?! Забыл, что у твоего друга сегодня день рождения? А я-то жду-жду, когда Ромыч меня поздравит…

Ромка и вправду забыл и оттого сконфузился. Память его вечно подводит!

– Извини, я помню, что у тебя в сентябре, где-то в начале, но цифры… Я всегда их путаю.

– Ничего, Ромыч. Всё нормально, – снисходительно похлопал его по плечу Костя.

И, хотя невидимое напряжение между ними прошло, изнутри Ромку продолжало подтачивать гнетущее чувство. Смущение, на миг промелькнувшее в Костиных глазах, никак не давало покоя. Почему? Откуда оно? «Просто Костя позвал ребят к себе на день рождения, а меня нет. И теперь ему стало неловко», – догадался Ромка, и смутное неприятное чувство будто ещё острее вонзило коготки, заставив болезненно поморщиться. Тут же вспомнилось, как на перемене Костик что-то обсуждал с ребятами, словно они о чём-то договаривались, но, стоило подойти Ромке, разговор сразу стих. Тогда он не обратил на это внимания, а сейчас стало ясно – Костик намеренно его не звал. Он не хотел приглашать его, только его одного. И Ромку затопила обида, незнакомая, неожиданная и такая едкая. А ещё стало стыдно за Костины попытки выкрутиться, за притворство, которое Ромка не то что распознал, а скорее, почувствовал, за то, как с наигранной беззаботностью его друг болтал обо всём подряд, лишь бы скрыть неловкость. Ромке, конечно, хотелось спросить Костю, почему он так с ним, но всё тот же стыд как свинцом сковал горло.

– … и она мне говорит такая… – смеясь, рассказывал Костя очередную байку про какую-то девчонку, но вдруг осёкся. Уставился на молчавшего всю дорогу Ромку. В принципе Ромка почти всегда помалкивал – обычно он слушал Костю, понимая, что вряд ли его рассказы заинтересуют друга. Что такого он мог поведать? Нигде не был, ничего особенного не видел и не знает. А вот Костя наоборот – у него что ни день, то приключение. Да и рассказчик из него замечательный – все, не только Ромка, заслушивались. Но сейчас Ромка молчал совсем иначе, как-то тяжело, давяще. Костик отвёл глаза, вздохнул и уже другим голосом, не весело и не беспечно, зато как-то искренне, что ли, спросил:

– Ты из-за дня рождения этого дурацкого такой? Думаешь, наверное, что я не хочу тебя звать? Зря. Хочу, конечно. Приходи! Просто я думал, там будут… Впрочем, неважно. Ты приходи. Обязательно приходи. К шести. Хорошо?

Когтистое чувство, терзающее Ромку, медленно и верно отступало.

– Придёшь? – спросил Костя.

А у Ромки, что называется, в зобу дыханье спёрло – только и смог, что кивнуть.

– Только ты это… не приходи в школьном костюме, а? Мне-то пофиг, а вот девчонки… им же рты не заткнёшь. А давай я тебе какую-нибудь свою футболку дам? Или кофту?

Ромка отказался. Зачем? У него же есть часы. Тем более подарок Косте надо добыть. Подарок! У Ромки голова пошла кругом – что же подарить такого необыкновенного, нужного, ценного? Чтобы удивить Костю. Чтоб запомнилось навсегда. Ромка бродил по центральному универмагу, придирчиво оглядывая полки с видеокассетами и новомодными дисками, приставками, часами, забрёл в отдел музыкальных инструментов. Подарить бы ему гитару! Акустическую! Вот бы все обомлели! Но только стоила она очень дорого, её потом наверняка хватились бы. Да и как объяснить, откуда у него такая дорогая вещь? А потом взгляд упал на соседнюю стену, где была выставлена всевозможная неформальная атрибутика. Сам-то Ромка был к этому равнодушен, но знал, что Костику такое нравится. И тут он увидел футболку, чёрную, с белым принтом – портретом Курта Кобейна, фронтмена «Нирваны», любимой группы его друга. Костя знал все их песни, даже английский выучил специально, чтобы не только наигрывать, но и худо-бедно петь. Вся его комната сплошь была увешана постерами с Кобейном. А прошлым летом Костя даже перестал стричься – задумал отрастить волосы по плечи, как у его кумира. Но в сентябре директор вызвал Костиных родителей на ковёр и сделал внушение, после чего их сын два дня не ходил в школу – отстаивал идеалы. Не вышло. Чем уж там воздействовали родители, Ромка не знал, но на третий день Костя пришёл со спортивной канадкой. Но причёска не суть – пристрастию своему он всё равно не изменил.

Ромка остановил время. Хипповатый парень-продавец застыл как восковая кукла. Ромка метнулся к стене, сорвал футболку, с грохотом уронил металлические плечики, их тоже подобрал, чтобы в глаза потом не бросились, и пустился со всех ног наутёк. Для себя воровать одежду не стал – и без того порядком переволновался, да и время уже поджимало.

Надел простую белую рубашку и чёрные брюки. Мама говорила – классика всегда в моде.

Костины друзья уже собрались. И Денис с Егором, и красивая Маринка с подружкой, и несколько человек из родного класса. Когда пришёл Ромка, ребята вовсю веселились.

– Ромыч, ты, как всегда, самый последний, – воскликнул, смеясь, именинник. Но в тоне его не было ехидства. Да и Ромка не мог не признать, что зачастую опаздывает и отстаёт. Было лишь жаль, что Костик, взяв его подарок, не стал сразу разворачивать, а, кивнув в благодарность, бросил в общую кучу таких же ярких, но уже распотрошённых свёртков. А так хотелось увидеть Костину реакцию!

Одноклассники поздоровались с Ромкой, а Егор с Денисом и девочки как будто его и вовсе не заметили. Да и сам именинник о нём быстро забыл. Но Ромка не обижался, ему нравилось спокойно сидеть в сторонке и наблюдать, как Костя блистает остроумием, как забавно старается сразить Марину. И та будет полной дурой, искренне думал Ромка, если начнёт воротить нос от Кости. Разве есть лучше, чем он?

Тут Костя взял гитару. Спел свою любимую – «Человек, который продал мир». Её он знал наизусть, а проигрыш исполнял вообще великолепно. Был бы ещё голос посильнее, подумал Ромка и сам устыдился своих мыслей. Одёрнул себя. Ведь Костя поёт очень даже неплохо! Подумаешь, тянуть не может. Не это же главное.

– Здóрово, Костя! – улыбнулась Марина. – А на русском можешь что-нибудь?

– Пфф, – усмехнулся он и вдруг обратился к Ромке:

– Ромыч, а давай с тобой дуэтом «Беспечного ангела» исполним?

Ромка немного помялся – всё-таки неловко, но как имениннику не уступить?

Костя сыграл перебором вступление, и Ромка запел: «Этот парень был из тех, кто просто любит жизнь…» Костя, наверное, тоже пел, но его за Ромкиным голосом было почти не слышно.

Последние аккорды умолкли, а все так и сидели притихшие. Лишь спустя минуту Марина, восторженно глядя на Ромку, прошептала:

– Да ты у нас талант! Слушай, тебе надо идти на эстраду. Серьёзно! Мы потом ещё гордиться будем, что с тобой вместе учились. Ребят, ну скажите?

Она повернулась к Егору и Денису, но те как-то кисло улыбнулись в ответ.

– А спойте ещё что-нибудь! – попросила Марина, глядя почему-то только на Ромку, как будто он здесь решает. Ромка-то и не против был бы, да Костя вскочил, убрал гитару и объявил, что на сегодня хватит самодеятельности. Вместо этого включил магнитофон. Ромка даже не сразу понял, что обращаются к нему, когда Денис вдруг крикнул:

– Эй, талант! Может, ты ещё и плясать мастер? Ну-ка изобрази нам что-нибудь.

Парни засмеялись. А Ромка покачал головой.

– А что так? – не унимался Денис. – Будущей звезде эстрады положено уметь танцевать. Да?

– Какой разговор! – поддержал Егор, да и Костя одобрительно улыбался, точно и не замечал насмешки.

– Ну давай, соловей наш голосистый, станцуй нам! Публика ждёт! – Денис выдернул Ромку из кресла и вытолкнул на середину комнаты. Ромка как-то беспомощно, просяще посмотрел на Костю, но тот смеялся, словно это было самое безобидное и весёлое развлечение. Ребята из класса тоже посмеивались, но как-то вяло, будто по привычке – раз Костя смеётся, значит, так и нужно. Только Марина и её подружка хмурились и поджимали губы, а когда Денис и Егор начали толкать Ромку друг к другу, точно тряпочную куклу, не выдержали и зашипели на них:

– Прекратите, придурки! Это вообще не смешно!

Наконец Ромку оставили в покое. Он не понимал, почему Костя так себя вёл, почему позволял насмехаться над ним, обижать его и даже, можно сказать, сам в этом участвовал.

– Что-то я проголодался, – сообщил Костя и позвал всех к столу. Ромка не хотел за стол, ему бы сейчас и кусок в горло не полез. Он засобирался уходить, но Денис и тут к нему привязался:

– И куда это ты лыжи навострил? Концерт ещё не окончен, а артист уже линяет.

В руке Денис сжимал стакан с брусничным морсом.

– И правда, – теперь дорогу ему преградил ещё и Егор, – нам без тебя будет скучно, соловушка.

Денис покачнулся, и из стакана щедро плеснуло красным – прямо на белую Ромкину рубашку. На груди вмиг расползлось огромное тёмно-розовое пятно, стало неприятно и холодно.

– Ой! – картинно заморгал Денис, не выпуская Ромку из цепкого захвата. – Какая досада! Рубашечку попортили. Ну ничего, может, теперь купишь себе новую, а эту на помойку. Давно пора!

А затем вдруг тихо, жёстко, сквозь зубы процедил Ромке в лицо:

– Уйдёшь, когда я скажу. Усёк?

А Костя… Костя и тут молчал, с любопытством наблюдая за происходящим, не обращая внимания на то, как недоумённо и настороженно уставились на него одноклассники. Один даже попытался что-то тихо ему сказать, но он отмахнулся.

Ромка незаметно опустил свободную руку в карман брюк, нащупал часы и нажал заветную кнопочку. Резко выдернул рукав из пальцев Дениса, а потом… плеснул остатки морса из его же стакана ему на брюки.

– Вот так тебе! Усёк? – буркнул Ромка.

Сунул ноги в кеды, схватил куртку и, натягивая её на ходу, выбежал в подъезд.

Настроение было ужасное. Казалось, что весь мир вокруг него вдруг рухнул и вот он, Ромка, стоит один-одинёшенек среди этих обломков и не знает, что делать.

Глава 6

В субботу Ромка даже не хотел идти в школу – такая хандра вдруг напала. Но у матери был выходной, и остаться дома она не позволила. Пришлось ему превозмочь внутреннее «не хочу» и всё же пойти на занятия.

Ромка лгал себе, что не хочет в школу, – на самом деле он боялся встречаться с Костей. Боялся не потому, что тот мог его как-то обидеть, – это уже прошло. Да и вряд ли Костя смог бы обидеть его ещё сильнее. Ромка боялся встретиться с ним глазами. Потому что это пытка. Потому что это рухнувший мир. Потому что предательство друга – это, оказывается, очень-очень больно.

Ромка трусливо прятался в маленьком скверике возле школы, дожидаясь, когда начнётся первый урок. Пусть он лучше опоздает, пусть ему сделают замечание, только бы не столкнуться с Костей. Ведь просто пройти, будто ничего не произошло, не получится, а возвращаться ко вчерашнему – это новое унижение, новая обида.

Учительница посмотрела на опоздавшего Ромку с укором, но ничего не сказала, только кивнула, мол, проходи, садись скорее на место. Он, не поднимая глаз, прошёл к своей парте. И лишь тогда осмелился украдкой оглядеть класс – Костя был здесь.

Ромка сидел как на иголках. Страшился перемены. Как они теперь будут с Костей общаться или не общаться? Его аж знобило от волнения. Как только закончился урок, Ромка одним из первых сорвался с места. На переменах он отсиживался на четвёртом этаже, где занималась начальная школа, – старшеклассники туда даже не совались. К тому же в субботу малышня не училась, так что Ромка мог в тишине и одиночестве перевести дух. Постоянно так бегать и прятаться, конечно, не получится, да и вообще это глупо и бессмысленно, понимал он. Но хотя бы сегодня, пока ещё саднит где-то там, в груди…

Если бы Ромка не был так поглощён своими терзаниями, если бы остался на перемене в классе, то с удивлением увидел бы, какой понурый сегодня Костик. И с ещё большим удивлением обнаружил бы, что ребята не толпятся вокруг него, как это бывает обычно, не обращаются с вопросами, а если и обращаются, то с прохладцей, не ждут от него шуток и вообще как будто едва замечают.

На последнем, четвёртом уроке Ирина Николаевна объявила, а точнее напомнила (просто у Ромки за этими треволнениями всё вылетело из головы), что в понедельник вместо двух последних уроков они всем классом едут на экскурсию на керамический завод. Ребята радостно загалдели, а Ромка для себя решил, что точно не поедет, уж лучше уйдёт потихоньку домой.

Как только прозвенел звонок с последнего урока, Ромка, пользуясь суматохой и оживлением, незаметно выскользнул из класса и был таков. Но на улице его догнали, тронули за плечо. Ромка нервно вздрогнул, обернулся – Костя. И ни капли задора в глазах, ни блеска, ни удали лихой. Смотрел на Ромку и – взглядом – каялся.

– Ромыч, прости меня. Я, правда, не хотел, чтоб так всё вышло. Сам не знаю, что на меня нашло. Дурость какая-то. Маринку к тебе вдруг приревновал…

– Маринку?! Ко мне?! – искренне изумился Ромка. Как мог такой видный, во всех отношениях замечательный Костя ревновать к кому-то, тем более к нему, Ромке? От удивления даже обида вмиг куда-то испарилась. И стало жалко Костю. И неловко, что он сейчас стоит перед ним такой виноватый, поникший.

– Ну конечно, – вздохнул Костя. – Вон как она на тебя смотрела, когда мы пели! Талант, говорит. Про меня она никогда такого не говорит. Вот я сгоряча и разозлился. Но я был не прав. Ты не бойся, я Денису с Егором сказал, чтоб тебя больше не трогали и не задирали. А потом, уже вечером, открыл твой подарок и… чуть не умер. Правда-правда. Так стыдно стало… Ромыч, твой подарок был самый лучший! Я о таком и не мечтал. Вернее, только мечтать и мог. Ещё и не поблагодарил как следует. Спасибо тебе! Классная футболка! Где ты только достал такую?

– В «Союзе», – вяло ответил Ромка.

– Блин! Она ж дорогущая, наверное. Где деньги-то взял?

Ромка неопределённо махнул рукой, мол, не стоит об этом и говорить. И Костя сразу перескочил на другой, не менее каверзный для Ромки вопрос:

– А как ты, кстати, ушёл? Так незаметно… Только что был – и уже нету… Вообще никто ничего не понял…

Ромка пожал плечами, а Костя допытываться не стал. Оставшуюся часть пути они шли молча, но то было молчание уютное, без обид, без злости, без напряжения. Ромка думал о своём, точнее, удивлялся: вот ведь как бывает – вчера он чувствовал себя очень счастливым, потом оглушительно несчастным, теперь снова на душе хорошо, во всяком случае, спокойно, ничто не грызёт, не терзает. От этих эмоциональных взлётов и падений внезапно и сильно захотелось одновременно есть и спать. Что он и сделал, как только пришёл домой.

А в воскресенье к нему забежал Костя, чего не случалось давным-давно, класса, наверное, с пятого. Они посидели в Ромкиной комнате, поболтали о том о сём, совсем как раньше. Ромку тронуло, что друг старается загладить свою вину, вон даже все дела свои забросил, пришёл. А ведь у него каждая минута обычно на счету. То на тренировку с Егором и Денисом торопится, то на гитарный кружок, то мопед чинить. Теперь вот ещё Маринка появилась, и все вечера Костя гуляет с ней. Ромке перепадали лишь редкие минуты Костиного внимания – на переменах и когда шли из школы домой. И тут вдруг такой сюрприз. Неожиданно! Приятно!

Потом Галина Фёдоровна позвала обоих мальчиков на кухню обедать и накормила вкуснейшим борщом с щедрыми кусками нежного мяса и салатом «Оливье».

– Ого! – присвистнул Костя, потирая руки. – Да у вас тут пир горой!

– Да это всё Ромочка, – заулыбалась Галина Фёдоровна. – Если бы не он, одну кашу бы и ели. – И пошутила: – Из топора.

– Что, тоже зарплату не выплатили? – сочувственно спросил Костя. – Вот и моим задерживают. Да у всех сейчас так. Ну или почти у всех.

– Да-да, – закивала Ромкина мать.

– А что там Ромка, вы говорили? – вспомнил Костя.

– Ну это всё он, добытчик мой, – она, светясь, махнула в сторону плиты, где в огромной кастрюле томился ароматный борщ. – Всю неделю после школы подрабатывает грузчиком в каком-то магазине, а с ним рассчитываются продуктами. И видать, хорошо работает, старается, потому что…

– Мам, не надо, – пролепетал Ромка, пунцовый от стыда. Да уж, знала бы мама, как он старается! Как хорошо работает! Так старательно заглушаемая совесть внезапно взвыла во весь голос, и вся радость от Костиного прихода сошла на нет.

– Смущается, – умилилась мама, а Костя лишь понимающе хмыкнул.

После обеда он позвал Ромку прокатиться на мопеде. Это уж вообще было нечто из ряда вон! Мама, правда, обеспокоилась, не опасно ли, но Костя сказал – волноваться не о чем. И Галина Фёдоровна поверила: Костя умел быть убедительным. А как только вышли из подъезда, напустился на Ромку:

– Ромыч, ты вправду подрабатываешь грузчиком? Где, скажи! И что, харчей прилично дают? А работать много приходится? Ну же! Колись!

Ромка что-то бессвязное пробормотал – врать он не умел и не любил. Особенно так, без подготовки. И даже если пытался, лицо выдавало. Вот и сейчас снова предательская краска залила щёки.

– Ну в каком магазине-то? Я, может, с тобой хочу!

– Да это в другом районе… – лепетал Ромка, пряча глаза.

Костя вдруг замолчал – не просто оставил расспросы, а замолчал демонстративно. Ромка скосил взгляд на друга – лицо Кости непривычно окаменело.

– Ты чего?

– Ничего. – Голос у Кости тоже изменился.

Ещё пару минут они шли молча, но потом Костя не выдержал, вспыхнул:

– Вот, значит, ты какой! Не ожидал…

– Какой? – не понял Ромка.

– Сам нашёл рыбное место, а мне не говоришь. Хорош друг!

Ромку раздирало отчаяние. Больше всего на свете он не хотел, чтобы Костя так про него думал. Просто не мог этого допустить!

– Если я тебе что-то расскажу, обещаешь, что это останется между нами? – поколебавшись немного, начал он.

– Что за вопрос! – сразу заинтересовался Костя. – Считай, я – могила. – И шутливо добавил: – Или надо клятву принести? И скрепить кровью?

Ромка грустно улыбнулся – почему-то вдруг возникло странное ощущение холода и пустоты.

– Помнишь, я тебе говорил, что у меня есть дедушка в Америке? То есть был.

– Ну-ну, – нетерпеливо кивнул Костя.

– На днях от него пришла посылка. А в ней часы и письмо. Но письмо на английском языке. А вот часы… они непростые…

– Дорогие? Из золота? Или как это называется… антиквариат?

– Да нет. Они… понимаешь… они необычные. Магические.

– Что?!

– Они останавливают время…

И Ромка выложил Косте почти всё: и про то, как сам узнал о силе часов, и про то, как некрасиво этой силой пользовался, и даже объяснил, как ему удалось незаметно уйти с дня рождения. Но Костя поглядывал на Ромку с сомнением:

– Ты вот сейчас серьёзно? Это же сказка какая-то!

Ромка и сам, наверное, не поверил бы, расскажи кто ему что-нибудь подобное.

– Я бы показал тебе, как оно работает, но… ты тоже замрёшь и ничего не увидишь. Хотя… стоп! Я тебе сейчас докажу. Придумай что-нибудь, что угодно, что я могу сделать за минуту, пока время стоит. Например, хочешь, я добегу вон до того фонаря? – Ромка показал на фонарный столб метрах в ста от них. – А ты этого даже не заметишь. Для тебя это будет… раз – и я уже там. Понимаешь? Или вон, смотри, мелок валяется. Хочешь, я напишу на асфальте, прямо тут, что-нибудь, а у тебя надпись просто появится внезапно, как по волшебству?

– Ну давай, – согласился Костя. Ему казалось, что Ромка бредит самым натуральным образом, но тот говорил с такой горячностью и искренностью, что вопреки здравому смыслу закралась мыслишка: а вдруг? – Напиши: здесь были мы.

Ромка нажал на кнопочку, подобрал мелок и прямо у неподвижных Костиных ног вывел большими буквами: «ЗДЕСЬ БЫЛИ МЫ».

Минута истекла, и всё ожило. А Костя, увидев под ногами буквы, вздрогнул, нервно сглотнул, перевёл глаза на Ромку, затем снова на асфальт – и так несколько раз. Потом присел, пальцем потёр линию, убедился, что это мел. В полнейшем потрясении присвистнул, почесал затылок. Затем снова повернулся к Ромке:

– А теперь давай до фонаря!

Ромка повиновался. Внезапно возникшее стометровое расстояние между ними, казалось, окончательно добило Костю, и он впал в настоящий ступор.

– Как такое возможно?! Не понимаю! Это же необъяснимо, – бормотал он весь оставшийся путь до гаража. – Так время замирает для всех, абсолютно для всех, кроме тебя?

– Ну да. Я же часы держу.

– Невероятно! Но круто!

Ромка радовался, что Костя ему поверил. Оказывается, хранить тайну в одиночку – это нелёгкое бремя. А поделился – и сразу стало легче.

Правда, покататься на мопеде, не довелось: Костя был не в том состоянии. Разволновался вдруг не на шутку.

Когда Ромка вернулся домой, довольный, почти счастливый, мама сообщила, что ему звонила Татьяна Ивановна. И тут уж сердце вовсе затрепыхалось от волнения. Хотя, если подумать, что волноваться? Ведь он уже и сам разобрался с часами. Но всё равно – не только в часах дело. Так хотелось узнать, что написал этот далёкий и загадочный Ральф Беринджер, его родной дед. Прямо до дрожи – сил не было терпеть, хоть мама и уговаривала подождать до завтра.

Ромка перезвонил Татьяне Ивановне и напросился прийти немедленно. По дороге, кляня свою слабую грешную натуру, всё же не удержался и свистнул из палатки плитку шоколада – в благодарность учительнице за помощь. А затем припустил чуть ли не вприпрыжку.

Татьяна Ивановна выглядела теперь гораздо лучше. Видимо, шла на поправку, сказала, что в среду уже выйдет на работу. А потом вынула из кармана конверт с письмом и сложенный тетрадный лист, исписанный её почерком.

– Вот, Ром, возьми. Уж не знаю, что за чудеса этот твой американский дедушка описывал, я перевела как есть, – сказала она с улыбкой. – Видишь, как важно знать иностранный язык?

Ромка кивнул.

– А тебе вообще стыдно его не знать, с твоими-то корнями. Надеюсь, теперь я увижу, как ты будешь стараться на уроках.

Ромка пообещал, что будет очень стараться, взял бумаги и, сгорая от нетерпения, помчался домой.

Запершись в комнате, он дрожащими руками достал перевод и зачем-то положил рядом письмо. Так, казалось Ромке, возникало ощущение, будто он разговаривает с Ральфом. Точнее, слушает его. Тем более в письме дед обращался к ним с матерью, а Ромка даже не думал, что он знает об их существовании.

Приветствую вас, Галина, Роман.

Не знаю, известно ли вам что-нибудь обо мне или нет. Сам я лишь недавно смог узнать о том, что у меня есть в России дочь и внук. К сожалению, я уже очень стар и болен и не смогу вас навестить, хотя, видит Бог, многое бы я отдал, чтобы хоть раз, хоть мельком увидеть вас. Я очень виноват перед Соней и, конечно, перед вами. Я обидел её, предал. Но по глупости. И расплачивался за эту ошибку всю жизнь. Когда она уехала, я долго искал её. Увы, не сразу. Тогда я был богат и наивно считал, что деньги могут всё, только пожелай. А ещё я верил, что она вернётся. Но этого не случилось. Я перевернул весь город. Но она исчезла без следа. Я готов был отдать всё, что у меня было, лишь бы вернуть Соню. Или хотя бы узнать, где она и что с ней. Однако мне удалось выяснить лишь то, что она пела на лайнере «Ориентэ». Но и тут я опоздал. Она уже вышла замуж за господина Нечаева. А вскоре началась война…

Спустя много лет я возобновил поиски. Я уже не рассчитывал её вернуть, понимал, что бессмысленно. Да и что я мог предложить? Все деньги, что когда-то имел, давно растратил. Мне же хотелось просто увидеть её и попросить прощения. Позже я выяснил, что Соня с мужем переехала в Россию, но куда именно – неизвестно. И лишь не так давно мне удалось узнать ваш адрес, также я узнал, что Сони больше нет, но зато есть вы. Я знаю, что вы – мои. Подсчитать было не трудно. И вместе с глубокой печалью от того, что я так и не сказал ничего единственному человеку, которого по-настоящему любил, пришла и радость. Даже не так. Я обрёл новый смысл жизни благодаря вам.

Мне бы очень хотелось дать вам всё, и я проклинаю свою беспечность. Поэтому дарю вам единственную ценную вещь, что у меня есть. Я берёг их всю жизнь и теперь со спокойной душой передаю вам, обоим. Теперь вы – их хозяева.

Когда-то очень давно мне их тоже подарил один человек. Это непростые часы. Они могут совершить невероятное – задержать время. На корпусе, под колечком, есть кнопка. Стоит её нажать – и время остановится для всех, кроме хозяина часов. Но всего лишь на минуту и всего лишь шестьдесят раз. Запомните это! Когда стрелка, сделав круг, снова встанет на двенадцати часах, для вас их магическое действие закончится. Поэтому мой вам совет: не расходуйте понапрасну их силу, как делал я, берегите для действительно важных моментов. А потом их нужно подарить кому-нибудь близкому, другу или родственнику, который вам дорог, и обязательно – от чистого сердца. Тогда они и ему ещё шестьдесят раз сослужат. Если же отдать их в чужие руки нехотя, с сожалением, работать они не будут…

Ромка, растроганный, даже чуть не всплакнул. Ведь не зря же ему нравился этот Ральф! Не зря он всегда жалел его, даже толком не зная, за что и почему.

Ромка раз за разом перечитывал перевод, вглядывался в замысловатые строки, гладил шероховатую бумагу, пытался уловить запах и совсем уж погрузился в мечтания, как внезапная мысль пронзила его. Заставила вскочить и кинуться к часам. Точно! До двенадцати часов оставалось всего одно деление. Всего одно чудо. От досады Ромка аж тихонько заскулил. За несколько дней он растратил почти всё. Да так бестолково! Сколько раз он нажимал кнопку впустую, теряя драгоценные моменты!

Стоп! Может, ещё шестьдесят раз они послужит и маме? Но тут же вспомнилось, даже в письмо заглядывать не пришлось: «…дарю вам, обоим… вы – их хозяева».

А ещё, ко всему прочему, предстоял разговор с матерью. Явно непростой. Ведь не показать ей такое письмо он не мог, а значит, придётся объяснять, что он делал с часами. И уж конечно, мама сразу догадается, откуда он приносил сумки с продуктами.

Ромка тысячу раз проклял и своё вранье, и глупость, и нетерпение. Ведь мог же подождать неделю? Мог! И тогда бы…

Ночь Ромка почти не спал. Решил, что если уж остался всего один раз, то его надо использовать с умом, на что-нибудь действительно ценное. Пусть это будет последний мой грех, увещевал он собственную совесть, а после – больше никогда! Никакого воровства! А с одного разочка не убудет. Вот только что ценного он может раздобыть, чтоб им с матерью хватило надолго, чтоб жить и не страшиться будущего? Вынести бы огромный мешок денег из банка, как в вестернах, вот это был бы куш, мечталось ему. Только это нереально. Тут не минута, а час, и не один, нужен. Может, золото-бриллианты? Но и тут в минуту никак не уложиться. Да и как-то это совсем по-бандитски. Так и терзался Ромка чуть не до самого утра.

Глава 7

Ромка шёл в школу и немного побаивался – ну как Костя выдаст его секрет? Нет, он не то что не доверял другу, наоборот, очень даже доверял. Но всё-таки нервничал. Однако Костя сдержал обещание – всё было как прежде. Никто ничего не знал. При встрече Костик заговорщицки ему подмигнул. И от этого Ромке стало не просто легче, а вообще хорошо: эта тайна будто ещё крепче их связала. Ромка даже решил, что, после того как использует последнюю минуту, подарит часы Косте. И уж точно подарит от души, без всякого сожаления.

Настроение сразу улучшилось, и Ромка решил пойти с классом на экскурсию. Невзирая на то, что вместо Ирины Николаевны, классной, их поведёт Сергей Петрович, которому Ромка, вообще-то, старался на глаза лишний раз не попадаться. Не злить. Да и самому видеть насупленные брови и изогнутые в кривой усмешке губы было очень неприятно.

Правда, Сергей Петрович больше никаких эмоций при виде Ромки не выказывал. Наоборот, всячески его не замечал, смотрел будто сквозь него. Зато Косте улыбался как родному.

Завод находился за городом, и пришлось почти два часа трястись в автобусе. Ромка сидел рядом с Костей, а напротив, через проход, занял место Сергей Петрович. Сначала Ромка чуть ли не кожей чувствовал неприязненные флюиды, отчего инстинктивно хотелось съёжиться, и сожалел, что всё-таки отправился на эту экскурсию. Но Костя всю дорогу хохмил, шутками своими снимая напряжение, и даже развеселил хмурого Сергея Петровича. Да и ребят растормошил, а ведь они ещё с пятницы поглядывали на Костика с сомнением.

Вскоре сквозь наполовину облысевшие ветви деревьев показались чёрные трубы, а потом и красно-кирпичные здания завода. Железные ворота со скрежетом разъехались, впуская арендованный школой «пазик». Ребятам выдали оранжевые каски – «согласно технике безопасности», как пояснил начальник производства, который и встретил юных туристов на проходной. Невысокий и плотный, он старался выглядеть добродушным, но жёсткая складка меж бровей выдавала в нём властного и строгого руководителя. Наверное, начальнику так и положено, решил Ромка. Кто же будет подчиняться совсем уж добряку?

Ребятам вкратце рассказали, как образовался завод ещё в 70-х, каких производственных успехов удалось добиться за четверть века, какие цели поставлены теперь.

– На фоне общего спада мы продолжаем наращивать производство, осваиваем современные технологии, ежегодно запускаем новые линии, – с гордостью сообщал начальник, сопровождая ребят из цеха в цех.

Ромка заворожённо слушал, уже мечтая устроиться после школы работать на этот завод. Особенно его впечатлил сам технологический процесс производства керамической плитки, все этапы которого – от подготовки сырья до выхода из печи готового изделия – ребятам показали. Им даже разрешили потрогать ещё тёплую плитку. Но интереснее всего оказалось увидеть, как наносят на безликие пластины декоративный рисунок и покрывают глазурью.

С экскурсии все ехали взбудораженные и довольные, даже Сергей Петрович пытался отвечать с юмором, когда девчонки, расслабившись в неформальной обстановке, насели на него с вопросами.

Высадили ребят у автовокзала, но расходиться они не торопились.

– Сергей Петрович, а давайте, пока дни тёплые, сходим в поход? – предложила Катя Иванова.

– Да, Сергей Петрович, с вами интереснее, чем с Ириной Николаевной. Да она и вообще походы не любит. Ну дава-а-айте! – поддержали остальные девчонки.

Физрук порозовел, довольный и немного смущённый.

– Посмотрим, девочки, – попытался отговориться он, чтобы и себя не связывать ненужными обещаниями, и учениц не расстраивать.

– Пойдёмте в следующие выходные! Костик гитару возьмёт. Да, Костик? Вы ведь не слышали, как он играет? А главное, вы не слышали, как поёт наш Ромка! Это вообще бесподобно! – уговаривали девчонки.

Наверное, один лишь Ромка заметил, как на долю секунды у Сергея Петровича дрогнули крылья носа и поджались губы. Правда, говорить он ничего не стал – и то спасибо. Но и от довольного смущения не осталось и следа – достаточно сухо он сказал девочкам, что ничего обещать не может. Даст знать ближе к концу следующей недели. Было понятно, что это просто вежливый отказ. Девчонки сразу загрустили, и уже все собрались отправиться на остановку, откуда и разъехались бы по домам, когда всеобщее внимание привлёк резкий вскрик. Женщина лет шестидесяти, очевидно, только что приехавшая на одном из междугородних автобусов, стояла метрах в ста от ребят в окружении чемоданов. В руке она держала обычную дамскую сумку для ключей, кошелька и тысячи других необходимых мелочей. Почти такую же, как у Ромкиной мамы. А парень, с виду лет двадцати, в синей куртке, попытался выдернуть из её рук эту сумку. Сумки она не выпустила, громко вскрикнула, но парень коротким резким движением ударил женщину кулаком в лицо. Та глухо охнула, разжала руку и упала. Парень же, схватив добычу, со всех ног помчался прочь.

Девочки взвизгнули, запричитали. Мальчишки онемели. Некоторые прохожие встрепенулись, даже пытались схватить парня, когда он проносился мимо них, но он оказался слишком юрким. Женщина, приподнявшись, взвыла, заплакала навзрыд:

– Помогите, люди добрые! Там же всё – документы, деньги на операцию… всё… Господи…

Сергей Петрович, первым оправившись от шока, бросился в погоню за синей курткой. Но парень уходил, петляя меж киосков и припаркованных машин. Ещё чуть-чуть – и он скроется из виду. Сергей Петрович его не догонит, это было ясно. Слишком большое расстояние, которое с каждой секундой только увеличивалось. Ребята напряжённо следили за погоней, с досадой понимая, что негодяя не поймают. Ромка тоже кинулся догонять и услышал за спиной короткий смешок.

– О! Главный бегун идёт на помощь. Всё, ребя, у злоумышленника никаких шансов перед человеком-черепахой, – узнал он голос Щеглова, но ему и раньше было плевать на его издёвки, а теперь-то и подавно. Ромка бежал так быстро, как никогда раньше, но отставал даже от Сергея Петровича. Тогда рука скользнула в карман, пальцы нащупали округлый корпус часов, колечко, под ним – заветную кнопку. «Это последняя минута! – возопил голос разума. – Её надо истратить на что-нибудь полезное!»

«Что-нибудь полезное», – повторил про себя Ромка и нажал на кнопку. В тот же миг парень в синей куртке застыл в полуметре от поворота, за которым они бы наверняка его уже не поймали. Но минута – это так мало! Ромке казалось, он слышал, как быстро, неумолимо, оглушительно часы отщёлкивают секунды. Он мчался изо всех сил – только бы успеть! Тридцать секунд… Вот он обогнал замершего Сергея Петровича. Сорок секунд… Обеими ногами угодил в лужу, потому что не было времени обегать… Пятьдесят секунд… Пятьдесят пять… Ещё рывок – и Ромка с наскоку бросился на спину синей куртке. В тот же миг город ожил. Парень от неожиданности свалился с ног, оказавшись под Ромкой. Попытался его стряхнуть, но Ромка вцепился в него мёртвой хваткой, как бульдожка, не замечая болезненных ударов локтем. Парень извивался ужом, отчаянно отбивался, разбил Ромке нос и чуть не вырвался из захвата, но тут уж на помощь подоспел Сергей Петрович. Парня скрутили и отвели в комнату милиции в здании автовокзала. Похищенную сумку вернули перепуганной женщине, вокруг которой, хлопоча, толпились девочки из класса и случайные прохожие.

– А вот и наш герой! – воскликнула Катя Иванова, завидев приближающихся Ромку и Сергея Петровича. – Ромка! Ну ты даёшь! Поймал и обезвредил грабителя! Ты настоящий герой!

– А кое-кто ещё сомневался, – поддержали остальные девочки, бросая косые взгляды на притихшего Щеглова.

Ромка засмущался, а тут ещё и хозяйка сумки принялась горячо благодарить. А следом беднягу стали на все лады нахваливать прохожие-очевидцы, только что не рукоплескали. И над разбитым носом охали и ахали. Хорошо хоть Катя Иванова дала свой платок. Ромка конфузился чуть не до обморока, не зная, куда деться от всего этого потока хвалебных речей и навязчивой заботы. В конце концов Сергей Петрович отправил ребят на остановку, велев ехать по домам, а сам вместе с Ромкой, пострадавшей женщиной и её чемоданами направился в отделение милиции, где томился незадачливый воришка.

Идти в милицию Ромке очень не хотелось. Во-первых, боялся каверзных вопросов. Что бы он сказал, если бы милиционерам вдруг вздумалось спросить, как такой медлительный и совсем неспортивный Ромка сумел догнать и схватить грабителя, а физрук не смог? Не рассказывать же про часы! Во-вторых, дело было в самом физруке: с ним Ромка неизменно чувствовал себя напряжённо, даже когда рядом был весь класс, а уж остаться с Сергеем Петровичем практически наедине – и вовсе стресс. Ну а в-третьих, и это самое главное, он попросту боялся милиции, как любой, кто знает, что у самого рыльце в пушку. А вдруг они как-то узнают, что он, Ромка, ничем не лучше этого парня в синей куртке, такой же вор и жулик? Это ведь какой позор будет, несмываемое пятно…

Ромка заметно нервничал и никак не мог взять себя в руки. Но в отделении его неожиданно тоже стали хвалить, мол, герой, не испугался, и отзывчивый какой, а то ведь народ пошёл всё больше чёрствый, к чужой беде равнодушный… Сергею Петровичу тоже воздали по заслугам: «У хорошего учителя хорошие ученики!» Лишь потом вернулись к делу и попросили Ромку рассказать в деталях о произошедшем. Но тот счёл за лучшее сделать вид, что ничего не помнит, что действовал неосознанно, на автомате. После него подробно расспросили Сергея Петровича и пострадавшую, занесли в протокол, дали прочесть и расписаться. Затем им пообещали, что этот случай не останется без внимания и отважного ученика непременно наградят грамотой, и отпустили восвояси.

Уже по дороге Сергей Петрович, как-то смущённо глядя на Ромку, сказал:

– Я не ожидал. Думал ты… А ты! В общем, вижу – ошибался я в тебе. А ты – молоток!

– Это случайно получилось, – пролепетал Ромка, который уже устал от чрезмерного внимания к себе.

– Так то и здорово! На самом деле, что почётного-то в продуманном благородстве?

– Как это? – не понял Ромка.

– Ну, скажем, решит один герой в кавычках: а сделаю-ка я вот такое хорошее дело, и тогда все будут мною восхищаться. То есть стараться-то он будет только для себя, любимого. Что ж тут благородного? А вот ты сегодня ни о чём таком не думал. Не думал ведь? Вот! Просто хотел помочь. Это и есть настоящее благородство. А за прошлое, Нечаев, извини. И… мы можем и правда позаниматься индивидуально после уроков. Если, конечно, пожелаешь.

Ромка торопливо закивал, ушам своим не веря. Сам Сергей Петрович, неприступный и страшный, перед ним извинился! Ещё и благородным назвал. Тут он, конечно, заблуждался, но Ромке было удивительно и приятно, хоть и очень неловко. Осмелев, он выпалил:

– Я не просил маму с вами разговаривать, и завуча не просил…

– Верю, – улыбнулся Сергей Петрович и, прощаясь, крепко стиснул Ромкину ладонь.

«Какой сегодня необыкновенный день! – думал Ромка. – Столько всего случилось, аж голова кругом и внутри точно бабочки порхают». Он даже поймал себя на мысли, что шёл по улице и просто так улыбался тёплому ветру, запаху осенней свежести, незнакомым прохожим.

Ромку слегка огорчало лишь то, что в суматохе он потерял Костю и даже не успел с ним попрощаться. Тот как-то незаметно ушёл, растворился в толпе. Что же до последней, уже истраченной минуты, то тут Ромка ничуть не жалел. Ну и пусть выгоды не вышло, зато на душе впервые за последние дни было легко. Правда, предстоял ещё тяжёлый разговор с мамой, которая явно не одобрит того, как он распоряжался часами. Но это потом, завтра… или, может, послезавтра… А сегодня пусть ему ещё побудет хорошо.

Домой Ромка шёл дворами – так короче. Миновал детскую площадку с искорёженными качелями, мусорные баки, где хозяйничала большая чёрная собака, будку с надписью «Срочный ремонт обуви» и вышел на задворки маленького продуктового магазинчика. Отсюда он на днях унёс целую гору сарделек – всё, что лежало в лотке за витриной. Помнил, как застыла изваянием румяная улыбчивая продавщица, как он мчался со всех ног, прижимая к себе ароматную добычу, как следом увязалась та самая чёрная собака, выпрашивая сардельку. Радужное настроение тотчас улетучилось – не любил он вспоминать свои «подвиги» и места, где промышлял, старался обходить стороной. А сюда забрёл как-то не задумываясь.

В эту минуту с чёрного хода вышла продавщица – такая же румяная, но уже без улыбки. У крыльца, взгромоздившись на ящики, курил какой-то потрёпанный мужичок в синей спецовке. К нему продавщица и обращалась, упрашивая перенести коробки с товаром. Тот отнекивался:

– Тебе надо, ты и таскай. Задаром работать я не нанимался.

– Я ж тебя по-человечески прошу…

– И я – по-человечески. Давай я всё перетаскаю куда надо, а ты мне чекушку.

– Да ты что? Где ж я тебе её возьму? Мне вон тоже зарплату не выдали, ещё и за сардельки эти проклятые платить придётся. Кто-то спёр, а виновата я…

Ромка больше не слушал их пререканий. Жгучий стыд опалил щёки, уши, дыхание перехватило. Когда он крал, у него и мысли ни разу не возникло, что кто-нибудь мог от этого пострадать. Казалось, магазин большой, всего там много, не убудет… А оказывается, за его грехи платили другие.

Ромку аж затошнило от неумолимой правды, которую он так малодушно не замечал раньше. А ведь всё очевидно – он обворовывал простых людей, таких же, как он сам, как его мать. Получается, что он действительно ничем не лучше сегодняшнего воришки с автовокзала. Нет, даже хуже. Тот, по крайней мере, действовал в открытую. Не притворялся хорошим, как Ромка. И так ему стало от самого себя противно, что хоть плачь.

– Можно я вам помогу? – обратился Ромка к расстроенной продавщице.

– Что ты, мальчик?! Коробки очень тяжёлые, и их там много.

– Ну и что? Я могу! Давайте! – загорелся Ромка. Ему отчаянно захотелось хоть как-то помочь женщине, раз уж не хватало смелости признаться, что это он украл.

Она улыбнулась:

– Ну смотри, богатырь, если будет тяжело, не надрывайся. Бросай всё.

Конечно, было тяжело. Но Ромка и не думал сдаваться, ещё и пытался выдавить улыбку, мол, вовсе ему не трудно, зря она так беспокоится.

Больше часа он таскал коробки, взмок весь, запыхался, натёр мозоли на ладонях, а под конец даже в глазах стало темнеть. Но зато справился. И продавщица снова выглядела довольной и весёлой, даже норовила всучить ему шоколадный батончик, но Ромка наотрез отказался и поскорее сбежал. Точнее, уковылял, потому что и руки и ноги у него тряслись и почти не слушались. И всё же стало легче. Не совсем, конечно, – Ромке казалось, что он запачкался так, что вовек не отмоется, но тем не менее…

Глава 8

Подходя к дому, Ромка с удивлением обнаружил, что у подъезда, на скамейке, его поджидают Денис и Егор. Сомнений быть не могло – ждали именно его. Соседей Ромка знал – никто с этими двумя знакомства не водил. Да в их подъезде, кроме Ромки, всего в одной квартире были дети: два пацанёнка-близнеца пяти лет. Так что…

Ромка забеспокоился: с чего он им понадобился? В школе они даже не здоровались никогда. Они вообще его не замечали. Единственный раз, когда «заметили» – это в тот злополучный Костин день рождения, о котором лучше не вспоминать. А теперь что? Им же Костя вроде как сказал не трогать Ромку. Зачем тогда пришли? Ромка чувствовал – вряд ли для чего хорошего. Да и поглядывали они на него ещё издали с недоброй насмешкой. Неужто опять будут издеваться?

Он прошёл мимо незваных гостей молча, внутренне сжавшись под их пристальными взглядами. Но, входя в подъезд, увидел, что оба подскочили и двинулись следом за ним. Ромка успел подняться на два пролёта, когда Денис сграбастал его сзади за ворот и больно впечатал в холодную стену. Ромкин пострадавший нос тут же снова закровил.

– Куда спешишь, соловушка? К мамочке? Успе-е-ешь, – протянул Денис.

– Ну-ка выворачивай карманы, – скомандовал Егор.

Ромка попытался вырваться, даже совершил некое подобие выпада, за что, правда, тотчас получил под дых. Запястья сжали стальной хваткой.

– Он ещё и трепыхается! Дэн, шмонай его, пока держу.

Ромка брыкался, невзирая на тычки и угрозы, но нетерпеливые руки Дениса уже обшарили карманы куртки и добрались до брюк, где лежали часы.

– Нашёл! – радостно объявил Денис и запустил пятерню в Ромкин карман. Ромка согнулся пополам, завертелся юлой, даже, преодолев стыд, крикнул: «На помощь!» Но Денис уже успел вытащить часы.

– Бежим! – позвал он Егора, и оба опрометью бросились вон из подъезда. Ромка, когда его резко выпустили, не удержался на ногах, рухнул на колени, но быстро поднялся и бездумно побежал следом. Но какой там! Выскочив на улицу, он увидел, что одиннадцатиклассники уже далеко, почти скрылись из виду. Там, где лежали часы, вместо привычной тяжести теперь было легко и пусто.

Делать нечего – Ромка медленно, по-стариковски поплёлся домой. Мама, увидев разбитый нос, распереживалась так, что готова была сейчас же вызывать скорую и милицию. Он еле её успокоил, еле убедил, что с ним всё в порядке. Почти. Однако пришлось рассказать обо всех приключениях: и про необыкновенную силу часов, и про то, как он подворовывал и лгал, что работает грузчиком, и про грабителя на автовокзале, который и разбил ему нос, и про то, что часы у него отобрали. Единственное, чего он не стал говорить, – кто. Сказал, что просто напало хулиганьё. Обшарили карманы, а, кроме часов, у него ничего при себе не было. Не то что Ромка хотел выгородить Дениса и Егора или боялся их, просто иначе мама завтра же прибежала бы в школу и устроила грандиозный скандал. Она ведь не понимает, что в Ромкином возрасте искать у мамы заступничества – это стыд и позор.

Сами часы Галине Фёдоровне было не жалко, отобрали – ну и чёрт с ними. Они ей и сразу не понравились, а теперь, узнав, что сын промышлял с их помощью мелкими кражами, она и вовсе видела в них только зло.

Наверное, если бы не Ромкин разбитый нос и потрёпанный вид, то упрёками типа «Как же ты мог брать чужое?!» он вряд ли бы отделался. Уж мама всегда умела устраивать головомойку, и хоть ругалась она не часто, но, что называется, метко. После её выволочек Ромка чувствовал себя так, будто его всего перетряхнули и наизнанку вывернули. Собственно, он и сегодня готовился получить сполна – ведь и повод был серьёзный. Поэтому удивился, когда мама лишь посокрушалась. Даже спросил, точно боясь поверить:

– Мам, ты что, про меня не думаешь плохо? И всё равно любишь меня теперь не меньше?

– Какие глупости! Конечно, не меньше. И ты для меня всегда будешь самый хороший, только никогда, слышишь, никогда не поступай так.

– Обещаю, – прошептал Ромка.

А потом оба перечитали письмо Ральфа, которое Ромка уже успел выучить наизусть. Мама впервые не обронила ни одного недоброго слова в адрес своего отца. Наоборот, на некоторых строках улыбалась, а местами чуть слышно шмыгала носом и вытирала краешком платка глаза. И потом весь вечер выглядела мечтательной, хоть и немного грустной.

Ромка брёл в школу еле-еле – болело всё: спина, руки, ноги, да ещё и не выспался. Ночью совсем сон не шёл. А как тут уснёшь? С одной стороны, вроде и камень с души свалился – признался во всем матери, был прощён и помилован. А с другой… С другой – много всего. Да, мама простила, но самому от себя всё ещё было тошно. Пусть не так остро, как накануне, но зато глубже, что ли, будто чувство вины накрепко укоренилось в нём. А ещё не давала покоя мысль, неясная, но назойливая, с того самого момента, как Егор с Денисом напали на него: откуда эти двое узнали про часы? Они ведь не случайно наткнулись на Ромку и неожиданно нашарили забавную вещицу, нет. Они намеренно его подкараулили и искали именно то, что нашли. И с ужасающей очевидностью напрашивался только один ответ: им рассказал Костя. Больше узнать про часы им было негде. Но как мог Костя разболтать его тайну? Ведь он слово дал. Заверил, что ни единой живой душе не обмолвится, никогда… Как же так?! Ведь они же друзья! Ведь это же Костя! Самый лучший, смелый, замечательный, всегда и во всем первый. Нет, это просто абсурд! Такого быть не может. Только не Костя. Но никаких других вариантов Ромка не видел. Не Татьяна же Ивановна, в конце концов, разоткровенничалась с ними. Да она у них даже не ведёт!

Значит, всё-таки Костя… Ромка лежал в кровати и невидящими глазами смотрел в тёмный потолок. Ему казалось, что он умер, растоптан, раздавлен. Он даже почувствовал, как, против воли, выкатились две слезинки и неприятно затекли в уши. Но тут же велел себе не плакать – мужчина ведь, пусть ещё и пацан.

Он отчаянно пытался найти оправдание Костиному поступку. И понял – его друг просто случайно проболтался. С кем такого не бывает? Вон и Ромка сколько раз говорил прежде, чем думал, а потом жалел. А тут ещё эти, Егор с Денисом, уцепились, поди, и слово за слово вытянули из Костика всё. И придумали устроить такую подлость. Ромка решил, что обязательно расскажет Косте, что у него за дружки. Пусть знает, с кем дело имеет. А ещё лучше – пусть не имеет с такими никаких дел. И вообще остерегается.

Ромка опоздал на первый урок. Втиснулся бочком, извинился.

Ирина Николаевна покачала головой:

– Что-то ты, Рома, частенько стал опаздывать. Садись скорее на место. Мы тут как раз обсуждаем вашу экскурсию на завод. Ой! Хотя нет, постой. Нам же сегодня в учительской Сергей Петрович сообщил, что ты задержал настоящего грабителя. Молодец!

Ребята тут же подключились и принялись наперебой рассказывать, как отличился Ромка.

– Он даже Сергея Петровича обогнал, представляете!

– В одну секунду догнал вора и схватил его!

– Они подрались, но наш Ромка его победил!

– А потом они вместе с Сергеем Петровичем сдали его в милицию…

Ромка снова пылал от смущения: героем он себя не чувствовал – чувствовал обманщиком.

И поэтому стоял у доски, понурившись, точно его не хвалят сейчас, а отчитывают.

– Молодец, Рома! – с улыбкой сказала Ирина Николаевна. – Мы гордимся тобой, правда, ребята?

– Правда, правда!

А потом и вовсе начали ему хлопать. Тут уж Ромка не выдержал.

– Не надо! – взмолился. – Пожалуйста! Ну, перестаньте…

Ромка с мольбой поднял глаза и, точно на лезвие, наткнулся на взгляд Кости. Его друг, единственный из класса, смотрел на Ромку без улыбки. В серых, таких знакомых глазах будто застыли льдинки, и оттого холод пробирал до самого нутра. А потом Костя всё же улыбнулся, одними губами. Вот только улыбка его была совсем чужой. Ядовитой, демонической. Сердце ёкнуло и пропустило удар. Неужели всё-таки Костя рассказал не случайно? Неужели это он подослал Егора и Дениса за часами? Но как? Почему? Ромка растерянно хлопал глазами, не слыша, что ещё говорили одноклассники и учительница. Наконец ему позволили сесть на место. Ромка, потрясённый, на ватных ногах прошёл к своей парте. В голове, казалось, образовался вакуум. Ни единой мысли. Ребята оборачивались к нему, подмигивали, шептали что-то одобрительное, но он больше не реагировал. Он точно неисправная машина, странный робот, который, столкнувшись с чем-то непостижимым, дал сбой… Вот он есть, а вроде его и нет. Внутри – пустота. Потому что тот ледяной взгляд друга, бывшего друга, принёс короткий миг прозрения, после чего всё, во что Ромка верил, окончательно и бесповоротно разлетелось вдребезги.

Так же, на автомате, он отсидел и второй урок. На перемене Костя к нему не подходил, будто не было девяти лет дружбы, будто вообще ничего не было.

Третьим уроком по расписанию у них шла физкультура, и, когда они всем классом спускались на первый этаж, к спортзалу, на лестнице им встретились Денис и Егор. Оба смерили Ромку насмешливыми взглядами, а потом отвели Костю в сторонку и вроде что-то ему передали. Но Ромка уже ничему не удивлялся и ни о чём не думал. Наверное, всё придёт потом, когда отпустит это оцепенение. Тогда будут и горькие мысли, и боль, и отчаяние. А пока Ромка погрузился в спасительное безразличие ко всему вокруг, словно впал в анабиоз.

Сергей Петрович велел быстро переодеться, идти на стадион и ждать его там. Ромка, забыв о ноющих мышцах, послушно поплёлся за остальными в раздевалку, впервые не испытывая ни страха, ни трепета перед физруком и не замечая, как у того разгладилась суровая морщинка меж бровей. И даже когда Сергей Петрович придержал его за руку и участливо спросил, как он себя чувствует после вчерашнего, Ромка лишь равнодушно пожал плечами и ответил, что нормально.

Когда к стадиону подтянулся весь класс, Сергей Петрович объявил, что начнут занятие, как всегда, с пробежки, а затем по плану – прыжки в длину с места.

– Ты, Ромка, теперь не притворяйся, что бегаешь плохо, – смеясь, сказала Катя Иванова. – Нас не обманешь. Все видели твой класс.

– А правда, – влез Стас Щеглов, – как такое возможно, а, Сергей Петрович? То еле-еле бегал, а то вдруг как молния? Мы и глазом моргнуть не успели, как он разогнался. Даже вас опередил…

– Ну… бывает такое. И не так уж редко, – преспокойно ответил Сергей Петрович, ничуть не уязвлённый этим «опередил». – Есть категория людей, чей организм в стрессовых ситуациях мобилизуется до предела и выдаёт неслыханные результаты, достичь которых в обычном состоянии просто невозможно. Например, был такой случай, когда на стадион, где проходили соревнования по бегу с препятствиями, вдруг выбежала собака и увязалась за одним из бегунов. Он, к слову, отставал. Так вот от страха спортсмен настолько ускорился, что в считанные секунды обогнал соперников и примчался к финишу первым, поставив новый мировой рекорд. Правда, справедливости ради стоит сказать, что результат этот не засчитали, но к нашей ситуации случай как раз подходит. Или вот женщина, вообще не имеющая отношения к спорту, подняла бетонную плиту весом около двух тонн, под которой застрял ребёнок. Да я и сам, ещё мальчишкой, убегая от разъярённого быка, перемахнул на бегу через двухметровый забор. А позже даже вскарабкаться на него не смог. Такие дела…

Ребята слушали заворожённо, то и дело поглядывая на Ромку, будто и его причислили к этим необыкновенным людям с феноменальными возможностями, пусть даже те и проявляются не по заказу, а лишь в экстремальных ситуациях. Оттого как-то резко и неожиданно прозвучал Костин смешок. Все недоумённо воззрились на него.

– Ну да. Может, некоторые и, как вы говорите, мобилизуются, но кое-кто нашёл другой способ совершать невозможное, да, Ромыч? Сейчас я вам расскажу, какой герой наш Ромка. – Костик нырнул рукой за пазуху, и в следующий миг на его раскрытой ладони уже лежали Ромкины часы. – Вот эту вещь наш Ромка получил в подарок от деда. Думаете, это просто старые часы? Не-е-ет Это часы с секретом. Вот тут, под колечком для цепочки, есть кнопочка, маленькая, так сразу и не заметишь, но волшебная. Если её нажать, то время останавливается. Для всех и вся, кроме того, кто нажал эту кнопку. Таким вот образом наш Ромка и добежал до грабителя, пока все мы, и вор в том числе, стояли, застыв на месте. Да-да, нажал кнопку – и готово. И ты уже герой, и все тобой восхищаются, и никто даже не подозревает, как на самом деле ты всё обстряпал. Ловкач наш Ромка! А знаете, что он мне на день рождения подарил? Футболку, которую спёр из магазина при помощи вот этих же часов. Так же остановил время, преспокойно взял её и скрылся. Неплохо для героя, а?

– Лавров, что за бред ты несёшь? – спросил кто-то из ребят.

– По-моему, наш Костенька сказок перечитал, – засмеялась Катя Иванова.

– А по-моему, – вклинился Щеглов, – кто-то просто очень завидует…

Сергей Петрович хоть и молчал, но смотрел на Костю с хмурым недоумением.

– Не верите? – хохотнул Костя. – Ну-ну Посмотрим, как вы запоёте, когда я вам всё наглядно докажу.

– Что ты хочешь нам доказать? – спросил Сергей Петрович. – Что это вообще за выступление непонятное? Не узнаю тебя…

– Сейчас-сейчас, – Костя вскинул свободную ладонь, призывая немного потерпеть. – Скоро сами всё увидите и поймёте. Я просто покажу, как работают эти часы, а уж выводы вы сможете сделать сами. Итак. Я тут, перед вами. Видите вон те футбольные ворота? Сейчас я нажму кнопку на часах, время остановится, и вы замрёте тоже. Вы все – кроме меня. На целую минуту. Я же, пока вы стоите, побегу к воротам.

Через минуту вы отомрёте, даже ничего не заметив, а я уже буду у ворот. То есть вы даже не поймёте, как я вдруг в один миг оказался там. Ясно? Костя одарил всех лучезарной улыбкой и, проигнорировав Ромкино несмелое «Костя, не надо», нажал на кнопку. Затем повернулся в сторону футбольных ворот и побежал, кстати, довольно неспешно. Ребята оторопело смотрели ему вслед. Тем временем Костя добежал, развернулся и помахал одноклассникам.

– Что-то я ничего не понял, – пробормотал Щеглов.

Затем Костя, торжествуя, вальяжно прошествовал назад.

– Ну? – спросил он с самодовольным видом.

– Я вообще не понял, что это было, – повторил Щеглов. – В чём фокус-то?

Костя посмотрел на него снисходительно, как на несмышлёныша.

– В часах, Щеглов, в часах… Ну ничего, сейчас я вам ещё один фокус покажу. Вот, специально из класса взял мел.

Костя и правда вынул мел, завёрнутый в тетрадный листок. Подошёл к выкрашенной синим скамье.

– Асфальта тут нет, так что изобразим на скамейке. Вы не возражаете, Сергей Петрович? Это не хулиганство и не порча школьного имущества. Это исключительно в целях эксперимента. Я потом, если что, всё сотру!

– Может, прекратим уже этот балаган, Лавров, и займёмся физкультурой?

– Минуточку, Сергей Петрович. Разве вам не интересно, как же так, самый слабый ученик – и вдруг вас, физрука, обогнал? Ни в жизнь не поверю!

– Что за глупости…

– Смотрите сюда, – перебил физрука Костя, в ажиотаже не обращая внимания, как у того брови взлетели от негодования. – Сейчас на скамейке ничего нет, ни слова, ни буквы, ни чёрточки. А через мгновение здесь появится целая надпись. И вы даже не поймёте, откуда она взялась. Просто возникнет – и всё. Приготовьтесь.

Костя нажал на кнопку и принялся выводить мелом: «Нечаев – вру…»

– Лучше напиши: «Лавров сошёл с ума», – фыркнул Щеглов, а Костя вздрогнул и оглянулся.

– От зависти, – добавила Катя Иванова, и все засмеялись.

На Костю жалко было смотреть – от его самодовольства не осталось и следа. Он вновь и вновь судорожно жал крохотную кнопку на часах, не понимая, почему она не работает. Затем подскочил к Ромке, сверкая глазами, в которых вместо колючего льда теперь бушевало яростное пламя:

– Это всё ты! Чёртов придурок! Что ты сделал? Говори! Ты специально всё подстроил?

– Э-э-э, успокойся! – Между ними втиснулся Сергей Петрович. – Лавров, я так и не понял, что ты здесь за концерт устроил, но, если сейчас же не угомонишься, за срыв урока будешь отвечать перед директором. Всё, отставили посторонние разговоры! Девятый «А», бегом на разминку.

– Подождите! – воскликнул Костя теперь уже с отчаянием. – Вы ничего не поняли!

– Да нет, Костя, – ответили ему ребята. – Всё мы поняли. Ромка, ты идёшь?

Костя с остервенением швырнул часы оземь и стремительно зашагал прочь, не оглядываясь. Кто-то из девочек поднял часы и протянул Ромке.

– Ром, да не расстраивайся ты так. Это он от зависти бесится. Он же привык быть всегда первым и лучшим, – Катя Иванова легонько потрепала Ромку по плечу и улыбнулась. И от этой капельки тепла он вдруг будто бы начал оживать. Да, было и больно, и горько, и обидно. Но мир, оказывается, не рухнул, не разлетелся на куски, потому что в нём были и такие как Катя, как Сергей Петрович, как остальные ребята, которые старались его поддержать.

Ну а часы… Часы Ромка оставил на память, и не только о Ральфе Беринджере, но и об этих двух неделях, что целиком и полностью изменили его жизнь…

Девять жизней

Глава 1

– Good morning! My name is Elena Sergeevna. I will teach you until Nina Ivanovna returns from her sick leave[20]. So who is on duty today?[21]

Оля Вахрушева поднялась из-за парты.

– Clean the blackboard, please[22].

Вахрушева прошла к доске, взяла губку и стёрла несколько синих завитков и чёрточек, оставшихся от чьей-то писанины с прошлого урока.

– Thanks[23].

Я молча взирал на кареглазую коротко стриженую брюнетку, нашу новую англичанку.

Издали я вполне могу смотреть на людей, даже на незнакомых. Если те, конечно, не смотрят в ответ.

Нина Ивановна, та, что вела прежде, сломала ногу. Говорят, неудачно упала. Для неё-то, само собой, это неудача, а мы возрадовались. Почти всю неделю в нашей группе не было английского. «Французы» нам страшно завидовали – пока они спрягали глаголы и тренировали грассированное «Р», мы болтались по школе без дела, наслаждаясь неожиданной свободой. И вот теперь свобода, судя по всему, закончилась.

Новая англичанка была совсем молода. Говорила резко, громко (я еле сдерживал порыв прикрыть ладонями уши) и торопливо. Прямо строчила как из пулемёта. И кроме того, что она – Елена Сергеевна, я вообще ничего из её речи не понял. Впрочем, я бы вряд ли понял больше, даже если бы она сказала то же самое по слогам. Английского я не знаю совершенно. Вообще-то, у меня почти со всеми предметами беда, ну, кроме литературы и русского, но с английским дела обстоят хуже всего.

– Let's remember what you studied last lesson. As far as I know, you should have prepared a story about the sights of your native city. Who is ready to answer?[24]

Воцарилась абсолютная тишина, какая бывает только тогда, когда никто не хочет отвечать и напряжённо ждёт, на кого падёт выбор учителя. Я оглянулся на одноклассников, пытаясь по их лицам разгадать, что же всё-таки она сказала. Но все как один уткнулись в учебники. Неужто и правда домашку спрашивала? Она ведь первый день! А то, что задала на прошлой неделе Нина Ивановна, никто не готовил, разве только отличницы – Маша Ларионова и Марина Петренко, но и те молчали, пряча глаза.

Англичанка дала ещё несколько секунд, ожидая хотя бы одного добровольца, затем взялась за журнал и вдруг как выстрелила. В меня.

– Белов!

Я аж вздрогнул от неожиданности. Меня никто и никогда не вызывает к доске. Меня нельзя вызывать! Все знают, что вслух я отвечать не могу. Для меня даже просто подняться из-за парты под прицелом выжидающих глаз одноклассников – сущая пытка. Если бы просто выжидающих! А то ещё и насмешливых, и презрительных, и откровенно злорадных.

Меня в классе не любили. Да что там! В местной иерархии я занимал самый-самый низ. Даже к Сёме Сухачёву – распоследнему двоечнику, чьи плечи вечно усыпаны перхотью, – относились лучше. Я же в глазах общественности был не только полный идиот, который двух слов связать не в состоянии, но ещё и псих законченный. В общем, фрик по всем фронтам.

– Белов! Go to the blackboard[25]… – требовательно повторила англичанка.

А я окаменел.

– Is he absent today?[26]

– Да нет. Не эбсент. Вон он, у окна сидит, – ткнул в меня пальцем Рогозин. – Но он не выйдет.

– Почему? – Англичанка так удивилась, что перешла на русский.

И наши затараторили наперебой:

– Псих потому что.

– Он никогда не отвечает…

– Псих и придурок.

– Он не знает…

– Да он вообще ничего не знает! И по-русски тоже…

Англичанка подошла к моей парте, последней в крайнем ряду, где я сидел в гордом одиночестве – со мной, понятно, никто сидеть не желал. Встала, скрестив руки на груди. Вроде невысокая и худенькая, а нависла, как скала. Я инстинктивно съёжился.

– Хотя бы из-за парты ты можешь встать, когда тебя учитель спрашивает?

Я молчал. Не двигался. Тело мне неподвластно. Внутри всё оцепенело, будто меня льдом сковало. И голос её доносился словно через километровую толщу воды – глухо и искажённо. Лишь сердце моё бухало, да так оглушительно громко, что, казалось, всем вокруг слышно. Стремительно нарастала паника, хотя со стороны всё выглядело так, точно я впал в анабиоз, потому что и пальцем не мог шевельнуть.

Подобное со мной случается, и довольно часто. Стоит только разволноваться, порой даже из-за мелочи. Своеобразная защитная реакция организма на слишком яркие внешние раздражители. Так говорит мой психотерапевт, к которому меня упорно водит мама. Насчёт «защитной» я бы с ним поспорил. Что это за защита такая? Мимикрировать под ничто? Под неживое? Чтобы окружающие потеряли интерес и оставили в покое? Будь моя воля, я бы для себя выбрал какую-нибудь другую защитную реакцию. А то сижу всякий раз полено поленом, даже шелохнуться не могу. Но это ещё не самое плохое. Главная мука – в самый пик волнения или тревоги я слышу, а порой и вижу Её. Она является ко мне вот уже… в общем, сколько себя помню.

Маленьким всерьёз верил, что она – чудовище и такая же реальная, как я сам. Теперь-то понимаю, что это всего лишь неконтролируемая галлюцинация. Но, поверьте, от этого не намного легче. Психотерапевт утверждает, что жуткое видение – следствие моих скрытых страхов. А я вот думаю, что всё наоборот. В смысле, все эти самые страхи, комплексы и срывы – как раз таки из-за Неё. Господи, да я бы посмотрел на этого всезнайку, если бы Она явилась к нему, как ко мне! И послушал бы потом его заумные рассуждения.

Но Она терзает только меня. Будто меня кто проклял. Её нет, только когда я абсолютно спокоен, что бывает, к сожалению, нечасто. Мама это знает, поэтому давным-давно предупредила всех учителей, чтобы не нервировали меня. Чтобы вообще не замечали. Просто давали письменные задания на дом. Мы и комиссию прошли психолого-медико-педагогическую. Справки все нужные предоставили. И в школе пошли навстречу. На уроках я просто присутствую, никто меня не трогает. Вот только одноклассникам рты не заткнёшь. Для них наблюдать, как я трясусь и бледнею, – забава номер один. А если начинаю кричать и отбиваться – это вообще целый аттракцион. Хотя в этом году, как перешли в девятый класс, изводить стали гораздо реже. Чаще просто не обращали внимания, словно я – пустое место, полный ноль. И такое положение меня полностью устраивало. Пусть ноль, лишь бы не привязывались. Оставалось дотерпеть восемь месяцев, как-нибудь сдать экзамены – и всё, прощай школа!

И вот теперь на меня насела эта Елена Сергеевна, принёс же её чёрт! Я старательно пытался отключиться от происходящего, уйти в себя, подумать о чём-то отвлечённом – в общем, успокоиться: так советовал поступать мой психотерапевт. Но это только советовать легко. Англичанка давила, её резкий голос врезался в мозг, словно сверло электродрели. И вот уже на смену оцепенению пришла знакомая дрожь, подступила паника. Ещё чуть-чуть, и контролировать я себя вообще не смогу. А потом придёт Она. Это уж как пить дать.

Нет. Уже пришла. За секунду до её появления я почувствовал дуновение холодного воздуха. И вот она медленно двигается по проходу, прямиком к моей парте…

Как всегда, никто, кроме меня, ничего не видел. Конечно, её же породил мой больной разум!

Она всегда одинаковая: одутловатая, бледная до синевы, в грязных лохмотьях. Мокрые пряди свисают на лицо, в них запуталось что-то тёмно-зелёное, склизкое. Водоросли? Тина? Веки её вздуты, но всегда сомкнуты. И на том спасибо – даже представлять не хочу, какие у неё могут быть глаза. Правда… в такие моменты мне всегда кажется, что она смотрит на меня, видит сквозь закрытые веки. При каждом движении я слышу омерзительный чавкающий звук. Но хуже всего запах. Запах сырости и разложения.

Она остановилась рядом с англичанкой и позвала:

– Жан… Жан… Жа-а-ан…

Почему она называет меня каким-то Жаном – ума не приложу. Я совсем даже не Жан. Я – Антон. Но руки она тянет именно ко мне! Синие, сморщенные, взбухшие. Ужасно! И самовнушение, что всё это жуткая иллюзия, нисколько не помогает. Однажды я попытался превозмочь страх – зажмурился, замотал отчаянно головой, пытаясь стряхнуть навязчивое видение, и вдруг почувствовал, как мокрые ледяные пальцы сцепились на моём запястье. Руку тотчас пронзило мёртвым холодом. Еле вырвался…

Она обычно исчезала тогда, когда я начинал истошно кричать и отмахиваться. Просто растворялась в воздухе. Я уставился совсем рядом с Еленой Сергеевной, любой бы сказал – в пустоту, но я-то видел, как ко мне тянутся страшные руки. И вскочил, крича что есть мочи:

– А-а-а! Уйди! Исчезни!

Англичанка отшатнулась. Возможно, приняла, мой вопль на свой счёт, но мне уже было не до этого. Я схватил сумку и под дружный хохот одноклассников пулей вылетел из кабинета. Последнее, что услышал: «Мы же говорили, что он – псих».

Глава 2

Я мчался, не разбирая дороги. Глаза застилали слёзы. Хорошо хоть, одноклассники меня таким, плачущим, не видели. Неподалёку от школы находилась площадка для скейтбординга. Небольшая – пара рамп и несколько дорожек. Вечерами здесь рассекали скейтбордисты, но днём площадка пустовала. Я и ринулся туда – проплакаться без посторонних, успокоиться.

Сколько просидел – не знаю, слёзы высохли, но лицо всё ещё полыхало от стыда, да и потряхивало меня от пережитого ужаса. В общем-то, страх – мой давний спутник. А вот к публичному унижению за эти восемь лет я так и не привык. Больнее всего, что вместе со всеми теперь смеётся и Ларионова. Нет, вру, не смеётся.

Но смотрит с ужасом и отвращением, как на чумного, а это ничуть не лучше.

С Машей Ларионовой мы познакомились позапрошлым летом в санатории, куда мама возила меня каждый год «лечить нервы». Как будто это могло помочь! У Маши было что-то с сердцем, и её тоже привезли родители на оздоровление. Она мне сразу понравилась, тоненькая как былинка, белокурая и нежная. Подойти к ней я, понятно, ни за что бы не осмелился, только поглядывал тайком в столовой и на прогулке. А познакомились случайно, на массаже, куда нас поставили на одно время. Когда выяснилось, что мы из одного города и даже из одного района, разговорились. И потом уже до конца срока ходили всюду вместе. Это было лучшее время. У меня даже ни приступов, ни видений ни разу не было. Я, можно сказать, впервые чувствовал себя нормальным человеком. Словно с появлением Маши моя блёклая, тоскливая жизнь вдруг заиграла, засветилась радужными красками.

Иллюзий я не строил, считая, что Маша общалась со мной лишь потому, что среди отдыхающих я единственный оказался её ровесником. Однако, вернувшись в город, мы продолжали встречаться. Мои родители, которые прежде и шагу не позволяли ступить, отпускали меня с Машей без проблем – доверяли ей.

Мы ходили друг к другу в гости или просто гуляли в парке. Болтали обо всём подряд. Хотя, скорее, рассказывала Маша, а я больше слушал. Да и что я мог интересного сказать? Вся моя жизнь – дом, школа, больницы и почти постоянный надзор матери. А у Маши – другое дело. Много видела, много читала, много где бывала, но главное – занималась в музыкальной школе по классу скрипки. И, хотя летом там тоже каникулы, Маша продолжала уроки с репетитором.

– Ты не представляешь, какая удача, что мне посчастливилось попасть к самому Бернштейну! – расхваливала она своего наставника. – Он строгий, конечно, но всё, чего я добилась, – его заслуга. Не было бы ни призов, ни премий, ничего, если бы не он. А за эти десять дней, что я, по его словам, бездельничала в санатории, он меня теперь гоняет о-го-го как! Потому что музыка – это, прежде всего, огромный труд.

– А я думал – талант…

– Ну, одного таланта мало. Сколько таких талантливых? Пруд пруди. А выбиваются единицы… Вот я, например, занимаюсь с трёх лет. Сначала знаешь как обидно было! У всех детей – игрушки, велосипеды, кино, прятки-догонялки, а у меня только скрипка-скрипка-скрипка. Раньше я её ненавидела, завидовала другим. А теперь понимаю, что жить без скрипки не смогу…

Больше всего я любил, когда Маша при мне играла. Я мог два-три часа кряду просидеть, не шелохнувшись, и слушать, затаив дыхание, как она отрабатывает этюды, заданные на дом. Напряжённо следить, как разбирает аппликатуру[27] новых фрагментов. И, что со мной творилось – сам не понимал. Вообще, я всегда любил музыку, в особенности заслушивался звуками струнных. Но тут я просто становился сам не свой. Эмоции переполняли, сердце рвалось из груди, а руки так и тянулись к инструменту. Естественно, играть я не умел. В своё время родителям даже в голову не пришло отдать меня в музыкальную школу. А теперь уж поздно. Но слегка, украдкой коснуться деки, струн, колков, погладить смычок было так волнующе…

А в сентябре Маша перешла в нашу школу, и даже в наш класс. Это была моя идея. Вернее, даже не идея, а всего лишь предложение, высказанное спонтанно, сгоряча, без особой надежды на успех.

Маша жаловалась, что в гимназии много задают, строго требуют, а Бернштейн ругается и чуть ли не ультиматум ставит, мол, выбирай, что важнее музыка или физико-математический уклон.

– Конечно, музыка! Это для меня всё! – восклицала Маша, передавая мне их разговор. – Но и в школе плестись в хвосте как-то не хочется. Не привыкла я. С первого класса отличница. И вот что мне теперь делать? Скатиться на тройки, что ли? Но это стыдно! Хоть разорвись…

– Так ты переведись в обычную школу. В нашу! А что? И от твоего дома не очень далеко, и программа у нас гораздо проще, и задают не так уж много, – выпалил я и замер в ожидании, точно судьба моя сейчас решится.

Маша засмеялась, а потом вполне серьёзно ответила:

– А вообще, можно попробовать…

Нашу затею пылко поддержал Бернштейн. По его мысли, делить-умножать умеешь – и достаточно, а всякие логарифмы, интегралы и формулы мудрёные музыканту совсем ни к чему. По сути, он и убедил родителей, что Маше «нельзя распыляться, ибо получится как в пословице про погоню за двумя зайцами».

Тогда я еле упросил маму не возить меня в школу, а выходил пораньше и делал огромный крюк, чтобы забежать за Машей и идти с ней.

Сидели мы, конечно, вместе. Сначала одноклассники, глядя на Машу, фыркали, мол, если с уродом дружит, значит, сама такая же. Но стоило ей без запинки ответить на физике, блестяще доказать теорему Пифагора на геометрии и быстрее всех расправиться с дробями на самостоятельной по алгебре, как отношение к ней переменилось. Ну а когда узнали, что Маша играет на скрипке, и не просто играет, а не раз участвовала в международных конкурсах юных скрипачей, то все с ней сразу же захотели подружиться. Особенно Светка Сорокина старалась набиться в подруги. Даже нашла в Ютубе ролик, где Маша исполняла Бартока, и на следующий день прямо с утра принялась восхвалять её талант. Правда, немного оплошала, перепутав Бартока с Бетховеном. Но моя Маша достойно выдержала «медные трубы», не купилась на сладкие речи и заискивания. Ко всем относилась одинаково – приветливо и спокойно. Потом наши принялись ей внушать, что от меня надо держаться подальше, что я псих. Маша их слов всерьёз не принимала и даже шутила, когда мы оставались вдвоём:

– А ты страшный человек, оказывается, Антон Белов! – Маша делала нарочито испуганное лицо, хотя сама при этом едва сдерживала смех. – Таких ужасов про тебя наслушалась, что прямо боюсь…

Я хмурился, тоже понарошку, а она заливалась смехом, отчего злые слова одноклассников начинали казаться мелкими и не стоящими внимания.

Я радовался и благодарил судьбу за такой бесценный щедрый дар – за эту дружбу, ведь прежде у меня никогда не было друга. Да что там – даже приятеля. Я всегда был один – родители-то не в счёт.

Но постепенно, не знаю, как и почему, лёгкость и непринуждённость в наших отношениях стали исчезать. Нет, мы всё так же болтали о всякой всячине, вспоминали забавные моменты и хохотали, но иногда вдруг накатывало что-то непонятное. Какая-то жаркая удушающая волна, отчего сразу прерывались и смех, и разговоры и обоим становилось неловко. Мы отводили глаза, не в силах вынести этого внезапного дурацкого напряжения. А потом я стал замечать за собой, что думаю о Маше совсем иначе, чем раньше. Эти мысли рождали где-то внутри, в груди, томящее чувство, что окончательно лишило меня покоя и сна. Неловкие моменты возникали всё чаще, а о том, чтобы, как прежде, взяться за руки, я и помыслить не мог. Случайные прикосновения обжигали и заставляли мучительно краснеть. Я боялся выдать себя, боялся, что это оттолкнёт её, и всячески старался не оставаться с ней наедине. Запросто, почти как летом, мы общались только по телефону. Иногда Маша вроде шутя спрашивала, что со мной творится, где это я вдруг стал пропадать. И я врал, придумывая разные отговорки, почему не прихожу к ней больше. Отказывался от очередного приглашения, а сам страдал и проклинал себя за то, что не могу быть с ней таким, как раньше. Порой Маша сетовала игриво: «Совсем меня забыл». Какое уж тут «забыл», когда каждая её чёрточка, каждая родинка навечно впечатались мне в сердце! Закроешь глаза – и сразу видишь её взгляд, улыбку, изгиб шеи, светлый завиток, выбившийся из причёски. Но я молчал, боясь голосом выдать свою тайну. Потому что понимал – не слепой же – не мог я нравиться, особенно такой как она. Не мог. Не бывает такого. А так хоть дружбу сохраню. Потому что эти наши телефонные разговоры по вечерам, эсэмэски, улыбки, перегляды стали вдруг нужны мне как воздух. Думал, исчезни вдруг из моей жизни Маша, и я погибну, ни дня не протяну. Как оказалось, не погиб, протянул, но какой пыткой стал для меня каждый день, когда я видел её и не смел подойти. Ад, сплошной ад.

Это случилось десятого октября, почти год назад. Самый ужасный, самый отвратительный день в моей жизни! Забыть бы его, но он врезался в память намертво…

Нет, начиналось всё совсем неплохо, даже наоборот. Вторым уроком шла литература. Светлана Петровна разбирала наши сочинения по «Ревизору». Кого-то укоряла, кого-то хвалила. А моё вообще поставила в пример. Я смутился, конечно, но Маша, как всегда, подбодрила: «Молодчина!» Взяла мою тетрадь, открыла последнюю страницу и что-то быстро написала карандашом. Придвинула мне, и я прочёл: «Приходи ко мне в гости сегодня в семь». Я тут же почувствовал, как вспыхнули и зарделись щёки, уши и даже шея. Как сердце зачастило, заметалось в груди, словно встревоженный зверёк. В горле пересохло, я с трудом сглотнул.

– Придёшь? – шёпотом спросила Маша.

Я смог лишь судорожно кивнуть, хотя сам тут же решил, что не пойду. Да, хочу, очень хочу, но не смогу! Как я буду с ней наедине? Нет-нет! Дома успокоюсь, позвоню, сочинив какой-нибудь предлог, и извинюсь.

В этот момент в класс заглянули и срочно вызвали Светлану Петровну. Как только она вышла за дверь, в кабинете поднялся шум и гам. Рогозин встал из-за парты, развернулся и уставился на меня. По его насмешливому взгляду и злой ухмылке я сразу понял – хорошего не жди. И внутренне напрягся, моля: «Не трогай меня! Только не сейчас! Только не при ней! Не при Маше!»

Издёвки всегда меня ранили. Я страдал, что не мог на них ответить, но хуже всего было то, что внешне я цепенел, а внутренне – впадал в панику, и тогда приходила Она. Жуткое видение. Галлюцинация. Моё проклятие. С самого лета Она ни разу не являлась, и я почти забыл, почти расслабился…

– Эй, псих, кто тебе сочинения пишет? – перекрикнул галдящий класс Рогозин, швырнув в меня скомканным листком. – Ведь не может такой придурок сам писать сочинения на пятёрки! Колись давай, урод, кто тебе помогает! Мама с папой, поди?

Беспомощное отчаяние и жгучая, болезненная горечь затопили меня. В ушах – стук. Грохот! Сердце, догадался я.

Класс мгновенно стих и замер, наблюдая.

– Эй, псих! Что молчишь, когда с тобой разговаривают? Что-то давно мы не видели твоих припадков. Без них как-то скучно.

По рядам прокатился смех.

– Отстаньте от него! – вступилась Маша, но голос её потонул в общем хохоте.

Меня же окатила волна острого, невыносимого стыда.

– Фу! За юбку спрятался, – презрительно фыркнул Рогозин, скривил рот, выпучил глаза, вытянул руки и затрясся: – А-а-а-а!

Это он меня изображал. Класс покатился со смеху. Рогозин ещё что-то говорил, кривлялся, выкрикивали с мест и другие, но я уже ничего не слышал, будто оказался в невидимой и непроницаемой оболочке, а вокруг меня – вакуум. Но вдруг резко повеяло холодом, и всё внутри сжалось. «Господи, пожалуйста, если ты есть, умоляю, сделай так, чтобы Она исчезла!» – взмолился я. Голоса еле доносились до меня, но мерзкий влажный звук я различал чётко. В нос ударил отвратительный гнилостный запах. И вот уже страшные руки тянутся ко мне. «Это выдумка! – твердил я себе. – Её не существует! Надо просто закрыть глаза, и всё исчезнет». И в ту же секунду почувствовал, как ледяные мокрые пальцы схватили меня за руку. Жуткая утопленница коснулась меня! Отвращение и ужас полностью лишили меня разума. С диким воплем я вскочил, опрокинув стул, заметался, замахал руками, ногами. Я орал и бился в истерике так, как ни разу прежде. Орал, не замолкая, пока не понял, что видение исчезло. Но меня продолжало трясти так, что клацали зубы, а руки ходуном ходили. Еле сгрёб тетради и учебник в сумку и опрометью бросился вон из кабинета. Как до дома домчался – не помню. А там со мной случилась настоящая истерика. Я в исступлении расшвыривал вещи, кидал книги об стену, переворачивал мебель, выкрикивал проклятья, выл, точно в агонии. Когда горячка улеглась и я мало-мальски успокоился, вдруг вспомнилось, как в спешке случайно, мельком взглядом ухватил Машино лицо и застывшую на нём гримасу нескрываемого ужаса. Мысли лихорадочно заметались: я напугал её? Она теперь тоже считает меня безумным? Психом? Уродом? Я должен был с ней объясниться! Но как оправдать этот приступ? Чем? Ведь и правды не расскажешь. Взгляд упал на тетрадку, раскрывшуюся на последней странице, где Машиной рукой было написано: «Приходи ко мне в гости сегодня в семь».

Я крутился возле её дома целый час, дожидаясь семи. Извёлся весь. Время как назло будто замерло. А в семь ноль-ноль отчаянно вдавливал кнопку звонка. Раз за разом – без ответа. Мне казалось, что я слышал за дверью шорохи, но никто так и не открыл.

Дома предстоял допрос: мама желала выяснить, почему я сбежал с уроков. Говорить про приступ я не стал, иначе на следующий день она помчалась бы к директору жаловаться и на класс, и на Светлану Петровну, а мне для полного счастья только репутации ябеды не хватало. Поэтому пришлось приврать, что разболелась голова. К тому же это был удобный повод пораньше «лечь спать». Естественно, ни о каком сне и речи не могло быть, но я бы попросту не вынес этих дежурных расспросов и не смог бы делать вид, что всё со мной нормально, когда все внутренности, казалось, разрывает в клочья. Бессчётное количество раз я пытался дозвониться до Маши, писал эсэмэски, но она не отвечала. Ночь я прорыдал в подушку, моля об одном – чтобы Маша не отвернулась от меня. А наутро, взвинченный донельзя и больной от переживаний, устремился в школу, подбирая по пути слова, что скажу ей. Маша добрая, она должна понять! Вчера она просто испугалась, а сегодня всё станет как прежде, нам надо только поговорить, внушал я себе.

Но стоило войти в класс, сразу понял – как прежде уже не станет. Маша отсела от меня к Светке Сорокиной. Я остановился на пороге как вкопанный, чувствуя, что надежда, которая ещё недавно теплилась где-то внутри, разбилась вдребезги, кромсая осколками глупое сердце. На ватных ногах я поплёлся на место. Проходя мимо Маши, всё-таки нашёл в себе силы и поздоровался, но она не ответила, опустила взгляд на свои руки. Тут же Сорокина наклонилась к ней и довольно отчётливо произнесла: «Скажи ему, чтоб отстал от тебя. Вот прямо сейчас и скажи. Иначе он так и будет тебя преследовать. А от психов всего можно ожидать». Машу подначивал и Рогозин: «Светка права. Пошли его, чтоб больше не лез. Ему вообще место в психушке!» Рогозину поддакнули ещё двое или трое.

Маша привстала, обернулась ко мне. Класс тут же заинтересовался и выжидающе уставился на нас. А я смотрел на неё во все глаза, не веря, что она способна мне такое сказать, да ещё прилюдно. Я бы тогда точно умер.

Я застыл в страхе, отчаянно моля, чтобы она промолчала.

Но тут прозвенел звонок, оборвав наш затянувшийся безмолвный диалог. И всё же я остался жив, потому что в последний момент увидел в её глазах что угодно: боль, испуг, немое прости, но только не желание, не готовность оскорбить, унизить, растоптать – в общем, всё то, что привык видеть в остальных. Однако я понял: лопнула та невидимая ниточка, что связывала нас, и меня в один миг выбросило из волшебного лета в унылую осень.

Мы с Машей стали чужими. Ведь это её молчаливое «прости» было прощанием. Я больше к ней не подходил, не звонил ей, не писал. Мне не хотелось пугать Машу ещё сильнее, не хотелось подтверждать слова других, будто бы я могу преследовать её. А главное, я просто чувствовал, как между нами возникла стена, невидимая и непроницаемая. Я мог позволить себе лишь украдкой наблюдать за Машей да терзать себя воспоминаниями. Она, конечно, тоже со мной никогда не заговаривала, но был один момент… он, может быть, ничего и не значил, а может, значил очень многое. В конце прошлого года я никак не мог справиться с заданиями, которые мне дали для самостоятельной работы по физике. Тут даже мои родители оказались бессильны: мы пытались решать сообща. В конце концов мама махнула рукой и сказала: «Я поговорю с физиком, пусть поставит тебе троечку просто так. Ты ведь больной». Каждый раз такие слова звучали для меня как пощёчина. Словно на мне ставили клеймо «негодности». Я ещё полночи терзал учебник, вгрызался в параграфы, силясь понять формулы и определения. Но тщетно, только голова разболелась. На другой день после уроков я признался учителю, что не могу решить задачи. Но Павел Сергеевич, физик, – вообще-то, человек спокойный и обычно готовый пойти навстречу – был, видимо, не в духе, потому что раскипятился, что я и так на особом положении, что за все поблажки я мог бы и получше постараться, что он не станет ставить тройки за так, что это неслыханная наглость. Но всё-таки дал мне ещё пару дней. Когда я вышел из кабинета, то в коридоре увидел Машу. Как обычно, она ничего не сказала, даже не посмотрела в мою сторону. Но назавтра, вернувшись из школы, я обнаружил у себя в сумке тетрадный лист с решением задач, ещё и с разъяснениями. Конечно же, я узнал Машин почерк! Во мне тотчас всё всколыхнулось с новой силой. Наивный, я решил, что Маша не против дружить со мной. Сначала я хотел ей позвонить, несколько раз набирал, но тут же трусливо сбрасывал. В конце концов решил прийти и поговорить лично, глядя в глаза. За десять минут домчался, окрылённый надеждой, до её дома и столкнулся с Машей у подъезда. На секунду её лицо исказилось ужасом, потом застыло, словно гипсовая маска – ни чувств, ни мыслей, ни эмоций. Меня будто ушатом ледяной воды окатили – сразу позабыл все слова. Промямлил только спасибо, но даже робкую благодарность Маша не пожелала принимать. Дёрнув плечом, сказала тихо: «Не понимаю, о чём ты».

Те задания я так и не стал выполнять. Листок с решениями смял и выбросил. А физику заявил, что не могу, не знаю, не умею, пусть ставит двойку, мне всё равно. И видел я, как она едва заметно вздрогнула, как сдержала порыв оглянуться, как напряглась её спина. «Тебе не нужно даже моего спасибо, – мысленно взывал я к её белокурому затылку, узким плечам, острым лопаткам, – а мне не нужна твоя помощь».

С тех пор между нами ни единого слова, ни единого взгляда. Посторонние люди…

Глава 3

До дома пришлось мчать на своих двоих. Не мог я, зарёванный, сесть в автобус. Хватит с меня позора. К тому же чужие люди рядом – для меня то ещё испытание! А я и без того не в себе. Да и бежать не так уж далеко – каких-то четыре остановки, но как назло небо заволокло тучами. На улице сразу стало сумрачно, как поздним вечером. Того и гляди дождь пойдёт. А я в одной рубашке, даже без пиджака, потому что всю неделю стояла жара. Бабье лето ведь! Вообще-то, из школы меня обычно забирали мать или отец. И сегодня тоже забрали бы, но после английского у нас ещё физика и география, а где-то сидеть и ждать почти два часа просто не было сил. Я уже давно вывел для себя формулу: чтобы скорее хоть как-то прийти в чувство после подобной встряски, необходимо сменить обстановку и двигаться, двигаться, двигаться.

Мелькнула мысль – может, позвонить им? Но сам себя и укорил: я что, совсем беспомощный, дитя малое? До дома не дойду? И без того родители считают меня чуть ли не ущербным и ни на что не годным. С малых лет таскают по врачам всех профилей и в самом буквальном смысле ограждают от «негативного влияния окружающей среды»: кроме как к Маше, меня почти никуда не отпускали, я не смотрел телевизор и даже старенький ноутбук не имел подключения к Сети. Если бы родители знали, как меня травят одноклассники, то я наверняка и в школу б не ходил. А мне хоть и самому эта школа осточертела, но это всё же какое-никакое разнообразие, капелька свободы и самостоятельности и, главное, возможность видеть Машу. А в четырёх-то стенах я бы точно свихнулся.

Единственное, что мало-мальски скрашивало мою болотистую жизнь – это книги. Хотя бы чтения меня, к счастью, не лишили. Но! Мама и литературу очень придирчиво отбирала. Не дай бог там будет что-нибудь излишне драматичное или пугающее! Знала бы она, что как-то у Маши я читал сборник рассказов Стивена Кинга. Кстати, странное дело, но эти страшилки прошли абсолютно бесследно для моей расшатанной психики.

Вообще-то, родители у меня неплохие, просто от этой чрезмерной опеки на каждом шагу временами выть хочется. Например, из всего класса приезжают после уроков только за мной одним. А ведь есть и такие, которые живут от школы гораздо дальше меня.

Словом, я решил, что дойду сам. И на погоду плевать, и на то, что меня до сих пор потряхивало…

А дождь и вправду хлынул, и такой яростный, что я вмиг промок до нитки. Белая рубашка противно и холодно облепила тело.

Хлюпая ботинками, я перебегал от одного укрытия к другому. Пристраивался то под козырьки магазинов, то под навесы остановок, то под раскидистые тополя. Вскоре громыхнул гром. Грозы ещё не хватало! В сентябре! Что за фокусы природы?! Живот тут же противно свело – не люблю, даже побаиваюсь я гроз.

Худо-бедно полпути я прошёл. Теперь можно было идти по прямой до проспекта Революции, а там направо, или же рвануть наискосок, через парк, где укрыться толком негде, но зато идти значительно меньше. Даже я вынес из геометрии, что гипотенуза короче суммы двух катетов. Так что, недолго думая, я припустил через парк, уповая на то, что в дождь народу там не будет. Не выношу скопления незнакомых людей.

Песчаная парковая дорожка превратилась в грязное месиво, и за полминуты пробежки я изгваздал брюки до колен. Впереди меня маневрировала среди луж женщина непонятных лет, с пёстрым зонтиком, позади трусил мужчина в синем спортивном костюме. Главное, оба от меня на приличном расстоянии. Это меня успокоило. Только зря я оглянулся. Лучше бы под ноги смотрел. Потому что стоило мне повернуть голову, как я тут же поскользнулся и припал правым коленом к грязной земле. И правой же ладонью по самое запястье угодил в лужу. Чертыхаясь себе под нос, я поднялся, отковылял в сторонку и встал под дерево. Держась одной рукой за шершавый ствол, второй начал стряхивать грязь с брючины. Спрашивается, зачем? Ведь дождь! Ливень! Само бы смылось. Э-эх.

Почистившись, я выпрямился, и в этот самый миг белая ломаная стрелка молнии рассекла чернильное бугристое небо, озарив всё вокруг каким-то нереально ярким светом. Этот свет прошёл сквозь меня, перекатился колючей, искристой волной по венам, обдал немыслимым жаром, и в ту же секунду стало вдруг абсолютно темно и абсолютно тихо.

Ветер нёс меня, точно пылинку, по ослепительно белым лабиринтам и гулким тёмным тоннелям, по полю, запорошённому снегом, и по небу, почему-то такому чёрному, как и в беззвёздную ночь не бывает.

Этот невообразимый астральный полёт длился как будто целую вечность – и всего одну минуту. Нет, полторы минуты. Ровно столько, как выяснилось позже, я не дышал и вообще никак, ни единым органом не функционировал. Попросту говоря, умер. Перенёс клиническую смерть.

Когда я открыл глаза, то увидел над собой мужчину в синем спортивном костюме. Того самого, на которого я загляделся. Оседлав меня, он производил некие манипуляции с моей грудной клеткой. Закрытый массаж сердца, понял я. Правда, руки мой спаситель расположил не совсем там, где следует. Надо по средней линии, а он явно влево сместился. Ещё и отрывался от грудины. И до чего больно! Как бы рёбра не сломал! Впрочем, увидев, что я открыл глаза, он перестал вдавливать меня в грязь и быстренько поднялся.

– Живой! – воскликнул он радостно.

Рядом оказались ещё две женщины, которые тут же начали хвалить его и беспокоиться обо мне:

– Мальчика надо срочно в больницу!

– Скорую уже вызвали!

Я попытался привстать, но меня попытались удержать:

– Лежи, не двигайся, сейчас врачи приедут.

А холодно, между прочим, и мокро. И я неожиданно для самого себя выдал на чистейшем английском языке:

– It's poring cats and dogs. I'm cold. I wanna[28]… – но, увидев на их лицах замешательство, вдруг опомнился, сам удивился не меньше и перешёл на русский: – Продрог я, дождь же!

Мужчина в синем костюме аккуратно перенёс меня на такую же мокрую скамейку. Ну хоть не под ногами лежать, не в грязной жиже. Затем женщина придвинула ко мне пёстрый зонт, укрыв лицо от холодных упругих струй.

– Спасибо, – прошептал я, вяло улыбнувшись.

И тут же сам поразился: ведь по жизни я – социофоб. Для меня совершенно немыслимо даже парой фраз переброситься с незнакомыми людьми. Самое большее – могу придумать, что ответить, или даже вполне развить диалог, но мысленно, а вслух – ни-ни. Это выше меня. Да и со многими из тех, кого знаю, я общаюсь через силу. А тут подумал, что надо сказать спасибо – и сказал! Причём запросто! Нисколько не напрягаясь. Может, это шок на меня так подействовал?

Скользнул взглядом по озабоченным лицам взрослых, обступивших скамейку, и осознал, что я преспокойно могу на них смотреть, хотя они совсем близко. Более того, я даже не занервничал, когда поочерёдно встретился с ними взглядом.

– В тебя молния попала, – сообщил мужчина.

– Как?! – изумился я.

– А ты ничего не почувствовал, что ли?

– Ну, что-то почувствовал, но что – не знаю…

– А сейчас ты как? Нигде не болит? – наклонилась ко мне женщина.

– Нет, голова только кружится и в ушах шумит.

– Ну ещё бы! – хмыкнул мужчина. – Я вообще думал, что всё, кранты тебе. Пульса-то не было. Целых полторы минуты!

– Угу, спасибо, – поблагодарил я своего спасителя, удержавшись от советов, как надо правильно реанимировать. Спас же всё-таки. Всё-таки спас…

– Ты не бойся, – успокаивала меня медсестра. – Вот обследуем тебя… Сам понимаешь, как-никак остановка сердца, пусть и кратковременная…

Я, в общем-то, и не думал бояться. Уж к больницам-то я с детства привык. А сейчас даже блаженствовал, оттого что переоделся в чистое и сухое и наконец оказался в тёплой, относительно мягкой постели.

У врачей мой случай вызвал неподдельный интерес. Может, поэтому меня не мариновали в приёмном покое, как случалось обычно, а довольно скоро осмотрели и обследовали.

Потом прилетели перепуганные родители. Рвались ко мне, но им подсовывали то одни бумаги подписать-заполнить, то другие. В конце концов мама добралась и до меня. Крепко обняла, всхлипывала, причитала, целовала лицо и руки. Её вежливо просили не слишком меня тревожить, мол, перво-наперво необходим полный покой. Отец вёл себя сдержаннее, но тоже заметно нервничал.

После ЭКГ, томографии и прочих процедур меня наконец оставили в покое, но не в долгожданном одиночестве. В палате интенсивной терапии нас оказалось несколько, однако мои соседи или спали беспробудным сном, или были без сознания. Мама же заявила, что переночует в больнице, прямо в коридорчике, на кушетке. Она бы с готовностью и в палате осталась, но ей, слава богу, не позволили.

Прежде чем уснуть, я попытался разобраться в своих ощущениях – всё-таки чувствовал себя очень странно, словно меня оглушили чем-то увесистым. Вялость вдруг охватила, усталость, да такая, что на грани изнеможения. Пальцем пошевелить и то трудно. Но не это самое странное, а то, что шум в голове… он был каким-то необычным. Как будто там, в тесной черепной коробке, распевал целый сводный хор, причём вразнобой, каждый голос выдавал своё. Кто-то грохотал басовитым стаккато[29], кто-то выводил рулады, кто-то стрекотал ночной цикадой, кто-то тоненько тянул заунывную песнь, не то поминальную, не то колыбельную, а кто-то и не пел вовсе, а говорил, говорил, говорил. И казалось, что от этой жуткой какофонии и многоголосицы моя бедная голова вот-вот лопнет. И не просто лопнет, а оглушительно взорвётся.

Шум становился то громче, то тише. Иной раз особенно отчётливо прорывались отдельные голоса, заглушая остальные. Слова звучали всё чаще иностранные, но почему-то я их прекрасно понимал. То всплывало французское: «Le malheur!»[30], «Je t'aime»[31], «le traître»[32]. Бред какой-то! То испанское: «Fuego! Quemamos!»[33]To сыпались медицинские термины, где перемежались английский и латынь. И я всё понимал! Как это вообще возможно?!

Не нравились мне эти своевольные говорящие мысли. А больше всего не нравилось, что я не мог их унять, заставить стихнуть. Думал, точно свихнусь, но усталость в конце концов взяла верх, и вскоре я уснул.

Утро встретило скромным осенним солнцем и… новой волной голосов. Это непостижимо! Казалось, теперь они вопили всё громче, всё неистовее, стараясь перекричать друг друга. Я закрыл уши руками. Как будто это могло хоть как-то помочь! Зажмурился что есть силы. И – о ужас! – перед мысленным взором тут же стали бесконечной вереницей всплывать непрошеные образы. Фрагменты, на первый взгляд никак не связанные между собой. Словно я пересмотрел один за другим уйму фильмов самых разных жанров, от старинных до современных, и теперь в голове у меня невообразимая каша. То я видел устланное телами убитых и раненых поле боя, над которым ещё не улеглась пыль и вился дым взрывов. Чувствовал запах пороха и крови. И откуда-то знал наверняка, что всё это близ Аустерлица. Знаменательная битва 1805 года. Неплохо, учитывая, что по истории я даже и не середнячок. Но почти сразу степи и курганы, усеянные погибшими, растаяли как туман. И вот я уже лицезрел вскрытую брюшную полость человека, лежащего на операционном столе. Вокруг хлопочут ассистенты в белых халатах и колпаках, каких теперь давно не носят. И я точно знаю, что у оперируемого прободение язвы, что вот оно, отверстие, и его необходимо ушить. Я попытался сосредоточиться, но в следующую секунду передо мной уже простиралась безбрежная синь Эгейского моря. Тёплый ветер трепал волосы. Волны бились о корпус галеона, и тысячи брызг оседали солью на коже и губах. Я плыл на торговом судне «Ара-Hyp», что держало курс на Геллеспонт[34], а дальше через Мраморное море к Константинополю[35]. Синева волн завораживала, я вглядывался вниз, за деревянный борт, и различал продолговатое тёмное тело с острым клинком-плавником на загривке, рассекающим водную гладь. Белая акула, безошибочно определил я. Хороший знак. Эти прожорливые твари чувствуют шторм задолго до его прихода и опускаются на самую глубину. Значит, сегодня море будет к нам милосердно. К нам?! Господи, что я несу? Какое море?! Откуда вообще эти мысли? Я точно сошёл с ума! Но в мгновение ока бескрайняя ширь схлопнулась, представ теперь тихой заводью, мутной, тёмно-зелёной, источающей запах тины. Вместо трёхмачтового галеона – плоская лодчонка. Вёсла покоятся в уключинах. Напротив меня сидит девушка лет двадцати. Светлые волосы рассыпаны по плечам. Она сердится? Негодует? Обижена? Тонкие пальцы теребят подол белого платья. Крылья носа трепещут. Узкие губы сжаты в полоску. В глазах блестят слёзы. И вдруг во мне пробуждается раздражение к этой девушке! Как будто я её знаю. Но я не могу её знать, хотя… это нервное лицо кажется неясно знакомым. Откуда?

Я открыл глаза и яростно замотал головой, пытаясь вытряхнуть эти навязчивые картины чужой жизни. И тут же мелькнула неизвестно откуда взявшаяся догадка: а чужой ли?

Естественно, чужой!

Кажется, последнее я выкрикнул вслух, потому что ко мне сразу подошла медсестра:

– Что случилось? – спросила она обеспокоенно.

– Ничего, – буркнул я.

Не рассказывать же ей, что у меня в голове творится невесть что.

– Всё будет нормально, – улыбнулась она. – Не переживай так.

Как же! Нормально! Очевидно ведь – я стремительно схожу с ума. Мало мне было чёртовой утопленницы, так теперь ещё и это… И самым немыслимым было то, что во всех этих картинах я чувствовал себя не сторонним наблюдателем. Казалось, будто всё это окружало меня в действительности, происходило не с кем-нибудь, а именно со мной. Только не здесь и сейчас, а когда-то. Точно это сон, до жути реалистичный, или же воспоминания о минувших событиях. Личные воспоминания.

– Долго ещё… мне здесь лежать? – выдавил я, глядя на улыбчивое лицо медсестры.

– Скоро обход. Борис Петрович – очень хороший врач. Он всё тебе скажет. – И напоследок снова ободряющее: – Не бойся.

Вот ещё, кстати, что удивительно – сейчас во мне бурлили сильнейшие эмоции: недоумение, раздражение, злость, отчаяние – но только не страх. По крайней мере, не тот привычный пугливый трепет, который охватывал меня всякий раз, когда доводилось оставаться наедине с незнакомыми людьми. Особенно если они находились так близко, смотрели в глаза, ещё и пытались завести со мной беседу.

Мать знала, в какой ступор я впадаю при малейшем посягательстве на моё личное пространство. Знала и то, что за этим обычно следовало. Поэтому везде и всегда сопровождала меня. Даже там, где я, наверное, смог бы справиться и сам. Мне ведь главное было привыкнуть к человеку. Увидев его два-три раза, я уже так сильно не паниковал. Да и чужие люди – это необязательно сразу приступ. Я уже научился отгораживаться от них. Не реагировать, проходить мимо, если кто-то приближался и заговаривал со мной. Впрочем, я мог понять и маму, как бы меня ни душила её опека. Однажды она уступила мне и позволила пойти на очередной приём к невропатологу одному, рассудив, что врача я знаю с детства, значит, ничего плохого не случится. Но так вышло, что вместо него принимал кто-то другой. Я мог бы просто выскользнуть из кабинета, пока тот, не поднимая головы, строчил что-то в карточке, но решил идти до конца, доказать самому себе… Закончилось всё ожидаемо: паникой, появлением проклятой утопленницы и моими истошными криками.

Так вот вчера, ещё до того, как приехали родители, я преспокойно смотрел в чужие лица, вполне адекватно реагировал на просьбы, позволял себя касаться, не впадая при этом в панику, и даже разумно и бегло отвечал. И сегодняшняя медсестра не вызывала во мне ни малейшей тревоги. Всё-таки, наверное, это следствие шока. Или, может, эти дурацкие голоса и образы перетянули на себя все эмоции, на которые я был способен, так что на остальные раздражители ничего уже не осталось?

Тут я услышал, как в коридоре мама с кем-то возбуждённо спорила:

– Я должна присутствовать во время осмотра! Вы не понимаете…

В конце концов маме разрешили остаться у порога.

Осматривал меня сначала один врач, затем другой. Ещё четверо, помоложе, стояли рядом, разглядывая меня, как диковинную букашку.

– Что-нибудь беспокоит сегодня?

– Ничего не беспокоит, – соврал я на всякий случай, неуверенный, стоит ли рассказывать им о голосах и прочем.

Хотя, если не считать галлюцинаций, чувствовал я себя вполне сносно. Разве что слева, чуть ниже ключицы саднило. В том месте, я знал, алело круглое пятно размером с маленькую пуговку. Ожог. Сюда вошла молния. Такая же отметина украшала спину, рядом с левой лопаткой, – оттуда вышла.

– Живот мягкий, реакция зрачков сохранена, – констатировал первый врач, – кожные и слизистые покровы чистые, лимфоузлы не увеличены…

Второй, очевидно, невропатолог, сгибал и разгибал мне ноги, чертил резкие штрихи по животу и по ступне, проверял тонус мышц, просил проследить взглядом за молоточком, закрыть глаза и коснуться кончика носа попеременно правой и левой рукой. Затем по его просьбе я, как был в трусах и майке, прошёлся по палате, вытянув руки перед собой, встал, покачался с носков на пятки, сел, сцепил пальцы рук. При этом и невропатолог, и его коллеги между делом переговаривались, причём этак небрежно, точно я, допустим, шкаф и ничего не соображаю. В конце концов мне надоело, я вернулся в кровать и заявил:

– Да всё у меня с рефлексами в порядке. И с остальными функциями тоже. А вот…

Говорить, не говорить? Была не была!

– В общем, я слышу посторонние шумы и голоса. Но не думаю, что это аментивный[36] или онейроидный[37] синдром, потому как дезориентации в собственной личности и в окружающей обстановке у меня нет. Только слуховые галлюцинации. И я прекрасно понимаю, что это именно галлюцинации.

Все шестеро сразу замолкли и уставились на меня в немом изумлении. Мама, которая маячила у порога, тоже остолбенела.

– Аментивный?… Онейроидный?… – переспросил второй врач и повернулся к маме: – Мальчик серьёзно увлекается неврологией или психиатрией?

Мама растерянно пожала плечами, и все снова посмотрели на меня, как на диво дивное.

– Нет, вообще-то, я хи… – и вдруг поймал себя на том, что чуть не назвался хирургом. Что за чертовщина?!

Теперь я и сам опешил. Ведь эти слова чуть не слетели с языка так легко и естественно, точно это чистая правда.

– Откуда же ты тогда знаешь такие сложные термины?

Я задумался. Действительно, откуда? И в памяти сразу всплыл странный эпизод: передо мной взад-вперёд по кабинету расхаживает мужчина. Очки, чёрные усы, лёгкая сутулость, старомодный белый халат. Рассказывает мне об очередном «интересном» случае: сложном пациенте с чудовищным расстройством психики. И откуда-то я знаю этого усатого и почему-то считаю его своим добрым приятелем, слушаю, как он жонглирует медицинскими терминами, и вполне его понимаю! Потому что… потому что откуда-то знаю, что я – тоже врач, хоть и совсем из другой области.

Но я-то никакой не врач! Усатого я в жизни не встречал! И того, что мне привиделось, никогда со мной не происходило! Да и как могло происходить? Мне всего шестнадцать! Может, мне это всё приснилось и теперь я запутался, где сон, а где явь? Однако это ощущение было слишком живым, логичным и последовательным. Что-то сродни дежавю, только в сотни, в тысячи раз острее, ярче, отчётливее.

Я даже знал, например, что усатого зовут Том. А если поднапрячься как следует, то вообще мог многое о нём сказать: приехал в Лондон из глухой провинции. На факультете блистал, отчего ходил в любимчиках у профессоров, но сокурсники считали его деревенским выскочкой. Чужая зависть, облачённая в насмешки и презрение, была знакома и мне – на этой почве мы и сблизились. Спустя годы стали работать в одной больнице в провинциальном Кингсбери, хотя могли бы найти место в столице, стать светилами науки, прославиться, каждый в своей сфере, но оба предпочли обычный рутинный труд.

Потрясённый, я вдруг осознал – я ничего не выдумал и мне это не чудилось! Я это помнил! Сам ещё не знаю как, но когда-то, может, в прошлой жизни (ну а когда ещё?!), я действительно был врачом, хирургом, делал полостные операции, жил в крохотном британском городке, водил дружбу с чудаковатым коллегой, специалистом по неврологическим недугам Томом Рейли.

Остальные же голоса и образы тоже были из прошлого, из давнего-давнего прошлого. Моего прошлого! Умом я не понимал, как такое возможно, но сердцем чуял – так оно и есть.

Как только я это понял, вдоль спины побежали мурашки. Дыхание перехватило, и даже ноги подкосились. Зато шум в голове перестал быть хаотичным и раздирающим. Будто я отпер дверь, в которую стучала и ломилась шумная, галдящая толпа, а проникнув внутрь, люди тут же спокойно разошлись кто куда и чинно-благородно устроились по своим местам.

Глава 4

– Антоша, ты меня очень пугаешь, – как-то жалобно сказала вдруг мама, выдернув меня из раздумий. Последние три дня, в перерывах между очередными обследованиями и осмотрами, я только и делал, что вспоминал и думал, думал и вспоминал. О голосах, звучащих в голове, я больше не заикался и вообще отказался от своих слов.

В конце концов мой лечащий врач сообщил, что мне несказанно повезло, «поскольку молния не прошла через сердце или мозг и не повредила клетки, передающие электрические импульсы, хотя… последствия могут проявиться и позже, так что…» А что «так что» – не уточнил.

Мама забрала меня из больницы, и половину пути мы ехали молча. Я снова задумался. А именно: второй день пытался выстроить свои новые воспоминания в некое подобие хронологической цепочки, потому что вспомнилась мне не только жизнь в английской провинции – в памяти всплывали эпизоды, весьма разбросанные во времени и географии. Я так ушёл в свои мысли, что не сразу среагировал.

– Очень пугаешь, – повторила мама.

– Чем же? – удивился я. Все эти дни у меня ни разу не случалось приступов и срывов. Да я сроду не был так спокоен, как сейчас! То есть я, конечно, тревожился и нервничал, да и до сих пор пребывал в потрясении, но эти эмоции были совсем другие, они не лишали меня способности здраво рассуждать и владеть собой. Даже, скорее, наоборот. И ещё. Я больше не чувствовал себя тем, кем чувствовал раньше, до удара молнией. Хотя прекрасно знал, что я – Антон Белов, шестнадцати лет от роду, но… теперь мне казалось, что это лишь маска, видимость, за которой скрывается совсем другая личность. Настоящий я. Нет, не совсем верно. Бедняга Антон – это тоже, конечно, я, но он будто стал лишь одной, ничтожно малой частью моей личности. Я чувствовал себя опытнее, мудрее, сильнее, причём намного. Хотя мне самому было трудно это до конца осознать и принять. Так что о том, чтобы посвящать в это других, и речи идти не могло.

– Ты очень изменился. Я совсем не узнаю тебя, – встревоженно сказала мама.

– Я просто устал, – пожал я плечами.

– Но ты раньше никогда не подпускал к себе незнакомых людей.

– Я стал старше. И понял, что все эти страхи ирраци…

Так, стоп! Это совсем не те слова, которые могут успокоить мать и заставить её поверить, что с сыном всё в порядке.

– Мам, просто я учусь держать себя в руках. Иногда это получается.

Поверила она или нет – не знаю, но больше ни о чём таком не спрашивала.

Дома меня окружили удвоенной заботой, сто пятьдесят раз спросив, не хочу ли я чего.

– Мне нужен выход в Сеть, – попросил я родителей, и те воззрились на меня так, словно я несу какую-то несусветную чушь.

– Зачем?! – воскликнули оба.

Мне-то хотелось, конечно, порыться во всевозможных архивах. Отыскать какие-нибудь сведения о тех людях из прошлого, чьи имена крутились в голове. Но родителям стоило преподнести повод более земной и убедительный.

– Так для учёбы же! В Сети столько информации! Всё что хочешь можно найти. И время сэкономить. К тому же там, Маша говорила, тестов полно, по всем предметам, можно самому себя проверять…

Вообще, я не знаю, насколько важными для родителей были мои школьные успехи. Отец на эту тему всегда отмалчивался. Мама же твердила одно: главное хоть как-нибудь вытянуть девятый класс – и всё. Такая вот и у меня сложилась установка: как-нибудь.

В душе, может, мама и мечтала иметь сына-отличника, по крайней мере, моими четвёрками-пятёрками за сочинения и диктанты гордилась неимоверно, но за плохую успеваемость по прочим предметам ни разу не упрекнула. А я и рад был. Литературу я любил с ранних лет, потому что читал запоем. С русским как-то само всё получилось. Правила я не запоминал, но интуитивно чувствовал, как надо писать. На этом и выезжал с успехом. С остальными предметами необходимо было напрягаться, а это мне всегда давалось нелегко. Да и, раз не требовали, не хотелось и стараться. Но, как ни крути, учёба – самый что ни на есть весомый аргумент. Родители посовещались меж собой и на другой день порадовали меня не только выделенной линией, но и новеньким ноутбуком. Однако Интернет-сёрфер из меня пока был никудышный и поспрашивать было особо не у кого. Но это дело времени. Мне хотелось отправиться бороздить Сеть прямо в тот же день, но родители не дали, то есть мама, а папа всегда с ней заодно.

– Антоша, милый, тебе отдыхать надо! Врачи же сказали…

Мама у меня хоть внешне и мягкая, и ласковая, а переубедить её невозможно – кремень. Ну или почти невозможно, так что я и спорить не стал. Благоразумно сдался и весь вечер слонялся без дела, надеясь, что завтра наверстаю упущенное, пока родители будут на работе. В школу идти не надо было – до конца недели мне законно позволили прохлаждаться дома.

Ночью не спалось. Да и как тут уснёшь, когда в голове точно калейдоскоп какой-то? Некоторые образы представали чётко и ясно, другие – наоборот, расплывчато и тускло. Но до чего увлекательно было выуживать их откуда-то из самых недр этой странной штуки, что зовётся памятью, перебирать, раскладывать, рассматривать! Эдакое путешествие по прошлому.

За эти дни из разрозненных лоскутов всё же удалось составить хронологическую ленту.

Первые мои воспоминания относились, пожалуй, к XII веку. И тогда родиной моей была Древняя Русь. Сам я служил в гриднях[38] у князя новгород-северского Игоря Святославича, того самого, что на половцев ходил. Звали меня Белым. Почему? Поди упомни. Может, за светло-русые кудри, что на солнце выгорали и становились белёсыми, может, ещё по какой причине. Однако есть о чём призадуматься: тогда – Белый, сегодня – Белов. Ведь неспроста? Но больше толком ничего не вспоминалось: образы были размыты, и отчётливо рисовалась лишь гридница – бревенчатый терем в два этажа, за ним десятиметровая каланча, вокруг двор, мощённый булыжником и обнесённый высоким частоколом.

В следующей жизни я вспомнил себя моряком-турком на торговом каботажном[39] судне. И звался я тогда Тезер Бейаз. В эпохах могу путаться, но, судя по ощущениям, то был век XV, причём вторая половина. Как раз в то время негоцианты редко осмеливались покидать пределы владений Османской Империи[40]. Высокая Порта[41] строжайше запрещала вывозить в чужие земли многие товары, да и те, что под запрет не попадали, облагались зверской пошлиной. Но главная беда – налёты каперов, вот и приходилось купцам кружить по Средиземноморью от одного портового города до другого. И пусть плавание обычно не было долгим, я помнил, как всякий раз радовался возвращению домой. Казалось, я так и видел, как на горизонте появлялась полоска суши – полукруглая бухта, над которой царственно и гордо возвышался прекрасный Константинополь. Как солнце прощальными золотыми лучами скользило по стенам крепости и башням. Как в пурпурном закатном мареве проступали острые шпили по четырём сторонам круглого купола главной мечети города, которую ещё совсем недавно поверженные византийцы именовали собором Святой Софии. Да, определённо это конец XV века.

Затем, столетие спустя, я видел себя испанским идальго – эдаким доном Кихотом (вообще-то, Бланко), обедневшим, но благородным, блуждающим в вечных скитаниях по пыльным дорогам Арагона. Всё, чем богат – крепкий конь, верный слуга и меч из превосходной стали. Не жизнь – романтика! Правда, подпорченная жутким зрелищем огня, пожирающего дубовые стены какой-то таверны, где мне, очевидно, не посчастливилось остановиться на ночлег.

В четвёртый раз мне довелось жить в эпоху Просвещения. Впрочем, меня – повара в замке флорентийского вельможи – это поветрие идей свободомыслия коснулось слабо. Знай себе радуй господина и его гостей всяческими кулинарными изысками – вот и вся забота.

Пятое моё воплощение пришлось на рубеж восемнадцатого и девятнадцатого столетий. Здесь я был австрийским солдатом, Райнером Вайзом, участвовавшим в «битве трёх императоров»[42]. Я попал в состав левого крыла и шёл в наступление под командованием самого Багратиона. Но… блестящий план Александра I и Франца II с треском провалился. Наполеон разгадал замысел противников. Мы оказались в ловушке, попав под удар французской армии и с фронта и с тыла. Истощённые безуспешными кровопролитными атаками, наши войска отступали, а я, смертельно раненный, встречал свой последний час на стылой моравской земле, покрытой, серым от пороха снегом.

В следующий раз мне выпала участь родиться в Японии и зваться Тэкео Ховайто. С юных лет я работал рикшей, таскал на себе двухколёсные повозки с богатеями, точно тягловая лошадь. Но однажды меня приметил и взял в ученики старец, мастер Дзю-дзюцу[43]. Где-то на задворках сознания мелькало, как более зрелый я научился мастерски делать заломы и захваты, как, предугадывая намерения противника, изворачивался и уходил от ударов, как поражал одним лишь нажатием на особые болевые точки.

А вот седьмая жизнь… Воспоминания о ней неизменно вызывали какое-то томление и смутную тревогу. Собственно, воспоминаний как таковых и не было, кроме единственного эпизода с девушкой в лодке, что то и дело вставал перед мысленным взором. Девушка говорила по-французски, и я прекрасно её понимал. Словно то мой родной язык. Но я никак не мог вспомнить до конца ни её, ни себя и отвязаться от гнетущего чувства, будто в тот момент случилось что-то очень нехорошее. Фатальное, ужасное. Если и так, то что? Именно эта моя прошлая жизнь виделась мне хуже всего. Точно укрытая плотной завесой, которую я всё пытаюсь сдёрнуть, да никак…

Последние и самые чёткие воспоминания – те, где я был врачом. Тут я помнил не только своё имя, но даже разные обстоятельства жизни. Правда, тоже не все. Например, как и когда умер – неизвестно. Просто на одном из фрагментов будто бы всё обрывалось, а дальше – ничего, пустота. Любые попытки копнуть глубже опять-таки рождали непонятное беспокойство. Но я из любопытства или ещё почему не обращал внимания на тревожное предчувствие и упорно старался вытянуть из глубокого забвения недостающие кусочки пазла. Пока не удавалось…

Но самое невероятное, отчего по коже, между лопатками, бежал холодок – это внезапное открытие, связанное с именем: в этой жизни я – Антон Белов, в предыдущей меня звали Энтони Уайт[44]. Остальные фамилии так или иначе тоже были связаны. Слово «ховайто», например, в японском языке означало белый цвет. То же и австрийское «вайз», и испанское «бланко», и даже турецкое «бейаз». О древнерусском моём прозвище я уже говорил. Это не могло быть обычным совпадением!

Влекомый интуицией, я стал проверять и имена. Начал с Антона. Толкования разнились, но в одном из источников обнаружил, что на древнеримском это имя означало «воин». Я почти не удивился, когда догадка подтвердилась. Все остальные – и Тезер, и Райнер, и Тэкео – имели то же значение. Одинокий воин.

Выходит, этот мир – лишь иллюзия случайности, а на самом деле всё взаимосвязано и переплетено настолько, что даже страшно…

Утром меня не будили, и, когда я проснулся, родители уже ушли. Наскоро перекусив яйцом всмятку и парочкой сырников, я кинулся к лэптопу. Долго не мог сообразить, как подключиться к Сети, даже пришлось позвонить в службу техподдержки и выставить себя, наверное, полным болваном. Но там к моей вопиющей компьютерной безграмотности отнеслись спокойно. Я был благодарен парню-оператору, потому что изрядно замучил его вопросами: «А где оно, это сетевое подключение?», «А что такое браузер, и как его запустить?» и прочее, а тот очень терпеливо, как несмышлёнышу, объяснял, что я должен делать, буквально шаг за шагом. В конце концов с горем пополам я разобрался и вышел-таки в Сеть.

Поначалу меня обуял неописуемый восторг. Это же надо – всё-всё-всё можно найти, прочесть, узнать, посмотреть, достаточно лишь вбить искомый запрос. Я так увлёкся, что в первый момент позабыл о своей главной цели.

Уж потом спохватился и задал в поиск имена, которые не давали покоя: Том Рейли и Энтони Уайт. И… внутри всё похолодело, застыло, а затем, оттаяв, зазвенело мелкой дрожью. Эти люди реально существовали! Нашёл даже их фотографии. Чёрно-белые, мутные, но вполне узнаваемые. Вот он – усатый в очках. Том. А Энтони – худой, светловолосый. Я? Я! Это просто невероятно!

Я с жадностью читал о них статьи, по крупицам собирая то, что, в общем-то, уже знал: оба работали в больнице Святого Патрика в английском городке Кингсбери. Один славился прогрессивным подходом к лечению различных неврологических отклонений. Второй слыл незаурядным хирургом. О-хо-хо! Я, оказывается, в 1969 году провёл сложнейшую операцию по пересадке поджелудочной железы.

Том жил долго – самую малость не дотянул до XXI века – и таки обрёл известность в своих кругах этими исследованиями всяческих отклонений. А вот Энтони Уайт (я опешил) умер при странных обстоятельствах в 1978 году:

…по одной из версий, доктор Уайт покончил собой, приняв смертельную дозу психотропного вещества. Как известно, последние годы хирург страдал тяжелейшим расстройством психики…

Самоубийство?! Расстройство психики?! То есть прошлый я сошёл с ума? Слетел с катушек и отравился?

Настроение сильно испортилось. Сразу пришли на ум собственные приступы и срывы. А вдруг всё это как-то связано? Вдруг это только начало и годам к тридцати я так же двинусь и что-нибудь сотворю? И что теперь делать?

Я убрал ноутбук и решил к приходу родителей приготовить ужин. А что? Пусть мама хоть один вечер отдохнёт. Да и я отвлекусь от дум печальных.

Вообще-то, прежде я никогда и близко не подходил к плите. Да что уж там, я даже картошку чистить не пробовал. Но сейчас на кухне хозяйничал не совсем я, а, скорее, повар флорентийского аристократа. То есть, конечно, это я. Просто всё, что умел и знал тот итальянский кулинар, теперь умел и знал я, Антон Белов. То же, в общем-то, касалось и всех остальных моих ипостасей – они словно слились воедино, и мне не приходилось больше сосредоточиваться и переключаться с одного на другое. И это сильно облегчало восприятие себя, иначе, боюсь, в скором времени мне бы грозило множественное расщепление личности.

Я слегка разморозил мясо, настрогал, затем потушил с овощами и приправами, добавив капельку лимонного уксуса и столовую ложку красного вина. На гарнир шёл картофель с зеленью.

Правда, своей инициативой я чуть не создал себе лишние сложности. Когда мама и папа вернулись с работы и учуяли ароматы тушёного мяса, а потом и воочию увидели сервированный по всем правилам стол и аппетитный ужин, они… Сказать, что они удивились – ничего не сказать. У них случился самый настоящий шок. Первой оправилась мама.

– Антоша, кто-то приходил? – пролепетала она.

– Нет, – честно ответил я, недоумевая, откуда такая реакция. Я ведь приготовил самое простое – не какой-нибудь там паштет «Сюзерен».

– А кто… – она даже договорить не сумела, только слабо махнула рукой в направлении плиты.

– Я, – ответил я и добавил, пытаясь хоть как-то сгладить их потрясение: – Уж не знаю, как на вкус. Я первый раз готовил. Просто повторял то, что видел… у тебя…

Почему-то у меня всё больше крепло ощущение, что от родителей, как, впрочем, и от всех остальных, лучше скрывать все мои воспоминания о прошлых жизнях. Но слова я подобрал нужные – мама тотчас вышла из ступора и посмотрела на меня так растроганно, что я невольно поёжился.

Отужинали молча, без напряжения и неудобных вопросов. Ночью я опять уснул с трудом, терзаемый мыслями о странной кончине совсем ещё не старого талантливого хирурга и его непонятном, пугающем диагнозе. Что уж скрывать, мне и правда было не по себе. К тому же интуитивно я чувствовал, что это имело какое-то отношение к моим видениям. То есть – видению, одному-единственному, но какому жуткому!

Глава 5

Всю следующую неделю, пока родители были на работе, я с невероятным упорством искал любой материал, который касался бы меня предыдущего (ха, слышала бы мама, как я выражаюсь, наверняка уже вызвала бы психбригаду или принялась бы пичкать меня всевозможными пилюлями). Но почти безрезультатно. Те жалкие крохи, что удалось найти, либо и так были мне известны, либо ответов на мои вопросы не давали. Да и по большей части эти сведения относились к профессиональной деятельности, а о личном – глухо.

Однако я должен был всё выяснить! Должен! Поэтому оставалось одно: вспомнить самому. И то, кем был я в седьмой жизни, и то, что случилось со мною-доктором. Но тут, как я ни напрягался, ничего толком не выходило. В первом случае совсем ни единого просвета, во втором – в голове всплывали бесчисленные операции, упоительные беседы с другом-невропатологом, мелькали виды сонного английского городка, закатное солнце, мазнувшее багрянцем по скатам остроконечных крыш, мост через реку, а дальше всё как будто блекло и темнело. Хотя в этой темноте проступало нечто неуловимое.

Вспоминая себя Энтони Уайтом, я чувствовал, что любил задушевные беседы со своим усатым приятелем, но всех прочих коллег по возможности сторонился, мне нравилось наблюдать за закатом, я обожал читать, с упоением слушал Крейслера, особенно «Муки любви», да и вообще любил музыку, отдавая явное предпочтение струнным. И это всё очень странно, потому что я сегодняшний тоже питаю слабость к музыке в целом и к скрипке в частности. Даже порой фантазирую, что я – известный скрипач, вроде Дэвида Гаррета или Эдвина Мартона, стою на сцене в свете софитов и мой смычок рождает звуки, которые заставляют души петь и замирать сердца. Да и закатами я тоже любовался с наслаждением, а в прошлом году, помню, чуть не плакал от расстройства, когда напротив нашего дома отгрохали высоченную жилую башню, закрывшую собой весь вид. Ну а книги – это вообще моя страсть с детства. И людей я стараюсь избегать. Вот только беседовать мне не с кем… Неужели всё это передаётся? Увлечения, предпочтения и… страхи?

Будучи Энтони, я терпеть не мог дождя, боялся гроз, а водоёмы, причём любые, внушали мне первобытный ужас. Почему? Плавать не умел? Вряд ли это достаточное оправдание для подобной фобии. Я помнил смутную, безотчётную тревогу, стальными тисками сжимавшую сердце всякий раз, когда смотрел на свинцовые воды реки. Нет, здесь точно крылось что-то другое… И это волновало и пугало меня особенно сильно ещё и потому, что сейчас во время дождя я тоже впадаю в хандру и до одури боюсь приближаться к водоёмам, даже к полувысохшим речушкам, где надо очень постараться, чтобы утонуть.

Но я-то всегда связывал свой страх воды с утопленницей, которая преследует меня с малых лет. Стоп! Меня вдруг осенило. Может быть, она являлась и Энтони Уайту? Уж не от этого ли он, то есть прежний я, сошёл с ума?

Дальше я засел за изучение статей о реинкарнации и карме. Если взять самую суть, отбросив религиозную лирику, противоречивые утверждения и совсем уж явные домыслы, то вывод напрашивался такой: после нашей смерти душа перерождается в новом физическом теле, но при этом начинает не с чистого листа, а с учётом мыслей и поступков прошлой своей жизни, которые влачатся за нами шлейфом. Вот и приходится расплачиваться по полной за все грешки, что натворил прежде. Это, собственно, и есть карма. Справедливости ради надо отметить, что авторы подобных статей сходились в одном: прошлые свои грехи вполне можно искупить и очистить карму, и всё сразу наладится. Скажем, навредил ты кому-то по-крупному в предыдущей жизни, а в этой судьба непременно сведёт тебя с твоей «жертвой», и ты сможешь ей помочь, тем самым искупив прошлую вину. В общем, такая вот теория. Ещё я прочёл, что «незакрытая» карма будет переходить в каждое следующее перерождение, пока её не отработаешь и не освободишь душу.

Всё это, с одной стороны, выглядело как сказка или миф, а с другой – определённо было над чем поразмыслить. Да и при нынешних обстоятельствах моё неверие изрядно пошатнулось. Ведь это же немыслимо – вспомнить прошлые жизни! Пусть не досконально, обрывками. Но ведь память вообще избирательна и оставляет нам лишь самые яркие эпизоды. Я мог бы, конечно, усомниться в собственном здравомыслии, заподозрить, что у меня просто чересчур разыгралось воображение, но ведь имелись неоспоримые факты, которые никаким воображением не оправдать! Чёрт с ней, с готовкой, но языки! К иностранным языкам у меня сроду не было способностей. За все годы учёбы я смог вдолбить в голову от силы десятка два английских слов, теперь же свободно говорил и понимал разные языки – проверил уже: посмотрел «Snatch»[45] Гая Ричи в оригинале. Всё равно что на родном языке. То же самое с немецким и французским, кроме того, неплохо понимал и испанский, итальянский, японский. Вот что это, как не привет из прошлых жизней? А значит, реинкарнация не вымысел! И карма эта тоже. А вдруг и утопленница моя терзает меня неспроста? Вдруг и мне таким образом аукнулись мои злодеяния когда-то там в далёком прошлом? Мне сегодняшнему и, возможно, мне – доктору Энтони Уайту… Ведь такой необъяснимый страх воды в обоих воплощениях не может быть случайным совпадением! Вот и Шопенгауэр[46] утверждал, что не бывает случайностей. Стоп! Когда это я читал Шопенгауэра?! Точно знаю, не читал. У меня такого и нет в шкафу. Но при этом вроде как и читал – и его, и прочих философов-мыслителей. Видать, тоже прежний я…

Чтобы не путаться, я свёл все воспоминания в табличку, где для простоты обозначил свои личности порядковыми номерами. Рядом вписал характеристики, которые удалось установить: имя, язык, место обитания, род деятельности, навыки, отношения, предпочтения и страхи.

Девять жизней – девять личностей. Таким образом, я – девятый и восьмой – теперь отдуваюсь за что-то, совершённое мною же… вот только каким? И что это было? Ну не утопил же я кого-то? Это слишком жутко и невообразимо! Но, опять-таки, если исходить из моего видения, да и страхов этих, именно такой вывод и напрашивается. Но я ведь добрый! Я мухи не обижу! И тут же память услужливо подсунула мне картинку, где я в лодке с девушкой. Она была чем-то рассержена, да и я тоже злился. От одного коротенького воспоминания по коже пошли мурашки. Умом я ещё ничего не понимал, но какое-то неведомое чутьё подсказывало: в этом и есть ключ ко всему. Но почему я этого не помню?

Под номером семь в моей табличке были сплошные пробелы: ни имени, ни места, ни времени – ни-че-го. И в памяти почти пусто – только тихая заводь, лодка и разгневанная девушка. И как мне тогда исправлять эту самую карму, если я даже не знаю, в чём мой грех и кому помогать надо? В статьях-то говорилось – случай представится сам собой…

Глава 6

В понедельник я сходил в поликлинику, уверил участкового врача, что чувствую себя прекрасно, получил справку о том, что здоров и к учёбе годен, и со вторника вышел на занятия.

Впервые за все годы я вошёл в класс и направился к своей парте, не опустив глаза в пол, а невозмутимо оглядывая одноклассников. Даже мелькнула мысль всех удивить и громко поздороваться, но не стал. Они и так уставились, хотя обычно смотрят на меня только во время моих приступов или когда я становлюсь объектом чьих-нибудь «шуток».

Первым заговорил Рогозин:

– Эй, припадочный, в тебя что, правда молния попала?

Я поразился – откуда они-то об этом узнали? Ну и рассердился, конечно. Поэтому нахмурился и буркнул:

– Ещё раз назовёшь меня припадочным – получишь!

– О-хо-хо! – засмеялся Рогозин. – Слыхали? У припадочного голос прорезался!

Я весь как-то подобрался и двинулся на него, не думая ни о чём, будто мною правил кто-то другой. Не знаю, чем бы закончилась наша потасовка, – вообще-то, я в жизни (в этой!) ни разу не дрался, но в тот момент в голове чётко оформилась мысль: сейчас сделаю захват, лёгким шлепком ударю по предплечью – там находилась болевая точка, после сдавливания которой его рука повиснет плетью. Как я, хиляк по сравнению со здоровенным Рогозиным, осуществлю свой замысел на практике – об этом не подумал. Но откуда-то взялась уверенность, что смогу…

– Ну давай, иди сюда. Что я там получу? – подначивал он.

Всё произошло моментально. И в точности так, как я представил за секунду до этого. Рогозин сдавленно вскрикнул. Я его сразу отпустил, и он, отшатнувшись, едва удержался на ногах. Правая рука безвольно висела вдоль туловища. Рогозин переводил недоумённый взгляд с меня на свою обездвиженную конечность. Он явно силился поднять её, но не мог. Ещё бы! Часа два-три как минимум он и пальцем шевельнуть не сможет. Все притихли. Рогозин обвёл взглядом класс, потом исподлобья уставился на меня:

– Урою! – пообещал он.

И тут же между нами вклинилась Сорокина, та самая, которая считала, что разговаривать со мной – ниже её достоинства. А сейчас вдруг защебетала:

– Что привязался к человеку? – это Рогозину. А мне: – Нет, правда, скажи, ударило тебя молнией?

– Ну… да. А вы-то откуда знаете?

– Как?! О тебе же в новостях говорили, по всем каналам! И в газете про тебя напечатали! И в Интернете! А я когда написала в своём блоге, что ты мой одноклассник, так у меня сразу столько подписчиков прибавилось!

Я пожал плечами – последнего вообще не понял, но ума хватило не переспрашивать. Да ну её, эту Сорокину! Но она не отставала:

– Антон, ну куда ты? Постой! Давай сфоткаемся вместе, а? А то некоторые не верят…

Она тут же прилепилась к моему плечу, вытянула руку и щёлкнула нас обоих на телефон. Ладно, не жалко.

– Супер! Кое-кто вечером умоется… – довольная, пропела она и, пританцовывая, пошла к своей парте.

Тут на меня посыпалось со всех сторон:

– А какие ощущения?

– А правда, что ты на том свете побывал?

– Ну и каково оно?

– Тоннель видел? А свет?

– Есть там что?

Я от такого наплыва внимания растерялся даже. Спас звонок – половина разбрелись по классу. А потом в кабинет влетела Наталья Ивановна – биологичка – и разогнала остальных по местам.

Наталья Ивановна с виду казалась суровой – она всегда хмурилась, но на самом деле учиться у неё было легче лёгкого. Вызывая ученика к доске, она сама целиком и полностью включалась в процесс и чуть что, при малейшей запинке подсказывала. А то, бывало, увлекалась так, что сама рассказывала почти весь материал, удовлетворяясь лишь тем, что ученик в такт её словам кивает и шевелит губами. За такие «ответы» она ставила четвёрки или, на худой конец, тройки, поэтому биологию никто особо не учил. Да что там, вряд ли кто вообще дома открывал учебник. Разве что Маша Ларионова и Марина Петренко – но те круглые отличницы, им только пятёрки подавай.

На этот раз Наталья Ивановна спросила, чем обеспечивается согласованная работа всех систем, клеток и тканей организма. Все молчали, судорожно листая заданный параграф. Даже отличницы. Странно – тема-то лёгкая. Я поднял руку.

Наталья Ивановна нахмурилась ещё больше и поджала губы – она вообще сегодня явно не в духе пребывала:

– Что, Белов, не успел урок начаться, уже выйти? Ладно, иди.

Кто-то хихикнул. Я пропустил мимо ушей дурацкий смешок вместе с выпадом Натальи Ивановны, поднялся из-за парты и спокойно ответил:

– Нервной и гуморальной регуляцией.

– Ч-что? – захлопала глазами биологичка.

– Работа организма обеспечивается нервной и гуморальной регуляцией, – терпеливо повторил я, стараясь не обращать внимания на то, как ошеломлённо все на меня уставились, в особенности сама Наталья Ивановна. Наконец она как-то дёргано кивнула и еле слышно пролепетала:

– П-п-продолжай.

– Гуморальная регуляция происходит за счёт активных веществ, выделяемых во внутреннюю среду организма: кровь, лимфу…

Я подробно изложил, как происходит процесс образования активных веществ, рассказал о железах и их функциях, затем перешёл к нервной регуляции. Всё это время класс сидел буквально в оцепенении, да и Наталья Ивановна стояла неподвижно, точно превратилась в соляной столб. А я и рад стараться. Я вообще мог бы многое рассказать, что касается организма человека, – только спросите. И стеснения – ни капли. Чудо какое-то!

Когда я наконец закончил, уж под самый звонок, оглянулся – в кабинете воцарилась гробовая тишина. Лишь тогда немного смутился и сел на место, не дождавшись позволения биологички – она так и продолжала безмолвно смотреть на меня во все глаза. В конце концов произнесла не своим голосом:

– Не могу поверить! Антон, ты же… твоя мама… ты ведь никогда… а сейчас вдруг…

От такого всеобщего внимания – даже Ларионова развернулась ко мне – стало и вовсе не по себе. Я и сам не знал, что на меня нашло. Просто тема была «моя», да и задело неожиданно такое отношение – ладно одноклассников, дело привычное, но ещё и учителя. Будто я – умственно отсталый. А я ведь не такой! Вот и захотелось доказать.

Вторым и третьим по расписанию у нас были русский и литература. С русским обошлось без сюрпризов, зато на литературе меня опять прорвало. Аж мороз по коже пошёл, когда Светлана Петровна озвучила тему урока: «Слово о полку Игореве». Ну как тут смолчишь? Вообще-то, «Слово» я тоже читал, потому что проглатываю обычно всё программное наперёд, порой даже года на два, но сейчас вышел далеко за рамки учебника и весь урок выступал соло перед притихшим классом. Причём начал издалека, зачем – не знаю. Просто вдруг захотелось рассказать про житьё-бытьё и нравы русичей. Потом перешёл к самому походу. Рассказывал, словно сказку какую, про то, как Игорь со своим полком разгромил часть половцев в первый день и как был наголову разбит на следующий. Как пленили князя, а русскую землю обложили данью. И как в конце концов удалось Игорю бежать из плена. Вспомнились даже кое-какие словечки на древнерусском, что так и норовили сорваться с языка, но я удержался, подобрал похожие из современного.

Мою пламенную речь неожиданно прервал звонок – я и не заметил, как время пролетело. И, похоже, не только я. Светлана Петровна, единственная из всех учителей, которая и прежде превозносила (хоть и незаслуженно) мои скромные способности, прощая даже неумение отвечать устно, сейчас заламывала руки, кусала губы, а когда я замолк, порывисто подошла ко мне и обняла, прошептав: «Золотой мой мальчик». Потом уже чуть громче:

– Я всегда говорила, что ты необыкновенный. Тебя поцеловал Бог.

Я страшно смутился, но надо же – никто из класса и не думал хохмить по этому поводу, и даже расходиться никто не торопился. Сидели и глазели.

Четвёртым уроком была физкультура, но я, как вечно освобождённый, по праву её прогулял, просто слонялся по школе, раздумывая, не сбежать ли мне домой. Пятым у нас шёл английский, а вот на него мне идти совершенно не хотелось после того приступа. Неудобно было перед Еленой Сергеевной и за крики свои – она же наверняка невесть что подумала, а с непривычки вообще перепугалась, и за то, что её потом затаскали к директору и объявили выговор. Это уже мама расстаралась «найти и наказать виноватого».

Вчерашний я, наверное, так бы и поступил, сбежал бы малодушно без оглядки, но теперь во мне взыграли, не знаю, благородные порывы, что ли. Может, отголоски моих прежних жизней. Я так ясно помнил себя доблестным воином, почитавшим за честь отдать жизнь во имя родины, а тут боялся взглянуть в глаза человеку, женщине, перед которой чувствовал вину, пусть и косвенную. Нет, надо пойти, обязательно! И извиниться.

Но Елена Сергеевна меня опередила. Как только начался урок, она обратилась ко мне:

– Антон, прошу меня простить. Я не знала, что у тебя… что ты…

Елена Сергеевна запнулась и покраснела.

– Псих, – подхватил Рогозин, оглядывая класс, как бы ища поддержки.

Но никто не засмеялся, как бывало обычно, наоборот, кто-то даже шикнул на него, а Елена Сергеевна строго посмотрела и сделала замечание. Выходит, не такие уж и монстры мои одноклассники?

Но пауза затянулась, и Елена Сергеевна явно не знала, как вести себя дальше: то ли продолжать казнить себя, то ли игнорировать мою персону, делая вид, что всё забыто. Меня, конечно, устраивал второй вариант, поэтому я встал и на чистейшем английском выдал:

– Don't blame yourself. It's not your fault. Let's forget everything and continue our lesson[47].

Она оторопело кивнула, не сводя с меня изумлённых глаз. Кто-то из наших присвистнул, кто-то зашушукался, кто-то протянул: «О-го-го!»

В конце концов Елена Сергеевна взяла себя в руки и продолжила урок. Начала с проверки домашнего задания. Естественно, я не готовился, я даже не знал, что проходили на прошлом уроке, но тема и здесь показалась мне до смешного лёгкой – подготовить рассказ о какой-нибудь достопримечательности Лондона. Но лезть на передовую я не спешил – тут и без меня нашлись добровольцы. Первой вызвалась, конечно, Маша Ларионова и отчеканила назубок десяток немудрёных фраз о Вестминстерском аббатстве. Говорила она бойко и без ошибок, но её произношение – чистой воды «рунглиш» – резало ухо. Впрочем, у остальных выходило и того хуже. Следом за Машей отвечала вторая наша отличница, Марина Петренко. Она выбрала Трафальгарскую площадь. Сорокина, то и дело подглядывая в смартфон, поведала о Букингемском дворце. И даже Рогозин выдавил из себя пару предложений о лондонском Тауэре. И всё это время Елена Сергеевна в каком-то замешательстве посматривала на меня. Когда поток желающих рассказать о примечательных местах британской столицы иссяк, решил вызваться и я. Честное слово, у меня и в мыслях не было покрасоваться. Просто эти жуткие «зэ а риз» настолько навязли в ушах и, казалось, так и повисли в воздухе, противно скрежеща, что прямо тянуло разбавить этот концентрат зубодробильных звуков нормальной английской речью. Да и местечко вспомнилось одно, весьма занятное, но малоизвестное, о котором вряд ли упомянут в школьных учебниках. А я, в бытность свою студентом-медиком, разумеется, в прошлой жизни, частенько туда заглядывал. Поэтому, перехватив в очередной раз озадаченный взгляд Елены Сергеевны, поднял руку.

– Антон, ты… хочешь ответить? А разве тебе можно?

Вот тебе раз! Это так её мой приступ напугал или же мамин скандал? Я снова испытал укол вины и как мог дружелюбнее улыбнулся:

– Surely![48]

Елена Сергеевна кивнула, мол, ладно уж, отвечай раз такое дело.

– I would like to tell you about the London museum of the Royal College of Surgeons, also known as the Hunterian Museum. It was founded by John Hunter, a surgeon. The museum displays thousands of unusual anatomical specimens and many old-fashioned surgical instruments…[49]

Мой рассказ о Хантеровском анатомическом музее, похоже, впечатлил Елену Сергеевну ещё больше, чем недавний приступ. Целую минуту она безмолвно открывала и закрывала рот, как рыба, выброшенная волной на берег. Наши тоже таращились на меня оторопело, даже Рогозин, а Сёма Сухачёв тоскливо протянул: «Вот бы и в меня молния попала». Надо же – дурак дураком, а зрит в корень! Но как ни крути, а приятно видеть на их лицах растерянность вместо привычного пренебрежения.

Зато после урока Елена Сергеевна, оправившись от первого шока, устроила мне настоящий допрос с пристрастием:

– Как?! Объясни мне – как такое возможно?! После твоего… после того случая, ну… когда тебе стало плохо на моём уроке, мне рассказали твою ситуацию. Что ты не можешь отвечать устно, что ты можешь выполнять только письменные задания. Твоя мама грозила судом… Я не жалуюсь, ведь понимаю, что она имела полное право – я действительно виновата. А ещё я выяснила, что с английским у тебя всегда были сложности.

Я разговаривала с Ниной Ивановной, я просмотрела твои тесты, диктанты, задания по аудированию – работы очень слабые, если не сказать хуже. А сейчас ты приходишь и не просто вызываешься ответить – ты… твой английский… это очень высокий уровень. И даже произношение…

Я не знал, как оправдаться. Хотя, если вдуматься – это даже смешно: оправдываться в том, что ответил слишком хорошо. Так что я просто пожал плечами. Пусть думает что хочет. Но Елена Сергеевна и не собиралась меня отпускать:

– Антон, я просто хочу понять – как человек может допускать в письменных работах столь нелепые, грубейшие ошибки и при этом так блистательно отвечать? Тебя не было чуть больше недели…

К счастью, зазвонил телефон и на экране высветилось: «мама». Я ответил на вызов и через пару секунд с огромным облегчением сообщил англичанке, что меня внизу ждёт мать и мне надо идти. Незамедлительно.

Мне и в самом деле стоило поспешить, потому что если Елену Сергеевну терзали сомнения и любопытство, то маму – беспокойство. Она и в прежние дни за меня тревожилась ежеминутно, а сейчас – вдвойне. И, как только я вышел из школы и сел в машину, она тут же обрушила на меня лавину вопросов: как прошёл день, как самочувствие, как настроение, не доставала ли новая англичанка, и прочее и прочее.

Я постарался успокоить маму, заверив её, что всё прекрасно и замечательно. К счастью, она торопилась вернуться на работу, и вскоре я остался в долгожданном одиночестве. Наскоро пообедав, принялся вновь бороздить Интернет в поисках нужных сведений. За три часа узнал уйму интересной и абсолютно бесполезной информации, но, по крайней мере, не скучал. Вечером мама снова пыталась подступиться с расспросами, но я, прикрывшись тем, что надо делать уроки, ускользнул в свою комнату.

На другой день Рогозин подкараулил меня у кабинета истории. Рывком сдёрнул сумку с плеча, ещё и пнул, чтоб отлетела подальше. Развернул меня к себе, и в этот самый миг я легонько, почти неощутимо, ткнул его двумя пальцами между бровями. Рогозин тотчас отшатнулся, потом грузно опустился на пол. Я и сам здорово перепугался – не переусердствовал ли? Я, конечно, старался едва задеть, но мало ли, вдруг он слишком чувствительный…

– Эй, – наклонился я к нему. – Ты как?

Тщательно осмотрел его. Рогозин выглядел ошалевшим, но ничего особо страшного не наблюдалось. Он меня даже послал:

– Отвали, урод! Вообще ко мне не подходи!

Больше Рогозин меня не задирал.

Глава 7

Жизнь моя изменилась кардинально! Учителя и одноклассники, поначалу впадавшие в ступор, как только я открывал рот, вскоре привыкли к «новому мне» и больше не донимали своими «как», «почему», «откуда». Даже Елена Сергеевна угомонилась, но… ударилась в другую крайность – взялась всюду меня выставлять. То на городской олимпиаде, то на районной, то ещё на каких-то конкурсах. По другим предметам тоже теперь всё было в ажуре, кроме математики и физики – с ними у меня, видимо, и в прошлом не складывалось. Но на фоне всеобщего внезапного и громкого успеха физик и математик не решались меня валить и даже порой откровенно вытягивали.

Дома тоже всё устаканилось. Мало-помалу родители свыклись с тем, что я больше не какой-то там диковатый социофоб с ворохом странностей, а вполне нормальный парень. А то, что теперь умею и знаю чуть больше, чем раньше, – так это оттого, что я под воздействием сильного толчка, стресса, потрясения (назвать можно как угодно) неожиданно раскрылся, преодолел психологические преграды – в общем, выполз из футляра и предстал истинным собой, без надуманных комплексов. К такому заключению пришёл мой психотерапевт, к которому на первых порах мама меня всё же водила. А Светлана Петровна твердила: «Я всегда говорила, что мальчик необычайно талантлив! Вспомните его диктанты! А его сочинения!»

Резко изменилось отношение ко мне и у одноклассников. Не то чтобы я стал супер-пупер-популярным, но никто и не думал больше насмешничать или как-то меня цеплять. И заговаривать со мной теперь не считалось позорным. Наоборот, меня стали приглашать на дни рождения или просто прогуляться. Впервые за все годы! Хотя я всё равно никуда не ходил и по старой привычке держался особняком. Однако, чем больше я отказывался, тем, казалось, всё чаще, всё активнее пытались меня куда-то вытянуть, зазывали туда-сюда, а порой прямо-таки душили своим дружелюбием. Даже Рогозин, который поначалу приставал с расспросами, как это мне, хлюпику, удалось его, спортсмена, уделать, и просьбами: «Научи своему секрету!», стал уговаривать заглянуть в их клуб – он занимался хоккеем. Зачем, спрашивается? Уж к хоккею-то я точно никаким боком.

Единственный человек во всём классе, кто не трогал меня, а порой, похоже, даже избегал, – это Маша Ларионова. Иногда мы встречались взглядами, но она тут же отводила глаза. Впрочем, задевала меня не поспешность, с которой она отворачивалась или вообще отходила подальше, лишь бы рядом со мной не оказаться, а выражение, что явственно читалось в её взгляде. Насторожённость ли, подозрение, тревога? Не знаю, но мне это не нравилось.

Близился декабрь, а я ни на шаг не продвинулся в поисках и попытках вспомнить своё воплощение под номером семь. Пруд и лодка, лодка и пруд – вот и всё, что мог выжать из себя. Одно радовало – жуткое видение утопленницы вроде как успокоилось, по крайней мере, больше ко мне не являлось. Хотя с тех пор я и нервничать перестал. Не знаю, как так вышло, но я словно в одночасье нарастил невидимую броню, тогда как раньше, казалось, жил вообще без кожи, с оголёнными нервами: одно недоброе слово, один насмешливый взгляд – и чувствовал, как начинают гореть щёки, шея, уши, как яростно и оглушительно стучит в висках, как мечется за рёбрами загнанной пичугой сердце, как где-то там же, в груди, рождается неконтролируемая дрожь и стремительно расходится по всему телу. И вот уже руки-ноги становятся ватными, язык не слушается, да и сам я весь деревенею. Именно тогда являлась Она. Теперь же вывести меня из себя сложно. То, что прежде выбивало почву из-под ног, почему-то больше не пронимает. И дело не в насмешках и издёвках – с этим сейчас стало, слава богу, спокойно. Я научился общаться с людьми, любыми – взрослыми и ровесниками, знакомыми и совсем чужими. И не испытывал больше ни малейшего волнения. Казалось, жить бы да радоваться, но не давало покоя смутное чувство, что я должен что-то сделать, исправить некую ошибку или даже искупить вину… Но какую и как – поди разберись.

Во второй четверти объявили районный конкурс сочинений «Золотое перо», приуроченный ко дню рождения Фёдора Михайловича Достоевского. Вообще-то, подразумевалось, что участие будет добровольным, но желающих не сыскалось, так что Светлана Петровна привлекла к этому делу меня и Ларионову. Причём Машу взяли вроде как запасной вариант, «на всякий случай», а все надежды и чаяния возлагались на меня. А я не хотел! И в силах своих не был уверен. И открещивался как мог – ну какое я перо золотое? И мыслей глубоких у меня нет – всё по верхушкам скачу. И образы расписывать не умею, и идею могу не разглядеть. К тому же тропы и фигуры речи путаю.

Но нет, учительница оставалась непреклонна. И к девяти утра мы ехали втроём (нас сопровождала Светлана Петровна) в четырнадцатую школу, где и проходило мероприятие. Заняли мы с Машей одну парту – из одной школы ведь, даже из одного класса. Я расчувствовался – так близко от меня она была впервые с тех пор, как отсела к Сорокиной. Но что толку-то? Она отодвинулась на самый край и за целых полтора часа не произнесла ни слова. И вообще сидела в таком напряжении, что впору вольтметром измерять. Я сначала недоумевал и в то же время расстраивался. Ну что я ей такого сделал? Почему она со мной так себя ведёт? Я ведь не в струпьях, не заразный, не бешеный. На людей не кидаюсь, не кусаюсь и разговариваю со всеми вежливо. Даже с теми, с кем вообще бы лучше никогда не разговаривать.

Мне хотелось подсмотреть, о чём пишет Маша, но она прикрыла лист рукой. Ну и больно надо! Я взглянул на доску, где маркером были написаны темы сочинений на выбор, и решил взять свободную – «Классика в жизни современника». Здесь и развернуться есть где, и нет опасения, что не сумею обозначить идею автора и раскрыть систему образов.

Правда, как обычно, озадачился вступлением. Первое предложение, оно ведь задаёт настроение всему тексту, кратко выражает суть того, что будет подробнее расписано потом. Поразмыслив немного, я начал довольно-таки банально:

Классика в жизни современного человека играет чрезвычайно важную роль. Отринуть классику – то же, что забыть свою историю, культуру, перечеркнуть достижения предков, остаться без прошлого. А, как известно, без прошлого нет и будущего. Влияние классики находит своё отражение во всём. Взять, к примеру, нашу речь. Именно произведения классической литературы показывают нам, как красиво, ёмко, сочно можно выражать свои мысли. Как словом можно затронуть самые сокровенные струны души.

Я сам не заметил, как расписался на два с лишним листа. Собрал всё в кучу: человеколюбие Чехова и Достоевского, сарказм Гоголя и Салтыкова-Щедрина, психологизм Тургенева и незыблемую веру Куприна в любовь. Сдал сочинение одним из последних, осмотрелся по сторонам – Ларионовой и след простыл.

А через пару недель, на уроке, Светлана Петровна торжественно объявила результаты конкурса. Маша Ларионова заняла девятое место, я же, к огромному моему удивлению, – второе. Мне вручили диплом – по сути, обычную грамоту – и приз – два билета в театр. «Пер Гюнт»! Спектакль на музыку Эдварда Грига! И места хорошие! Тут я впервые порадовался, что всё-таки писал это сочинение.

Правда, некоторые ребята фыркнули, мол, приз так себе, а Сухачёв и вовсе с досадой протянул:

– Пфф, вот уж радость! Стоило мучиться с сочинением, чтоб потом ещё и в театре сидеть! Лучше бы в кино билеты дали…

Что они понимают?! Разве можно сравнить блокбастер, какие штампуют пачками, и музыку Грига?! Я пропустил мимо ушей разочарованные возгласы одноклассников – я молча ликовал, уже предвкушая наслаждение…

Глава 8

В театр мы пошли с мамой. К сожалению, она не театрал, причём совсем! Музыка ей вообще до лампочки. Честно говоря, мне кажется, она и не отличит Грига от Шопена, а скрипку от виолончели. Но с кем мне ещё идти? Я бы, конечно, Машу позвал, но та продолжала избегать меня, к моему глубокому огорчению. Даже просто подступиться к ней – ну никак.

Вот и пришлось с мамой. Ей хотя бы в радость показаться на люди, в наряде красивом, с причёской, а то всё дом – работа, дом – работа. Меня тоже приодели эдаким франтом – тёмно-серый костюм в узкую полоску, галстук под цвет, светло-сиреневая рубашка.

– Жених, – пошутил папа, на что мама сделала ему страшные глаза.

Вкратце, пока ехали, я рассказал маме либретто:

– Вообще, изначально это была пьеса Ибсена, но она прошла почти не замеченной широкой публикой. Так бы, возможно, и канула. Но норвежский композитор Григ написал к ней прекрасную музыку, и вот тогда «Пер Гюнт» зажил по-настоящему, всколыхнув весь мир.

– Откуда ты это знаешь? – удивилась мама.

– Просто знаю и всё, – пожал я плечами. Если честно, то теперь я и в самом деле часто путался, откуда и что мне известно. В общем-то, я всегда любил классическую музыку, но вот такого трепета, такого неуёмного восторга, как сейчас, не припомню.

– Название какое-то непонятное… – хмыкнула мама.

– Название – по имени главного героя. Его так и зовут – Пер Гюнт. Это простой деревенский парень с богатым воображением. Живёт с матерью, а с девушкой Сольвейг у них любовь. Но он, ко всему прочему, редкостный эгоист и мечтает о лёгкой жизни, путешествиях и богатстве. В общем, в родной деревне он набедокурил, и его изгнали односельчане. Мать умерла с горя, а Сольвейг осталась одна. Сорок лет он мотался по свету, не раз становился богат, но деньги уплывали так же быстро, как и приходили. И в конце концов он вернулся домой старый, бедный и никому не нужный. И тут вспомнил о своей Сольвейг, которую оставил давным-давно и которая всё это время преданно его ждала.

– И что, она простила?

– Да, она же его любила и ждала.

Мама поджала губы и больше ничего не спрашивала.

В театре мне доводилось бывать не часто – три раза с классом и столько же с тёткой из Рязани, которая, случалось, приезжала к нам в гости и первым пунктом культурной программы у неё всегда стоял поход в театр. Но я вошёл в просторный холл, как в первый раз – с томлением и радостным трепетом в груди. Переполненный восторгом, я озирался по сторонам, словно деревенский простофиля, впервые очутившийся в огромном городе, или ребёнок, попавший вдруг в сказку. Лица людей вокруг сияли торжеством, чему я обрадовался вдвойне, словно почувствовав себя неодиноким и сопричастным к чему-то великому.

Роскошные хрустальные люстры сверкали мириадами огней. Широкая мраморная лестница с балюстрадой вела на второй этаж, где, как я уже знал, стены украшали портреты актёров и фотографии со спектаклей.

Я упросил маму купить программку – она не понимала зачем: «мы ведь уже знаем содержание». Но, увидев, что все покупают, согласилась. Я утянул её наверх, показать фото тех, кто будет выступать, но маму не увлекло созерцание их портретов.

– Она играет Сольвейг? Некрасивая, – вынесла мама свой вердикт. – И далеко не первой молодости к тому же.

– Не это же главное! Знаешь, какой у неё голос! Ты вот послушаешь «Песню Сольвейг»…

Но маму не переубедить. Музыка для неё – нечто эфемерное, потому несущественное, а внешность – вот она, и все изъяны налицо.

С первым звонком мы вошли в зал, пока ещё полупустой. Заняли места в третьем ряду.

На сцене – суета. Концертмейстеры проверяли свои группы. Оркестр настраивал инструменты, разыгрывался. И эти звуки, ещё не оформившиеся в музыку, будили во мне нечто странное, потаённое, но такое… до боли щемящее. Казалось, что-то важное должно вот-вот проступить сквозь клубы тумана. Но пока угадывались лишь смутные очертания. Я напрягся, стараясь ухватить ускользающую нить. Интуитивно чувствовал, что вот оно, совсем рядом, но… мама вдруг стала возбуждённо трясти меня за локоть:

– Антон, Антон, смотри! Видишь, вон тот мужчина, седой, в чёрном костюме, с женщиной в красном?

– Ну? – буркнул я, морщась от досады.

– Это наш директор! С женой пришёл.

Потом мама и вовсе отчебучила: поднялась, развернулась к залу и, замахав рукой, крикнула:

– Пал Палыч!

– Мама! – дёрнул я её вниз, заставляя опуститься в кресло. – Ты чего?!

– А что такого? Ещё ведь не началось.

– Всё равно так не принято!

Мама надулась и замолчала. Обиделась. На что? Непонятно. Неприятно. И ощущение чего-то близкого и важного тоже померкло, растаяло, как сон.

Я разочарованно взирал на сцену, не в силах даже сказать маме что-нибудь утешительное, потому что сам едва сдерживал нарастающее раздражение. Ну зачем она портит такой вечер?

Я досадовал, но… только до тех пор, пока свет не начал медленно гаснуть, и вот уже меня вновь охватило чувство близкое к эйфории.

Дирижёр лишь вступил на подставку и приподнял палочку, а у меня – предслышание[50]. И в голове уже звучит первое «до» и нисходящее легато[51]. Я затаил дыхание, казалось, эта секунда длилась вечность. Но вот в торжественной тишине полилась спокойная, нежная мелодия.

Первую сюиту начинала музыкальная зарисовка «Утро». Переплетение звуков флейты и гобоя. Я сомкнул веки, бесконечно удивляясь, как музыка, подобно кисти художника, создаёт в воображении картины, такие яркие, такие живые. Вот первые лучи солнца золотят кроны деревьев, играют весёлыми бликами на воде, сверкают в капельках росы. Лёгкий ветерок шелестит нежной листвой, приносит запахи свежести, полей, лугов. Мне слышались переливы птиц и свирель пастушка.

В среднем эпизоде вступила скрипка, и меня вдруг словно пронзило: я отчётливо увидел перед собой переполненный зал, сотни лиц, на которых застыло выражение немого восторга. И это всё я! Это моя игра заставляла людей самозабвенно отдаваться музыке. Нет! Не я… так думать слишком самоуверенно. Волшебство творила чарующая мелодия Грига и скрипка Бергонци[52], что так проникновенно, страстно, томно пела в моих руках. А я лишь скромный исполнитель, коим несть числа…

Но едва умолкли звуки второй миниатюры – «Смерть Озе», где, казалось, сами скрипки и флейты оплакивали кончину матери незадачливого Пера, наполняя сердце светлой грустью, как воображение взбудоражила третья мелодия – «Танец Анитры». Игривая, переменчивая, колоритная, она так разительно отличается от пасторальной первой миниатюры и печальной второй. И я с головой тону в феерии звуков, в мелодичных переливах скрипки, в пиццикато[53] контрабасов и альтов.

Завершает первую сюиту марш «В пещере горного короля». Сначала звучат лишь контрабасы и фаготы на низком регистре, чуть слышно, но затем набирают мощь, и в момент кульминации включается весь оркестр. Тутти[54]. Музыка обрушивается лавиной, ошеломляя, обездвиживая. Еле дышу, даже когда стихают последние звуки, даже когда в зале зажигается свет…

Антракт. Мне не хотелось покидать зал, я был одурманен, зачарован. Но маме не терпелось в буфет – если повезёт, говорила она, то удастся перемолвиться парой фраз с директором и его женой. И платье своё новое-красивое показать заодно.

Я люблю театр, люблю каждый его уголок, люблю его необычайную атмосферу, запахи, звуки, но единственное место, которое повергает меня в ужас, – это буфет во время антракта. У меня просто не вяжется в уме, как та притихшая публика, что пять минут назад жадно и благоговейно впитывала музыку, превращается в эту алчную, неистовую толпу, рвущуюся к прилавку с коньяком, пирожными, сэндвичами. И мама в первых рядах! Вообще, я понимаю, конечно, что буфет приносит неплохой дополнительный доход театру – цены-то здесь ближе к ресторанным, но вот на душе как-то неприятно. Сразу вспоминается детский стишок Остера:

Не просите билет

На балкон и в партер,

Пусть дадут вам билет

В театральный буфет.

Уходя из театра,

Унесёте с собой

Под трепещущим сердцем,

В животе бутерброд

Я с трудом выдержал эти двадцать минут, но наконец звонок возвестил о начале второго акта. С замиранием сердца жду…

«Жалоба Ингрид» открыла вторую сюиту, начавшись с аллегро фуриозо[55]. Затем на смену неистовым, яростным тактам пришло ламенто[56] струнных – и я снова вижу себя на сцене, но не здесь, не сейчас. А где и когда? Неясно… Перед глазами – гриф, левая рука сжимает нижнюю деку, правая держит трость смычка. Натянутый волос касается струн, рождая чудные звуки…

Это мука, наслаждение и мука. Ещё нечёткие, обрывистые воспоминания влекут и в то же время вызывают безотчётный страх, но я, как полуслепой, тянусь из уютной мглы к свету, что больно режет глаза и вызывает слёзы.

Седьмая жизнь… Я вспомнил! Я был музыкантом! Я играл на скрипке! Я солировал в Гранд-Опера! Весь Париж сходил от меня с ума! Вся Франция! Про меня говорили – скрипач от Бога. Господи, я был тем, кем сейчас бываю лишь в мечтах. Почему же тогда именно это воплощение будит во мне столь тяжкие предчувствия? И, будто в ответ на мой вопрос, смертельной стрелой меня пронзила мысль – Жан-Антуан Бланк. Так меня в той жизни звали. Это имя красовалось на концертных афишах. Это имя повторяла каждый раз утопленница из моих видений, когда тянула руки ко мне. Жан, Жан, Жан… Я содрогнулся от внезапного озноба. В тёплом зале мне вдруг стало холодно. Звуки музыки стихли, словно я погрузился в вакуум.

Раньше я считал, что неизвестность хуже всего, думал, буду готов к любым сюрпризам, лишь бы вспомнить, лишь бы узнать… Но теперь я чувствовал себя как обречённый, как приговорённый к казни, без шанса даже на самую слабую надежду.

Словно неживой, я досидел до конца второго акта, потом покорной марионеткой поплёлся вслед за матерью в гардероб. Там она всё-таки встретилась со своим директором и его супругой и принялась расхваливать музыку, при этом коверкая имя Сольвейг на все лады. Но поправить её у меня не было сил. Я и передвигался-то еле-еле, словно выжженный изнутри. Автоматически кивал, когда жена директора о чём-то меня спрашивала, – не знаю, может, и невпопад.

На улице вьюжило. В жёлтых пятнах фонарей выплясывали неведомый зловещий танец снежные вихри. Тоскливо подвывая, ветер забрасывал пригоршни колючего снега за воротник. Нутро автомобиля промёрзло, и неизвестно, от чего меня знобило сильнее: от страшного открытия или теперь уже действительно от холода.

Мама включила печку, но я всё никак не мог согреться, так и доехал до дома, дрожа. А ночью проснулся в поту. Я задыхался. Всё тело ломило, я горел. В горле застыл крик ужаса. Сон был пугающе реалистичен. И даже открыв глаза и включив бра, я никак не мог избавиться от жутких картин и не менее жутких ощущений.

Я видел со стороны молодого мужчину, совсем не похожего на меня, – статного, элегантного и, бесспорно, красивого, но при этом мне было известно наверняка, что он – это я, в том самом седьмом воплощении. К двадцати трём годам я покорил своей игрой Париж и всерьёз готовился к завоеванию мира. Я купался в славе и обожании, но беззастенчиво изводил всех вокруг вечными капризами. Мол, творческая личность, талант – всё можно. Как в омут бросался я в скоротечные романы, но быстро остывал, потому что по-настоящему любил лишь свою скрипку, созданную руками Карло Бергонци.

Я беседовал с ней, как с живой, нежно оглаживал, ласкал её жильные струны, сдувал пылинки. Ну а девичьи разбитые сердца меня не волновали совершенно.

То же случилось и с той девушкой, теперь я знал – её звали Мари Сен-Клер. Миленькая. Виолончелистка. Звёзд с неба не хватала. Впрочем, тогда я так думал почти обо всех. Меня подкупило её безграничное обожание, но и это вскоре приелось. В конце концов мимолётная связь закончилась рыданиями и ссорой.

Я снова видел тихую заводь пруда и двоих в лодке. Только теперь знал, что один из этих двоих – я. Самоуверенный, надменный, бездушный. Как я мог быть таким?

Мари не сердилась – она страдала. Неистово, всем сердцем, как умела. Даже обвинения, что прорывались сквозь горестные всхлипы, были не злобой, а лишь всплеском отчаяния. Я слушал горячие слова любви, мольбы и упрёки и откровенно скучал, постепенно раздражаясь всё сильнее и кляня себя за то, что согласился на эту лодочную прогулку.

Вода стояла неподвижная. Кругом ни звука, ни дуновения ветра. Казалось, сама природа замерла в ожидании близкой беды. Словно мёртвый штиль перед бурей. Я взялся за вёсла и сухо сказал:

– Всё, хватит. Разговор окончен. Сейчас мы возвращаемся в город, и больше никаких встреч наедине, никаких писем – ни-че-го. А будешь глупить, я сделаю так, что тебя в два счёта выдворят из оркестра. Поняла?

Я отвернулся от девушки – её слёзы меня злили. С тоской посмотрел на берег и уверенно взмахнул вёслами.

Внезапно лодка накренилась, но когда я взглянул на Мари, недоумевая, зачем та поднялась со скамьи, она вдруг стремительно ступила на низенький бортик и в следующую секунду спрыгнула в воду, бросив короткое: «Прощай, Жан!» Я оцепенел от неожиданности, от потрясения, от ужаса. Не мог шевельнуться, только ошеломлённо смотрел, как оседали взметнувшиеся брызги, как расходились круги по воде и как затем гладь пруда вновь стала неподвижной. Я не бросился в воду следом за Мари, не попытался её спасти. У меня и мысли такой не возникло…

Оправившись от шока, я добрался до берега. Настроение окончательно испортилось. «А мне ведь вечером выступать! – негодовал я. – Нашла время! Знал бы, что она такой ненормальной окажется, вообще бы связываться с ней не стал».

Но выступать не довелось. Вечером в мою квартирку на бульваре Осман нагрянули флики[57] и доставили меня в жандармерию. В наручниках! Я твердил, что это какая-то чудовищная ошибка, возмущался, что срывают концерт, ругался, угрожал… Впустую.

Откуда-то выискался свидетель – старушка, божий одуванчик. Днём прогуливалась в роще у пруда и случайно приметила пару, катающуюся на лодке, – как оказалось, нас. Она даже подслушала, как мы с Мари ссорились! Вот только сам момент падения прозевала, но выстроила собственные выводы.

«Молодой человек схватил весло, но в этот миг я оступилась и отвлеклась, буквально на секунду, а когда снова посмотрела, бедная девушка уже упала в воду. Нет сомнений, что он её веслом и столкнул! – утверждала пожилая мадам. – А потом преспокойно доплыл до берега и ушёл. Я в кустах стояла, видела его, когда он мимо проходил. И сразу узнала – ведь его лицо на всех афишах! Так и подумала – это же он, тот самый знаменитый скрипач!»

Мне не верили, что Мари прыгнула сама, хоть я и повторял это без устали. Спрашивали: если всё так, как говорю, то почему я не пытался спасти её? Почему никуда не сообщил, иными словами, скрыл? И ответить мне на это было совершенно нечего.

Камера навевала ужас – склизкие холодные стены, затхлый воздух, полумрак даже днём. Солнце едва пробивалось в маленькое решетчатое оконце под потолком.

Но самое страшное случилось две недели спустя, когда нашли Мари. И меня отвезли на то место. Подводным течением её отнесло чуть в сторону, поэтому поиски затянулись.

Я не хотел видеть её такой, но велели… Бледная кожа с синюшными пятнами, сморщенная на руках, спутанные склизкие пряди – это была она, утопленница из моих видений! Вероятно, в тот самый миг, от неимоверного ужаса и отвращения, я утратил разум. Я перестал повторять, что ни при чём, что не сталкивал её. Я замкнулся в себе и с того дня на допросах не проронил ни слова, до самого суда, где меня признали виновным в убийстве и приговорили к казни. Я помнил долгие дни мучительного ожидания гильотины и жуткие ночи, полные кошмаров. Однако не помнил раскаяния и жалости к бедной девушке. Жалко было себя, свой талант, свою жизнь, которой, по нелепой случайности, суждено было оборваться так несправедливо, так рано…

Проснулся я совершенно больным. Меня била крупная дрожь, внутри всё полыхало. Я никак не мог успокоиться. До сих пор чувствовал себя коленопреклонённым на дощатом помосте, ожидающим, что в следующую секунду для меня закончится всё. Рука непроизвольно коснулась шеи…

Уснуть я больше и не пытался. Казалось, теперь, после такого сна, я вообще вряд ли смогу спать.

Тихо, так, чтобы не разбудить родителей, я прокрался на кухню и включил чайник. Но ни горячий чай, ни самовнушение, ни капли валерьянки не помогли унять дрожь. Ждать до утра не мог – схватился за ноутбук. Трясущимися руками вбил запрос в Гугл: «Жан-Антуан Бланк». И – вуаля – всё совпало! В статьях сухо и лаконично говорилось о том, каким талантливым музыкантом был месье Бланк и каким при этом жестоким и бездушным человеком оказался, цинично убив девушку, которая его любила. Я себя не оправдывал. Ведь не спас, даже не попытался, хотя мог, – это тоже преступление, заслуживающее кары. Единственное, чем утешал себя – что теперь-то я не такой… И, очевидно, должен был доказать это на деле. Вот только как?

Теперь сомнений не оставалось: будучи врачом Энтони Уайтом, я этого сделать не смог, потому и закончил так трагично, потому и страдаю до сих пор. Я снова с головой ушёл в изучение книг о реинкарнации, но ничего нового оттуда не вынес. Я понимал причины, видел последствия, оставалось узнать одно – как исправить содеянное. И это было самым сложным.

Глава 9

В последнюю неделю второй четверти школу охватила предпраздничная суета. Казалось, не только учеников, но и учителей грядущий Новый год волновал больше, чем оценки. Буквально в воздухе ощущалось это приподнято-взбудораженное настроение. Лишь один я не вписывался в эту радостную атмосферу. Месяц прошёл, как я узнал свою тёмную тайну, но дальше так ни до чего и не додумался. А самое ужасное, что с того времени ночами меня мучили кошмары. Снилась утопленница эта… Словно вживую, чувствовал я страх скорой казни, даже не столько страх, сколько невыносимое ожидание неизбежного…

Хорошо хоть, среди бела дня видения не повторялись, но и ночных мучений хватало с лихвой.

Каждый вечер я шёл спать, как обречённый. Боясь уснуть, по полночи лежал с открытыми глазами, пока просто-напросто не смаривало. По возможности и вовсе не спал. Я похудел, осунулся, под глазами пролегли тёмные круги. От постоянного недосыпа то и дело накатывали головокружение, слабость, тошнота. Тут уж и мама не на шутку встревожилась. В очередной раз заставила пройти полное обследование, которое, впрочем, ничего серьёзного не выявило. Я понимал, что долго без сна не протяну. С ума бы, главное, не сойти!

В понедельник, среди истории, к нам заглянула завуч-организатор, Анна Константиновна. Она вела у нас химию, которая по расписанию шла следующим уроком. Извинившись перед историком, Анна Константиновна объявила:

– Девятый «А», вместо химии спускаемся в спортзал, будем готовить помещение к новогоднему балу и утренникам.

Эту новость встретили чуть ли не криками «ура». Я, наверное, единственный, кого не воодушевляла перспектива наряжать ёлку и украшать стены. Я бы лучше спокойно отсидел химию. Но наши развеселились настолько, что начисто забыли про историю. Поднялся такой галдёж, что голос историка совсем затерялся. Никого больше не волновала национальная политика СССР 20-х – 30-х годов минувшего столетия. Какая тут коренизация[58], когда сама завуч распорядилась вместо урока вешать шарики и гирлянды! Сквозь такой гвалт и звонок-то едва прорвался.

Весь инвентарь из спортзала уже куда-то вынесли, а посреди установили высокую, чуть не до потолка ёлку. Вокруг на полу стояли развороченные коробки с украшениями. Тут же громоздились стремянки. Анна Константиновна обозначила фронт работ и распределила обязанности.

– Так! Ещё буквы надо принести, – всполошилась она. – Белов! Антон, всё равно без дела стоишь. Сбегай в актовый зал, я там оставила коробку с буквами. На рояле, должно быть. Вот тебе ключ. Только когда уходить будешь – обязательно запри дверь. Не забудь!

– С какими буквами? – влез любопытный Рогозин.

– С какими! «С Новым годом», конечно. Вон там натянем гирлянду и прямо над ней повесим буквы.

Он ещё что-то спрашивал, но я уже ушёл. Поднялся на второй этаж и открыл массивные двойные двери актового зала. Здесь у нас обычно проходили всякие торжественные мероприятия вроде концертов самодеятельности, викторины, вручения наград за какие-нибудь заслуги.

Я прошёл по проходу между рядами кресел, запрыгнул на сцену, левый угол которой занимал рояль. На закрытой крышке действительно стояли коробки. В одной оказались буквы из плотного цветного картона – вероятно, их и требовалось принести. Взять бы мне то, что велено, да идти назад, по сторонам не глядя. Но я скосил глаза на узкую длинную тумбу у стены и почти сразу усмотрел футляр. Сердце мгновенно ёкнуло. Затаив дыхание, я подошёл и открыл – скрипка!

Простенькая и наверняка расстроенная, но всё же… Откуда здесь скрипка? Кто на ней играет?

Я осторожно коснулся верхней деки, легонько провёл пальцами по струнам, колкам, завитку. И вот уже инструмент у меня в руках, а я сам не свой. Внутри меня что-то затрепыхалось, забилось, словно просясь вырваться наружу, нет, требуя, – и я уж не могу противиться этой силе.

Аккуратно подкручиваю колок и настраиваю струну «ля» на слух, добиваясь нужного звучания. Затем и остальные. Проверяю на чистую квинту[59]. Собственные руки кажутся неуклюжими, точно чужие. Подстраиваюсь. Вскидываю скрипку, взмахиваю смычком и, не раздумывая больше ни о чём, начинаю вслепую играть Шуберта. Актовый зал наполняет мелодичная и проникновенная «Вечерняя серенада». Я закрываю глаза и сам тону в этих звуках… Но внезапно чувствую лёгкое беспокойство, открываю глаза и натыкаюсь на ошарашенный взгляд Ларионовой. Мелодия обрывается смазанным глиссандо[60], точно взвизгнул мартовский кот, – аж сам невольно морщусь.

Мы молчали и просто смотрели друг на друга. Не шевелились, словно застыли. Потом в дверях показалась Анна Константиновна.

– Вы это слышали?! Стойте… Так это ты, Антон, сейчас играл? – спросила она, переводя изумлённый взгляд с меня на скрипку, которую я всё ещё сжимал в руке.

Я кивнул.

– Не могу поверить! Что же ты скрывал такой талант? А я думаю, где ты потерялся, может, буквы не можешь найти. Подхожу и слышу музыку… И не понимаю, откуда, кто… А это, оказывается, ты… Просто невероятно!

После школы впервые за долгое время мы шли домой вместе с Машей. И странное чувство охватывало меня. Такое, наверное, возникает, когда неожиданно встречаешь человека, которого когда-то очень близко знал, а потом долго-долго не видел. И вот он, вроде тот же, каким его помнишь, но в то же время совсем другой, изменившийся, почти чужой. Так же и с ней.

Лёгкость, что была в самом начале, когда мы только подружились, исчезла, но и не чувствовалось холодного отчуждения, что разверзлось между нами потом. Мы как будто заново присматривались друг к другу. Осторожно, как в потёмках, искали подходящие темы для разговора.

Я ловил на себе виноватый взгляд и хотел сказать, что нисколько не упрекаю её и вовсе не считаю, что она предала нашу дружбу. Хотел сказать, что полностью понимаю её – кому охота дружить с «психом». Но не хотелось напоминать про тот мой приступ, да и психом называть себя, даже не всерьёз, тоже не хотелось. Она и сама избегала этой темы и старательно делала вид, что её интересуют мои неожиданно открывшиеся музыкальные способности. Хотя нет, не вид, – это Машу и вправду очень интересовало.

А вечером мне пришли от Маши одна за другой две эсэмэски: Антон, прости меня за всё! Мне очень стыдно за свою слабость и трусость. Я винила себя каждый день, но не могла отважиться и подойти к тебе. И теперь ненавижу себя за это.

И следом: Мне очень тебя не хватало.

Я и не думал на неё злиться, а тут и вовсе внутри что-то дрогнуло и зазвенело. И захотелось немедленно услышать её голос. Сказать, чтобы перестала изводить себя, что всё нормально и что я тоже очень скучал. Последнее, правда, вряд ли осмелился бы произнести вслух.

Поборов дрожь, набрал номер и после первого гудка услышал робкое:

– Да?

Мы поговорили по душам. Я, как мог, убедил её, что зря она так себя корит, что хватит уже покаяний, что мы можем снова дружить, как прежде, стоит ей только захотеть. «Конечно, хочу! Спрашиваешь!» – восклицала Маша.

И мне стало почти легко, почти свободно. Если бы только не эти жуткие сны, о которых со страхом думал с приближением вечера, то я бы чувствовал себя абсолютно счастливым.

На другой день мы снова шли вместе, неловкости уже почти не было, и Маша прямо засыпала меня вопросами. А больше всего её волновало, почему я никогда не говорил, что играю на скрипке. Мне не хотелось сочинять правдоподобную историю, врать не хотелось тем более, поэтому я молча пожал плечами. Но она не унималась, выпытывала, дразнила, трепала за рукав куртки. Совсем как раньше. Я юлил и уклонялся от прямых ответов, пытался перевести разговор на что-нибудь другое, но безуспешно. Оказалось, её не так-то просто сбить.

– Ну же! Колись! Ах так! Не хочешь подобру-поздорову, значит, будем пытать.

И Маша вдруг крутанулась на маленьких каблучках и, сияя улыбкой, толкнула меня в грудь. От неожиданности я не удержал равновесия и завалился прямо в сугроб. Снег забился в уши, за воротник, в рукава, но всё это ерунда. Маша, смеясь, склонилась надо мной, а я смотрел в её глаза и чувствовал – вот оно, счастье. Такое огромное, что задохнуться можно.

– Слушай, нам надо непременно сыграть вместе! Дуэтом! – перед тем как мы разошлись по домам, сказала Маша. – Это будет потрясающе, вот увидишь!

Я снова молчал.

– Приходи ко мне со своей скрипкой? Сегодня и попробуем.

– У меня нет скрипки.

– А где она? На чём же ты?…

Вероятно, вид у меня в ту же секунду сделался расстроенный – на самом деле я просто испугался, не зная, как теперь выкручиваться, как объяснять, но Маша поняла всё по-своему и неожиданно проявила тактичность, оставив расспросы. Но идея с дуэтом овладела ею всецело.

– А пойдём тогда завтра со мной к Бернштейну! Он найдёт, на чём тебе сыграть. Я хочу, чтоб он тебя послушал. У тебя игра такая… совсем не похожа… ни на что. Даже не знаю, как сказать.

Мне не хотелось никуда идти, мне вообще не хотелось для кого-нибудь играть – слишком болезненным оказалось то, что я вспомнил. Кроме того, возникло ощущение, будто я вновь вступаю на тот же путь, что когда-то меня, другого меня, под всеобщие восторги и оглушительный успех привёл к чудовищному концу. Однако эта страсть к игре, точно огонь, уже охватила меня. И было в этом что-то роковое, гибельное, что влекло и одновременно отпугивало. Я же, как мог, противился, чтобы не потерять себя. Будто знал, что нельзя мне играть, что от этого станет только хуже, хоть и не мог объяснить даже себе почему.

А Маша насела всерьёз. Уже на пару с Анной Константиновной они уговаривали меня сыграть дуэтом на новогоднем вечере – такая уж в нашей школе традиция: первая часть любого празднества непременно торжественная, со всякими поздравлениями и номерами самодеятельности от каждого класса. Однако я и под двойным напором проявил стойкость, хотя отказывать мне вообще очень трудно, особенно Маше. Но чувствовал – так будет правильно.

Маша выступила одна, сыграла пару композиций из Битлз. Правда, ощутимо не хватало аккомпанемента. «Эти классику не оценят», – заявила она с усмешкой, кивнув в сторону ребят. Может, оно и так, не знаю. В принципе, Битлз мне тоже нравятся.

Глава 10

На каникулах мы с Машей виделись редко. Весь её день был расписан чуть не по минутам. К репетициям прибавились теперь ещё и занятия в бассейне.

– У меня дистрофия миокарда, – сообщила она. – Врач велел укреплять сердечную мышцу. Бегать или плавать.

– Правильно велел, – сразу же обеспокоился я. – Но только не переусердствуй, а то хуже будет. И вообще, одной физкультуры недостаточно. Надо питаться правильно, витамины пить. А главное, надо установить причину…

– О! Ты говоришь прямо как мой врач, – засмеялась Маша. – Не переживай, в общем-то, ничего серьёзного, нарушения лёгкие, но родители испугались. Вот и заставили в бассейн ходить.

– Ты умеешь плавать?

– Ну так… барахтаюсь потихоньку.

– А там есть инструктор, медик, ну кто-нибудь, кто отвечает…?

– Вроде есть… Слушай, а пойдём со мной! Там даже десятилетние мальчишки плавают. И вообще, там так здорово! Только одной немного скучно. Ну же! Чего ты боишься?

– Ничего я не боюсь, – соврал я. – Просто не люблю я…

Однако Маша и тут проявила настойчивость – подключила моих родителей, мол, раз от физкультуры я освобождён, то надо хоть как-то укреплять организм, а то скоро совсем зачахну-обессилю, а бассейн – это неимоверная польза. Те с её доводами согласились и в свою очередь подтачивали меня уже дома. Я всячески упирался, но маму мою не переспоришь. Так что с января мы стали ходить в бассейн вместе с Машей. Впрочем, тут я хитрил. Весь час, а то и два, что она плескалась в воде, я просиживал на лежаке или, устав от несмолкаемого шума и суеты, уходил подальше и слонялся по аквакомплексу.

В тот день мне надоело сидеть на одном месте. Я поднялся в бар и купил нам по бутылочке минералки.

Когда вернулся, стал искать глазами Машу, но среди купающихся её не было. А ведь я отходил минут на десять, не больше. Мелькнула мысль, что, может, она уже накупалась, вышла из бассейна и мы разминулись. Однако сердце, точно клешнями, стиснула непонятная пока ещё тревога.

Я бросился к бортику, вглядываясь в зеленоватую воду: вблизи ничего не видно, подальше – не рассмотреть. Обежал с другой стороны. Маша! Она лежала на дне, лицом вниз, только светлые волосы медленно колыхались в воде. Не колеблясь ни секунды, начисто забыв страх, я прыгнул в воду. Плавать я не умел, а если честно, то и ни разу не пробовал, но в ту минуту об этом даже не подумал. Набрав побольше воздуха, я нырнул совершенно на автомате, в один взмах подплыл к ней и, ухватив рукой за подмышку, потянул наверх. Только когда мы вынырнули, нас заметил кто-то из отдыхающих. Подбежали, помогли выбраться.

Началась невообразимая суматоха. Машу, уже посиневшую, положили на бортик, а меня сразу оттеснили в сторону. Стали звать врача, но кто-то сообщил, что своего медика в аквакомплексе нет. Отчаянно расталкивая локтями галдящих взрослых, я кинулся к ней. Какой-то толстый дядька пытался меня удержать: «Мальчик, отойди, не мешай!» Я гневно зашипел, вырвался.

Моя Маша была без сознания, изо рта и из носа пузырилась розоватая пена. Вены на шее резко взбухли, но пульс не прощупывался. Приоткрыл веко – зрачки расширены и никакой реакции на свет. Господи, нет! Только бы не было поздно! Начал реанимацию. Кто-то рядом голосил, кто-то требовал позвать «настоящего врача», но хотя бы не мешали, не оттаскивали меня от неё. Как только у Маши появились признаки жизни, я положил её к себе на колени вниз головой. Надавил на основание языка – тут же хлынула вода. Маша закашлялась. Слава богу, жива! Через несколько минут приехала скорая, и её увезли в больницу. Только тогда я смог наконец выдохнуть. Те самые люди, что поначалу не подпускали меня к Маше, теперь кричали, какой я молодец, не растерялся, спас. Герой! А меня взяла злость. Столько шуму от них, столько суеты, а толку-то – ноль.

Уже дома я обдумывал случившееся. Меня ещё потряхивало от пережитого потрясения. Я впервые чуть не потерял близкого человека и теперь с такой пугающей ясностью понял, что непоправимое может случиться с кем угодно и когда угодно. Задержись я на пару минут, и… даже представить страшно.

Но тут меня внезапно осенило: ведь вот он, этот случай, о котором толковали в статьях! Шанс искупить свой грех, свою вину за содеянное в прошлой жизни. Тогда тонула Мари – я её не спас. Теперь Маша – и я поступил как надо. И неспроста же созвучны их имена!

Значит, всё закончено? Я прощён, очистил карму, ну или как там это называется, и теперь свободен? И ночные ужасы больше меня не потревожат?

Я вдруг рассмеялся, один, сам с собой. Так легко и радостно мне ещё никогда не было. Я ликовал. Готов был простить и любить весь мир, даже несносного Рогозина.

Впервые я отправился спать с лёгким сердцем, не трепеща в ожидании очередных кошмаров, медленно, но верно сводящих меня с ума. Впервые я уснул с улыбкой на губах. А проснулся… от собственного крика, в холодном поту, на сбитых простынях. Мой кошмар, он никуда не делся, не исчез. Меня продолжали терзать те же жуткие видения. И я вновь переживал смерть Мари и свою казнь.

В ту ночь, проснувшись, я разрыдался. От отчаяния, от бессилия, от того, что теперь я совсем не знал, что делать… Почему?! Почему оно не ушло? Что ещё от меня нужно?

Родители услышали мой плач – и немудрено. У меня случилась самая настоящая истерика, наверное, я вообще весь дом перебудил. Мама пыталась сунуть мне какую-то пилюлю. Папа тряс за плечи и шлёпал по щекам. В конце концов я успокоился. Во всяком случае, выть перестал. Хорошо ещё, что родители не приставали с расспросами. Сочли, что это я так отреагировал на случай с Машей. Им уже сообщили, что она чуть не утонула.

Мне же будто грудь придавило гранитной плитой. Да так, что дышать больно и не сдвинуть никак, не освободиться. Казалось, я прямо физически ощущаю эту тяжесть.

Засыпать категорически не хотел, но мама настояла и таки всучила мне снотворное, от которого я вскоре забылся, словно провалился в чёрную яму, но хоть снов больше не видел…

А в школе все только и говорили о моём «подвиге». Директриса даже созвала торжественную линейку, где все меня хвалили и гость из полиции вручил грамоту и крепко пожал руку. Мне задавали всякие вопросы о случившемся, но толком ответить на них я не мог – почти ничего не помнил. Всё ведь произошло очень быстро, и это был скорее порыв, чем продуманные действия, старался объяснить я.

В конце концов все снова похлопали, а полицейский и директриса призвали брать с меня пример. На том линейка и закончилась. Но в классе наши ещё долго меня дёргали. Сорокина опять приставала со своим селфи. Да и не одна Сорокина – всем девчонкам вдруг понадобилось срочно сфотографироваться со мной. Учителя тоже каждый урок начинали с дифирамбов в мою честь. А мне хоть вой. Ведь всё, на что надеялся, рухнуло. И как быть теперь – неизвестно. Одно лишь знал – долго я этого не вынесу…

Глава 11

Машу выписали через неделю. Но и пока она болела, я её исправно навещал.

– Ты как будто стал другой, – говорила она, пристально глядя на меня. – Как будто свет в тебе выключили.

– Ерунда, – отмахивался я, – просто устал.

После случая в бассейне мы стали вовсе не разлей вода. Только это меня и поддерживало, не давая совсем пасть духом. Мы снова сидели за одной партой, вместе делали уроки то у неё, то у меня, порой гуляли в сквере, если выпадало свободное время. Однажды я расхрабрился и взял её за руку, а сам замер, ожидая реакции. Но Маша не отняла руки, улыбнулась мне даже. Хорошо, что в тот день было холодно. И румяные от мороза щёки не могли выдать, как густо я покраснел, охваченный вдруг какой-то стыдливой радостью.

Но наши прогулки случались крайне редко – в апреле Маше предстояло выступать на отчётном концерте, так что Бернштейн продохнуть ей не давал.

– Ему всё не нравится, – жаловалась Маша. – У меня порой аж руки начинают трястись.

– Не волнуйся, ты справишься, – напутствовал я её каждый раз перед очередной репетицией у Бернштейна.

А вечерами Маша звонила и пересказывала, как прошло занятие, как старик гонял её и свирепствовал, что задал на дом.

Всё чаще она стала уговаривать меня как-нибудь сходить к Бернштейну вместе. И не просто сходить, а ещё и сыграть для него. Я, само собой, отнекивался и даже не понимал, зачем это ей нужно.

– Ну, Антон, пожалуйста! Пойдём завтра со мной на репетицию! – в десятый раз повторяла Маша, а я лишь упрямо качал головой.

– Ну ладно. Не будешь играть, просто меня послушаешь. Хочешь? Ты же это любишь!

Это верно. Люблю. У меня даже в груди щемит, когда я слушаю, как она разучивает этюды и пассажи.

– Ну что? Пойдёшь со мной?

– А разве так можно?

– У нас один мальчик вообще почти на каждое занятие с папой приходит.

Словом, я уступил её просьбе и, что уж скрывать, собственному желанию.

На следующий день я зашёл за Машей в половине третьего и мы вместе отправились к Бернштейну. Это оказался низенький, худощавый и ужасно ворчливый старичок. Всё ему не нравилось. Ругался, обзывал Машу криворукой, ленивой, легкомысленной. Даже ногами топал. Моим присутствием тоже был явно недоволен, хоть ничего и не высказывал, только поначалу косился недоумённо и хмурил кустистые брови. И всё же… всё же наставник он был прекрасный, несмотря на нрав. Я это сразу понял. И, может быть, поэтому его брюзжание не раздражало и не обижало.

Они разучивали фрагменты из второй сонаты Грига, а у меня мурашки бежали по спине. И внутри трепыхалось то же горячее нетерпение, то же тревожное и сладостное волнение. Два часа пролетели незаметно. И я, почти в эйфории, не сразу сообразил, что репетиция уже закончена, что Маша указывает на меня, а её учитель смотрит выжидающе.

– Ну, давай же! – она суёт мне в руки свою скрипку. Свою! Пусть она у неё и не раритетная, но дорогая – Фрамус[61] как-никак. Да и не в дороговизне вовсе дело. Со своей скрипкой ведь точно сживаешься – как её можно кому-то дать?!

– Не выставляй меня дурой, а? – между тем шепчет Маша и смотрит на меня так моляще, что внутри всё сжимается. – Сыграй что-нибудь, пожалуйста. Того же Шуберта.

И я не в силах отказать. Но в то же время очень уж я разозлился за её обман, весь на взводе – Шуберта играть не получится. И я выплёскиваю свою злость, страсть, нетерпение в Двадцать четвёртый каприс Паганини. Снова играю вслепую, не думая ни о чём, забывая, кто я, где я – только так собственные руки и пальцы не кажутся мне деревянными, какими-то чужеродными, не мешают, не сковывают. Даже наоборот, становятся послушными, сливаются со смычком в единое целое…

Открываю глаза, лишь когда смолкают последние звуки. Сначала всё как в тумане – мыслями, чувствами я ещё не здесь, ещё лечу вслед ускользающему шлейфу музыки. Но затем ловлю взгляд Маши и тут же – Бернштейна. Оба застыли – ни звука, но их лица красноречивее слов. Так на меня не смотрели даже в классе, когда я после восьмилетнего молчания выдал тираду на чистейшем английском. Мне казалось, они даже дышать перестали.

– Господи, – выдыхает наконец Бернштейн. – Ты у кого учился, мальчик?

Я пожимаю плечами. Не говорить же ему правду. Но он не отступается.

– Да ни у кого, сам… понемногу…

– Это невероятно! Немыслимо просто! Ни у кого? Сам? Не могу поверить… У тебя совершенно бесподобная и необычная техника! Только эти двойные флажолеты[62] чего стоят! А глиссандо?! Маша, ты слышала? А эта вибрация смычком?! Даже я этого приёма не знаю! Да-а-а… такого тонкого чутья я давненько не встречал. Вот руки у тебя поставлены не совсем… но это ерунда, когда такая техника. Талантище! – Он ещё много чего говорил, то и дело взмахивал руками, кружил по комнате. Глаза горели неистово, бледные щёки порозовели.

– Тебя должны услышать!

– У нас ведь скоро выступление, – подала голос Маша. – Может, мы вместе?

– Нет! Он должен солировать! А аккомпанировать буду я сам.

Он ещё долго и вдохновенно говорил, и я слушал, заражаясь его энергией, но вдруг обратил внимание, как приуныла Маша. Мыслями Бернштейна полностью завладела моя игра, он, похоже, начисто забыл про свою ученицу. Мне стало жаль её, я пытался отказаться от выступления, но старик и слушать ничего не желал. Да и, признаться, не сильно-то я и противился – мне самому хотелось играть, неудержимо.

– Надо продумать программу!

– Я хочу Крейслера. «Муки любви».

Я ни разу не играл Крейслера – в той своей жизни я его попросту не застал. Но теперь с упоением по многу раз слушал его записи.

– Нет! Крейслер – это, конечно, хорошо. Даже замечательно. Но я хочу, чтобы ты использовал весь диапазон инструмента. Хочу, чтоб продемонстрировал эту свою необыкновенную технику во всей красе, так сказать. Может, опять Паганини? Или Бетховена?

– Тогда Сен-Санса, интродукцию и рондо каприччиозо.

– Отлично! Завтра жду тебя здесь же к… к пяти давай.

– А я? – робко спросила Маша, и меня уколола совесть.

– А ты разучивай те фрагменты, что я задал.

Обратно мы шли в полном молчании, и меня отчего-то грызло чувство вины, будто я бессовестно занял чужое место.

Крейслера, хоть его и отверг Бернштейн, я всё же разучил. Пусть даже для себя. Играл после уроков в актовом зале на школьной скрипке. За ней никто не следил, даже лак на обечайке стёрся. Но что уж есть. В конце концов упросил маму выделить мне денег и сам отнёс инструмент к мастеру на реставрацию. Затем купил перлоновые струны, канифоль «Томастик». И звук изменился, стал мягче, ярче, живее. Мне даже казалось, скрипочка в моих руках запела с какой-то особенной печальной благодарностью. Ну как на ней не сыграть «Муки любви»?

На Двадцать третье февраля в школе устраивали праздник. Первая часть – как водится, торжественная. И опять от каждого класса потребовали номер самодеятельности. Кто-то готовил сценки, кто-то песни под гитару. От нашего обычно играла Маша. Но тут она почему-то заартачилась и наотрез отказалась. Анна Константиновна посокрушалась, но потом припомнила, как подслушала мою игру, и в добровольно-принудительном порядке наказала мне выступить с чем-нибудь не слишком сложным. Крейслера я и исполнил – разве сложно? А как красиво!

Вторую часть праздника отдали на откуп местному диджею, Денису Попову из 11 «А», который крутил хиты топ-парада, разбавляя композиции немудрёными шуточками. Мне хотелось сбежать домой, потому что я вообще на вечер явился лишь по настоятельной просьбе Анны Константиновны, иначе бы даже не сунулся. Да и к тому же Маша не пришла, а без неё мне здесь было совсем невесело. Но меня не выпускали! Самым настоящим образом! Девчонки из класса, в том числе Сорокина, что недавно кривилась и морщилась всякий раз при моём появлении, облепили меня и просто замучили вопросами. А потом – и вовсе шок: Денис Попов, объявив белый танец, включил что-то лирическое, и Сорокина пригласила меня! Я стоял молча, в замешательстве, пока не услышал смешки других девчонок. Только на этот раз смеялись не надо мной, а над Сорокиной. Мне совсем не хотелось танцевать, я и не умел, но заметив в её глазах растерянность, не смог отказать. Столько раз будучи осмеянным, я не пожелал бы этого никому.

Танцевал я из рук вон плохо: неуклюже, не в такт, да и Сорокину держать за талию было как-то неловко. Так что после танца я быстренько распрощался со всеми – и домой. Несколько раз звонил Маше, но она почему-то не отвечала, а на следующий день и вовсе была недоступна. Мне очень хотелось её увидеть, хотя бы ненадолго, но заявиться к ней без приглашения я не осмелился.

Репетиции у Бернштейна начались сразу после праздника. Только тогда мы и встретились с Машей. В ней, как мне показалось, что-то неуловимо изменилось. Главное же, опять возникло это отчуждение. Я пытался расспросить её, где она была и вообще что с ней, но Маша явно не желала откровенничать. И как будто снова избегала меня. Но почему? Я не понимал. Огорчался. Терялся в догадках.

Хотя вскоре раздумывать над этим времени не стало – репетиции съедали буквально каждый час. Я играл без устали, с каким-то нечеловеческим упоением, будто, изнурённый жаждой, дорвался наконец до воды. Даже Бернштейн, который считал, что важнее музыки нет ничего на свете, от которого выли все его ученики, пытался сдержать мой пыл. Боялся, что переиграю руки.

Все эти дни я мимолётно подмечал, что Маша грустит и отдаляется всё больше. Но игра уже всецело поглотила меня – я почти ни на что не обращал внимания. Я стал как одержимый, ни о чём не думал, ничего не чувствовал, ни усталости, ни боли, ни голода, зачастую просто забывал поесть. Лишь ночные кошмары, что становились раз от разу всё более реалистичными, пугали меня. Однако стоило взять в руки скрипку, и даже они мгновенно меркли.

На отчётный концерт явился почти весь наш класс во главе со Светланой Петровной. Маша выступала передо мной. Исполняла «Румынские танцы» Бартока. Ей аплодировали, некоторые даже стоя, а Бернштейн хмурился. Тоже, как и я, наверное, заметил, что стаккато ей не очень удаётся, а вибрато больше прикрывает лёгкую фальшь, чем украшает исполнение. Но, несмотря на огрехи, Маша – умница. Играла с душой, лучше предыдущих исполнителей с безупречной, но, увы, поверхностной техникой.

И вот на сцене я. И снова воспоминания хлынули роем: концертный зал, сотни застывших лиц, звенящее мгновение тишины перед началом. Пусть это всего лишь местная филармония, но ощущения те же. Неповторимые. Я – инструмент в руках Бога. Я – сам Бог.

Грациозно взлетает смычок, и в тишину зала льются звуки – нежные и лёгкие, с нотками грусти, упоения, надежды, точно первая любовь и первое прощание. Затем – звенящая пауза и переход к основной теме. И вот уже вместо трепетной влюблённости вспыхивает искрой и разгорается жгучая, капризная страсть. Такая прихотливая, требовательная, всепоглощающая, перед которой устоять невозможно. И я сам ныряю в неё с головой, себя не помня. И это уже не скрипка поёт – это душа моя то плачет, то ликует, то молит.

Замолкаю… Молчит и зал. Целую вечность. Будто само время остановилось. И – взрыв! Шквал аплодисментов – столь неистовый, что, казалось, стены филармонии дрожат. Слышу крики восторга, вижу слёзы, купаюсь в обожании… Всё так же, как тогда… Всё так же… И я, одурманенный, позволяю собой восхищаться.

Бернштейн в ажиотаже. У него миллион идей, что обрушиваются на меня потоком. Я в них теряюсь, но всё же успеваю услышать, что на международный конкурс в Вену вместо Маши он хочет отправить меня.

Машу я нашёл в небольшой комнате, где мы разыгрывались перед концертом. Она рыдала, уронив голову на руки. Так горестно, что вся моя радость мгновенно улетучилась. Хотел её утешить, но не нашёлся что сказать, да и побоялся подходить, если совсем уж честно. Сбежал, а потом всю ночь промаялся. В ушах стоял её плач – громче оваций и хвалебных речей. Теперь мне стало казаться, что все эти недели я пребывал в каком-то безумии, пусть в сладостном и окрыляющем, но всё же дурмане. И вот он рассеивается.

Что я делаю? Снова повторяю ошибку той, прошлой жизни, когда люди для меня ничего не значили? Когда, отдавшись музыке, готов был переступить через кого угодно, растоптать, не морщась, чужие чувства. Когда возомнил себя выше всех. Но я не хочу так! Мне тот «я» совсем не нравится. А между тем сегодня во мне совершенно явственно проступили именно эти черты… Я чувствовал своё превосходство, я наслаждался им и смотрел на всех свысока.

Неужто я не смогу играть и оставаться при этом человеком? Другие ведь могут! Почему же в меня будто вселяется нечто, неподвластное моей воле?

Всю ночь я терзался, не спал ни минуты. И вдруг совершенно отчётливо понял: я должен сделать выбор. Быть музыкантом или остаться самим собой. Именно так. Но выбор этот крайне сложен. Ведь для меня отказаться от музыки – всё равно что руки отрубить, лишиться слуха, зрения, обоняния, вообще всех чувств, вернее, почти всех. Я сам не подозревал, что это может быть так больно… Но, с другой стороны, всё же я – Антон Белов, а не Жан-Антуан Бланк. Он был скрипач, я – нет. Он посвятил этому свою жизнь, а я просто воспользовался чужим трудом. Это, в конце концов, нечестно по отношению к нему, к Бернштейну, к Маше, к зрителям, что слушали сегодня моё выступление.

Вспомнились слова Маши о том, как с трёхлетнего возраста она усердно занималась, лишённая нормального детства, как жизни без скрипки не представляет, как долго и с трудом добивалась всего, чего сейчас достигла. И концерт этот, и конкурс в Вене для неё очень важны. Я же походя задвинул её на вторые роли. Её – своего единственного друга, и даже больше чем друга… Я вдруг почувствовал себя предателем.

На другой день был выходной – в школе встретиться не удастся, а ждать до понедельника я не мог. Мне не терпелось поговорить с Машей немедленно. Пробовал позвонить, но сотовый она отключила. Наверное, таилась от меня. И неудивительно. Тоже ведь слышала вчера Бернштейна. И что могла про меня подумать? Привела своего друга к учителю, а друг оказался вдруг… Точно лиса из сказки, которую заяц пустил к себе в дом, а та его выгнала.

Со старика-то что взять – для него, кроме музыки, вообще ничего не существует. Дружба, любовь, достоинство, доброта, преданность и прочее – для него наверняка блажь, нечто мелкое и ничтожное по сравнению с великой и вечной Музыкой. Так думал и я когда-то. Нет, не я – Жан-Антуан Бланк. Для меня же сегодняшнего нет ничего ценнее души, и я сделал вчера свой выбор.

Мы с Машей жили на разных остановках – пешком минут десять, если дворами. И двадцать, если по улице, а потом через сквер. Так я и пошёл. Сделал несколько шагов – побежал. Почему-то хотелось скорее сказать ей все слова, что так жгли язык. Ветер кружил снежные хлопья, остужая разгорячённые щёки. Странно, март ведь, вчера всё плыло и таяло, а сегодня как будто снова зима вернулась. И не просто вернулась, а старается наверстать упущенное за те несколько тёплых деньков.

В воскресное утро сквер был почти пустынным – лишь одинокая фигурка торопилась мне навстречу. Белые вихри застилали глаза, и словно из тумана вдруг выплыла она – Маша. И тоже увидела меня, остановилась.

– Антон?

– Маша?

– А я к тебе.

– И я к тебе. Я хочу тебе кое-что сказать.

– Хорошо. Только я скажу первая! Прости меня, пожалуйста. Я вчера даже не поздравила тебя как следует с твоим успехом. Я – эгоистка. Такая мелочная, глупая обида… Но сегодня ночью я всё обдумала и поняла, как была неправа. Я не имею права обижаться на тебя. Ведь ты – настоящий талант! Тебе светит великое будущее. А я должна уступить…

– Стой! – оборвал я её, испугавшись. – Не говори так! Я не поеду вместо тебя. Ни в Вену, ни куда-то ещё. И играть я больше не буду. Не могу тебе всего объяснить, просто знай – это не моё. Это не для меня. Бернштейну твоему я сообщу завтра же, а ты должна заниматься. Ты хорошо играешь, у тебя есть глубина, оттачивай навыки – и станешь прекрасной скрипачкой. Поверь! Просто поверь мне!

Разговор с Бернштейном был тяжёлым. Он орал, называл меня идиотом, просил не глупить, заманивал перспективами, восхвалял мой «дар необыкновенный», но я стоял на своём. Я отказался от музыки. Бесповоротно. В конце концов, я могу наслаждаться и чужой игрой.

– Ты ещё горько пожалеешь, – устало бросил Бернштейн, исчерпав все мыслимые и немыслимые доводы.

Но я уже знал – не пожалею. Это и был тот самый шанс искупления. И, невзирая ни на что, я сделал верный выбор. Накануне я впервые спал спокойно и видел причудливые сны, просто сны, как все нормальные люди. А наутро проснулся с чувством, что теперь я свободен…

Примечания

1

Сладкое вино из белого винограда.

2

Подпольный торговец спиртным.

3

Легендарная американская певица, выступавшая в клубах Нью-Йорка с 1930 г.

4

Американский производитель ювелирных украшений класса люкс.

5

Карточная игра (сокращ. от «Фараон»).

6

Известный сорт канадского виски.

7

Тысяча долларов (амер. сленг).

8

Американская компания, выпускающая автомобили.

9

Известный американский джазовый саксофонист и кларнетист.

10

Самое знаменитое прозвище Нью-Йорка.

11

Доллар (амер. сленг).

12

Меблированные комнаты, сдаваемые в аренду.

13

Чёрт! (польск.).

14

Здесь речь о крупнейшем экономическом кризисе в России, объявленном 17 августа 1998 г.

15

Заболевание головного мозга, связанное с чрезмерным скоплением в нём жидкости.

16

Операция при гидроцефалии, во время которой в головной мозг помещается трубка для отвода лишней жидкости.

17

Приём в баскетболе, при котором игрок, стоя на одной ноге, неожиданно меняет направление.

18

Выдающийся американский баскетболист.

19

Для получения второго юношеского разряда по бегу на 2000 метров у мужчин дистанцию необходимо пробежать менее чем за 7 минут 40 секунд.

20

Доброе утро! Меня зовут Елена Сергеевна. Я буду у вас вести, пока не выйдет с больничного Нина Ивановна.

21

Итак, кто сегодня дежурный?

22

Вытри доску, пожалуйста.

23

Спасибо.

24

Давайте вспомним, что вы проходили на прошлом уроке. Насколько я знаю, вы должны были подготовить рассказ о достопримечательностях родного города. Кто готов отвечать?

25

Иди к доске.

26

Он сегодня отсутствует?

27

Аппликатура – способ переборки и постановки пальцев на музыкальном инструменте.

28

Ужасный ливень. Я замёрз. Я хочу…

29

Способ исполнения музыки отрывисто, отделяя один звук от другого.

30

Беда (франц.).

31

Я тебя люблю (франц.).

32

Предатель (франц.).

33

Огонь! Горим! (испан.).

34

Старинное название пролива Дарданеллы.

35

Старинное название Стамбула.

36

Форма помрачения сознания, для которой характерна бессвязность мышления и речи, а также хаотичность движений.

37

Психическое расстройство, при котором человек путает галлюцинации и реальность.

38

В Древней Руси княжеский дружинник.

39

Судно, плавающее вблизи берегов.

40

Старинное название Турции.

41

Правительство Османской Империи.

42

Битва при Аустерлице, в которой армия Наполеона I сражалась против объединённой армии австрийского императора Франца II и русского императора Александра I.

43

Джиу-джитсу.

44

White (англ.) – белый.

45

В российском прокате фильм вышел под названием «Большой куш».

46

Немецкий философ.

47

Не вините себя. Вы здесь ни при чём. Давайте лучше всё забудем и продолжим урок.

48

Конечно!

49

Мне бы хотелось рассказать о лондонском музее Королевского хирургического колледжа, также известного как Хантеровский анатомический музей. Он был основан хирургом Джоном Хантером. В музее представлены тысячи редчайших анатомических образцов и множество старинных хирургических инструментов…

50

Способность предслышать внутренним слухом любую ноту, до того как она прозвучит на инструменте.

51

Приём игры на музыкальном инструменте, при котором происходит плавный переход одного звука в другой, без пауз.

52

Итальянский скрипичный мастер XVII–XVIII вв., ученик и последователь Антонио Страдивари.

53

Приём игры на струнных, когда звук извлекается щипком.

54

Исполнение музыки полным составом оркестра.

55

Быстро, бодро, неистово.

56

Печально, жалобно.

57

Флик – полицейский (франц.).

58

Кампания Советской власти в 1920-е – 30-е годы, призванная сгладить противоречия между русским и нерусским населением СССР.

59

Интервал в три с половиной тона.

60

Скольжение от одного звука к другому.

61

Знаменитая немецкая компания, выпускающая струнные инструменты.

62

Приём игры, заключающийся в извлечении лёгкого, мягкого звука.

Content

Елена Шолохова
Девять жизней
Фантастико-приключенческие повести

Часы

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Девять жизней

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Примечания